Злой Пёс

Пролог: мертвые крылья

Господь создал людей равными.

Полковник Кольт дал некоторым преимущество.

Генерал-лейтенант Калашников опять уравнял шансы.

Безымянный дежурный ракетной шахты уничтожил все одним нажатием кнопки.

Грязный оставшийся снег почти сошел. Растекался ноздреватыми черно-серыми комками, оставшимися от апрельских сугробов. Жирная вязкая жижа под ногами чавкала и старалась оторвать подошвы. Кто-то, шедший тут недавно, уже попался, оставив оскалившуюся гвоздями желтую подметку. Лил дождь.

Мертвый город целился пустыми проемами окон, наваливался свинцовым безразличием. Ветер, воющий между высоток, пел непонятное и заставляющее останавливаться все чаще и чаще, спотыкаться, падать на колени прямо в засасывающее вязкое месиво.

Проводник не прогадал с выходом, рассчитав время и день. Вернее, ночь. Весенняя буря обрушилась неожиданно для всех, кроме него. Люди шептались за спиной, выбираясь наружу и топая в кромешной тьме, связанные в длинную цепочку. Шептались про нечистую кровь, про биологическое заражение на Ташкентской, где жил проводник, про…

Люди всегда шепчутся о ком-то или о чем-то, непонятном и пугающем. Проводник, высокий, в длинном кожаном плаще, лишь поводил глубоким капюшоном, прячущем лицо. Хобота противогаза или намордника респиратора у него никто не видел. Зато тот знал свое дело как собственные… шесть пальцев правой руки.

Ни одна тварь не попалась ночью, когда он безжалостно гнал беглецов, подгоняя порой даже зуботычинами. Никто не показался на мертвых улицах и в едва занявшемся рассвете, превратившем черное в серое. Блестящий от воды плащ мелькал по сторонам, пропадал, находился, вел за собой, вперед и вперед, быстрее, еще быстрее…

Люди шли. Двадцать человек, шесть семей с пятью детьми. Беглецы, решившие выбраться из ада, царившего не только под землей, нет. Из преисподней, захватывающей сознание выживших все больше и больше. Ноги сами несли подальше от бездны, сочащейся всеми оттенками алого, грозящей вот-вот захлестнуть всех, живших под несчастным городом на берегу реки.

Останавливались два раза. Проверить комплекты защиты, сменить фильтры, перемотать, если нужно, портянки. Некоторые так и тянулись к подсумкам с пайком, но замирали, заметив проводника, повернувшегося черным провалом капюшона. Тот дал слова доставить к Красному Яру двадцать живых людей. И явно собирался сдержать обещание, наплевав на чей-то голод.

От светлой громады «Союза», смотрящей в небо у Российской и до Аэрокосмического, прячась в старенькой бензозаправке напротив. Оттуда, прямо, прижимаясь к Ботаническому саду и его живой лохматой гриве, к остаткам телецентра, гудящего обломками своих вышек на высоте.

Ночь и утро перетекли друг в друга совершенно незаметно. Вот-вот, где-то там, на востоке, светлела полоска, раскрашивая тьму в полутень и…

Серое заливало собой все вокруг. Когда-то бело-голубые высотки с левой стороны, тянувшиеся от булочно-кондитерского комбината и до самой больницы Калинина. Выгнутую арку у входа в Ипподром и так и не выросший храм рядом. Всю длинную змею Московского шоссе, растрескавшейся лентой лежащего прямо под ногами и ведущего в свободе… или тому, что им хотелось увидеть в конце пути. За что заплатили проводнику, не-чистому с проклятой Пятнашки, стоимостью двух из четырех «семьдесят четвертых», дождавшихся своего часа в тайнике группы. Самому проводнику заплатили аванс цинком пятерки, распихав полтора оставшихся по карманам и рюкзакам. Основная плата, семнадцатилетняя рыжая красотка, оставшаяся прошлой зимой сиротой, шла в середине группы, прикрываемая сразу двумя мужчинами.

Серое вокруг клубилось туманом, сменившим дождь и шквал. Липкая непроглядная паутина перекатывалась, пряча ноги, остовы машин, одинокого рейсового автобуса-великана, почему-то с четко видимой табличкой за лобовым стеклом.

Бугуруслан-Самара.

Одна из женщин, остановившись, всхлипнула, застыв на месте, задергала трясущимися плечами, смешно подергивая фильтром противогаза. Стояла, замерев, и смотрела-смотрела на черные буквы, такие мирные и такие старые.

Проводник, толкнув ее в плечо, кивнул вперед, на мертвые крылья ИЛа, все также задорно глядящего в низкое свинцовое небо пропеллером. Четверть века, пробежавшая, пролетевшаяих, проползшая с Войны, не смогла справиться с этим чудом.

Зеленый сверху. Голубой снизу. С алыми звездами на крыльях. Штурмовик, «Черная смерть», легенда, рождавшаяся в цехах Безымянки, стоял на посту, смотря на настоящих людей погибшего города, в первый раз за протекшие годы оказавшихся рядом с ним.

Туман, захвативший огромный перекресток Московского шоссе и проспекта Кирова вдруг зарычал. Сразу с трех сторон. С боков и прямо перед ними. И, откликнувшись, чуть позже пришел ответный рокот из-за спин группы.

- Ты сволочь… - старший, обернувшись к проводнику, поднял АК.

В тумане свистнуло, тут же, плотно чпокнув, его пробило длинной зазубренной стрелой. Свистнуло, еще, опять... одна, вторая... старший, захрипев, пропал в тумане, захлебываясь в булькаюшем кровью кашле.

Туман снова зарычал двигателями, окрасился желтыми злыми глазами противотуманок. Туман, испугавшись стали, крови и накатывающей злобы, отступал, выпустив наружу ребристо-хищную морду бронированного гантрака.

Огромный КрАЗ, с треугольником тарана, прикрывающим вытянутую морду, черепами, идущими по верхней части капота, выкатился первым. Встал, щуря черные проемы защитных экранов на стеклах. На высоких трубах, наваренных за кабиной, торчали остроклювые костяные головы крыложоров, свистели ветром огромные маховые, иссиня-черные, перья, вырезанные из крыльев.

Женщина, та самая, недавно плакавшая, стянула противогаз, блестя совершенно сухими глазами в россыпи морщинок. Сжала губы, глядя на проводника, все также скрывающего лицо и лишь державшего в правой, шестипалой руке, короткого трехствольного уродца, смотревшего провалами своих дул на группу.

- Ты из Черных воронов?

Проводник кивнул головой. Молча.

- Зачем мы вам? Мы же договорились…

КрАЗ скрипнул люком, прорезанным с тыльной части кабины, переходящей в небольшую наваренную боевую будку с амбразурами. Звонко звякнули подкованные каблуки, цок-цок-цок…

Высокая, узкоплечая и сутулая фигура прошла через туман. Остановилась рядом с людьми, играя пляшущими змеями черной татуировки на бледном лице. Почти черные, на выкате, глаза уставились на говорившую. Серо-синие губы шевельнулись, показав кривые острые зубы:

- Договариваться с вами, с чистыми? С чистыми людишками, ковыряющимися под землей, как черви? Ты смеешься?

- Зачем мы вам?

Она не успела заметить движения и точно не услышала выстрела. Тело глухо упало в туман, волнами ходящий под мертвыми крыльями памятника.

- Ты точно не за чем. А вот ваши дети и две вон те кобылки… Добро пожаловать в настоящую Самару, девочки и мальчики. В настоящий нуклеарный ад. Не то, что ваш детсад.

Глава первая: не робкий и не голубь гордо реет…

Ветер пах весной. Самой настоящей, без придури и обмана. Сладко, как и должно в мае, если тот на календаре. Травой и листьями, редкой гарью от костра из сухостоя и подобранных веток. И подснежниками, мать их, натурально, вылезшими, наконец-то, сраными подснежниками. Разлагающимися, само собой.

Хаунд втянул воздух, скаля в ухмылке клыки и ровные желтоватые зубы, втянул аромат жизни широкими ноздрями горбатого носа. Он доволен, да, очень доволен, так и есть, было с чего. Хаунд тупо любил весну. Все оживает, заполняя собой недавние бело-серые пейзажи зимнего города. Прыгает, скачет, бегает, ползает и летает, шайссе. Вот прям как сейчас…

Караван из пяти носильщиков и их хозяина замер, вжимаясь между продавленными ржавыми останками машин на парковке. Верно, где охотится налетевшим с падения Рубежа крыложорам, как не на людных дорожках-тропинках? А уж автостоянка, охренеть какая огромная, у держащегося «Космопорта» очень оживлена и всегда просто-напросто наполнена вкусными, богатыми белком и питательными веществами полуфабрикатами людишками. Вот они сюда и тянутся, доннер-веттер.

Приземистая серая гусеница ТРК, торчавшего на самом высоком самарском бугре, облюбована всякой пакостью давно. Еще бы, сюда люди снуют постоянно, за одним, за другим, прячься себе, сиди и жди, пока завтрак-обед-ужин сам припрется на двух ногах. И оно, если вдуматься, неплохо. Ему-то, Хаунду, всегда найдется подработка. Пусть и не самая дорогая, но все же… жизнь-то человеческая сейчас ни в грош не ставится, верно, а вот груз у носильщиков – дело другое.

Ни о каких консервах и жратве речь не идет, все давно протухло или превратилось в говно, да прах с пылью. Но ведь громада торгово-развлекательного комплекса манит и не умершими продуктами, найн.

Остатки хозяйственно-бытовых отделов, что самостоятельных клетушек, что «Ашана», не говоря о громаде строительно-ремонтного «Леруа Мерлен»… это же настоящий Клондайк, чего и говорить. Даже цемент иногда находится вполне себе пригодный, пластиковые трубы с фитингами для водных систем… как сейчас, например. Вон, четверо бедолаг, подрядившихся тащить на себе серо-белые трубы и мешки с кранами да муфтами, жмутся, косятся на торгаша, лапающего старенький «Иж».

Купец попался умный, охотничья двустволка сейчас в цене да ходу. Заводу «Коммунар» с Петра-Дубравы пришлось несладко, только завод выжил. И не просто выжил, а построил личное курфюршество по всему юго-востоку города. А как еще, если завод федерально-казенный, делал порох и все, что взрывается, запасы оказались хорошими, а главное сокровище, люди, выжили? То-то, потому гаденыш-барыга сейчас и лапает свой «Ижак», но защищать если кого и собирается, то только себя, натюрлих.

Крыложор и потомство, три огромных серо-черные крылатые бестии, голо-кожистые, лишь на груди перья, крутили восьмерки над своим запланированным перекусом. Дырявые паруса крыльев, туго натянутых на странно выгибающиеся суставы с ребрами, должны вроде как еле-еле носить тварей в воздухе… Только должны – не значит «обязаны». Свихнувшаяся в Войну матушка-природа класть хотела на нормальную аэродинамику. Потому крыложоры и не боялись одинокого человечка с ружьем. Их же трое.

В-ш-ши-и-х… Три метра размах крыльев, кожаные простыни, дырявые, изъеденные болезнями и паразитами, свистят все ниже и ниже.

В-ш-ши-и-х… Черно-серые пятна хлопающих стремительных парусов, кружащие над людьми, вращаются, кружатся, притягивая взгляд, сбивая с толку.

- Да пошли вы!

Ха! Первый не выдержал, вскочил, сдирая респиратор, чтобы не мешал хватать воздух, рванул вперед. Ага… у него за спиной удобный мешок, стянутый ремнями и крепко висящий на лямках, бежать можно. То-то дернулся торгаш, чуть не пальнув вслед, делая из него подранка. Вот люди, а?! Им помереть грозит, а барыга только о доходе и думает.

Не стал стрелять, успев задрать ствол на свалившегося в пике мелкого крыложора. Тот вывернулся штопором, ушел в сторону. А этот, бегун, чего там?!

Не прокатило, йа…

Второй птенчик, страхолюжина размеров десятилетнего ребенка, с крыльями в рост Хаунда, рванулась следом, ломано взмахивая своими парусами. Человек заорал, мечась зайцем и пытаясь скинуть груз… Крыложор, зайдя слева, перелетел наискосок, вынырнув из-за правого плеча и, почти незаметно, махнув крылом. А на сгибах-то у них кривые, с мелкими зазубринками, шипы, куда там твоему серпу для подземных ферм… м-да…

Кровь брызнула с внутренней стороны бедра, темная, бьющая далеко и сильно. Верно, тварь знала, куда метить, а рассеченная артерия это смерть. Может, отстанут пташки от них?! Не, не желают.

Правильно, запас карман не тянет, а эти вообще любят дохлятинку. Дольше в гнезде поваляется грудой, так и есть мягче. Хаунд оскалился, рассматривая корчащегося и почти переставшего дергаться бегуна. Ну, пора и появиться на сцене, стать, мать его, спасителем.

Ракету в сторону крыложоров, картонный цилиндр, рвануть за шнурок. Бах… красно-раскаленная точка, зло воя, вычертила дымный след, отогнала крылатых, заставив людишек что-то там радостно загомонить. Эй-эй, ходячая зарплата, отставить радоваться, оно ненадолго, йа.

- Э, бедолага! – Хаунд, спрыгнув с крыши крайней одноэтажной галереи, в несколько прыжков оказался рядом с торговцем. Присел за просевший внедорожник, густо покрытый мхом и набежавшим за Беду зло-ковылем. – Патроны побереги, не пуляй, шайссе.

- Ты кто?! – пискнул барыга. Баба, чтоль?!

- Хаунд. Могу вывести тебя отсюда, даже товар заберешь у того вон, что подох.

- Что хочешь?

- Двадцать процентов с выручки, и сразу. Или одного из носильщиков.

- А ху-ху у тебя не того, а?!

О, надо же, чей это голос со стороны параши? Никак, кого-то из вьючных животных на двух ногах.

- Скальп сниму, осел.

- Кто осел?

- Точно не я… - Хаунд, пошарив вокруг, нашел камень, кинул на голос. Там ойкнули и заткнулись. – Ты кто, человече?

- Вадик…

- Это понятно. Ты каким ремеслом на жизнь пробиваешься, горемыка?

…

- Вот и я о том же. Если ты, шайссе, тупо носишь груз, так завали хавальник и не отсвечивай. Эй, купец!

- Да?

- Ты меня знаешь?

- Тебя все знают.

- Эт хорошо… - Хаунд хрюкнул от удовольствия. – Я слово держу. Носильщики жребий кинут, и…

- Двадцать процентов.

Да ну?! Хаунд удивился так сильно, что даже вылез наружу, глядя на него. Или на нее?

- Не продешевишь?

- Мое дело. – Ну, точно, девка. Молоденькая еще, добрая, жалеет дуболомов, умеющих только таскать на горбу чужой товар.

- Да как скажешь. Что там у тебя в патронах?

…

- Заснула?

- Оба с дробью.

- Шайссе…

Дробь против крылатых это как… как из пушки по воробьям, каламбур, конечно, но результат один и тот же – нулевой. Ладно.

- Не высовывайтесь сейчас.

Хаунд проверил оружие. С этими-то, уже зло каркающими и легшими на обратный курс, иначе никак, а то мало ли… Дробь у нее с собой, предпринимательница... Еще два года назад наружу от подземников только сталкеры выбирались. Сейчас лезут все, кому не попадя, лишь бы добраться, да урвать. А потом спасай их, шайссе, собой любимым рискуй.

Хаунд знать не знал, откуда у него с собой, когда в первый раз открыл глаза, оказался револьвер системы Галана и восемнадцать патронов к нему, считая со снаряженными в каморы. Он тогда мало чего помнил, если уж честно. Но то не суть, важнее другое: «галан» служил хорошо, а переснаряжать патроны недавно стало очень просто.

Одиннадцать полных миллиметров или четыре с половиной линий калибра. Пуля в семнадцать грамм свинца, в медной рубашке, с надрезами на головке. Распускается внутри лепестками, смачно вгрызаясь в объект прицеливания. Начальная скорость, доннер-веттер, двести метров в секунду… откуда он это знает, почему? Зачем - понятно, даже интересоваться не стоит. Полезно, что и говорить, но вот откуда?!

Одиннадцать миллиметров, семнадцать грамм, двести метров в секунду и надпилы надфилем или просто надрезы его стальным другом «рихтером». Дураку все ясно, а не ясно, так сейчас поймет. Хаунд слово держит.

Крыложоры эти явно наприлетали издалека, местные-то поменьше будут и это хорошо. Кучкуются поодаль, облепив старенькие руины двухэтажек по Булкина, не суются, робея. Эт верно, дерьмомонстры, тут вам не слабые человечки, тут вам новые короли воздуха, с клювами с половину Хаундовой руки, а рука Хаунда, как известно, лишь чуть длиннее его же… Ладно, какая разница.

Что хорошего в револьвере? Гильзы сами по себе не улетают, йа-йа. Раньше-то, наверное, это и была проблема, но не сейчас. Порох от «коммунаров» дорог, не настреляешься. Время сейчас не такое, палить от пуза давно никто не палит. А Хаунд таким дерьмом вообще никогда не страдал… на имеющихся нескольких годах своей новой памяти.

Крыложоры пошли в наступление, напирая всем своим живым звеном средних штурмовиков. Знали, тойфельшайссе, про опасные когти в руках Хаунда. Летели петляя, заваливаясь в бочках, выписывали вытянутые кривые и восьмерки, пестро рябили пятнами на крыльях, менялись, подныривая друг под друга и вдруг выскакивая сбоку. И не останавливались, ни на миг… эт нормально, йа.

До них оставалось метров сто, отогнала их предпоследняя ракета, дала простора и времени. Но интересовали Хаунда как раз-таки не трое, идущие в атаку, а несколько соседей, маячивших в отдалении, ждущих любой победы и объедков. Да, тут носильщики бы не проскочили, это верно. Продешевил, доннер-веттер, стоило загнуть все тридцать процентов.

Хаунд не прятался, в несколько прыжков оказавшись у убитого… у еще почему-то дышащего и стонущего бегуна. Хера се организм, ему ногу почти оторвало, а он еще за жизнь цепляется. Вундербар, просто, настоящее чудо. Ну, бедняга, ты уж прости, тебе так и так помирать, а как говорил Суворов? Рихтиг, правильно, сам погибай, а товарища выручай.

Найн? Не заметил он во вдруг оживших и дико блестящих глазах понимания. Да и черт с ним. Короткий двухлезвийный топор блеснул, коротко и мощно ударив, а разодранная нога осталась в темной ручище. Со стороны затаившихся носильщиков донеслись короткие хрюкающие звуки… все верно, кто-то блевал…что поделать.

Тройка крыложоров неслась неимоверно быстро, желая добраться до двуногого наглеца, рискнувшего попасться им на пути. Но еще быстрее, кувыркаясь и оставляя красно-блестящие брызги, им навстречу неслась отсеченная нога. На кой ляд? Хаунд оскалился, видя, что затея удалась.

Мелкие местные крылатые, голодные уже черт знает сколько, не выдержали, так и дернули навстречу мясу, самому летящему к ним в клювы. Или пасти?! Рванулись вперед, что было мочи, сбивая троицу с выбранного курса атаки, мешая и мельтеша перед выкаченными темными глазами. Йа-йа, дас гут…

Бездымный порох у коммунаров не только жутко дорогой. Он еще и слабоват в патронах к «галану». Казус, но уж как есть. А вот дымный, наоборот, шарашит как лошадь лягается. Знай успевай удерживать револьвер, чтобы вверх не бросило и прицел не сбился. Прямо, как сейчас, йа!

Револьвер бил сильно, грохоча и плюясь огнем с раскаленным металлом, распуская целое облако сгоревшего пороха. Хаунд, мечась в сизом мареве черной хищной тенью, удерживал «галан» одной лапищей, замирал, целился, выбирал спуск. Одиннадцать миллиметров, семнадцать грамм, двести метров в секунду, надпилы-кресты… как доктор прописал для людоедов с крыльями.

Дас гут, йа! В самого мелкого из тройки попал со второго выстрела. «Галан», дернувшись, ударил молнией, как пальцем ткнул точно между шеей и острой грудью, торчащей вперед лодочным килем. Раскаленная капля, проворачиваясь на входе в радиактивное мясо, стукнула тупой головкой в плотный нарост перьев, полых твердых костей, тонкую тянущуюся пупырчатую кожу, красные эластичные маховые мускулы, стукнула и…

Надрезанный крест, плавящийся от скорости и воздуха, дрогнул, за мгновение распустившись в сторону четырьмя широкими треугольниками-обрывками. Раздирая и распуская на волокна плоть, рассекая мышцы не хуже хирургического ланцета, смещаясь в сторону, прошивая вязко-прочного и такого легкого крыложора, прошивая почти насквозь, стремясь выбраться из него.

У пули получилось, йа!

Серо-багровые пучки перьев, мешаясь с красными ошметками, подлетели в воздухе. Тварь качнуло в сторону, разорвав почти пополам, спиралью потянуло вниз, ведя на застывших крыльях. Кроваво-красная комета, оставляя след, кувырком неслась вниз, и ее, на лету, рвали в клочья налетевшие мелкие падальщики.

Второй поганец, увернувшийся от трех выстрелов, комком ушел вбок, выравниваясь на ходу и… удирая. Дас шёйн, Хаунд, прищурившись, ловил оставшуюся паскуду, разъяренную мать, несущуюся на него черно-серым смазанным снарядом. Десять… пять… два метра…

«Галан» ударил рокочущим звериным басом. Рыкнул, снеся крыложору левый глаз и кусок глазницы. Мутант, раскрыв клюв, хрипло заухал, не останавливаясь и выставив лапы с выгнутыми костяными серпами.

Хаунд успел откатиться в сторону, когда коготь зацепил край длинного плаща, вскрыв плотную, нож не разрежет, кожу легко и мимоходом. Только его это волновало мало… Сейчас. «Галан» он так и не выпустил, а левая рука все это время была занята. Не выпускала друга-«рихтера», его острозаточенного «палача» с двумя лезвиями. Пригодился.

Хаунд прыгнул на тварь, пытаясь успеть не дать той развернуться. Даже раненая, и не успевшая взлететь высоко, мать была опасной. И рвалась назад, в родную свободу пустоты воздуха. Взмахнула крыльями, отбросив в сторону зачем-то выскочившую купчишку с ее двустволкой, взмахнула еще раз, подняв клубы пыли…

Он оказался быстрее, в прыжке ударив всем весом и подкованными сапогами между крыльев, рубанув «рихтером» точно в основание шеи. Крыложор, просев вниз, хрипло крикнула, раскрыв черно-матовый клюв, острый, в явных кривых выростах-клыках по краям, блеснув растянувшейся ало-темной мембраной глотки. Топор ударил еще раз, еще… хватило трех.

Узловатая сильная шея, поросшая чешуйчатой плотной кожей, не выдержала, разошлась под острой сталью. Хаунд, довольно скалясь, смахнул кровь с лица, развернулся, рыкнул. Купчишка, подняв «ижак», целилась прямо в лицо. А «галан» пустой…

Стволы качнулись вниз. И он рухнул. Грохнуло почти тут же, окатив горячей темной кровью вперемежку с чем-то липким. Последний из залетных крыложоров, крича, катался по дырявому асфальту парковки, отрыгивая склизкие кровавые комки из простреленной шеи и грудины.

- Дробь, йа? – Хаунд темным блестящим языком облизал содранное запястье. – Дробь?!

- Я женщина, мне положено не разбираться в мужских игрушках, – из-за намордника респиратора голос шел глухо, но она там… улыбалась? – Картечь, дробь… какая разница?

- Натюрлих… - Хаунд кивнул. – Данке.

- Что?

- Спасибо. Так…

Затея удалась по полной. Мелкие крыложоры, плевать хотевшие на людей с гром-палками, облепили незадачливого бегуна, дербаня его. Торгашка косилась на них и явно прикидывала – стоит ли тратить патрон, чтобы забрать мешок?

- Я бы оставил. – Хаунд повернулся к носильщикам. – Эй, один, ко мне.

И начал рубить головы крыложорам. И потрошить старшую, старательно добираясь до печени, или что там у нее заменяло такой нужный орган.

- Ты обещал нас провести… - торговка стояла рядом, терпеливо наблюдая за ним.

- Йа, проведу.

- Чем ты занимаешься? Нам надо…

- Женщина… - Хаунд с хлюпаньем извлек пористую скользкую массу из крыложора. – Не мешай мне! Из-за вон тех обжор, мне достанется куда меньше с моих же двадцати процентов. Ты знаешь, сколько стоит снарядить один патрон в револьвер? Знаешь? Не знаешь, поверь. Потерпи.

Носильщик, возможно, тот самый препирающийся Вадик, косился на его занятие и молчал. Рихтиг, это очень верно, молчи, человече, целее будешь. Хорошо быть Хаундом, все тебя знают и большинство опасается. Стоят, как бараны, хорошо, не блеют. Почти…

- Эй, люди!

Носильщики, обсуждавшие бегуна, заткнулись.

- В ряде мировых культур принято совершать погребение с помощью птиц, растаскивающих бренные останки на составляющие и пожирающие их. Тот одноногий товарищ, каким бы глупым он не оказался, спас вам ваши же дерьмовые жизни. Окажите ему часть быть похороненным таким замысловатым способом, ай… Уяснили? Кто-то против?

Против никто не высказался. Хорошо быть Хаундом, одно слово.

Крыложоры, дико крича друг на друга, жадно жрали, подкидывая куски и глотая их на лету. Иногда даже дрались, но это мало кого волновало. На стрельбу и вопли никто не набежал и то хорошо. Хаунд, закончив дело, вручил носильщику связку из трех огромных голов, нанизанных на выдранный относительно целый провод внедорожника, совсем осевшего и брызгающегося ржавой трухой напополам с легкими спорами мха.

Печень Хаунд упаковал в содранный чехол подголовника, слегка полив водой из фляги. Не из своей, само собой, взятой у Вадика. Злобный взгляд проигнорировал, за новые года трезвой памяти их накопилось куда больше, чем достаточно. Эт нормально и привычно. Порой после таких взглядов работы у оставшихся зубодралов прибавлялось. В смысле – вытаскивать оставшиеся в деснах корни и обломки зубов у таких вот косившихся на него, на Хаунда.

А чего косятся? Тоже мне, вопрос…

Да ведь он хренов мутант, чертова отрыжка свихнувшегося мира. И ему охеренно.

Глава вторая: добрые люди не доброй Спортивной

«Спортивная» ему не нравилась. Докатившаяся два года назад очередная война Города и Безымянки оставила слишком много невосстановимых следов. От копоти по стенам и пулевых выщербин, исполосовавших вполне милую мозаику с хоккеистами, борцами и гимнасткой до нескольких колонн совершенно без плиток. Покрытые лишь застывшим цементом, те смотрелись отвратно и мерзко, как рот Кривоносой, местной бордельмаман.

Хаунд, насмешливо глядя на прошедших дегазацию носильщиков, встряхнулся, скидывая воду. Тугие длинные косы, связанные в пучок, мотнулись, окатив соседей целым водопадом. От взмахов плащом они тупо сбежали подальше. Стояли, уже не скрывая отвращения и шепча про него. Да, Хаунд-то и есть Пёс, пусть и людском обличье, вот и отряхивается ровно как собака.

- Спасибо.

О, хозяйка барахла образовалась. Никак пришла рассчитаться? Дас ист зер гут, очень, очень хорошо. Хаунд обернулся, глядя на нее сверху вниз. Два с небольшим метра роста позволяли. Надо же, какая храбрая мелкая глиста, выбравшаяся наверх… жаль, не в его вкусе.

Круглые зеленовато-болотные глаза, курносый кроха-нос и светлые волосы. Да еще и тощая, что куриная ножка у Чингиза на Победе.

- Битте.

- Пожалуйста?

- Йа. Рассчитаемся?

Та вдруг вздохнула, явно ожидая чего-то иного. Эй, думкопф, дурная башка, что это мелькнуло в твоих глазах? Хаунд растянул темные губы, блеснув немалыми клыками. Это ему всегда нравилось, наблюдать за реакцией на его… отличия. Он же, мать его, хренов мутант.

- Рассчитаемся. Мне нужно полчаса.

- Гут. Буду в кабаке. – Хаунд ткнул пальцем в большую туристическую палатку, даже две, занимавших середину станции. Лукьян, хозяйничающий в «Не рыба, не мясо…», его приходу не радовался, но и не раздражался. Палатки ему перепали через Хаунда, экономия вышла большой.

- Я Кро… Кротиха.

А? Хорошо. Хаунд кивнул.

- А если я не местная и удеру, не рассчитавшись?

Мутант остановился, чуть повернув голову, блеснув темными раскосыми глазами из-под густых тяжелых бровей.

- Ты знаешь, как это глупо, йа?

Та кивнула. Все знали: Хаунд всегда забирает свое. Не обманет девчонка, испугается.

- Я в кабаке.

«Спортивная» восстановилась быстро, оправившись от всех бед с несчастиями. «Космопорт», до конца так и не разграбленный, помог. Взаимовыручки-то тут, на границе Безымянке, отродясь не водилось. Местным еще повезло, что свои же не добили, превратив в трудовые, читай – рабские, ресурсы. Сейчас, как смогли, старались не допустить такой хрени, постоянно превращая станцию в настоящую, как позволяло время, крепость.

Тоннели с баррикадами из мешков и двутавровых балок, вогнанных наполовину. Стальные плиты между ними, поднимаемые вверх системой блоков, для остановки состава или боевой дрезины. И караулы стали не в пример лучше, как пару раз говаривали знакомые сталкеры за едой в «Не рыбе…».

Сталкеры к Хаунду относились по-разному. Многие недолюбливали, было с чего. Хрен с тем, что мутант, хотя половина поначалу желала выпотрошить клятого серокожего ублюдка быстро и незамысловато. Пришлось доказывать остроту «рихтера» и слабость человеческого тела в рукопашном бою. Даже если опытных бойцов несколько. Максимально на него как-то навалились впятером, отчекрыжив даже кусок уха. Вместе с парой любимых серебряных колец-серьг, так мило звякавших на верхнем кончике. Черт знает, чего с ними связывало, но тогда Хаунд просто озверел, в конце экзекуции оторвав каждому пальцами по половине первой ушной раковины, попавшей под руку.

За последние годы к мутантам, разумным и относительно нормальным, в городе попривыкли. Это верно, и даже сталкеры, похоронившие много товарищей, смогли угомониться. Почти…

Не любила его братия, шаставшая снаружи, за простейшую вещь. За конкуренцию. Хаунду наверху приходилось куда проще, чем обычным людям. Ему даже потерянная недавно маска с зеркальными линзами нужна была именно как защита от солнца, в последнее время вылезавшего все чаще… натюрлих. Слепота-то ему не грозила.

Так что…

В метро ему себя ощущалось вполне неплохо. Без напрягов. Хорошо, когда ты Хаунд, многое не колышет, йа. Так, натюрлих, надо бы поесть. Именно поесть, эссен, то есть по-человечески. Фрессен – жрут свиньи, йа. Но сперва надо сдать трофеи, восполнив пробел в патронах в будущем. И он прекрасно знает, кто купит, не торгуясь, эту вот самую печенку, а кого затащит от трех неплохих голов крыложоров. Люди такие люди, стоит стать получше, начинают окружать себя всяким дерьмом, типа охотничьих трофеев и мебели из натурального дерева.

Крохотная будка аптеки и Марьпална, ее хозяйка, пряталась в правом дальнем углу, зеленея намалеванным крестом на относительно чистой простыне. Худенькую пожилую женщину Хаунд знатно уважал, было с чего. Хотя и не любил не меньше, порой до желания свернуть ее сухонько-цыплячью шейку.

Марьпаловна и две ее коллеги, сгинувшие в послевоенные годы, прискакали на Спортивную через три минуты после «Атома». И не просто так, а нагруженные, как тягловые мулы, баулами и мешками. Но главное находилось в их головах. Знания и опыт, полученные за годы работы одной из немногих рецептурных аптек Самары, находящейся в двести метрах от входа на станцию. И как не старались переманить ее, единственную выжившую, на Клиническую, Марьпална стойко заняла оборону, и будка ее белела всегда чистыми стенками и вывеской. За эту самую седенькую тонкую даму все окрестные бродяги, да даже и бугры Безымянки, готовы были сжить со свету кого угодно. Потому как:

Марьпална умудрилась найти обезболивающее в странной плесени, росшей в одном из тоннелей. И из нее же, странно живой и рыжей, пыталась выделить основу для антибиотика. И у нее даже получалось.

Марьпална, не побоявшись вскрытия мутантов, пусть и с помощью легендарного студента-медика Степы, находила внутри странной требухи всякие нужные вещи. И даже вовремя предсказала вирус, выработав антидот на основе какой-то там железы. Правда именно от пробы, введенной в руку, помер тот самый Степа.

Марьпална, провожая наверх каждого из сталкеров, просила приносить любую ткань для корпии, любую упаковку ваты и, не струсив, несколько лет назад добралась до своей же аптеки. Понятное дело, конвой у нее состоял из десятка ощетинившихся стволами головорезов, перед этим два дня зачищавших округу даже от обычных гнило-псов. Не приведи Господи, случилось бы чего с ней…

- Кого это к нам занесло?! – Марьпална, в не просто белой, а прямо отливающей молочной белизной косынке, повернулась и прищурилась. Прищур вышел, одновременно, оценивающим, показательно негостеприимным и полным ужаса от антисанитарии, насквозь пропитавшей плащ Хаунда. – Никак торговаться пришел, кровопийца?

Марьпална Хаунда не любила и нелюбви своей не скрывала, справедливо понимая отсутствие любых опасений в сторону собственной безопасности. «Справедливо» уже маячило неподалеку в количестве двух обрезанных гладкостволок и одного заточенного пожарного багра. На Спортивной ценными жителями дорожили, и безопасность их ставили превыше всего.

- Не люблю кровь, йа, - Хаунд аккуратно положил на стойку чехол от подголовника. – Неприятная на вкус.

- Да ну? – Марьпална изогнула аккуратно выщипанные брови. – Тебе-то, фашисту, кровь человеческая неприятна?

- Их вайс нихт.

- Чего? Я вашей фашисткой речи не понимаю.

- Я не знаю, какова на вкус человеческая кровь… Хотя, нет, вру. Довелось как-то горло перегрызать, если память не изменяет. Но вдруг это фантомная память, йа?

Марьпална фыркнула и не ответила, постучав огрызком карандаша по большой книге записей. И ткнула им в чехол.

- Что припер, кормилец?

- Кусок залетной птички. Печень вроде… целая, большая, кило на два.

- Тоже мне, весы нашлись. – Марьпална вытряхнула пористую сизую требуху, брезгливо прищурилась и неуловимо извлекла откуда-то большой ланцет. – Не шарахайся, сынок, мне пробу взять. Лена!

Лена, в толстом кожаном ошейнике, тут же появилась, как из-под земли. Хотя, судя по следам на теплом жилете, так и было. Холодильник аптеки находился в каком-то ответвлении коммуникаций под станцией, и колодец-вход как раз накрывала сама будка.

- Быстро на лед, сперва промой спиртом. И попробуй только урони!

Лена вздрогнула, отворачивая лицо с выжженным клеймом «Спортивной», недавно вздувшимся поверх старого. Рабыня не из местных, скорее всего, что с Металла и появилась тут неделю назад.

- Что хочешь? – Марьпална смотрела на Хаунда с совершенно нескрываемой брезгливостью.

- Обезболивающее, рыжее, десять ампул.

- Не до хрена ли тебе, убивец?

- Нет, само то. Ты не торговалась, взяла товар, не корчи из себя благородство или честность. Честные и благородные на людей ошейники на цепляют.

- Позвезди ещё мне тут, фашист.

- Я не фашист, женщина, говорил уже. Мне просто нравится немецкий язык.

- Ты уж точно не фашист… ты мутант.

Хаунд наклонился вперед и, растягивая темные губы, медленно улыбнулся. Ни у каждого гнило-пса можно выдрать на трофей такие клыки. Это точно.

- Обезболивающее.

- Да подавись… - но ампулы выложила аккуратно, упакованные в небольшую укладку, проложенную корпией. – Головы бы купила.

- Обойдешься. Фашист сам распоряжается своими трофеями.

На ее фырканье Хаунд давно не обращал внимания. Все ждал плевка в спину, надеясь на него в глубине души… если у него была душа, конечно. Тогда можно было бы сломать ей что-то… не до смерти. Например, нос.

А есть что-то в головах важное, как и думалось недавно, видя живой плеск интереса у городского хлыща, рассматривающего красную рогатую голову смертодятла. Спорить с Хаундом, желавшим за нее две канистры топлива тот даже не стал. Что-то крикнул шестеркам и бережно упаковал трофей в принесенный металлический двадцатилитровый армейский термос. И даже попросил обращаться в случае таких находок. Только сегодня ему было совершенно несподручно делать крюк в Город. Хотелось вернуться засветло.

Две головы он сбагрил заезжим хватам с Алабинской. Эти точно найдут куда приткнуть новые образцы фауны, прямо по дороге завернут на Клиническую и толкнут втридорога врачам. Тех хлебом не корми, дай показать, как они работают на благо Города, отыскивая в страшно опасных радиоактивных останках новые вирусные культуры или паразитов, ага…

К упаковке обезболивающего добавился неполный магазин пятерки, звеневший теперь при ходьбе в кармане. Но сбагрить такое палево Хаунд планировал уже вот-вот, вместе с оставшейся, самой большой, крыложорской башкой.

В «Не рыбе, не мясе», Лукьяну, трепетно украшавшему свою харчевню всякими завидно-интересными фиговинами, типа недавно пойманного Котом вороненка с двумя головами. Одна даже вроде чего-то там могла почти думать, если судить по действиям птицы. Зачем оно надо хозяину кабака? Хаунд, натюрлих, не понимал.

В животе заурчало, и желание сожрать парочку… а лучше трех хорошо прожаренных крыс по-безымянски захотелось просто неимоверно. Свиньями Хаунд порой брезговал, в отличие от хрустко прожаренных огромных грызунов.

- Здорово, - буркнул на входе Шамрай, кивнув лысо-блестящей башкой. – Сегодня три пятерки только за вход.

- Варум? – поинтересовался Хаунд.

- Какая Варум, ты чо? – Шамрай оскалился улыбкой панды, темнея прорехами через каждый зуб. – Девочки танцуют.

- Варум, это по-немецки почему. А кто такая Варум?

- Ай, ну тебя, я ж забыл… Да, ё-маё, Хаунд, отстань. Платить будешь?

Девочки, да еще и абер лангзам-лангзам, крутя гладкими блестящими животами и всем остальным, наверняка в голом виде… Почему бы не заплатить?

- Пятеркой, сам же сказал, йа?

Шамрай пожамкал вислыми губами, косясь на кулачище Хаунда, нырнувший в карман.

- Проигрался? – Хаунд хмыкнул, глядя на здоровяка, старавшегося не сталкиваться взглядом. О, йа, проигрался, в самое обычное «очко», судя по всему.

Шамрай вздохнул.

- Ну, это…

Карман издал призывное мелодичное позвякивание, заставившее сурово-скорбное лицо Шамрая неожиданно засиять искренне-детским ожиданием чуда. Разве можно тушить эдакий, почти ощутимо-золотой и теплый свет, идущий от него?.. Можно, и даже нужно.

- «Ну, это» что?

Вспыхнувшая надежда на волшебство растаяла, гонимая жестокими звездюлями жизни. А хули, майн фрёйнд, не в сказке живем. Давай, трепи болталом, раскрывая конфенденцильные тайны местного двора и закоулков, потешь онкеля Хаунда байками и малым количеством правды.

- Городские решили заняться железкой, от вокзала и до Мирной.

О, йа, голубчик, это каждому шпенделю известно, нашел, чем удивить.

- Наши договариваются о союзе, чтоб, мол, от Киркомбината и до Пятилетки участвовать и в доле быть потом.

Натюрлих? Именно так, и тут даже не надо шпионить, ползая в отростках бункеров на Куйбышева и Хлебной, все и так ясно. Город хочет брать Прогресс, а как его возьмешь, не имея преимущества, включая подвоз боеприпасов и людей? Восстанови хотя бы одну ветку, найди пару-другую тепловозов, да инженеров, да топливо, и начни подтягивать силы к той самой Мирной, платформе в сторону Кинеля с Отрадным… глядишь, выгорит, йа.

Но этого мало, хотя стоит подкормить Шамрая. Айн-цвай-драй-фир-фюнф, пять патриков с зеленой «трассирующей» головкой ловко спрятались в рыже-волосатой лапище.

- Э… еще?

Хаунд оскалился, довольно и в предвкушении чего-то стоящего. И побренчал в кармане.

- Новые рабы с Воронежских, Пятнашки…

Йа… дас ист фантастиш, натюрлих. Их бин йетцт, йа…

Так, значит, живая сила из районов, не тронутых ни Городом, ни Безымянкой. Почему нет? Тут же все ясно…

Самара еще не пришла в себя окончательно. Даже ему, мутанту с очень сильным организмом, наверняка кем-то, совсем-совсем умно-гениальным, подаренным, приходилось пользоваться защитой. Где противогазом, где химзой, где даже баллонами с воздушной смесью, продаваемой Прогрессом почти на вес золота… и?

Система бункров ГО и ЧС восточных микрашей Кировского и Промышленного районов справилась в Войну по-разному. Это Хаунд успел узнать еще в первые месяцы, как очнулся черт пойми где. «Черт пойми» оказалась Товарной, длиннющей улицей, разделяющей относительно городской Кировский район, Зубчаниновку и Заводское шоссе, где, выстояв в ядерную бурю, мрачно высились громады цехов ракетно-космического завода «Прогресс».

Бункеры не справились. Тут, там - трещины, просочившаяся вода, добравшаяся пыль, проникшая отрыжка биологического оружия в пару с радиацией. Нет, они не вымерли, не стали непонятными уродами, не имеющего в облике почти ничего человеческого… Да, практически преданные, брошенные в каменные мешки, ставшие западней, оказались обречены. На вырождение и перерождение, страшное, полыхающее болезненными пульсациями мутирующих тел и сознания каждого, кричащего внутри тех, кому выпало стать не-людьми. Не-чистыми.

Для Города и Безымянки они никто. Отбросы, трудовой ресурс, почти не имеющий границы и запертый в городских границах. Рубеж пал, да, но там, за ним, вдруг уже смотрели крохотные княжества и республики, оскалившись на бывшую губернскую столицу всей накопившейся мощью.

Пока они не столкнулись, контактируя и прощупывая друг друга. Пока налаживали контакты, начав получать топливо от железнодорожников Кинеля и летной анархо-вольницы Курумоча, кожу и вяленую рыбу водной коммуны Богатыря и Зелененького, овечьи шкуры и шерсть со стороны Большой Черниговки.

И везде, несмотря на своих собственных мутантов, парии изменившейся Самары встречали лишь одно, меняющееся в вариациях: кулак, приказ, колодки или ошейники, кнут или хлыст из рыбьего хлесткого уса, лопату, серп, кувалду, тяжеленную шпалу на плечо, кружку воды утром и вечером, две пайки дробленки и кусок мяса в выходные… а уж чье было то мясо, вряд ли кто из них спрашивал.

Хорошо быть Хаундом, если ты мутант. Хорошо быть мутантом, коли выпало родиться Хаундом. Вспоротые глотки и животы приучили не пытаться сделать ему плохое… пока.

- Это, Хаунд… - протянул Шамрай… - чо думаешь?

«А чего тут думать?!», пару месяцев назад сказал врач с Клинической, глядя на тонкую красотку, найденную им среди обломков Московского квартала, лежащую под рухнувшей стеной.

«Чего тут думать? – повторил тогда врач, протирая тоненькие очечки, аккуратно запаянные посередке. – Перелом позвоночного столба, в районе… да какая разница? Она и говорить-то не может из-за этого. Внутренние органы, судя по всему, практически целые. Это… хорошо…».

Девчонка была с Пятнашки, тату на плече говорила сама за себя. Чего тут думать, не лечить же? Органы хорошие, можно попробовать спасти кого-то из шишек Города, все равно она… мутант. И совершенно нестрашно, что большой или маленький босс из бункеров Хлебной или Куйбышева будет чистить кровь мутировавшей печенью, ссать мутировавшим мочевым пузырем или… Такие, как Хаунд, не люди, йа. Просто ходячие швайне, свиньи годные для употребления настоящими чистыми человечками. Натюрлих.

Окраины сейчас терпеть не станут. Даже странная и страшная жизнь на все еще фонящих развалинах лучше рабского ошейника. И за нее можно и получить пулю, стрелу, свинцовый шар из пращи или нож под ребро. Свобода никогда не дается без боя. Хаунд это знал… хотя и не помнил – откуда.

- Чо думаю? – Хаунд оскалился.

- Ну, это, ну да.

- Думаю, будет война. Большая война, ха…

- Ты чо?

- Заранее радуюсь. – Хаунд кинул еще пять патронов в его лапищу. – Я же убийца и фашист, майн фрёйнд, йа-йа.

Город у реки (Memoriam)

Дядюшка Тойво точил пуукко. Если есть время, почему не заняться собственным ножом? Недавно пуукко помог добыть еду, стоило подправить. Хотя и без того им можно бриться.

Пуукко был правильным, выкованным старым саамом на березовых углях, из железа, добытого с болота. Резная, из кости морского зверя, рукоять, широкая, в полтора лезвия, ложилась в ладонь Тойво удобно и приятно, как рука старого друга. Отец Тойво, старый лесничий Ярви, стоял рядом с саамом все время, качал меха, подливал сладкого квасу в большую кружку, поддерживал, носил уголь и делал все нужное.

Пуукко для сына очень важная вещь, Ярви знал это хорошо. Дома, на полочке возле желтых дагерротипов, зеленоватых портретов Первой мировой, прочих фотографий, хранились ножи нескольких поколений. Зачем класть пуукко в сырую могилу, сказал как-то дед Микка, пусть напоминает обо мне, пусть его крутят в руках твои внуки, принимая силу прадеда через березовую рукоять.

Ему тоже надо бы выковать пуукко. Только у кого? Саама здесь на найдешь. Да и людей…

Город, где дядюшка Тойво прожил почти четверть века, ему не нравился. Не хватало простора, леса, речушек и мохнатых ковров топей с болотами. Камень, бетон, кирпич, ядовитая пыль и прах миллиона человек, сгоревших в одночасье или умерших за несколько месяцев после Войны.

Даже Река, теперь ставшая открытой в обе стороны, не могла исправить его отношения к Самаре, куда его забросило не иначе как по воле правого копыта Перкеле двадцать с небольшим лет назад. И, сидя в своем «гнезде» на макушке старого дома, построенного при усатом варваре, правившем красно-кровавой русской империей, дядюшка Тойво думал и думал, хотя это неправильно.

В «гнезде» не сидят просто так. Охотник уходит повыше только ради зверя, хорошего зверя, нужного для выживания или ради самой добычи. И ожидая появления добычи, нужно стать лесом, лугом, горами или болотами вокруг тебя. Слышать не ушами, а телом, видеть не глазами, а внутренним зрением. Ярви научил сына этой науке давным-давно и она пригождалась даже здесь, в холодном каменном мешке города у Реки.

Финнов, он знал это хорошо, многие не опасались. До Войны уж так точно, да и с чего? Все видели его соплеменников, наезжавших в Питер попьянствовать и пройтись по дешевым шлюхам, всегда готовым рассатвить ноги в стороны, оттопырить гузку или раздвинуть полжопья ради евро. Финны пили, веселились, гуляли и ушатывались в дым, наезжая в Питер.

Памяти о Зимней Войне, памяти о годах русской Гражданской, когда финны забирали себе Карелию ушли в никуда. Никто не думал о спокойствии, с которым любой настоящий финн может что снять с шлюхи стринги со стразами, что спустить кожу с живого человека. Война есть война, а охота на дичь всегда остается охотой, даже если дичь двуногая и говорящая. На войне и охоте жертву не жалеют, законы Войны всегда просты, а гуманизм и прочее – выдумки ради газет. Ну, или сайтов, это Тойво уже точно не помнил. Он любил совй пууко и нож не подводил это дядюшка Тойво знал точно.

Он всегда старался делать все правильно, верно и как завещали предки. И это оказалось нужным, приведшим его, чужака, на верхушку местной пищевой пирамиды.

Он старался все эти годы. Старания не прошли даром. Шведа искали многие, хотя где и как найти – знала лишь пара человек. Раньше были еще два. Но они оказались болтливыми, и Тойво, защищая семью от чересчур ретивых заказчиков, потерял второго сына, а он его любил. Эти люди здесь не хотели понимать простого желания жить и не лезть в большую жизнь подземного муравейника и его наружной части. Они даже не хотели понимать, что он, Тойво, не швед.

Высоченный, рыжий и скандинав – точно швед. А куда денешься от крови второго деда, Свена, уехавшего из Уппсалы ради крохи Анни, в ее родной Або? Тойво, проклюнувшаяся кровь викингов, так сильно вымахал единственным из всех сыновей Ярви. И не стеснялся этого. Сила деда Свена в самом начале жизни здесь позволила как-то раз убить сразу троих людоящеров-мэргов, напавших на него с женой. А из оружия был только пуукко, и все.

Тойво не жалел людей, убитых им. Они все были животным, вели себя как животные и заслуживали животной смерти. Чести и совести в них почти не было, потому десять лет назад ему пришлось прийти в бункер под штабом Второй армии и на Алабинскую, вырезав часовых и семьи тех, через кого знающие люди искали Шведа. И его услуг. После тех красных ночей никто не хотел самостоятельно отыскать выход на молчуна с огромной рыжей бородой.

Ветер гнал тучи по серому низкому небу, рвал хлесткие новые ветки выживших и выросших деревьев. Листья на них шелестели мертвыми голосами, впитав в себя смерть миллиона человек, рассказывали истории каждого, советовали, как лучше поступить дядюшке Тойво, вновь вышедшему на охоту.

Прямо перед ним, еще поблескивая нержавеющей сталью, лежал человек с крыльями в руках. Огромный старый памятник, не выдержавший Волну. Чернели бывшие газоны, а серый пепел от высоких деревьев на них, давно разнес ветер-гуляка, рвавшийся в город с Реки.

Ее черное зеркало дядюшка Тойво мог рассмотреть во всех подробностях в цейссовский прицел карабина, привезенного на соревнования тогда, в тринадцатом году. «Манлихер» переходил из рук в руки, не старея и служа третьему поколению семьи Тойво. Дед Микка бил из него лосей и красных в Зимнюю войну, потом бил красных у Мурманска, потом в Карелии, отступая в Суоми. Семья Тойво умела стрелять и занималась этим последние двести лет, каждый мужчина в роду. Потому ствол карабина и не пришлось менять. Зачем тратить много-много выстрелов и дорогих патронов, если можешь прицелиться и выпустить маленькую смерть всего один раз? То-то, что этого не понимали многие из живущих под землей. Жившие поверх, такие, как Тойво, этого не понимали совсем.

Старая набережная просматривалась до самого бассейна. Слева и справа огрызки домов, если прямо, то Река. Река давно перестала быть Волгой. Дядюшка Тойво считал ее Туонелой, рекой мертвых. Там, за ней, лежит земля, там могут жить. Здесь, в городе, живут лишь мертвые. Даже если кажутся живыми. Хотя сами не чувствуют смерть в себе и в городе.

Сейчас город освободился, невидимые оковы границы спали, но люди остались те же и выбираться не хотели, боясь мира вокруг. Почему не ушел сам Тойво, так долго желающий оказаться на родине? Потому что Тойво умел думать и чувствовать. И предвидеть наперед.

Он сам понял, как изменился почти сразу. В первый же год после Войны ощутил в себя чужое, испугался по первости, было дело. Но потом, вспоминая уроки дедов и отца, перестал ожидать плохого и зря тратить собственное спокойствие, дарившее силу. И даже смог убедить жену рожать, несмотря на страх. Йомми, их первенец, оказался почти здоровым мальчишкой, а шерсть, выросшая к десяти годам по всему телу… даже помогала зимой. На охоту отец выходил в теплом комбинезоне, с годами становящимся все хуже, а сын легко сносил мороз в легком маскировочном халате.

Дядюшка Тойво стал сильнее, стал лучше слышать и чуять. А странные наросты по бокам почти не беспокоили, хотя… Хотя иногда ему даже казалось, что внутри стучат два сердца, перебивая друг друга. Но к докторам на Театральную или Клиническую не ходил. Даже рожать жене помогала старуха-рабыня Хузямал, выкупленная на торжище Поляны. Татарка, задержавшаяся на свете куда больше положенного, зло смотрела на него двумя зрачками подслеповатого правого глаза и прикрывала левый, покрытый кожаной блямбой. И помогала рожать его Марии, взятой с Алабинской за два «калашникова» и цинк с семь-шестьдесят два. Сейчас Мария его даже полюбила… наверное, а тогда боялась.

Странно не бояться огромного, рыжего и плохо говорящего по-русски финна, застрявшего в Самаре из-за охотничьей выставки и конкурса по стрельбе, невозмутимо прирезавшего при ней двух наглецов, решивших на выходе со станции отобрать старую винтовку и добротную куртку-натовку. Тойво тогда просто снял с пояса пуукко и отправил их в Похъёлу. В настоящую страну смерти, холода и чертей, где обоим точно будет как дома.

Почему? Дядюшка Тойво давно понял для себя ответ на такой вопрос.

Город сам стал Похъёлой, наполнился хитростью, злобой, жестокостью и завистью. Дядюшка Тойво не переживал. Ему жилось хорошо. Рыжего Шведа постоянно искал кто-то, желающий избавиться от такого же подонка, как и сам заказчик. А Тойво?..

Глаз не подводил, винтовка тоже, патроны он экономил, а пуукко всегда можно наточить. Особенно, если задача хороша. За хорошую задачу хорошо платят. Дядюшка Тойво ждал особенного хищника... Пса. Хаунда

Глава третья: инфа важна всегда…

«Не рыба, не мясо», так уж повелось, кормил гостей именно вторым и первым из названия. Хотя, как понял Хаунд, рыба появилась недавно. Как вскрылся тот самый Рубеж. А уж чего это была за штука… никто так толком объяснить и не мог. Или не хотел, да и хрен с ним.

Лукьян, как всегда гладко выбрит и чисто-красиво одет, красовался сегодня в голубой рубашке под теплым темным жилетом, синих брюках и хорошо пошитых сапогах. Не начищенная кожа, а чистый хром, прыщи разглядывать можно. Дорогого, в полной мере этого слова, гостя встретил сам, лично и почти на входе. Или на выходе… Это как посмотреть.

- Здравствуй, Хаунд.

- Гутен таг… - Хаунд протянул ему мешок. – В коллекцию.

Лукьян с интересом сунулся своим породистым носом внутрь, довольно кивнул и позволил себе полуулыбку. Улыбающимся хозяина кабака никто и никогда не видел. Характер такой.

- Спасибо. Как обычно или погулять душа просит? У нас сегодня…

- Красивые голые фрёйляйн, слышал. Даже заплатить пришлось… - Хаунд огляделся, привычно скалясь в ухмылке.

Никогда не мешало, вовремя ставя на место подвыпивших местных и заезжих-забредших гостей, порой, по каким-то странным причинам, не слышавшем о нем. Хотя иногда, под грустное настроение, он наоборот с самого порога напускал пришибленный вид, такой правильный для мутанта, оказавшегося среди нормальных людей. Чуть позже, поднимая настроение путем выколачивания дури и дерьма из подвернувшейся тупой башки, наверстывал допущенную минуту слабости.

- Да, не ошибся. Тебе в углу подальше?

Хаунд кивнул. Ну, что тут у нас?

Косятся. Почти все рожи хоть и знакомые, но снова косятся. Упыри, шайссе. Коситесь, хер с вами, один черт если и полезете, только поможете… Снять напряжение. Очень уж хотелось выпустить пар, одновременно с чьими-то кишками, склизко и вонюче падающими из вскрытого брюха.

Нет ничего лучше, чем прижучить какого-нито поганца, если на душе вдруг грустно и черная меланхолия бродит в лихой крови. Не то, чтобы ему просто хотелось постоянно ломать лица и пускать кровь, но порой хотелось совершенно неимоверно. Что поделать, видать гены сказывались. А они, гены-то, у него прямо на морде отпечатались всеми своими ломаными ячейками и нескрываемой агрессивностью. Так чего пытаться усмирять своя «я», если всегда найдется пару-других причин, тупых и заливших страх с осторожностью?

Люди порой мнят о себе куда больше, чем есть на самом деле. Половина как-бы крутых сталкеров подземки, всех из себя чуть ли не сраных странствующих рыцарей, помогающих сирым и спасающих убогих пять раз на неделе, самые обычные двуличные мрази. За наживу готовые продать кого угодно, и ни хрена не фигурально. Война всей этой толпе, прячущейся в вонючей подземке, сделала просто царский подарок. Вернула возможность не таскать личины цивилизованных и культурных.

Йа, так и есть. Каждая вторая падла, сидящая в палатке, насквозь пропахшей мясом, жиром, спиртом и самогоном, только рада наступить на горло слабому. Хаунд жутко любил весну. Например, за хреновы подснежники, так охотно рассказывающие всю правду о людишках в ОЗК и противогазах, выставляющих себя благородными охотниками за сокровищами за-ради общего блага.

Раньше они так и трепались про кошмары наверху, набивая себе цену, нагоняя страха. Сейчас, когда вдруг стало проще и чище, ужас сам стучался к горожанам. И у него даже было имя.

Рейдеры. Чертовы поганцы, живущие в восточных районах. Изверги из трущоб-фавел за Пятнашкой, новостроек Кошелька, начавшего подниматься за пару лет перед войной. Как этим как удалось выжить – непонятно. Но они выжили, сбившись через двадцать лет в злобные волчьи стаи мутантов. Двуногие хищники, потрошившие мягкое подбрюшье Города, приходившие как бури после Войны: неожиданно, страшно и оставляя после себя ошметки, осколки и разруху.

Форпосты горожан, начавших экспансию по возвращению всей Самары, сгорали так же быстро, как и появлялись. И все повторялось…

Раздербаненные на куски тела тех, кто защищался, не желая сдаваться зверям, шедшим в бой с диким воем и улюлюканьем. Дикари, не желающие быть даже похожими на остатки цивилизации. Убийцы, с малых лет приучаемые действовать чем угодно, первым, подворачивающимся под руку, а если ничего нет, то рвать зубами, ногтями, мозжить кости с хрящами, душить и ломать глотки.

Двадцать лет жизни без устроенных подземных укрытий, без средств защиты, с тысячами умерших соплеменников, породили демонов. Думающих, как выходцы Преисподней, действующих, как солдаты Ада, выглядящих, как слуги Падшего. Ни жалости, ни сочувствия, ничего из той жалкой кучки моральных ценностей, теплившейся в Городе. Безымянке или Прогрессе. Ну, или таковыми себя считавших, занося как-бы лучших на желто-ломкие страницы летописи города, ведомой стариками в сталинском бункере.

Историю пишут победители. Орис, став легендой, ушел куда-то далеко. Город присвоил его победу, рассказал о подвиге десятками ртов шпионов, всегда наполнявших жилые районы как бродячие мастера, торговцы-старьевщики, лекари, сектанты и даже, мать их, сраные перекати-поле певцы-барды. Орис победил страшную Безымянку, уничтожив Эрипио, стерев Рубеж и открыв Склады.

Только вот богатств Складов никто и не увидел. Даже главы Города.

Эрипио сдох? Да здравствует новый вожак. И еще один, да даже два!

Сдалась ли Безымянка? Хрена, никогда она не сдавалась. Только и не была такой уж страшной.

Рейдеры, вот как звучит страх в городе и его районах.

Рев вручную подогнанных движков бронированных громадных «медведей», хищных высоких «волков» и легких быстрых «гончих».

Резь дымного пороха из безоткаток, сваренных гениями в тайных мастерских.

Свист длинных стрел-гарпунов и летящих связанных шаров-боло.

Крик попавших бродяг, переселенцев и рабочих, восстанавливающих коммуникации.

Шелест раскручиваемого над головой бича из выделанной кожи рогачей.

Вой десяток глоток рейдерской группы, выскочившей из-ниоткуда и растворившейся в предрассветном тумане.

Звон цепей и стук колодок на угнанных людях, решивших, что наступило что-то хорошее, а опасности стало меньше.

И несколько районов, огромных, прячущих в себе тех, кого Город и Безымянка за людей не считали. И те отвечали такой же… любовью.

Распять на ржавой арматуре. Притянуть к рычащему «волку» и протащить по зубасто-щербатой шкуродерке полуживого асфальта. Закрыть в грубо сваренном «быке» и поджечь в зоне наблюдения «городского» блокпоста пойманного диверсанта. Ну, или бедолагу, обозванного именно так. Ужас, Ад и Израиль, короче, чего уж. Вот такие, сука, нравы…

Глава четвертая: пир во время чумы

Хаунд, уже сидя в полутьме своего угла, скалился, прикидывая все расклады, ждущие впереди. Пахнущие кровью, болью, смертями, порохом, сталью, выпущенными кишками и… огромными барышами.

- Доброго дня. – Юджин, возникший рядом почти бестелесно и совершенно бесшумно, как и положено опытному шнырю, скучающе ожидал заказа. – Вам как обычно?

Опыт, сука, и еще раз опыт, хрен его пропьешь, растеряешь в разрушенной Войной жизни или кому подаришь. Шнырь Юджин, при крещении названный Евгением, имел возраста почти сто лет в обед, опыта, как у дурака махорки и полное отсутствие желания заниматься чем-то, кроме работы в местах общественного питания. И делал он это, из-за призвания и не иначе, охренительно.

- Сурикаты под гранатовым соусом, вомбат, запеченный с тыквой, шиншилла в карамельной подливе… - Юджин задумчиво кивнул. – И…

- Тебе только людей веселить, - Хаунд отломил щепочку от столешницы и решил почистить зубы. – Я даже поверил, йа.

- Настроение наших гостей есть наше достояние, - Юджин, качнув плешивой головой, так и остался искренне серьезным. – Рыба, мясо, овощи, хлеб, горячее и закуски.

Сурикаты, вомбаты, шиншиллы и прочая галиматья, рассказанная с совершенно серьезным видом, скрывали под собой основу основ доходов Лукьяна: колонию донельзя выкормленных и огромных крыс, выращенную им и подельниками за двадцать лет в отнорках станции. И название кабака, «Не рыба, не мясо…», нисколько не врало, мягко намекая на природу происхождения аппетитных антрекотов и котлет в вашей плошке.

Но времена меняются, и Лукьян, ни капли не смущаясь разницы в названии и самом меню, с открытия Рубежа потащил к себе все богатства, предлагаемые неожиданно открывшимся миром вокруг Самары.

- Прям рыба, йа? – Хаунд даже заинтересовался, глядя на Юджина, в ожидании заказа, веселящего себя перечислением блюд в собственной голове.

- Уха, головы, запеченные в кляре и порционное филе.

- Вы, мать вашу, опять у речников сома купили, что ли? И сбагрить некому?

Сомов, жутких страшилищ, вылавливаемых речными робинзонами выше по течению, есть в метро не любили. Как не утверждали на Клинической, что все в норме, но народ пока опасался. И хозяева харчевен, жаровен и даже пары пельменных выкручивались как могли.

Если бы не перечисление, включающее в себя столько пунктов, Хаунд мог бы ничего не заподозрить. Другое дело, что Безымянка любила простые законы для жизни. Узнал человек правду про скормленного ему сома-урода – имеет полное право дать в чухальник.

- Две обычных крысы, прожаренных, с подливкой. – Хаунд зевнул, блеснув клыками. – Литр воды. И две кружки.

Давешняя храбрая барыга заслуживала немного вежливости.

- Присяду? – Лукьян возник рядом с Юджином, выжидавшим чего-то дополнительно. – Жень, вали уже на кухню.

Хаунд кивнул. Просто так как-бы владелец кабака не присел бы. Явно, что не потрепаться о танцах полуголых девчонок.

Незаметные и не выделяющиеся люди порой опасны. Казалось бы – что может быть серьезного у хозяина единственной жральни на станции? А не скажите.

К кому идут сталкеры, захватив про запас немного больше, чем сделан заказ? К тому, кто купит излишек и заплатит хорошо. Чуть позже они идут туда же еще с чем-то, куда как дороже и нужнее. Потому как платят больше, чем руководство станции. Не все, наверное, Хаунд и не спорил… Но половина-то точно. Люди остаются людьми в любой ситуации, и вкусно жрать-мягко спать хотят также, как и двадцать лет назад, даже больше.

Платил ли Лукьян за всякие ништяки лучше других? Посмотрите вокруг, оцените бродяг, наливающихся брагой, самогоном и жрущим, как ни в себя мяско, гляньте на их обвес и одежду. Платил-платил, сомневаться не стоило.

А потом – раз, и попал какой-то бродяга в должок, да еще в один, сталкерская фортуна девка изменчивая, куда захочет, туда и повернется. Частенько чисто своей жопой. И редко, когда голой и красивой, чтобы полюбоваться.

А раз так – то тут-то такой вот добрый, всегда ласково и понимающе смотрящий Лукьян свое возьмет, не сомневайтесь еще раз. Возьмет, не поморщившись от самим собой накидываемых процентов. Тут-то бродяга и попал. И платить ему теперь не только хабаром с поверхности, шиш с маслом.

Будет и контрабанду таскать, и других бродяг потрошить, на которых кто наводку даст Лукьяну. Кто даст? Да мало ли, кто в долг возьмет да вовремя не рассчитается. Лукьян свое дело знает, сколько лет-то как сыр в масле катается и ничего ему не было. Ну, бывало, эвакуировался со станции, если беда какая… Как во время войны Города с Безымянкой несколько годков назад. Пересидел свое где-то и вернулся. Вот палатки, вот кухня, вот девчушки без одежды, вот пойло, вот тепло для бродяг, вот сам дядя Лукьян в своих пастельных оттенков сорочках и теплой жилетке. Тут как тут, смотрит, улыбается, в голове костяшки щелк-щелк, знай, прибыли да дебет с кредитом считают.

Хаунд знал, не понаслышке, что даже остатки Волчат сливают трактирщику инфу и делятся той добычей, что оплачена людской и бродяжьей кровью и лучше бы ей не всплывать. А уж какие дела вели его к остальным станциям – лучше не копать, чтобы потом не пришлось, заляпавшись, экстренно отстирываться с помощью стали и патронов. Так что…

- Внимательно слушаю.

- Да я о жизни поговорить, что как узнать…

Хаунд кивнул, косясь на помост посередке, подсвеченный раскаляющимися красными и фиолетовыми лампами. О жизни… ну-ну…

- Мне бы встретиться, переговорить кое с кем с Прогресса.

Хаунд, подхватив с принесенной миске прожаренную до угольков тушку, вгрызся в нее, подмигнув Лукьяну. Жрать хотелось неимоверно, а приличий мутанту можно и не соблюдать.

- С меня магарыч, сам понимаешь.

Хо! Магарыч с него, жадины, хм…

- С кем?

Лукьян, услышав ответ, чуть дрогнул морщинками у глаз. Понял, что ему не отказывают.

- С фейсами.

Крыса хрустела и дробилась на зубах, совершенно садистки наливаясь по языку сумасшедшим вкусом жарехи, прячущей внутри, казалось бы, сухой корочки, уйму мясного сока.

Фейсы ему нужны? С Прогресса? Хаунд, складывая одно с другим зауважал Лукьяна еще больше, натюрлих.

ФСБ на Ракетно-космическом центре «Прогресс» выполняла вполне прагматические защитные функции. Объект режимный, производил ракеты и прочее, враги вокруг вились, это понимал своей травмированной памятью даже Хаунд. Где технический прогресс – там и шпионы. Закон, сука, любого противостояния цивилизованных типа стран.

Странно ли, что сотрудники ФСБ, они же «фейсы», не просто выжили в аду военной бойни, но и взяли, на паритетных основах, власть в свои руки? Точно не странно. Это, мать его, закон природы, где сильные звери объединяются в стаи, если им такое свойственно, деля обязанности. И за что теперь отвечают фейсы? Точно! За безопасность анклава Прогресс, всех его умников и умниц, а также их детей, производство, запасы и будущее.

На хрена Лукьяну выход на фейсов и почему через него, Хаунда? Да тут-то, натюрлих, все просто:

Лукьян хочет в грядущих боях занять сторону заведомо лучшего союзника, его же руками порешив настопиздевший всем Город и оставшихся паханов Безымянки. Стоит удивляться? Да нет, Хаунду такое и в голову бы не пришло. Чересчур уж хорошо успел узнать все стороны грядущего противостояния.

Городской Триумвират, заседавший заседания в бункере Сталина, ничего нового, кроме диктатуры, людям метро предложить так и не смог. Это нормально, времена вокруг тяжелые, а тут и лечебные средства с врачами, и относительно нормальная подача два-три раза в день электричества, и, какие-никакие, а военные силы, в основном из сталкерской братии. Ты только слушайся, человече, что те старшие говорят, да не вякай, когда не просят… и все будет хорошо. И жена родит пятого-седьмого нормально, и дочке зуб выдернем, и сыновьям за водой просто с ведрами ходить, и сталкеры сапожки резиновые снаружи для деток принесут, а ты по талону и получишь. Ты норму работай, делай, что велено и положено, и все. Всосал, землячок? То-то, вот и работай.

Главбосс Безымянки, подохнув, оставил за собой гребаное наследство, но не назначил никого прямым преемником. Ну, оно и понеслось. Хаунд, осознающий себя в мире вокруг почти новорожденным, разве что таким, что легко руку выдернет из сустава, если кто захочет без спроса погладить, наблюдал и не мог умилиться. До того, сука, чудные дела творились на четырех станциях, включая вернувшуюся к людям Победу.

Паханы Безымянки, первые пару месяцев как с цепи сорвавшись, так и резали друг друга… и делили-делили-делили… Наделились. За каждым осталось по станции и половина тоннелей в сторону соседа, ну, кому меньше, кому больше. Здесь, на Спортивной, хозяйничал Клоп. Клоп, сука, им и был. Кровь пил так, что мама не горюй. А остальные оказались не лучше.

Вот Лукьян и справедливо полагал, что схлестнись неожиданные союзники с Прогрессом, победитель будет один. И ни хрена не Город и местные подонки. Так что удивляться страстному желанию оказаться в рядах Прогресса Хаунд и не подумал.

Нужны фейсы? Значит, хочется ему продать инфу и застолбить местечко местного бургомистра, вот и все. Как бы там, на поверхности, не лучшало, город остается городом. Таит в себя много нужного для восстановления жизни, и метро будет истинной аристократией.

Интересно, натюрлих…

- Я вернусь, - Хаунд кивнул Лукьяну, - послезавтра.

Лукьян дернул носом. Надо же… Так быстро?

- Лучше завтра. Как бы поздно не было.

Хаунд пожал плечами и блеснул клыками в усмешке. Типа – да как скажешь, дорогой человек. Теперь даже весьма дорогой, сложно представить сумму.

- Ну, ты кушай-кушай, приятного аппетита. Думаю, договоримся?

Хаунд кивнул. И решил заняться приятным, наслаждаясь переливами красно-фиолетового на блестяще-выпуклом. Ведь всему метро известно, что лучшее в Окто, верно? Не знаете? Ха! Лучшее в Окто – ее сиськи. Ну и прилегающие окрестности.

Хаунд этого самого мнения придерживался и вполне себе собирался наслаж…

- Можно?

А! Шайссе!

Кротиха стояла у стола, изредка косясь в сторону манящего танца подрагивающих обводов и изгибов. Хаунд кивнул.

- Я из Города.

- Это как раз понятно, йа.

- Откуда?

- Такие наглые барыги, типа тебя, как грибы в навозе не рождаются. И я каждого знаю лично. А тут даже девка и незнакомая. Откуда ты можешь взяться, если тебя приняли и ты торгуешь? С Города.

- Верно. Спасибо, вот твоя доля.

Надо же… даже в пачках.

Две упаковки «семерки» мягко звякнули под промасленной упаковкой. Хаунд, неуловимо кошачьим движением, убрал их куда-то во внутренности плаща. Кивнул, подвинул кружку, плошку со второй тушкой и воду.

- Спасибо, - Кротиха налила воды и покосилась на крысу. – За воду, от угощения откажусь, ты уж не обижайся.

Хаунд лишь пожал плечами и откусил половину, даря себе снова незабываемое наслаждение от простой еды. Проще оно лучше, йа-йа.

- Тебя знают даже у нас, в Городе.

Ну надо же, раскрыла страшный секрет.

- Ты не поверишь, фрёйляйн, но меня знают даже в Кинеле. И у тех отморозков, что летают по воздуху, пусть и редко.

Кротиха кивнула в ответ, вся такая постная, аж хотелось взять за шкирку и тряхнуть как следует. Не нравилась она Хаунду, если вдуматься. Причина простая: не верил в нее и ее басню, уже как… уже как секунд тридцать.

Из Города? Верно, йа, оттуда птичка.

Торговка? Хрена, шайссе, тут врет.

Кто заплатит за чертову арматуру к трубам столько, что хватит на два полноценных огневых контакта с АКМ? Да никто не заплатит, тут она промашку дала. Раз так, то, кто она такая? Сраная разведчица-энтузиастка, для каких-то своих надобностей что-то вынюхивающая на Безымянке. Или просто глупая шпионка, мнящая о себе больше, чем есть на самом деле.

Ну, какой барыга, оказавшись в кабаке, откажется от еды во время переговоров или просто времени в чьей-то компании? Какой торгаш своротит нос от местной крысы, слава-то идет по всем веткам? Да и нормальный шпион так не поступит, особенно, если с заданием.

А эта… эта черт пойми кто такая. Сдать ее, что ли, малахольную? Шайссе…

Хаунд, наблюдая за неловкими попытками что-то да высмотреть внутри огромной палатки, вздохнул. Внутри себя. Ему даже не хотелось узнавать – кто она такая. Совершенно. Хотя, казалось бы, стоило использовать недавно купленный маникюрный набор, попавшийся на рынке Безымянки. В нем такие замечательные пинцет, ножнички и странноватая пилка, больше смахивающая на надфиль… любой язык развяжется, йа-йа. Особенно, если, не торопясь, вскрыть пару нервов и пройтись по ним, дергая, как струны на балалайке.

Он наклонился вперед, решив слушать интуицию и доверять чутью, доверчиво просившему отпустить странноватую дурочку. Та, не колеблясь, наклонилась навстречу.

- Слушай внимательно, повторять не буду. Считать нас здесь идиотами не следует. Надеюсь, у тебя хватит с собой патронов для покупки дрезины, хоть почтовой, хоть торговой, чтобы быстро драпануть отсюда куда подальше. И мой тебе совет, девочка… не лезь куда-то не подготовившись. Одной храбростью не отделаешься. Я тебе немножко должен, йа, своей башкой, оставшейся со скальпом и обоими ушами. Ну... остатками ушей.

Кротиха, замерев, смотрела в темные звериные глаза.

- Не приходи сюда просто так и не думай, что сможешь все как тебе хочется. Уходи. И не мешай мне делать вид, что ты просто обычная торговка. Вали!

Она и свалила. Так что… так что Хаунд оказался прав. И игра вокруг начиналась все серьезнее. Интересно, кого представляет эта девчонка? Хм…

А времени-то, похоже, и впрямь маловато. Надо действовать, что бы не пришлось чуть позже заново устраиваться в поменявшееся социально-политическое устройство города. Мало ли, на что решатся победители, мало ли, как отнесутся к мутантам на своей территории?

Хаунд был доволен своей жизнью. Ведь у него есть:

Дом. Настоящий, полностью его устраивавший, безопасный, насколько возможно и не протекающий. Да еще и с сюрпризами.

Мечта. Такая, осязаемая и ни хрена не воздушная. И к ней, к мечте, он шел, медленно, но упорно. О, йа, его мечта стоила многого.

Чего-то не хватает? Йа, есть такое. И не «чего-то», найн. Ему не хватало «кого-то», и «кого-то» не купишь, не принудишь и не заставишь. Это Хаунд понимал всей своей звериной половиной, или кто там покопался в его геноме.

Окто выплясывала вокруг шеста на сцене, красиво и плавно потрясывая, подрагивая и выгибая. Хорошее тело, тут Хаунд не спорил с любым, глазеющим на нее. Ему порой даже хотелось ударить кулачищем по столу, завыть, заулюлюкать и засвистеть, глядя на эту роскошную самку, выгибающуюся на потеху заплатившим за нее. И, потом, несомненно сломав пару-тройку челюстей для разогрева, вскинув ее на плечо, утащить куда-нибудь подальше. Чтобы в полной мере насладиться всей скотской радостью осуществленного желания.

Но… во-первых Лукьян точно бы расстроился и совершенно не стоило цапаться из-за красивой, но все же обычной девки.

А, во-вторых, его «кто-то» стоила куда больше. Йа.

Город у реки (Memoriam)

У дядюшки Тойво не выросло хвоста, когтей, зубов, годных зверю, а не человеку. Наросты по телу он не трогал, стараясь не думать и аккуратно обмывая их в сауне. Да-да, сауну дядюшка Тойво ставил сразу, как только нашел нужное место для своего становища.

Уметь стрелять хорошо – занятие сложное. Но ему оно далось просто, так же, как все остальное. Если с детства колешь дрова, режешь топором затейливые узоры по просьбе деда, довольно смотрящего на них, то… то топор становится частью тебя самого. И летит в цель как нужно тебе.

В первый раз в ладонях оказался гладкий ореховый приклад старенькой одностволки, учившей правильно целиться и отца Ярви и деда Микку? Не бойся, возьми крепче, прижми к себе и погладь. Это твой друг, это продолжение руки и взгляда, просто прищурься и выстрели. Дед и отец довольно смеялись, тихо радуясь успехам маленького Тойво.

Сюда, в город у реки, ему выпало приехать по приглашению от русских. Оно оказалось одно и лесники с охотниками, посовещавшись, решили отправить молодого Тойво, зная, что не опозорит край и покажет, как умеют стрелять в Суоми. А Ярви, немного волнуясь, вручил дедовский «манлихер» и новый прицел, купленный для себя. Так Тойво и оказался в Самаре, где его настигла Война.

И здесь с его глазами случилось… Тойво не мог определить – плохое или как. Просто не мог. Правый, все такой же острый и меткий, остался как есть. Левый, вдруг потемнев, потерял радужку. Нет, как ни странно, дядюшка Тойво вполне мог им видеть, даже четко и далеко, да…

Только вот, совершенно внезапно, левый мог увидеть давнее, прошедшее, яркое и цветное. Как чью-то запись, почему-то вдруг решившую крутиться именно для огромного рыжего финна по кличке Швед. И контролировать его Тойво не мог.

И даже сейчас, сидя в засаде, ожидая Пса, чертова сына старухи Лоухи, хозяйки Похъёлы, ему пришлось приподнять повязку, обычно закрывающего левый. Управлять этим свойством Тойво не мог, но предугадывать научился. Голову кололо изнутри короткими жгучими укусами, от затылка и все ближе к глазу. И тогда, если была возможность, повязка поднималась на лоб, и Тойво, предвкушая последующую боль, нырял в прошлое неизвестных людей и самого города.

Площадь Славы давным-давно выложили гладкими и идеально подогнанными плитами. Стоило весне просушить и прогреть город, по ним, постукивая и иногда поскрипывая, шелестя и вжикая, катились сотни колес и колесиков. Велики, ролики, скейты, с утра и до позднего вечера. Разноцветные пятна футболок, свитшотов и толстовок, бейсболок, бандан и панам. Стеклянные и пластиковые бутылки беспощадно пересахаренной газировки, чьи легко усвояемые углеводы безнадежно проигрывали молодости и желанию до дрожи в ногах укататься на любимых колесах с колесиками.

От Паниковского, стоящего полвека над рекой и держащего в руках гуся, вверх, к серой «сталинской» громаде техникума и скверу, деревья-деревья, три невысоких фонтана с лавками вокруг. Весенний легкий дождь мочил липы, заставляя с совершенно детскими радостными криками убегать под них, прячась, девчонок-студенток «строяка», снявших невесомые сандалии и шлепающих по лужам босиком.

Красно-белые чешские трудяги-трамваи, старше каждой из красоток раза в три-четыре, блестя недавно крашеными боками, гулко стучали тележками по рельсам, убегая к Полевому спуску, позванивая старым железом на повороте.

Радуга, разбиваясь о Паниковского, тянулась к стеклам администрации губернатора, к голубым елкам перед ней и мокнущим гаишникам, белеющим парадкой. Капли стекали по пластику, прячущему за собой фотовыставку, одна за другой сменяющиеся все лето. Разноцветные и яркие снимки глянцевые, прятали в себе затоны Шигонов, разлив Сока у Красной Глинки, крест Царева кургана, сияюще устремляющийся в бездонную синь неба.

Шелестели и скрипели коляски со спящими или внимательно смотрящими вокруг детьми. Мамки не просто выходили погулять из старых «сталинских» домов вокруг площади и громады Администрации. Они приезжали со всех концов города, пусть и ненадолго, но все же пройтись по дорожкам, спускаясь от вечного огня к храму святого Георгия и глядя на загнутый блин цирка. И замереть у самого спуска к бассейну ЦСК, к набережной, крутых трехсот метров зелени и дорожек, ведущих вниз… к Волге.

Река, бежавшая тут испокон века, блестела темно-зеркальной гладью, на том берегу переходившей в зелень берега и «Заволги». Когда-то там сине-белела полоска дебаркадера «Полежаев», с мая по август ждущего гостей, желающих удрать из города хотя бы на неделю.

Летом город калило насквозь безжалостным заволжским солнцем, добираясь обжигающими лучами даже в тени. Сорок-сорок пять, плавящийся асфальт и прогревающаяся до двадцати пяти холодная волжская вода. Песок пляжа парил как сковородка, вытянутым коричневым языком распластавшись от речного вокзала и узко-высокой гостиницы «Россия», с качающимися на волнах последними речными трамваями и туристическими теплоходами, до Ладьи, серо-бетонной, вырастающей из первого холма по-над Волгой, убегал рваной линией до самого Загородного парка, устремляясь к Управе, теряющейся напротив Жигулевских ворот.

Пел вечером, моргая цветомузыкой, фонтан из двух каскадов, толпились стар и млад, просто смотря на игру зеленой, красной, лиловой, серебристой воды, то выстреливающей вверх, то плавно и по-волжски неторопливо опускающейся закрывающимися цветами. Ветер с реки, обычно наглый и лезущий поближе к телу, даже он старался стать тише, мягче, чтобы не закашляла потом девчушка, клюющая носом в коляске, засыпающая под мерно плывущую над головами «Издалека-долга, течет моя Волга…».

Шелестели покрышками под рыже-теплыми фонарями припозднившиеся жители Города, ведь Город именно здесь, у реки, десяток кварталов, прячущих среди стекла, бетона и стали новостроек старенькие кирпично-деревянные дома давно ушедших в прошлое купцов, чиновников, заводчика Вакано, чье хозяйство, пережив три революции, две Мировых войны и конец двадцатого века, на всю страну одно варило настоящее «Жигулевское», янтарно-темное, пахнущее хмелем и чем-то непередаваемо местным, как-то так перекатывающемся на языке лишь тут, у невозмутимо бегущей Волги.

А волны, тихо раскатывающиеся и шуршащие белесой пеной, добегали до песка с последними, желающими еще немного лета, людьми, и…

Паниковский слепо смотрел в бездонное серое небо, изредка разрываемое черной точкой хищника, высматривающего добычу.

Перемолотые груды щебня, асфальта, песка и сгнивших деревьев, оставшиеся от набережной после Волны прятали когда-то красивые статуи, и тоскливо поднималась вверх тонкая темная рука купальщицы, когда-то красиво стоявшей на постаменте напротив «Волги».

Нос бетонной Ладьи погребенной под рухнувшими стеклянными-башнями жилой «Ладьи», растрескался, покрытый илом, засохшими россыпями мэрговской икры и еле заметными остатками КС, выведенными какой-то бессмертной краской из баллона.

Чешская металлическая такса-трамвай, замеревшая и перевернутая на бок, еще краснела несколькими пятнами бока, почти полностью занесенного мусором и черной мертвой листвой.

Дядюшка Тойво моргнул, возвращаясь назад из страны мёртвых, Туонелы, забравшей к себе когда-то веселый теплый город у реки.

Глава пятая: великий, могучий, советский…

Хаунд не любил метро. Не нравилось ему в скученном людском месиве, узких тоннелях и на платформах, забитых по последний миллиметр. Особенно сейчас, когда на поверхности становилось все меньше едкой и смертоносной пыли, остатки «котлов», где плескалось странное ядовитое содержимое, впадали в спячку, покрываясь осыпающимся грунтом и мусором. Но люди есть люди, им без респираторов и противогазов наружу выход заказан. Пока.

От Спортивной до Советской катишься вниз, под горку, легко и лишь вовремя успевая тормозить. Дрезины в две тележки, поставленные от щедрот Прогрессом, знай себе катались туда-сюда, весело прыгая к Советской и еле-еле заползая назад, движимые одними мускулами четырех наказанных граждан, прикованных к рычагу. Горючее лишний раз тратить? Глупости какие… А взятые под арест и трудом исправляющиеся перед обществом – этого добра на безымянкской части подземного города хватало с избытком.

На Советской Хаунд задерживался не часто. Нечего тут особо делать, нечего от слова «совсем». За порядком тут следили оставшиеся бывшие копы с третьего, Советского, РОВД и их потомки. Было относительно спокойно, так уж повелось. Оружия они притащили с избытком, полностью очистив в день Войны все КХО и потом, выбираясь на поверхность, раздербанив оружейные магазины округи.

Сам Хаунд тоже побывал там, решив как-то проверить закрома. Много интересного не нашел, обшарили до него, ясное дело, йа. Но вот почему Советской так повезло со всякими ружбайками и почему именно здесь оказался основной оружейный рынок, стало ясно.

Скелеты, где целые, где разобранные падальщиками на запчасти, в рваной истлевшей ОЗК нашлись в каждом «Рыболове-Охотнике». И у каждого в голове отыскались входные-выходные от контрольного… звонка в голову. И самого популярного калибра: пять-сорок пять. Такие дела. Стоило винить в чем-то людей, сейчас рулящих Советской? Хаунд точно не винил, на войне все средства хороши, а удар в спину и есть удар в спину. Да и мало ли, как оно тогда сложилось, в самом начале?

Светло-серые и бежевые стены, кое-где просматривающиеся через копоть, угнетали. Дома в округе стояли старые, выстроенные по большей части после Великой войны и жили в них старые люди. Много старых и не очень богатых людей. И сейчас, оказываясь на улицах Советского района, от сталинских пятиэтажек по Победе и до двухэтажных времянок ближе к Промышленности, Хаунд не удивлялся безглазым домам. Рамы и двери, чаще всего так и оставшиеся деревянными, здесь вытащили полностью, протапливая все печки метро.

На месте старого парка Дружбы, на свою беду когда-то разбитого прямо у станции, остался только скелет какого-то здания в середине, а ржавые змеи американских горок, видневшиеся у Дыбенко, идущей поверху и параллельно улице Гагарина, кончавшейся у Советской, так и говорили: дерево есть лучшее топливо. Вырубленный парк тому подтверждение.

Но кое-где гладкие плиты заметно виднелись, заметно светлея через копоть и нагар. Суровая была станция Советская. Прямо как ее караулы, встречавшие путников с лихой и немного анархичной Спортивной.

- По одному выходим, баулы распаковываем, сумки открываем, оружие разряжаем. – Мансур, высокая громада, не прячущая лысую макушку, прохаживался у края платформы. - Быстрее!

- А чо такое, чо, а?! – зачастила тетка-перекупщица, везущая со Спортивной рулоны пряжи, продающиеся там по совершенно подозрительным ценам. – С каких пор…

- Рот закрой! – рявкнул Мансур. – А то подбирать будешь.

- Чо?!

- Не чо, рожа твоя нерусская, а что! – Мансур, татарин в двадцать каком-то поколении продемонстрировал кулачище. – Зубы, епта!

Черно-красные, старательно сберегаемые мундиры, оказались ближе, жадно смотрели на тетку широкими раструбами «ксюх». Тетка решила дальше не спорить. Наверное, не хотела питаться одними затирухами и жидкими кашками.

- Хаунд! – рявкнул Мансур. – Оружие разряди.

- Я пустой, - оскалился Хаунд, - стал бы сюда ехать, на рожу твою глядеть…

- Не соскучился что ли? – поинтересовался Мансур.

- А чего по ней скучать, думкопф? – Хаунд оскалился шире. – Даже скучно. Ты опять хочешь на руках побороться, йа?

Патрульные и немногочисленные зеваки загудели. Спор у этих двоих длился давно и Мансур все пытался взять верх. Но… Но не выходило.

- А чего? – оскалился в ответ татарин. – Что против твоего топора поставить, нелюдь?

- Две полных заряда пороха под мой барабан и пули. – Хаунд пожал плечами. Если дурак сам желает опозориться в черт знает какой раз, почему нет? – И…

- Отставить! – рявкнул, подходя, Щербаков. – Мансур, в прошлый раз ты сколько ручонку свою хилую лечил? Хаунд, увижу, с кем армрестлингом занимаешься – ходу тебе больше сюда не будет. Дело есть какое?

- Патроны снарядить, йа… - Хаунд с огорчением проследил за расстроенным Мансуром, уходящим за колонны. Да, в прошлый раз у него что-то хрустнуло, натюрлих. – Так я пойду?

- Иди-иди, Воронков еще работает.

Воронков еще работал, как и всегда, впрочем. Это хорошо. С Кировской до Юнгородка запросто могло не оказаться транспорта, и тогда идти верхом. А там… Хаунд хотел пройтись без напряга и лишних потраченных нервов. Не то, что бы он боялся за свои нервы, они-то как стальные канаты, не… Просто хотелось немного уравновешенного спокойствия и порядка.

Торговцам и мастеровым на станции выделили место сразу у въезда со Спортивной. Если подумать, вполне логично. Вестибюль на станции издавна работал только один, на противоположной стороне. А здесь – огромный простенок из гофрированного листа, кучи мусора за ним. Открывать его и освобождать драгоценное место жители Советской не решались до сих пор. Сильна была память о неведомой заразе, заползшей с такого же медвежьего угла на Кировской. Выжила тогда ровно треть станционных.

- Цивилизация… - Хаунд, выжидая успокоения броуновского движения на рыночном пятачке, мотнул башкой, накрытой капюшоном. На Советской, так уж вышло, случилось одно из последних нападений роли. И мутантов тут, скажем так… не жаловали очень сильно.

Ничего нового, доннер-веттер, все как под копирку. Три развала всякой дребедени, от выпрямленных и даже подчищенных в бензине гвоздей до нескольких запаянных чайников с содранной эмалью, топоров на кривых топорищах, выстроганных местными рукожопами или умело наваренных единственным мастером-сварщиком с Кировской.

Отдельная палаточка, поделенная пополам для примерки одежды. Одежду шили чуть дальше, в подсобке за платформой. Тут только примеряли, подгоняли и продавали уже готовое платье. Тут же, никогда не отдыхая, согнувшись дугой за собранным из трех-пяти, притащенных отовсюду, работал Чен. Старый, мать его, Чен-китаец, лучший сапожник по эту сторону границы Города и Безымянки. Хаунд, покосившись на собственные высоченные говнодавы на подошве из автомобильной покрышки, с защитными щитками на ремнях, незаметно положил старику в карман пачку переданных Кротихой, или как там ее, патронов. И три ампулы обезболивающего, пригодится. Почему так поступил? Просто так. Старик ему нравился. Чен кивнул, не отрываясь от чьих-то ботинок.

В будке, занавешенной плащ-палаткой, происходило чудо. Ну или мучения напополам с садизмом, это уж как пойдет. Рядом с красным крестом красовалась лицензия, выданная самой Марьпалной и свидетельствовавшая, что тут врачуют с применением ее спасительных средств. Правда то или нет, станционные не проверяли. Верили, тупо, как верят в плацебо. Хаунд, лично сдавший недавно перебравшемуся в город откуда-то с востока Зазе упаковки давным-давно просроченного новокаина, оскалился. От удовольствия выслушать очередные вопли и наблюдать будку, ходящую ходуном. Почему?

Глава шестая: много интересного и полезного

Заза Цицишвили, явно удравший от кого-то серьезного из куда как благополучного железнодорожного Кинеля, пациентов не любил. Он любил вкусно пожрать, бухануть под настроение и телочек. Телочек он любил больше всего, обходились они в копеечку и усато-грудасто-волосатый красавец с носищем, как у маленького крыложора, ликвидировал проблему единственным доступным методом: демпинговал стоимости услуг Клинической, вдвое понизив цены на все свои.

Как правило, большая часть пациентов с удивлением узнавала о найденных на обеих челюстях страшных бедах, как-то: киста, саркома, абсцесс того или иного периода воспаления с формой… И, само собой, лечить весь этот сраный букет следовало радикально. То есть, вот ведь, удалить нахер половину оставшихся с рождения зубов. И стоит… всего ничего… почти. Вот прям как сейчас.

- Долотом работает, - уважительно прошептал какой-то дед, - ух…

Тетка, идевшая рядом и слушавшая страдальца за занавеской побледнела и осыпалась. Хаунд, чуть не подавившись смехом, пошел дальше, куда и собирался.

Воронков квартировавший и работающий в одном месте, пользовался на всех станциях Безымянки заслуженным авторитетом. Мастер на все руки, технарь с двумя образованиями, включая полученное в аэрокосмическом имени Королева в нулевые и не растерявший знаний с умениями до сих пор. Его офицерская палатка, кое-где аккуратно залатанная, никогда не ходила ходуном, там никогда не орали почем зря даже самые наглые заказчики, а если и случался спор, выходили потрясенно-молчаливые и переваривающие в голове все свалившиеся на их головы инженерные мудрости. Ну и, заодно, свои возможности по оплате предложенных вариантов решения возникших проблем.

На входе, вытянув ноги и почитывая книжонку, сидел Шкворнев. Индивидуум прибился к Воронкову недавно, пришедши в компании Зазы со стороны Кинеля и про себя говорил неохотно и все тут. Единственное, что знали про него точно, было: десантура, возраст не помеха, если надо кому рыло начистить и очень уж любит попиздеть. Именно попиздеть, не больше и не меньше.

А так – золото, не человек, хрен мимо него просто так пройдешь, если не по делу или если в карманах пусто. Золотые крохи науки и мастерства от Воронкова впитывал здоровяк хоть и легко, но явно неохотно, желая сильно не напрягаться и просто иметь теплый угол и чего бы пожрать. Да и ладно.

- У себя, майн фрёйнд? – поинтересовался, как мог вежливо, Хаунд.

- Здорово, бородатый! – Шкворнев довольно хмыкнул, расплываясь своей улыбкой панды. Про панд Хаунд знал немного, но вот в том, что зубов у них куда меньше тридцати двух помнил точно. Видать, хоть и заявился с Кинеля в компании Зазы-дантиста, не очень ему доверял. Или наоборот – раньше доверял чересчур.

- Гутен таг, Николас. - Хаунд кивнул на палатку. - У себя?

- Да-а-а… чего нового слышно? – Шкворнев уже крутил папироску, явно намереваясь потрепаться о том о сем и ни о чем, заодно постаравшись выудить что-то выгодное и имеющее свойство монетизироваться. – У нас вот тут в охоту за мутантами ходили. Целый табор решил через Южный мост откочевать куда-то. И, прикинь, не придумали ничего умнее, поперлись через Советскую армию. Ну и…

- Порох привозили? – Хаунд уже услышал, что хотел и кое-что понял.

Движняк уже начался, мутанты начали разбегаться. И почему? Ха, тоже мне, секреты мадридского двора, кто-то слил, вот и все. Знают двое – знает свинья, говаривал папаша Мюллер. Вер ист дас папаша Мюллер – Хаунд не знал. И причем тут вообще мельник? Папаша-то ладно, у каждого мельника, априори, должна быть сисястая дочурка, любящая две вещи: омывать белы груди в ручье за мельницей и проходящих мимо ландскнехтов. Да и с мыслью Хаунд соглашался полностью. Так что… так что неведомый мельник явно был мудрец, чего уж.

- Порох? Да конечно, слушай, Хаунд, а…

- Ничего нового. Я внутрь.

- Ну, давай.

Внутри оказалось, как всегда. То есть деловито, немного творчески-беспорядочно и уютно из-за запахов за перегородкой, где жила вся семья Воронкова.

Заказчики, деловитые мотористы с Города, знакомые по постоянной контрабанде, кивнули Хаунду, вернувшись к разговору с Марией Владимировной. Мария Владимировна, младшая сестра мастера, аккуратно и подробно заполняла суть проблемы в толстенный гросс-бух. Невысокая и ладная, моложе самого Воронкова лет на десять, сохранила девичью фигурку и была, вся в брата, деловитой и излучающей надежность. Семья ведь дело такое.

Дас ист интериссирен, йа. Грамотные мужики, знающие свои шаланды как пять пальцев, припороли аж на Советскую, чтобы починить что-то. Интересно… а чего ж с инженеркой у них самих? Стоит сделать закладку в голове, чего уж.

Хаунд, поздоровавшись со старшим сыном хозяина, полностью разобравшего электроспуск заводской безоткатки, прошел дальше, к святая святых палатки. Огромному верстаку и двум лампам, светившим тут день и ночь, запитываясь от основного кабеля и резервно подключенным к генераторам станции. Руки и голова Воронкова стоили дорого, но они того стоили.

- Здорово, бородатый. - Мастер, нацепив сложную маску с увеличительными стеклами, задумчиво изучал вскрытый хитрый механизм. И, судя по всему, необходимый не иначе как для безопасности Города в качестве пыточного орудия. Больно уж серьезно смотрелся стальной вал и узкие зацепы на нем.

- Гутен абенд, майн фрёйнд.

- Ты бы по-русски, что ли… - Воронков, не глядя, взял из раскрытого портсигара плотную самокрутку дорогого кинельского табаку, прикурил от огромной зажигалки из снаряда к ЗУ. – Не люблю я немцев, знаешь ведь.

- Извини, - без оттенка сожаления буркнул Хаунд и сел, без приглашения, на стул, - воспитание, видно, плохое. Но я не помню, совсем.

- Ясно. – Воронков задымил, не обращая внимание на «Лё-ё-ё-ш» из-за перегородки. – Чего припорол? Патроны снова кончились?

- Йа, надо бы…

- Маша!

Маша, баюкая внука хозяина, появилась сразу же.

- Выдай человеку отложенное. В коробке на втором верстаке, рядом с труборезом. Там еще кошачий хвост к коробке приклеен.

- Хвост? – удивился Хаунд.

- Да. Ты ж любишь котов?

Хаунд не ответил. Юмор Воронкова он иногда не понимал, но против ничего не имел. Имеет право, с какой стороны не посмотри.

Маша принесла коробку, неторопливо, по-воронковски, поставила на стол и ушла. Так же, само собой, неторопливо.

- Зер гут. – Хаунд покрутил в руках патрон, разглядывая на свет. – Сам сделал еще? Тут на два полных барабана.

- А чего лишний раз задрачиваться?

«Лё-ё-ё-ш» теперь прилетело и из-за перегородки и со стороны сестры.

Воронков махнул рукой, прищурился от дыма и хитро, наморщив не только лоб, но и совершенно гладкую голову, повернулся к Хаунду. Наконец-то.

- Что должен?

- Разберемся. Использованные принес? Новые времени делать нету. А ты, думаю, припорешь в следующий раз чуть ли не завтра.

Хаунд оскалился в ответ, незаметно показав глазами на дрезинщиков, никак не уходящих. Воронков понимающе подмигнул и мотнул головой куда-то за перегородку.

- Пошли кофе попьем.

- Вас?

- Кого вас, дубина ты фрицевская, кофе, говорю.

Хаунд, хохотнув, пошел за ним. Злиться на мастера было глупо. Развлечений у него мало, вот и веселится как может, понимая – безопасно. Не станет мутант с клыками, как у пса, если не больше и с топором у пояса что-то ему делать. Так, перебранка от скуки, не больше. Подколки из-за странноватых для Самары словечек и все.

В заднем отсеке, между аккуратно сложенных сухих дров, примостился небольшой столик и два разнокалиберных кресла. Хаунду выпало что поменьше, в узор цветочками, с вытертыми лаковыми подлокотниками. Кофе, побулькивая в уже включенном древнем электрокофейнике, пах неимоверно прекрасно и интригующе. Прекрасно просто потому как кофе, а Хаунд хорошо помнил о своей любви к нему… где и когда даже не важно. А вот интригующе…

Откуда, йа, посреди две тысячи тридцать пятого года от рождения Сына Божьего и двадцать второго со смерти хренова мира, за коий тот принял муки, в чертовом никелированном кофейнике с клеймом ГОСТа может булькать кофе?!

- Все с Кинеля. – Воронков, прихвативший портсигар, прикурил еще одну. Налил, щедро, себе и гостю, придвинул дико дорогой сахар, поблескивающий застывшими комками. – Угощайся.

Ответ оказался донельзя прост и интересен. Видно, где-то и что-то поменялось, если такое событие прошло мимо Хаунда. Сахар, понятно, из найденного на Заводском состава. Его отыскали сталкеры Прогресса и понемногу торговали с Безымянкой, продавая, как при царе-батюшке, по фунту и беря взамен только драгметаллы, в учете три за один. А технического серебра, чего уж, у Воронкова хватало. Кабели и выдранные клеммы тащили к нему отовсюду. За двадцать-то с лишним лет вполне накопил, чтобы теперь побаловать себя с семьей.

А Кинель теперь стал еще привлекательнее и загадочнее. Насколько же надо умудриться быть умными да рукастыми, чтобы опираясь на наработки всего лишь «сельхоз-навоза», то есть сельзох-института, суметь вырастить в неведомых теплицах кофе?!

- Ага, удивил я тебя, ушастый! – Воронков довольно улыбнулся. – Не день, а сказка.

- Варум?

- Чего Варум? Ля-ля-фа она пела, помню в детстве…

- Почему, говорю?! – иногда Хаунду хотелось все же рыкнуть.

- Видал хренотень у меня на столе?

- Йа.

- Насос, Грундфос, настоящий, целый, как вчера с конвейера. Погружной насос, воду качает с глубины, а энергии ему надо шиш да маленько, понимаешь?

Сказка, не день, тут Хайнд согласился. Вода – вещь важная. Без нее даже ему долго не прожить. А тут, получается, качать можно. Водяные жилы под городом уже сами очистили себя, это Хаунд знал, воду такую пил и ничего не случилось. Имеет станция такой насос, да найдет выход подземной реки поближе к поверхности и…

- Вот-вот, и я о том же. Только вот рыть надо там… - Воронков мотнул головой наверх. – В парке, во как. Место там какой-то, сука, экстрасенс, уже нашел кривульками своими. Походил, помотал в руках рамки, говорит – вот тут, мать моя женщина, прямо целое озеро, качай не хочу…

- Дас гут, йа? – поинтересовался Хаунд.

- Хорошо? Ну… так-то вроде да, только рыть надо долго и вряд ли сразу чего найдут. А народ особо где взять? Последнее время присмирел народ, как пара торгашей с носильщиками не вернулись. Слышал, ходили они куда-то к госпиталю ветеранов, вроде?

Хаунд не ответил. Слышал – не слышал, какая теперь разница? В госпиталь он лишний раз соваться не любил. Сложно там…

- А рыть все же начинают уже на этой неделе.

- Пленные рыть будут?

Йа, мутантов же отловили сколько-то…

- Пленные-то пленные, только какие – непонятно. Тех-то никто уже и не видел на следующий день. Куда, скажи, тридцать голов подевались за ночь?

Куда-куда… Хаунд уже предполагал – куда точно. Ну, с поправкой на километра три-четыре от Киркомбината в любую сторону. Скорее даже к вокзалу, чего уж там.

- Стой… - Хаунд посмотрел в карие умные глаза. – Ты хочешь выехать на время?

Воронков не ответил, лишь снова прищурился, разглядывая его. Вот так, значит, потому и не говорит про плату за патроны. Схорониться хочет, переждать… Опыт и интуиция не подводят, понимает, что готовится в округе.

Хаунд отхлебнул кофе, поморщился.

- Чего?!

Воронков смотрел с, как-то прямо по-детски, обиженно.

- Шайссе… - Хаунд принюхался, сильнее втянув запах. – Это ячмень, цикорий и остатки растворимого порошка из тараканов, что раньше в банках продавали. Сварили, высушили, перемололи еще раз. Доннер-веттер, это же не кофе! Это эрзац.

Воронков, с тоской посмотрев в свою чашку, вздохнул:

- Все-таки, Хаунд, злой ты человек.

- Йа. – Тот кивнул. – Только я и не человек.

Город у реки (Memoriam)

У дядюшки Тойво всегда достаточно времени. У хорошего охотника всегда так, а финны охотники отличные. Даже если полжизни провели в мертвом городе у русской реки.

Устроить правильный пийло, тайник, дело сложное. Дед рассказывал, как красные, вошедшие в Суоми, боялись «кукушек». Снайперов, засевших в деревьях и бивших наповал. Дядюшка Тойво, даже тогда, совсем мальчишка, знатно смеялся над такими сату, байками и дуростью. Ну, скажите, какой дурак сядет на дереве и начнет стрелять, подставляясь? Хороши леса на родине, но все равно увидят и расстреляют в упор, саданут из пулеметов и все… А армия у них тогда и перед Войной была небольшая, каждый солдат на счету, а стрелок так особенно.

Другое дело, что все возможно. Один отвлекает, погибая и принимая огонь на себя, замерзает застывшей бело-красной статуей в ветвях берез или елей. А другой, сидя дальше и незаметно, делает один выстрел, точный и смертоносный, в кого-то важного. Такое ни один финн, если идет война, не сможет ни сделать. Родина важнее жизни, твоя смерть ничто рядом со смертями детей и женщин.

Свои тайники дядюшка Тойво устраивал давно. Бродил по мертвому городу, прикидывал все варианты, мало ли, запас карман не тянет. Тут, там, еще в паре мест, так, чтобы потом было легче… охотиться.

В городе, казалось бы, куда как просто спрятаться среди руин, старых стен, провалов в домах и дырявых прогнивших крышах… ну-ну. Дядюшка Тойво ни с кем на эти не говорил, но сам с собой иногда даже спорил, разглядывая с разных сторон тайник, сделанный пару месяцев назад. А как еще проверить место, укрываемое тобой самим? Только через месяц, два, полгода. Тогда можешь и не рассмотреть, а если сам не рассмотришь, другой вряд ли догадается.

Здесь, на крыше старого колледжа, высившегося над Самарской, площадью Славы и почти всей округой, после того, как рухнули новостройки, секрет устроил еще пару лет назад. Сразу, как пропал Рубеж и в город потянулись гости. Те самые, приходившие с реки. Первый-то, чтобы все видеть, дядюшка Тойво соорудил в «Волге», старой гостиницей почти на набережной, вернее, ее остатках. Почти всю ее как корова языком слизала в Волну и Войну, оставив выщербину, как у сломанного зуба, с правой стороны.

Здесь, рассматривая захламленную площадь, ему сидеть еще не доводилось. И это хорошо, с одного секрета два раза охотиться не стоило, вычислят, будут проблемы. Проблем дядюшка Тойво не хотел. Проблемы всегда пахли кровью и лишним порохом, хорошим довоенным порохом, которого больше не становилось.

Его собственный дом, и верхний, окруженный сложной системой вручную устроенных ловушек, закрытый самой настоящей стеной, со стороны выглядевшей обломками и нижний, уходящий на глубину, был довольно далеко. И правильно, кто же занимается такой охотой рядом с домом?

Иногда, если такое случалось, Тойво уходил с места охоты километров на десять, петляя то в Городе, то заводя с собой преследователей до Московского шоссе… как-то раз пришлось уходить до Загородного парка, надеясь на глупость погони. Тогда ему повезло, десяток совершенно наглых военных из Города, потерявших важного человека, рискнули сунуться в темный лес, разросшийся там, где когда-то горожане любили чинно и важно прогуливаться, с любимыми, с детишками.

Видели бы они - каким он стал...

Глава седьмая: кому война, кому мать родна

Между Советской и возвращенной людям Победой подъемов-спусков и нет. Так, если чуток… Оставаться на станции ночевать, не говоря про жить, пока торопились немногие. «Пока», как знал Хаунд, затянулось на два года, но никого это не смущало. Станция стала огромным рынком, собиравшим в себя всех местных чистых людишек… да и не чистых тоже. Пока.

Дизель на такое расстояние тратить никто не хотел, и тележки тут катались на ручной тяге. Сейчас, за полтора часа до конца базарного дня, дрезина катила мягко и не торопясь. Хотя народа в ней оказалось больше, чем с избытком. Домой, на Безымянку и Пятилетку-Кировскую, по нескольким бункерам на Заводском, в выживший бомбарь на площади Кирова, под серо-мрачной громадой Дворца Культуры. Человек восемь, не меньше, умудрились втиснуться в стальное корыто, наваренное на кустарно сделанную тележку.

Здесь качали не оступившиеся граждане, телега принадлежала Сидоровичу, крохобору и кровопийце, ростовщику и барыге, протянувшему свои жадные грабли везде, включая такой вот незамысловатый транспорт, как стучавшая колесами железная хренотень.

Хаунд, устроившись на заднем сиденье, накинул капюшон и пытался дремать. Ну, как бы пытался. Усталости он не чувствовал, но слушать треп попутчиков таким способом – само оно то. Рвущиеся домой людишки, сделавшие удачные сделки, скатавшиеся к соседям не просто так и передающие воняющую кислятиной флягу с брагой не молчали. Так и рвались поделиться друг с другом всем подряд, для чего-то доказывая собственную значимость в глазах неизвестного попутчика.

- У этой, на Спортивной во-о-о-от такие сисяндры! Три, мать ее!

- А я, смекаш, гоню ему фуфло за нормальный четкий базар, а он…

- Трех кобылок взяли по пачке семеры, где такое видано? Девки первый сорт!

- Натуральный гипюр, да с кружавчиками, смотри, да ты потрогай… Куда лапы тянешь, сволота безымянская?!

- Три, точно те грю, у ентой, с синими волосьями-то! Да везде оне у ней синие, чтоб мне почесуху подхватить. Кум, почеши лопатку, а?!

- Вощем, давай дальше трепать, мол, за базар нужно отвечать, да кто за тебя мазу тянет, туда-сюда, сука гладкая, стоит, носом своим поводит и рубашка, слыш, чистый шелк, бля. Голубой…

- Да кровь с молоком, жопы во! Здоровые, чистые, даже мылом пахнут, даром, что порченные и с Пятнахи. За каждую по пачке семеры зарядил Птах, падла рыжая, совсем обнаглел!

- И чулочки, представляешь, на подтяжках, ой, мой-то, придурок лагерный, не оценит… ну, есть кому чтоль…

Хаунд, устав прикидываться спящим, достал из кармана прихваченную у Воронкова деревянную плашку, щелкнул садовой кривой раскладухой, начал резать. Нравился ему запах стружек. Да и настраивало на нужный лад, помогало фильтровать поток шайссе, вливающийся в уши и находить нужное.

Сисек у синевласки все же две, как бы чего не думалось идиотам, сподобившимся наблюдать за красоткой Окто. Кружавчики и гипюр, само собой, штука красивая, но да и ладно, пусть ей радуется вовсе не придурок лагерный, а кто-то, кто живет там же… Вот же тоже, чулочки с корсетами, йа… на дворе черт те что, а они и тут умудряются хвостами крутить и налево бегать. Красотка, чего уж, хотя с виду и не скажешь. Но есть плюс…

Хаунд, шевельнув носом, втянул запахи. Да, она-то, вон та крепко сбитая и упругая жопастенькая пахнет чем-то сладким и парфюмированным. Хороший знак, раз адюльтеры вовсю расцветают, жизнь точно налаживается. Лучше бы, конечно, электричество по линиям сделать и пару вагонов метрошных пустить, но хоть так.

А вот треп про носатого в голубой рубашке и три неведомых секси фрёйляйн с пятнашки, проданных за бесценок Птаху, это темы. Носатый в голубом, натюрлих, это Лукьян. И к нему за каким-то чертом приходил вон тот, с виду так себе человечек, сталкер, не отнять, но такой… из последних. Не гнушающихся ничем, даже распоследним дерьмом, типа найти и принести резиновую мотрю из секс-шопов, что по улице Победы натыкано было до усрачки. Такие-то, если вдуматься, весьма порой полезны бывают, они как крысы, в каждую дырку влезут и хрен их кто заметит.

Что касается задастых «грязных» с Пятнашки, то тут последки, наверное, от той самой партии не-горожан, взятых на Советской Армии. Само собой, не всех погнали на железку, идущую вдоль Заводского шоссе, йа. Милашек точно продали, найдут как пользовать, от поз до извращений. А Птах, торгующий с Безымянкой, сидит на Товарной, в секретном бункере, о котором мало кто знает. Хаунд знал и положил себе наведаться туда, поговорить с красотками, если еще не перепродали куда дальше.

Так что слушать стоит дальше только этих вот четырех, хотя нет, трех. Это ж вон они кучкой сидят вместе с мечтателем, так и пускающим до сих пор слюну на воспоминания о блестяще-выпуклом в «Не рыбе, не мясе…».

- Синие волосы, вот как тебя видел, да и волос-то там… но синие…

- Угомонись. Так чего этот, носатый?

- Дак, грит, надо мне от тебя вот чего на самом деле. Ну, помнишь, местечко есть у меня одно, ну…

- Я вам тут про…

- Да закрой ты пасть! Вам бы мужикам только про сиськи!

- Эй, любезная, пастенку-то прикрой… а то знаю я, кому ты тут чулки покупаешь и кто не увидит.

- Чо сказал, рожа зэковская?!

- Слышь, овца!

- Ты кого овцой назвал?!

Хаунд втянул воздух еще раз. И не стал убирать нож, ухватив удобнее и глядя на получающуюся поделку. Ему даже нравилось, и полезно, мелкую моторику поддерживает на высоком уровне. Так… скоро эти поймут-то?..

- Ой, мама…

Наконец-то…

Сырой воздух тоннеля прибавил несколько ноток в своем благоухании. Кроме вездесущей плесени, тоненько капавших струек грунтовых вод и ржавого железа вокруг пахло не чищенным оружием и опасностью. И острым молодым потом. Сложно вонять иначе, если ты Волчонок, а дрезина стоит, как вкопанная перед толстенным обрезком двутавровой балки, лежавшим на путях.

Волчата появлялись из темноты один за другим. Света у них было немного, добавился к носовому и кормовому фонарю только один, пахнущий соляркой и нагревшимся стеклом колпака.

Самого пахана юных выродков видно не было. Татуированная гнида, давно перешагнувшая порог совершеннолетия, не любила работать своими ручками-ножками. За это Хаунд его не уважал и не давал спускам ни ему, ни его бандюкам-недолеткам. Но пока решил не вмешиваться.

Фонарь держал тощий высокий подросток в обрезанной шинели. Кроме жарко горящего светильника он же направлял на дрезину укороченную странную переделку из СКС, спаренного с обрезанной гладкостволкой. Остальные Волчата, теряющиеся в темноте, серьезно позвякивали металлом и даже, явно для эффекта, подтачивали что-то острое. Вжик-вжик, вжик-вжик… Кому-то уже страшно, до самой, так сказать, усрачки, аж нос режет.

- Здрасьте, дяденьки и тетеньки, - не особо вежливо поздоровался оглоед в шинели и сморкнулся в сторону любителя сине-влажных мечтаний, - хороший сегодня денек, верно?

- Господь меня упаси от таких племянничков, - перекрестилась любительница кружев и плотской любви, - чего надо-то, юноша? Не видишь, домой едем, нет с собой ничего…

- Ой и верно, не подумал… - подросток, ухмыльнувшись всей своей вытянутой узкой мордочкой, облизнулся, глядя на ее гладкие коленки, торчавшие из-под теплой юбки. – Обычно ж как? Туда едут с товаром, а оттуда в очередной раз прокинутые и пустые, так чтоль? Щас заплачу от жестокой жизни вокруг и жалости ко всем вам.

- Ты, пацан… - трепавший о разговоре с Лукьяном встопорщил бороду, запоздало потянувшись к поясу.

- Уж точно не чикса там или девчонка… Сидеть! – А играть на нервах он явно умел, сталкер дернулся, понимая собственную ошибку, от браги и до болтовни ни о чем. – Дернется кто…

Ствол шайтан-машинки качнулся, зло и жадно темнея дыркой охотничьего ствола.

- Предлагаю простой вариант.

- Это когда ты, шкет, пропускаешь взрослых людей и потом они тебе жопку с ушами не дерут или еще чего круче? – поинтересовался явно расстроившийся сталкер.

Хаунд, добравшийся до самого важного места своей деревяшки, ухмыльнулся. А чего ты расстраиваешься, родной, если сам бухал и по сторонам не смотрел?

Что плохого в Волчатах? Да всё, это все знают. Даже хозяйка круглых коленок, старательно закрывающая баул и пытавшаяся отодвинуться от чадившей лампы.

Волчатам на авторитет того же Сидоровича накласть. И на остальные авторитеты тоже, особенно на таких вот горе-сталкеров, проворонивших засаду. И пальнуть из своей демонической пукалки этому вот ничего не стоит. И потом расстрелять к чертям собачьим остальных. Это тоже все знают.

- Предлагаю простой вариант… - повторил узкомордый. – Не дергаемся, считаем все происходящее вашими личными вкладами в судьбу подрастающего поколения, нас, то есть. Делимся посильно, желательно всем имеющимся. И спокойненько едем домой. Как вам, дяденьки? И тетеньки, конечно.

Темнота зашуршала шепотом, на миг светанув бледное лицо и длинные волосы. Хаунд втянул воздух глубже, довольно оскалившись. Ну, а как же… женщины всегда женщины, даже если маленькие.

- А, да! – узкомордый качнул стволом в сторону круглых коленок и теплой юбки. – Эти вон, кружева там, чулки, обязательно надо сдать в пользу моих сестренок.

- И на кой же они вам? – тетка сердито засопела, явно прикидывая облом во всей своей любовно-левой связи.

- Платья куколкам сошьют, тетя, не тупи.

Тетка, зло блестя глазами, подтянула к себе баул, открыла было рот…

- Так-так, гражданка, не стоит меня злить, уж поверьте. Эй, ты!

Указанный «эйты», качавший рычаги, испуганно втянул голову в плечи. Скотский мир, где взрослый человек вот так боится какого-то отмороженного сопляка… Хаунд чуть не сплюнул от такого мерзкого зрелища.

- Ты ж знаешь, что меня злить не нужно?

«Эйты» закивал, да так, что того гляди башка отвалится.

- Вот именно. Так что…

Хаунду надоело. Да и время поджимало. Но убивать ему не хотелось. Пока.

- Эй, глупый юнге…

Узкомордый от удивления картинно приподнял бровь, прищурился, ища взглядом говорившего. А попутчики Хаунда, трусливые гниды, тут же подвинулись, открывая, сраные благодетели, вид на него, сидящего и так и не скинувшего капюшон.

- Это чего там за кукареканье со стороны параши, папаша?

У-у-у, дас ист вундербар.

- Кукарекает ваш цыплячий выводок, дурень… - Хаунд, приподняв деревяшку, полюбовался почти готовым результатом. И решил стругануть еще немного. – Да и сын, будь он у меня, был бы умнее тебя. И красивее. И выше.

- А если в лоб щелбан, да вот отсюда?

Стволы качнулись, остановившись на Хаунде.

- Щелбанка у тебя не доросла, думкопф.

Расстроенный сталкер, явно вздрогнув, косился на него уже куда как с надеждой. Сообразил, выходит?

- Да ты, посмотрю, папаша…

- Ты еще глупее, чем мне думалось. – Хаунд поднял голову, глядя на него. Свет что ли не падает на лицо или Волчата совсем потеряли берега? – Уходи, пока весь ваш выводок идиотов не получил хороших подсрачников. Вам они точно не помешают. Хотя, нет… Тебе достанется не подсрачник. Я тебе горло выдеру, для профилактики малолетней преступности. Внесу, как ты сказал, посильный вклад в строительство нового общества и воспитание подрастающего поколения. Вам всем, ублюдки, не помешает хороший пример наказания за плохое поведение.

Темнота молчала. Не шуршала, перестала звякать и потухла. Дас гут, йа.

- Да я…

- Я, я, я… Знаешь, в чем твоя проблема, айне юнге идиот?

Узкомордый, дрожа от злости, сплюнул, открыл рот.

- Не отвечай, мне уже очень тяжело переносить всю глупость, что несет твой поганый рот. И учти, возблагодарив кого угодно, сейчас к тебе повернулась моя добрая часть. Всем своим честным и искренним лицом, желающим тебе именно добра в виде оставшихся минут твоей никчемной жизни. Ты же помнишь про горло?

- Сейчас сдохнешь!

- Это вряд ли. Объяснить почему? Эй, выродки, слушайте и внимайте взрослому человеку, потом поделитесь с остальными. Видите?

Хаунд поднял руку, показывая наконец-то законченную деревяшку. Трещала лампа, плюясь огненными каплями, звенела вода, свет переливался на незатейливой свистульке.

- Знаешь, что главное, если перед тобой враг? – Хаунд оскалился.

- Я…

- Именно, что ты. Главное – отвлечь внимание.

Курок «галана» щелкнул, смазанный и готовый к бою. Темнота загустела запахом выступившего пота, того самого, от адреналина и страха.

- Не дергайся, майне кляйне кинда… - Хаунду очень понравилось смотреть на его узкую мордочку, сейчас заблестевшую глазами. – Вот эта свистулька сейчас может вызвать джинна. Ты знаешь, кто это?

- Я знаю! – пискнула тетка с кружевами.

- Гут. – кивнул Хаунд. – Вызвать джинна стоит недешево. И, мои попутчики, сейчас предлагаю вам сделку... Или вы вызываете джинна, спасающего ваши шкуры. Или, детки, все десять, включая двух за нашими спинами, я просто ухожу, оставляя вам их с их барахлом. И, йа, горло все же вырву. Слово есть слово. Ну, кто-то хочет купить услуги джинна?

- Да!

Захотели все, в чем Хаунд и не сомневался. Следующая дрезина пойдет через час, доставляя последних пассажиров, это же знают и пассажиры и Волчата.

- Гут. Слушай меня, малыш… И вы, детки в темноте. Эй, любительница кружев, лови, свисти.

Тетка поймала и свистнула. Хаунд встал, откинув капюшон и не убирая револьвера. Ствол смотрел на блестящую узкую мордочку Волчонка, дрожащего всем телом и обоими стволами своего странного огнестрельного чудовища.

- Я джинн, натюрлих. Очень меркантильный и очень злой. Меня зовут Хаунд, и мне очень не нравится, когда в меня тыкают стволами. А еще, майн кинда, мне очень не нравится, когда меня пытаются взять на понт, забывая о простой вещи. Знаешь какой?

- Нет…

- О логике. Ты слышал о логике, малыш? Я тебе расскажу, не переживай. Логика страшная наука, страшнее только физика и анатомия. Согласно законов физики вот эта самая одиннадцатимиллиметровая пуля не просто прошьет любого из твоих друзей, каждого из десяти, что я чую и слышу. Эта дозвуковая пуля порвет ваши растущие организмы согласно законов анатомии человеческого тела, особенно если хотя бы кто-то дернется и попытается убежать. Таких пуль в барабане револьвера шесть. И моя логика подсказывает, что каждая найдет себе цель.

Волчата вокруг замерли. Хорошо, когда твое имя работает на тебя.

- Я говорю с вами, кинда, по простой причине. Я очень сильно хочу жить в спокойном мире, и если для его приближения мне потребуется убить каждого из вас, сделаю это не задумываясь, йа. И мне насрать на ваши юные и только начавшиеся жизни. Сами виноваты, надо было думать головами и предположить, что наткнетесь на меня. И не надо, не надо пытаться сказать, что вы не подозревали. Я Хаунд, я живу здесь и могу в любой момент поехать куда мне захочется. Тряся перед моим носом вот этой дрянью, стоило подумать. Знаешь о чем?

Узкомордый явно не знал.

- Когда кто-то едет с Советской, то этот кто-то может быть серьезным и на Советскую катался не за чулками или чем-то еще. Куда отправится серьезный человек в первую очередь? Правильно, к оружейнику, йа. Ты, майн фрейнд, скорее всего отправился бы в тамошний дешевый бордель, надеясь получить сомнительное удовольствие. Все, умеющие думать, знают, что удовольствия там получить сложно, ведь там нет ни одной молодой шлюхи. А вот получить несомненный букет всякого дерьма, что потом не вылечишь, запросто, натюрлих… А вот если зайти к оружейнику, но узнаешь много интересного. Например, майн фрёйнд, то, что порох в последний раз подвозили в малом количестве. И он точно не попал бы к вам, крысам, живущим здесь. И твоя страшная, и несомненно убийственная дура, сейчас тупо не заряжена. Но почему-то никто из вот этих засранцев, тойфельшайссе, даже не захотел подумать про это. И теперь они все должны мне, хотя дело стоило бы им, в худшем случае, чей-то проломленной головы и спертых с дрезины плохо лежащих вещей.

Теперь ты понимаешь, что логика не менее страшна, чем физика и анатомия?

- Я…

- Снова твое непомерно раздутое самомнение не дает тебе сказать что-то правильно… Эй, мужчины, заберите у паренька его оружие. И не дергайся, Волчонок, не стоит. А вы, остальные, уходите, и расскажите остальным, что стоит быть вежливыми. Иначе вы все же меня расстроите и придется сходить к вам в гости. Ради равновесия хрупкого мира в нашем маленьком городке.

Темнота снова ожила, зашуршав и звякая. Звуки удалялись.

Дрезина тронулась через пару минут.

А горло он ему выдрал. Слово есть слово.

Глава восьмая: ожившая память и грязь цивилизации

Днем на Победе бушевал главный рынок Безымянки, торгующий всем, всеми и для всех. Здесь же, за немалые деньги, живой товар, натуральный расчет, работал выездной медицинский состав с Прогресса. Клиническая возмущалась, чуя, как утекает монополия, и без того подпорченная в свое время деятельностью бывшего главврача одной из городских больниц на Театральной. Но что там, поговаривали, дядька входил в Триумвират, что тут, из-за опаски непонятного закрытого Прогресса, оставалось именно возмущаться, не более.

Двадцать лет пошли станции на пользу, оставив ее почти не загаженной к возвращению людей. И сейчас те знай себе старались наверстать упущенное. Пользуясь огромным полукруглым сводом – костры тут палили просто нещадно, постепенно уничтожая красоту, продержавшуюся так долго.

По стенам когда работали светильники, спрятанные в нержавеющие раструбы, цветками гвоздик распускающиеся на равных промежутках. Наверное, именно так архитектору виделся огонек коптилки в землянках победителей той самой войны, должной стать последней. Сейчас станция Победы наблюдала коптилки воочию. И впитывала в себя жирные черно-серые следы, все больше покрывающие когда-то белое огромное пространство купола, перечеркнутое плавными арками нержавейки.

Мозаика, показывавшая салют, разноцветная и красивая, идущая над спусками вестибюлей, пока держалась. Как и ордена Победы, поблескивающие бронзовыми лучами звезд. Неизвестно только – надолго или как? Хаунд склонялся к мысли, что не особо долго, учитывая усердие народонаселения, хозяйствующего на ничейной нежилой станции не просто как у себя дома. Эти, набегающие с утра тараканами, убивали станцию своим мусором куда хуже разрухи после тринадцатого года.

На открытую, без колонн, платформу вели прогибающиеся под людьми мостки-сходни. Несмотря на вечер – рынок еще суетился, собирался, совершал последние продажи-покупки, насыщаясь скоротечностью жизни и упиваясь таким редким спокойствием и миром.

Козырные места, мраморные круги вместо лавок посередке, пользовали как подмостки аукциона. Сейчас, например, явно добравшись через Зубчаниновку, несколько бойких селян-хуторян торговали знаменитых алексеевских свиней. Хрюшки, топоча ножищами по гладкому основанию под собой, верещали и явно не радовались перспективам. Ну, и правильно… Хаунд даже облизнулся, представив кипящий жиром кусок вырезки на сковороде. Или крупно накромсанное сало с мясной, в палец, не меньше, прослойкой.

Напротив, готовясь к последней большой отправке, звенели ключами и монтировками ремонтники, проверяя длинную гусеницу «дневного». Руководство Города, идя навстречу вновь приобретенным территориям и желая заполучить лояльность Безымянки, расщедрились, подарив людям самый настоящий состав. Пусть и не такой красивый и удобный, как раньше.

Собранный с бору по сосенке, из трех бывших вагонов, обрезанных по самый низ, с бортами в мешках с песком, с тягачом, переделанным под пар, сейчас густо пускающий дым, разогревая котел. Два последних года позволили городским, через Вокзальную, добраться до депо за стеклянным склепом самого вокзала, набрать там нужного и склепать вот это чудовище, чадящее черным жирным смогом, густо ложащимся угольными хлопьями на побелку потолка.

Неимоверно тянуло, после созерцания свинячьих обжорных боков, поесть. Отказывать себе после гонорара, слупленного с попутчиков явно не стоило. Тем более, на Победе Хаунд открыл для себя самое настоящее счастье простого вкусного перекуса.

Как вообще выжила Безымянка, до того, как получила первую помощь Прогресса? Да просто, как водится. Птичка помогла, йа-йа.

Ново-Вокзальная, уходившая от главной станции линии к югу, через километр упиралась в железнодорожные пути и станцию-тезку, ту самую Безымянку, подарившую свое имя и району, и метро.

Там, занимая пару-тройку гектаров, со стоянкой, забитой ржавыми скелетами машин и темнея прямоугольниками контейнеров, дарил все необходимое Птичий рынок. Инструменты, рабочая одежда с обувью, стройматериалы, много-много разного металла и даже мебель. Чего там только не было до Войны, ой-ой… Хаунд про рынок слышал от многих, закатывающих глаза и прищелкивающих языком. Сам он забредал туда нечасто, вычистили там под ноль давно и полностью, пропустив каждый контейнер и секцию невысокого здания как через мелкое сито.

Только к выживанию это все имело самое малое отношение. Птичьим-то он назывался все же не зря. Пусть и небольшой, но кусок под птицу, домашних хомяков с рыбками, котятами и щенками, там был. И хозяйственные опытные владельцы всего орущего, кукарекающего, мяукающего добра, заслышав «Атом», поступили по-разному. Но большинство, торговавшие прямо с пикапов, рванули к метро. Говорят, какой-то дед въехал на саму станцию, оседлав древний и жутко проходимый гибрид мотороллера «Муравей» и, не иначе, как вездехода.

В его-то будке, набитой отобранным комбикормом, двумя флягами мёда, совершенно бандитским обрезом с патронами, нашлось место клеткам с курицами-пеструшками и парой-другой петухов.

Так-то, отправляя наружу сталкеров, таскавших корм, Безымянка и оказалась с курятинкой. И смогла выдержать первые страшные месяцы и годы. А где курица, там что?

Йа, рихтиг, все правильно. Там и шаурма.

Ее-то, горячую и сочную, горбатый и чуткий нос мутанта Хаунда учуял еще в тоннеле. Несло так вкусно, поневоле желалось добраться и купить. Тем более, мука на Безымянке, чуть пропав после войны с Городом, вернулась с Кинеля. Пусть и дороже, но постоянно.

Чингиз, седой хитрый хозяин, державший едальню, довольно кивнул Хаунду, между делом затачивая огромный тесак для обрезания подошедшего мяска. Сколько бы электричества не подавали на Победу, этот себе прошарил для гриля. Да никто и ничего не имел против.

- Как обычно, брат?

Хаунд кивнул, оглядываясь. Что тут интересного случилось пока не наведывался?

Сектантов почти нет. Этих вообще становилось все меньше, верить их бредням, после контактов с большим миром, никому особо и не хотелось. Разве только количество неумелых рук в комплекте с недалекими мозгами выросло, да заметно. Эту особенность людской натуры Хаунд заметил давно. Стоит появиться возможности ни хрена не делать, только вещая о чем-то идиотски-высокопарном и дающем надежду. Тут же набегают рукожопы и гуманитарии, разрывая задницу на британский флаг и горлопаня о правоте нового учения. Херовы паразиты, сосущие жизнь из едва выживающих людей.

Хаунд, при случае, никогда не отказывал себе в удовольствии как следует влепить поджопник чудовищу в балахоне, бормочущему о Космосе и пришельцах.

- Десятка, - Чингиз протянул тугой сверток, прячущий благодать и счастье. – На здаровья.

- Подорожала, йа? – Хаунд отсчитал нужное патронами, уже откусывая и чуть не рыча от наслаждения.

- Сам нэ дэржу кур, поставшык сказала закупил почти вэс маладняк.

- Конкуренты?

Чингиз пожал плечами.

- Гаварят – на тушенк пустили.

О как… Хаунд кивнул, отходя от лотка. Тушенка, говорят, гут. Война-то так и стучится в двери, стоит лишь прислушаться и попытаться понять в этом стуке что-то стоящее.

Человеческой натуре Хаунд не удивлялся. Сам-то был не лучше, если не хуже, тут память подводила, никак не желая рассказывать хотя бы что-то о прошлом. Как вырезали лобную долю, йа… Осталось только вот это «йа», «шайссе» и понимание что мутант. Все.

А воевать люди как любили, так и любят. Делить куски однажды убитой земли, снова сжигая, расстреливая, разрубая и ломая друг друга. Не хватило последнего раза, надо начать новую войнушку, стоит только снова встать на ноги. Скоро, глядишь, до ракет кто-то додумается. Если уже не додумался. В технический прогресс Прогресса Хаунд верил. И не «почему-то», а точно зная причины. Типа той, что готовилась выбраться на улицы из его собственного дома-крепости и его гаража.

Оставь людишек наедине с бедой и страданиями, те справятся, не раз уже справлялись. Не случится мора какого-то с гладом, когда собственных новорожденных жрать станут, выживут, не хуже тараканов. И начнут заново ползать по земле, пусть пока и кутаясь в резину с пластиком, восстанавливая сменные фильтры противогазов и ища замену изнашиваемому оружию с боеприпасами.

Не спится кому-то, пока у соседа на пять пар сусликов опоросилось больше. Пока у еще одного вдруг нашелся рядом склад медикаментов длительного хранения, и там даже бинты можно использовать не кипятя и обрабатывая от вездесущей пыли с нуклидами. Или вдруг третий, или там третья, для разнообразия, вдруг заимеют в хозяйстве быстро бегающий внедорожник, работающий на говне, к примеру.

Это ж как так – у них есть дерьмомобиль, а у меня нет?! А вдруг они на нем на меня нападут? А договориться? Да ну нахер, договариваться, йа… Лучше пойду и заберу. Сраных сусликов с приплодом, боксы с детской присыпкой и бибику, гоняющую на гуано. А чо? То-то, что ничо. Хочу. И баста. И верно…

Ведь собственность, в принципе, это кража. Воровать некрасиво и отчасти не по понятиям, пусть и не везде. Другое дело – трофей, верно? То-то же, что так…

Хаунд, отойдя в сторонку от припозднившихся покупателей с торгашами, мерно двигал челюстями, жуя подостывшую курятину в лаваше. Смотрел вокруг и складывал дважды два. И, как не смотри на факты, получается пять, как в плохом анекдоте.

Город с Безымянкой все же на самом деле решатся напасть на Прогресс. Осталось всего ничего, воздух просто пропитан будущей кровью. Это первое.

Прогресс ни хрена не пальцем делан и разведка там налажена хорошо, значит… значит меры уже предприняты, а пока дезинформация во все уши, мол, заводчане спят и видят, как вместе с городскими начнут город восстанавливать. Ну да, точно. Это второе.

Пятнашка, зная, что ждет в районе Кинеля и Курумоча с Красным Яром, да даже у водных жителей Зелененького, так и будут стараться уходить в сторону Большой Черниговки, где воли больше и анклавов ощутимо меньше. И сопротивляться. Это три.

Металл, тесно сплетенный с рейдерами, как того им бы не хотелось, примут сторону банд, точно не желающих быть в стороне и, чем черт-тойфель не шутит, решивших оттяпать себе кусок жирнее. На своих сородичей с изломанными генами рейдерам частенько наплевать, да… Но воевать будут как бы их защищая, вот еще две стороны. Это четыре.

А пять…

Хаунд, рассматривая разложенные на расстеленной плащ-палатке ерундовины с хреновинами, продаваемые старьёвщиком, дожевывал шаурму и рассуждал о себе самом. Как о той самой пятой стороне конфликта. Иначе и не получится. Вряд ли получится отсидеться, да ему оно и не надо, йа. Цель у него вполне ясная, пусть и сложно достижимая.

Хаунд хотел забрать себе всю юго-восточную часть города, с Металлом и Зубчаниновкой, чертовым безумным поселком отморозков и разномастных подонков. И огородников, втихую ставящих теплицу за теплицей, растящих всякие там мясные огурцы с живыми помидорами и все такое.

Зачем мутанту-головорезу такое счастье, как кусок города? За-ради будущего, установления династии и детишек. Ни того, ни другого у Хаунда пока днем с огнем не найти, но главное – поставить задачу и двигаться к ней. А это он как раз делал, и давно. Последние шесть месяцев.

И… династия, детишки и будущее связывал воедино с одной живой душой, что казалась близкой и которую хотелось.

С Девил.

Рейдершей, старпомом банды Черных воронов, умелой убийцей, воином до мозга костей и красавицей. И мутантом, само собой. Хотя что в ней не так – Хаунд не взялся бы сказать. Да и не получалось пока увидеть, как не хотелось. Всю ночь протрепаться о том да сем – это битте, пожалуйста, то есть. И аллес.

Но это не страшно, йа.

Заприметив в дальнем от себя углу платформы голубую форму кого-то с Прогресса, двинул туда. Добраться до дома быстро, кроме как не их транспорте, не получится. Как-то так вышло и Хаунд ничего против не имел.

Толпа раздавалась сама, без дополнительных пинков, тычков и подсрачников. Чертова жизнь последних двух десятков лет привила людям почти утерянные умения с возможностями. Интуицию, натюрлих… а как еще назвать такую вот штуку, когда расступаются не оглядываясь, как если бы глаза на затылке выросли? То-то, что никак.

Не то, чтобы Хаунд настолько сильно сейчас злился, так, что это чувствовалось, найн. Он просто никогда не был добрым. И с радостью, в любой момент, доставал «рихтера», револьвер или просто распаковывал коробку свежих звездюлей. Вот и все.

Когда война на носу, что самое важное?

Оружие? Йа, оружие важно. Но у испытанного стального друга вдруг лопнет пружина, сточится боек или треснет ствол. И найдешь новое, лучше или хуже, а пока не доберешься, будешь воевать всем, подвернувшимся под руку: битым кирпичом, осколком стекла, обломков трубы или собственными руками.

Боеприпасы? Натюрлих, так и есть. Что толку в тяжелой композиции из стали, дерева или пластика, если она не заряжена? Нет пороха – и у тебя, как сотни лет назад, только мускулы, умения и грубо прокованное копье, дубина из бейсбольной биты, утыканной гвоздями или найденный охотничий нож.

Союзники? Рихтиг, без них никуда. Только кто-то опоздает, прикрывая собственную шкуру, кого-то купят с потрохами, кому-то, приставив ствол к башке любимой третьей жены, прикажут убить тебя же. И, так случается всегда и просто обязательно, какой-то решит, что умнее тебя и тупо предаст, надеясь словить куда большую выгоду.

Укрепленные пути отхода, схроны с едой, медикаментами и оружием, заранее приготовленные оборонительные позиции, транспорт и запас топлива, скрытые до поры до времени ловушки, куда надо заманить врага, правильный настрой твоих бойцов, подготовленный лазарет и ждущие своего часы отступные для семей погибших, чтобы потом забрать у них еще и еще мужчин с женщинами, готовых брать в руки автомат, винтовку, дробовик, обрезанную двустволку, самопал из стальной трубки и грубо вырезанного ложа, заточенную арматуру, наваренный на короткий лом топор, заточенное с двух сторон мачете из хозяйственного магазина, обожженный до каменной твердости деревянный острый кол, удавку из гитарной струны… О, да. Все это и много больше, все необходимо, когда наступает война.

Только всего не предусмотришь. Если не знаешь, что надо предусмотреть.

Информация, вот что самое важное. Крупицы, складывающиеся в крохотную горстку нужного. Слухи, треп, байки и домыслы, откуда выудишь чуть-чуть правды. Если нет возможности взять и примотать к стулу кого-то знающего, вогнать ему под ногти иголки из швейной мастерской, накинуть на яйца зачищенный провод полевого телефона с динамо-машиной и крутануть ручку, взять плоскогубцы с отверткой и стамеской для раззявленного и зафиксированного пересохшего рта… Остается собирать, тут и там, все подряд, просеивая через бредень логики и сопоставлений, отбирать самые дикие в своей неправдоподобности хреновины и изучать даже их… ведь иногда проще спрятать правду за глупостью, накрыть шлейфом идиотизма и все, никто и не поймет, о чем речь.

Кто-то продал трех баб из Пятнашки пауку с Товарной? И?

Кто-то нарушает установленные правила. Что толку от трех девок? Не скажи… Они знают сколько их было. Они знают кто и что умеет. Они знают сколько и где пойдет народа дальше. Они знают кто их продал. А тот, кто их продал – имеет доступ к тому, кто дал приказ ловить и не убивать «грязных», а использовать их для какой-то начинающейся бучи. Так что…

Так что сегодняшним днем Хаунд оказался доволен, йа. Началось утро с хорошей разминки, продолжилось первой нужной информацией и завершилось давно желаемым, но почему-то откладываемым, относительным актом правосудия и воздаяния. Разве это не прекрасно? Вот и он думал точно также, натюрлих.

Шаурма закончилась, как и время на раздумья. Осталось только купить билет на поезд и отправиться в Юнгородок, желательно, не задерживаясь на Кировской. И стоило чуть поторопиться, сделать шнеллер-шнеллер, чтобы не упустить две бронированные дрезины и широкую платформу между ними, накрытую легким бронеколпаком. Прогресс, несмотря на положительные изменения в наружном и подземном мире, бдительности терять не хотел. Совершенно.

Голубое и белое, они любили использовать эти самые цвета. Как синь никогда не виданного неба и матовые бока ракет «Союз», готовящихся рвануться в космос. Не той, ржавеющей у Российской, а настоящих, когда-то уезжавших из Самары на Байконур.

Поговаривали, что настоящие культисты именно жители анклава Прогресс. Что там, в огромном цехе, выстоявшем в Войну, бережно сохраняемая и постоянно реставрируемая, спит настоящая красавица, готовая хоть сейчас, в реве и пламени двигателей, устремиться вверх, к звездам.

Но Хаунд в такое не верил. Слишком уж рациональны и серьезны были все его знакомые заводчане.

Как вот Савва, например. Высокий, чуть полноватый, несмотря на время вокруг, вроде бы кудлато-светленький, как барашек, но…

- Привет, Хаунд. – здороваться с мутантом за руку Савве было не в падлу. – Домой?

- По делам.

Не то, чтобы Хаунд думал о страшной секретности места своего проживания. Нет. Если кто захочет найти, так всегда найдет, а уж в возможностях фейсов с Прогресса он и не думал сомневаться, йа. Но так оно казалось… более правильным, что ли.

- Вон там сядешь, на платформе. Эй, Курносов, вон то место занято. Что, гражданка? Занято, говорю.

- Как поторговали?

- Да хорошо. Новые ружья идут на раз-два, десять штук за сегодня продали.

- Это которые с замками?

- Да. Слушай, не поможешь с деревом? Не знаешь, где бы отыскать что-то хорошее на ложи?

- Помогу, йа.

Ружья с замками, оставшиеся пять штук, тот самый Курносов сейчас сдавал под роспись в бронедрезину. Кремневые замки, рассверленные граненые стволы, деревянные, выточенные на токарных станках ложи. Даже с узорами и покрытые лаком. В комплекте пороховница из пластика под рог с притертой крышкой, три сменных кремня и мешочек со свинцовыми шариками-пулями…

Хаунду не было смешно. Он все ждал, когда появится на рынке первая кираса и шлем с простеганным капюшоном и хауберком. Нарезное и автоматическое еще нужно найти, а складов в округе не так и много. Да и найденные… давно прибраны кем посерьезнее.

Обычный АК-74М шел в половину своего веса медикаментами, в три веса молодых и уже по разу нормально опоросившихся свиноматок, с десяток обычных сильных и молодых работников или одного мастерового. Ну или в двадцать литров рабочего топлива с хорошим октановым числом.

И это только начало. Потому-то в Петра-Дубраве «коммунары» радостно потирали руки и разыскивали все залежи мусора с нечистотами, добывая в них драгоценную селитру для черно-зернистого дымного пороха.

А еще город жил постоянным страхом и ожиданием, все два года с похода клятого Ориса, страхом и ожиданием прихода военных с Черноречья. Бригада миротворцев, с танками, артиллерией, запасами всего на свете и… умением воевать. Но те пока не шли, почему-то.

- Хаунд?

- Йа, майн фрёйнд?

- Ты не встречал на неделе предложений по продаже… безоткаток?

О-о-о… вот оно и с этой стороны пришло. Дас гут, дас гут…

- Надо подумать.

Савва кивнул.

Безоткатки, самые простые реактивные гранатометы с запальником вместо электроспуска, делали на Металле. Делали так хорошо, что они всплывали последний год повсюду. И иногда били прямо по передовым постам Прогресса. А еще их очень любили рейдеры. Это точно.

И сейчас Савва, что уж точно не просто торгаш высокого уровня, почему-то интересуется этими изделиями. Интересно…

Надо подумать.

Город у реки (Memoriam)

Лес принял Тойво как своего с первого раза. Тогда он притащил с собой двух найденышей, мальчишку с девчонкой, бежавших от собственной банды с Безымянки. Уставшие и замученные они легко попались в яму и петлю, верещали, призывая хищников. Но дядюшка Тойво, как и всегда, успел первым. Дурачок, болтаясь над землей, даже обрадовался, увидев его. А вот девка…

Ему пришлось сломать ей руки, наказывая за острую полосу железа, чиркнувшую под бородой и чуть не вскрывшую горло. Волчонок, связанный и материвший его, даже заткнулся, позеленев и едва не сблевав. Тойво тогда разозлился и решил не тратить приклад «манлихера», растянув деваху на асфальте и потоптавшись на тонких руках всеми своими пудами. Хрустело и перекатывалось под сапогами знатно, и кричала она также, разрывая связки и горло, потом кашляла всю дорогу.

Он затащил их в парк и там, привязав к черным вязам, вымахавшим у самого входа в темный провал между деревьями, достал нож и вернулся к подросткам, обильно оросил их красным соком корни и землю, подарившую парку новую жизнь.

Тойво не звал каких-то там духов и не камлал, как саамский шаман. Он просто знал – так нужно. И сделал все правильно.

Иногда дядюшка Тойво даже думал – а не перебраться ли ему с семьей туда, в самую дикую пущу, отвоевывавшую у города квартал за кварталом? Но пока не решался. Его лес принимал как своего, а вот среднего младшенького, взятого на первую охоту, лес убил. Увел в чащу и там разорвал ветвями, оставив болтаться между деревьями, где Тойво его и снял.

После этого жертвы лесу он приносил чаще, украшая вязы у входа головами, ссыхающимися телами, их пальцами, врезанными в кору и вросшими полностью и порой наматывая снятую кожу. Мало ли, вдруг лес хотел больше страха и боли?

Отсюда, с тайника над площадью, Загородный… лес он не видел. Лишь чувствовал, как присутствие старого-доброго друга, и ему становилось спокойнее. Сейчас ему там нравилось куда больше, чем как в показанном левом глазом. Поверил бы дядюшка Тойво в такое тогда, двадцать лет назад? Кто знает…

…Горожане воевали за Загородный с самых «святых» девяностых. То один ушлый бизнесмен, то второй, включали парк в список собственных бизнес-проектов. Почему все касались только одного: продать землю под частную застройку. Странно… и с чего бы?!

Неужели со спуска к Волге, плавно и неторопливо, едва уловимо ухом, бежавшей у узкой полоски пляжа, начинавшейся возле старой единственной лестницы, ведущей к воде? Из-за покоя и несуетного достоинства самого места, откуда, сам посмотри… Жигулевские ворота - вот они, руку протяни и потрогаешь лохматые крутые спины двух горушек, пропускающих меж собой реку-матушку, такую темную и зеркальную осенью, когда рыжая листва парка сама тянулась к ней, облетая, и убегала вдаль, засыпая на невозмутимых волнах.

А летом? Летом, в марево жаркого полудня, когда даже птицы не цвикают, когда деревья не дернут ни веткой в парящей зноем истоме, на ней, на ее голубой ленте, завиваются белые барашки после прошедшей баржи или пробежавшего трамвайчика. И хочется прямо сейчас - сбежать вниз и окунуться, наплевав на двадцать с небольшим градусов, желая хотя бы немного остыть в реке, так манящей своей гладью, открывающейся с обрывов парка сразу за последними деревьями.

И совсем рядом – конная школа, манеж, фыркающие красавцы и красавицы, гнедые, чалые, буланые, каурые. С вычесанными водопадами хвостов и переливающимися на солнце гривами, аккуратными, волосок к волоску, так и тянувшими потрогать и погладить. Гордая детвора, прикоснувшаяся тайн гиппологии и держащая спину на аллюрах по песочному кругу, заливистое ржание и перестук свеже-кованных копыт.

В чанах из нержавейки тихо булькает, варясь, кукуруза. Масло, соль, пергамент, и ты снова где-то в собственном детстве, ведь кукурузу варят почти осенью, когда кто-то едет мимо полей.

Ветер в парке теплый и ласковый, разве что мазнет осенней паутиной или летним пухом, стараясь загнать в рот, приоткрывшийся от удивления, когда навстречу сладко запахнет самой обычной сахарной ватой, вдруг кажущейся той самой, когда тебе было пять лет, и вкуснее ничего-ничего не найдешь…

А суровые мужчины и не менее суровые юноши сурово подносят к плечу приклад страйкбольного автомата, выбивая сколько-то там из скольки-то и неожиданно теряются, берясь за обычную складную воздушку, промахиваясь раз за разом по весело крутящим жестяными лопастями мельницам. Или по медведям, бьющим молотами по наковальне, или… да какая разница, ведь все равно они идут на второй заход, доказывая сами себе что… а что?

Парк разный. В нем по осени полыхает рябина, звонко шелестит опадающим золотом береза, грустно шепчет в высоте что-то тополь, пряча под собой подрастающие вязы с кленами. По ним растянуты канатные мостики и переходы, туго гудят канаты для детворы в шлемах и страховке. В детстве можно и нужно все лихое, рвущее тебя изнутри к приключениям и тем самым «мам, я чуть-чуть…».

Но эти деревья деревьями, все красивы и хороши, но… Главные в Загородном не они. Главные стоят по обеим сторонам аллеи, ведущей в глубину. Возле главных всегда смех детей и вспышки камер, ведь там, мелькая рыжими живыми снарядами, носятся туда-сюда белки, наглые парковые упитанные красавицы с кисточками на ушках и пушистыми торчащими щетками роскошнейших хвостов. А почему?..

Все просто.

Главные в парке – дубы. Кряжистые зеленые великаны, добродушно смотрящие на людей внизу и покойно гудящие ветром в широко раскинувшихся ветках и густой листве. Возле них, да-да, помните же, всегда много людей. И никто не уходил от великанов с недовольным лицом. Огромные теплые деревья, только подойди ближе, совершенно незаметно касались всех и каждого чем-то теплым, дружеским… касались и тебе становилось легче и проще.

Может, потому и воевали горожане за свой Загородный, не отдавая очередному красавцу, решившему тупо заработать на земле, продав под коттеджи и гостиницы? Кто знает.

Дядюшка Тойво на самом деле больше любил новый загородный… лес.

Глава девятая: дом, милый дом

Тоннель с Кировской заканчивался где-то за полкилометра до Юнгородка, и потом состав лихо шествовал по поверхности. Люди посапывали через намордники респираторов, кто-то потел в полностью укомплектованном ОЗК, и только Хаунд, набросив капюшон, спокойно рассматривал пейзаж без этой резиновой благодати. Маску, правда бы, нацепить, глаза-то повреди и все, не восстановишь… а плотная кожа и двойные светозащитные вставки из пластика и стекла, снятые с очков, помогали не щуриться. Ветер снаружи разгулялся будь здоров, гонял туда-сюда мусор с пылью. Только он ее просрал, и где – не помнил.

Юнгородок был единственной открытой станцией метрополитена. Серая лента платформы, простые, покрытые вечной коричневой плиткой, колонны навеса, два пути. Состав, пыхтя дизелем, вкатывался на левый, а правый, закрытый натянутой камуфляжной сеткой, светился изнутри вспышками сварочных аппаратов и нескольких прожекторов, работавших на полную.

У ограждения, за дополнительным постом из всегдашних мешков с песком, на подъезжающих смотрел ствол ПК. Вот как значит, йа…

- Трамвай решили запустить? – Хаунд повернулся к Савве.

- Хотим соединить завод и метро, удобно же будет, караваны сюда не нужны.

Йа-йа, он так и поверил. А работа велась серьезная, ведь растянутая маскировочная кишка уходила за недавно демонтированный бетонный забор, огораживающий несколько гектаров метрополитеновской земли. И за ним, за убранными плитами, как раз шла ветка трамвайных путей. И чуть дальше кольцо, а от него с полкилометра и такие же пути, ведущие через мост на Победу. И сейчас прогрессовские вдруг решили вытащить ветку прямо к заводу? Интересно…

Через КПП, выходящий на красные кирпичные дома и остатки стадиона, выпускали спокойно. Разве что идти предстояло через несколько постов и уходить в сторону перед мостом, уходящим к Елизарова и Товарной. Прогресс относился к своим территориям по-деловому, разрушив часть зданий, закрывающих обзор, а из нескольких, что пощадили – укрепления с постоянном меняющимся караулом.

Рабочая окраина, мусор, гоняемый ветром, редкие выжившие великаны-тополя, высаженные немцами-военнопленными после войны, корпуса авиационных заводов, где стоящие, где полностью разрушенные. Скелеты старых чешских трамваев «Татра» на кольце справа казались приветом из прошлого, с их облетающими хлопьями последних кусков красной и белой красок.

Группа, вышедшая через КПП, замерла. Встали все, как один. Было с чего, это признал даже Хаунд.

Длинные дома в пять этажей, врытые в землю железные остатки палисадников, сплошь поросшие вьюнком и мхом, растрескавшиеся змеи вечно плохих самарских дорог, холмы сорняков и редких цветов, бывшие когда-то автомобилями, просевшие туши бело-голубых стареньких троллейбусов, светлые тоскливые позвоночники столбов и мертвые кишки электролиний под ними… прах и пепел, перемешанные с последышами суглинков, неутомимо превращаемых ветрами и погодой в мелко-серую самарскую пыль.

Ветер выл в рыжих, распадающихся по кирпичику высотках у самой платформы, играл в догонялки между провалов окон, гоняя там какие-то никак не разлагающиеся пакеты. Ломал ветки кривых черных, узловатых и не умирающих вязов-карагачей. Скрипел не желающим сдаваться рекламным щитом, кренившимся над расползшимся в гравий и крошку Заводским шоссе, светлеющим справа.

И, чертовой сюрреалистичной картинкой, попавшей сюда не иначе как из доброго детского сна, со старых чешских стальных такс, навеки заснувших на ржавых рельсах, красно-белым дрожащим облаком слетали ломкие бабочки краски. Слетали, кружась в прощальном танго с ветром, огорченно роняющим их в серый колыхающийся ковер пыли.

- Словами не передать… - гулко и сдавленно всхлипнула женщина, стоявшая рядом с Хаундом. – Это… это…

- Просто опизденительно красиво, йа… - Хаунд согласно кивнул и пошел себе дальше. Хватит ненужных сентиментальностей и глупой романтики. Вокруг все умерло, не надо вздыхать.

Тетка чего-то там забурчала, да и ладно, пусть ворчит. Романтику ей нарушили, ай-ай…

Плакат перед стадионом и красными… остатками буро-кирпичных пятиэтажек был простым. Стрелка направо и надпись «Жить – иди направо».

Фейсы Прогресса, объединившись со службой охраны, породили чертовски действенную штуку. И, проходя между двумя блокпостами, прячущимися в когда-то жилых корпусах то ли общежитий, то ли малосемеек, Хаунд иногда даже радовался, что между ним и Прогрессом не пробегала черная кошка. И, вроде бы, не планировала.

Рвы, заграждения, колючка, растянутая между домами и только неширокий, как раз рельсы со шпалами уложить, кусок асфальта между ними. Стальные кабины старых грузовиков, вмурованные в кирпич и смотрящие через щели в бронеплитах, несколько прожекторов, сейчас включенных едва на четверть и просто подсвечивающих путь.

Сколько же их смогло выжить тут, в бомбарях огромных заводов и цехов? Хаунд считать не пытался, и заказов на такую информацию не принимал. Ссориться с заводчанами в его планы не входило вообще. Но… но кое-что он все же понял. Не так много, и каждый человек на счету.

Следующие красные дома, их остатки, Прогресс, забирая назад свое, а строилось-то то тут все именно под завод, развалил по кирпичику, потратив уйму времени и средств. Подходили к делу с выдумкой и инженерным образованием, используя самопальную взрывчатку и механизмы, что, наверное, применяли еще египтяне, строившие пирамиды. А завершили дело кувалды, сваи и кирки, превратившие когда-то по-советски уютные дома в пустырь, густо покрытый серо-красным крошевом.

Второй форпост, перед выходом к трамвайным линиям и узкой полоске асфальта перед корпусами и проходной, собрали, как конструктор, из контейнеров маленького рынка. Сварили те вместе, вогнав между ними несколько самосвальных кузовов, развернутых к тропке от метро. Пустырь вокруг сиял в свете прожекторов, весь усеянный битым стеклом, торчащим вверх острыми зубьями битых бутылок и стекол, уцелевших в первые дни после Войны.

Стены укрепления молчали, Савва, ведущий группу, просемафорил фонариком, закрывая ладонью лампу. Световые пароли менялись не просто каждый день, менялись три-четыре раза за сутки и пройти просто так под стволами автоматического оружия не вышло бы, захоти кто отправить диверсантов.

Начал накрапывать мерзкий мелкий дождь, старательно лезущий за плотно застегнутый плащ и быстро начавший стекать с капюшона. Под ногами, квасясь от сырости, расползалась серо-желтая грязь. Площадь перед Прогрессом тонула в вечернем тумане, плевать хотевшим на дождь и собиравшимся здесь, изо дня в день, последние двадцать лет.

Крайний внешний рубеж обороны Прогресса проходил и тут, темная полоса вала и вынесенных постов виднелась вдалеке. Но сегодня Хаунд в ту сторону точно не собирался. Переговоры по делу Лукьяна можно провести и попозже, все равно понятно многое. А сейчас…

- Данке, Савва. – он повернулся к вожатому группы. – Про дерево помню, йа. Займусь, скоро получишь ответ. Ауфвидерзеен, майн фрёйнд.

- Пока.

Савва, как-бы торговец и самый настоящий преемник коренных фейсов, смотрел ему в спину. Отчего-то Хаунду сильно хотелось нацепить бронежилет.

По мосту раньше ходили машины и трамваи. Параллельно шел еще один, железнодорожный, чьи рельсы разбегались сразу на несколько предприятий. Кордон Прогресса перекрывал все, но Хаунд прошел в стороне, решив не показываться на глаза. Сложно ли двухметровому набору мускулов, жил и крепких костей, весом за сто кило, провернуть такую штуку? Кому да… но не мутанту, тут природа-матушка и геном-батюшка сильно постарались.

По пологому спуску вниз, к застывшим остатками состава, в день Войны шедшего на восток. Металлические коробки для угля и открытые платформы с разобранными комбайнами. Фон вокруг них давно пропал, но практичные жители Прогресса пока состав не трогали. И правильно делали. Тупоносый локомотив ВЛ застыл как раз перед пешеходным переходом, чуть дальше моста к Безымянке, а хвост убегал к Кировскому мосту, надежно закрывая один путь. Остальные тоже не пустовали.

Старая автобаза, ставшая домом, белела впереди. Хаунд, до чертиков наевшийся на сегодня людей, страшно любил возвращаться к себе. Вот прямо как сейчас.

Объект ГО и ЧС, находившийся внутри большого прямоугольника из бетонных плит номера не имел. Когда Хаунд наткнулся на него, то внутри обнаружил много интересного. И не очень.

Советский Союз готовился к Третьей мировой серьезно. Мирные советские атомные ледоколы комплектовались орудиями и зенитными установками, спрятанными в отсеках с допуском не для всего офицерского состава. Часть гражданских автомобилей всегда состояла на учете, как имеющие вездеходные данные, и становясь водителем «Нивы» постоянно стоило ждать повестки на неожиданные сборы. Предприятия по выпуску сигарет и папирос в мгновение ока легко переключались на производство патронов, а завод про производству вагонов производил танков больше, чем вся корпорация, работающая над «абрамсами».

Что уж говорить про автохозяйства и автобазы…

Тогда, года три-четыре назад, Хаунд был как новорожденный. Котенок, не человек. Тыкался туда-сюда, ничего и никого не понимая, тысячу раз смотрелся в стекла. Лужи, осколки зеркал, пытаясь понять – кто же он такой? Как котенок, ничего не понимающий и не знающий без мамы кошки, но уже умеющий шипеть и показывать клыки. Только ему приходилось их и применять, ведь мамы кошки рядом не наблюдалось.

Почему он пошел сюда, что потянуло, что заставило забраться внутрь большого ангара с полуобвалившейся кровлей? Сложно объяснить. Не иначе, как животное чутье, передавшееся через гены кого-то из родителей, подаривших не только звериное обличье и чувства, но и его, сраное чутье-интуицию. А может, просто-напросто, обостренное обоняние уловило практически незаметный запах консервации, идущий через трещины и щели накрытия убежища.

Людей тут укрылось не очень много, военных среди них оказалось только двое, если судить по жетонам. Остальные пыльные желтые обглоданные скелеты ничем не отличались друг от друга и тысяч, растасканных падальщиками по городу. Этим не повезло. Нет, радиация или биологическое заражение внутрь не проникло… во всяком случае, напрямую. Косвенно… это да, натюрлих.

Бункер погубили крысы. Не те пищащие и вкусные куски мяса с фермы Спортивной, нихт.

Рассматривая расколотый черепок с зубищами длиной с мужской… палец, Хаунд сразу же решил найти место, откуда те проникли внутрь. Нашел. Завалил. Натаскал с реалбазы на Елизарова цемента, силикатных блоков, принес несколько канистр воды и заложил, замуровав дырищу в нижней части убежища. И ходом тем, поневоле манящим возможностью черного выхода, так и не пользовался. Интуиции, этому странному чувству, Хаунд доверял.

На кой, доннер-веттер, ляд оно вступило тогда до такой степени?

Из-за «Урагана», стоявшего внутри большого отсека с пандусом, поднимавшимся простейшей механической системой и следов направленных взрывов, обрушивших кровлю. Раз такое случилось, то машина была на ходу, хотя и выглядела ужасно. И завалившаяся кровля никак не перекрывала выезд и оказалась простейшей маскировкой. А кто же в здравом уме откажется иметь в хозяйстве огромную машину, явно заранее переоборудованную под решение боевых задач в условиях разрушений и проблем?

Правота оказалась неполной… йа, шайссе!

Машина имела чудесный отбойник под тупым носом. Заранее наваренные решетки, закрывающие обзорные стекла. Систему автоматической подкачки каждого из восьми огромных колес. Установленную за самой кабиной и двигателями герметичную конуру КУНГа. Запасные покрышки, две штуки по бокам. Лебедку и даже возможность установки курсового вооружения.

Не автомобиль, сокровище…

Крысы сожрали не только его экипаж, после сигнала «Атом» оказавшийся, на удивление, в месте дислокации. Твари уничтожили проводку и часть сложного двигателя, включая всякие важные патрубки и прокладки из резины и каучука.

Хаунд, глядя на мрачного великана, сплюнул и понял: первая осознанная цель новой жизни появилась. С того все и началось.

Чем проще уловка, тем сложнее ее отыскать. Ход в дом Хаунда спрятан так, что ни за что не подумаешь, что это правда. Говорят, такой же есть у грандиозного основного бункера Триумвирата Города, бункера, выстроенного для Сталина. Там «сезам откройся» находится в подсобке прямо под основной лестницей Кулька, академии культуры. Да, тряпки, швабры и ведра. И дверка, ведущая в холод стальных тюбингов, винтовой лестницы и закрытых проходов-ответвлений.

Тайный лаз в личную подземную крепость Хаунда прятался среди трех огромных распределительных щитков и честно предупреждал еще видимой надписью – осторожно, убьет! И, йа, ни капли не врал. Двое дотошных искателей спрятанных сокровищ, разок наведавшиеся точно по нужным координатам, умирали долго и мучительно. После всего услышанного Хаунду пришлось на несколько дней уйти. Не скрываться, нихт.

Устроить крохотный геноцид в бомбаре координационного центра ГО по Промышленному району. Кто-то умный из тамошней колонии умудрился вскрыть сейф и найти карты нескольких секретных объектов, еще советских, почему-то вовремя не утилизированных или не переданных по назначению силовикам.

Внутрь Хаунд попал быстро, хотя недовольство никуда не пропало. На всякий случай пришлось тащить с собой рюкзак инвентаря для проведения крайне откровенных бесед с жителями. А инвентарь включал в себя даже паяльную лампу, редко применяющийся аргумент для получения искренней правды и желания ею поделиться.

Но вылазка оказалась не напрасной и больше никто его не тревожил. Включая фейсов Прогресса. Эти знали, йа… Хаунд даже не сомневался. Но его услуги оказались нужны заводчанам и пока никто его не трогал. Ну, а если захотят, сюрпризов он заготовил достаточно.

Сложнее оказалось найти нужных помощников. Работать и жить в компании не самой доброй личности с явным отпечатком мутации не то, что на лице, по всему телу, никто особо не стремился. Но вода камень точит, и многое поменялось.

Кулибина Хаунд отыскал на железке, между Стахановской и Киркомбинатом. Оставленный нанятыми Прогрессом безымянкскими сталкерами, Кулибин готовился помереть. От болевого шока, разрывающего все его тело и, особенно, раздробленные ноги или от зубов гнило-псов, уже кружащих вокруг. Напасть до прихода Хаунда паскуды не решались из-за буйного поведения калеки, час назад бывшего нормальным, и его фокусов.

Собственно, натюрлих, именно фокусы, раздающиеся по округе выстрелами крупного калибра, и заставили Хаунда свернуть с прямого пути к огрызку контейнерной станции. Там, если верить наводке Шляпкина, искренне поделившегося инфой после оторванных мультитулом двух ногтей, пряталось сокровище. Шесть дизельных генераторов в заводской упаковке. Мелкий поганец с почему-то дырявыми ушами где-то раздобыл бланки накладных, заполненных, вместо принтера, ручкой.

Кулибин, уже дрожащий от боли и страха после почти полностью растворившейся ампулы промедола, спрятанной в подстежке бушлата, как раз заканчивал концертную программу. Та состояла из подсумка с гайками да болтами, огромного куска полиэтилена, доброжелательно подкинутого зевакой-ветром и двух коробков спичек. Подкидываемые крохотные взрыв-пакеты с серой шарахали сильно, а в окружении стальных гробов морских контейнеров так совсем убедительно.

Такое желание жить и смекалка Хаунду понравились. И он даже решил внести свой вклад в судьбу человека без ног. Дать ему шанс, разогнав облезлые куски гнилого мяса на четырех лапах, вколов еще обезболивающего и дотащив до Спортивной. До метро Хаунд пер Кулибина по простой причине: до дома было в падлу. В компенсацию Кулибину пришлось терпеть ампутацию на остатках наркоты и ноль-пять самогона. В какой-то момент даже показалось, что тот помрет прямо сейчас.

Но Кулибин, как потом подсказала дурында-медсестра, по гороскопу оказался Овном. А те, как повезло узнать Хаунду, отличаются несколькими вещами:

Завышенным самомнением и самооценкой, дающих дополнительный заряд энергии.

Желанием меряться всем, со всеми и всегда, особенно с ожиданиями других по его поводу.

Абсолютным наплевательским отношением к желанию жизни укотрупить Овна

Умением, даже будучи привязанным ремнем к хирургическому столу и потеряв обе ноги по колена – показать судьбе вполне себе рабочий половой ху... член. Ибо нехер.

Кулибин выжил, оброс бородищей не хуже Хаунда, смог передвигаться на карачках, ползком, на специальной тележке из скейта и мотоциклетного сиденья и даже на собственноручно сделанных протезах. Настоящий, тойфельшайссе, мужик.

На вопрос одного из фейсов, не особо скрывающегося и как-то попросившего Хаунда на чашку спирта в кабаке Безымянки, имелся вполне четко-однозначный ответ. Нет, инженер одного из отделов, отправленный с группой сталкеров не выжил. Притаскивал, йа, но он помер по дороге, пришлось закопать на поверхности. Где? Прямо вот тут, во дворе школы с углубленным изучением английского языка, под крайним левым тополем от ворот. Там даже памятный знак стоит. Арматурина с гордо смотрящим вверх ярко-красным фаллоимитатором, взятым в ближайшем секс-шопе, их же на Победе пруд пруди. На кой там этакая херовина? Чтобы внимание привлекать, а табличку Хаунд тоже оставил, перманентным маркером написав поверх диска с 4-ым энергоблоком и чудаком в капюшоне, отстреливающимся из «макара» от псов. Что написал?

«Тут гниет дебил, поверивший в братство и честь сталкеров». Коротко и ясно.

А Кулибин, не имевший на своей второй родине-заводе ни семьи, ни завалящей бабенки, никуда особо и не рвался. «Ураган» захватил калеку так же, как самого Хаунда.

Дом встретил звоном цепей, передвигающим по балкам, идущим по всему периметру потолка, сиденье с Кулибиным. Запахом горевшей в светильниках по стенам смеси технического масла, мертвой соляры и какой-то жидкости для мытья, давно превратившейся в пасту и горевшей за милу душу. И ворчанием, явно предназначенным именно Хаунду.

Калека колдовал над правым двигателем, ковыряясь в горбе за кабиной, прятавшим оба. Правый для колес своего борта, левый, само собой, для оставшихся. У их «Урагана» отцы-создатели предусмотрели два сердца… прибавив проблем неожиданным владельцам и ремонтникам.

- Кого у нас тут, бля, принесло? – поинтересовался Кулибин, дымя самокруткой и отхлебнув из фляги. Судя по запаху – собственного изготовления политуры, настоянной не иначе как на напильниках и химикатах для очистки канализации. Этого-то говна в загашниках бункера оказалось на удивление много.

- Гутен абенд… - Хаунд снял плащ, расстегивая портупею и раскладывая на верстаке все ковырялки и дробилки, носимые под ним. – У нас гости, йа?!

Гостем пахло с самого порога, нос не обманывал.

- Твой хуев дружок-балалаешник изволил пожаловать. Сейчас дрыхнет, сука, как садовая медовая соня. Чуешь, как воняет онучами и его блядскими драными казаками?

Хаунд кивнул, дух шел знатный. Ладно… Если Эдди решил поспать, пусть дрыхнет. Его появления он ждал давно.

- А чего ты недовольный, майн фрёйнд?

- Он, сука, опять стырил скотч и замотал свои сраные сапоги. Они у него скоро на молекулы распадутся, блядь, а этот ебаный менестрель никак новые не закажет. Отец, мол, подарил еще тогда-тогда…

- Не любишь ты людей, Кулибин. Тяжело так жить, особенно калеке. Как ты со мной уживаешься, йа?

- Ты и ни хрена не человек.

- Рихтиг. Есть хочу.

- Жратва в сковородке, не маленький, разогреешь.

- Что там?

- Жабья икра, еб твою намотай, с подкопченой половинкой не крещенного младенца, что дружок твой принес… Мясо, Хаунд, чего еще там может быть?

Хаунд пожал плечами, вытягивая ночи к небольшой печке, малиновой от жара. В бункере было холодно, несмотря на май. Метров шесть под землей, чему удивляться?

- Мало ли… йа. Вдруг ты решил испечь эту… как ее… кулебяку?

Кулибин, крякнув, не сразу нашелся, что ответить. Но все равно сказал все, что думает, пусть и позже. Хаунд, оскалившись, довольно кивнул. Домашний уют и тепло, что может быть лучше?

Глава десятая: это моя собственность

Его разбудило звяканье… ложки по кружке. И запах сушеных ягод и листьев, запаренных в кипятке, кому-то явно желалось завтракать прямо под носом Хаунда. Хотя, почему кому-то? Очень даже Эдди, вчера завалившемуся под вечер, Эдди, никогда не церемонящемуся и, пробудившись, явно заскучавшему.

- Тебе неймется, йа? – Хаунд просыпаться не хотел. Тепло и удобно в огромном офисном кресле, заново обшитом кожей.

- Время деньги, дружище, ты же знаешь.

- Деньги? Давно они тебя волнуют?

Эдди, по простоте душевной и легкому отношению к чужой собственности чаще всего забирал понравившееся, предпочитая решать вопросы бывших владельцев по мере поступления.

- Деньги не могут волновать, дружище, без них скучно, грустно и не уютно. Тем более, без них в последнее время не часто можно порадовать красоток чем-то эдаким.

- Йа… ты, думкопф, опять нашел себе новую мотрю и теперь тебе надо станцевать перед ней брачный танец по всем правилам?

- Чего сразу мотрю?

- А не так? – Хаунд, пошарив слева, нащупал небольшой столик. Только не нашел необходимое.

- Ты знаешь… - Голос Эдди приблизился, а ноздри Хаунда дрогнули, улавливая странно прекрасный запах. – Я тут случайно отыскал интересную заначку. Решил вот тебя порадовать.

Хаунд безошибочно вытянул руку, нежно и бережно ухватив приношение. Поднес к носу, чуть помяв и втягивая совершенно сумасшедше-сладкий запах настоящей сигары, только что освобожденной из цилиндра Эдди.

Сигару положено резать гильотинкой, но Хаунд предпочитал в крайних случаях просто откусывать кончик зубами. Позволяли, чего уж. Вот прямо как сейчас. Спичка из плотного металлического коробка, оклеенного непромокаемой плащевкой, фосфорные, идущие в город от щедрот хозяев пороха. Чирк по собственному ногтю, не открывая глаз, огонек к сигаре…

Хаунд, выпустив дым через нос, приоткрыл глаза, уставившись на Эдди.

- Рассказывай, чего хочешь.

- То есть в мою душевность и желание просто дать другу немного счастья ты не веришь?

Кулибин, уже ковырявшийся в движке, хохотнул. Хаунд, покосившись на него, вернулся к Эдди:

- Душевности твоей хватает на неделю развода очередной барышни, получающей на прощанье поцелуй в лоб и пожелания счастливой жизни в довесок к беременности твоим очередным ублюдком. А просто так ты ни хрена не делаешь, йа.

- Грустно слышать такое про себя.

Хаунд пожал плечами, затягиваясь и гоняя по рту дым.

- Рассказывай, чего приперся и какая афера созрела в твоей патлатой голове.

Эдди относился к редким экземплярам горожан, любивших отпустить волосы. Утверждал, мол, это полностью соответствует его внутренней гармонии и желанию соблюдать определенный стиль. Хаунд, собственную гриву заплетавший в мелкие тугие косички и убирающий за спину, перетягивая плотной кожаной оплеткой, не спорил. Его прическа не раз спасала шею от удара по ней тяжелыми или острыми предметами, заставляя те подпрыгивать, отлетая в сторону. Так что… так что его внутренний настрой полностью соответствовал виду и спорить в Эдди в вопросах санитарной гигиены и вшей не хотелось. Самого Хаунда всякие ползучие твари избегали. Подарок от мамы с папой, не иначе, йа.

- В городе что-то назревает.

- Удивил… в нем постоянно что-то назревает, прямо как чирей на жопе. Главное не попасть под нарыв, когда тот прорвет.

Эдди, пьющий свой травник, хмыкнул, дернув курносой головой. Его тезка, в честь которого самый обычный Пашка решил взять такое имя, кивнул с заношенной футболки.

Лохматый ворюга, прохвост, шельма и бард, сидящий в гостях у Хаунда, был своеобразной личностью. Непонятного, от тридцати пяти до сорока с небольшим лет возраста, застрявший в одной поре что по образу мыслей, что по внешности. Порой Хаунду казалось, что Эдди вечно восемнадцать. Ничем другим объяснить дурости и совершенно дикие поступки этого нахала не получалось.

Эдди любил баб, залить крепкого, как не в себя, оттянуться с, обязательно сисястыми, бабами и брякать на струнах своей гитары. Гитара, само собой, смахивала на бабу, особенно с обратной стороны, удивительно реалистично расписанная неведомым художником под мечту Эдди, пронесенную через годы. Мечту крутобедрую, обязательно-грудастую, черноволосую и называемую Моникой. Несомненно, что Моника, любовно выписанная на инструменте и покрытая лаком, была абсолютно без одежды, давая возможность рассмотреть все свои анатомические особенности и нюансы.

Еще Эдди любил вокально-инструментальный ансамбль «Железная Дева» и всегда расстраивался невозможности послушать их через динамики. Восполнял этот пробел, никого не удивляя, собственноручными бряканьями на струнах их песен и, вполне красиво-мелодично, напеванием песенок. Некоторые, особенно медленные, котировали даже простые жители. И даже выдавали Эдди, от щедрот, поесть-попить и место для спанья. Так как своего собственного у музыканта к почти полувеку жизни не оказалось. От слова «абсолютно».

Одетый и обутый в кожу, от косухи и до своих срано-романтично-разваливающихся казаков, бард шлялся по метро, забирался в дальние анклавы-бункеры, знал всех и вся, умудряясь выпутываться из собственноручно заваренной каши, клепать детишек, порой по три за год, одновременно разно-обожаемым женщинам, не ввязываться в боевые столкновения и, вообще, давно стал чем-то вроде детали интерьера или необходимой частью всего сложного механизма выжившего города.

Подозревали ли Эдди в шпионаже? Несомненно.

Город регулярно закрывал барда в карцер, сажая на воду и трех, не особо хорошо прожаренных, мышей в день, требуя раскрыть пароля-явки сети Безымянки или Прогресса.

На Безымянке, просто и по-пацански, Эдди пару раз в квартал пытались развести на то же самое.

Фейсы Прогресса, поступая дальновиднее и цивилизованнее, подкупали шлындрающего взад-вперед скомороха благами и сулили выделить собственную конкуру взамен прямого сотрудничества.

Иногда, и довольно давно, Эдди даже пытались пытать. Но такие попытки рассосались само себе и давление на перекати-поле с гитарой становилось все более психологическим.

Причина оказалась простой.

Сержантов Меликяна и Батюшина, отходивших барда резиновыми палками в ответвлении между Советской и Спортивной за отказ слить нужные данные, потеряли. Нашли где-то через неделю, в том самом отнорке, закрывающемся изнутри и начавшем нестерпимо жутко вонять падалью. Нашли подвешенных к потолку за большие пальцы рук и с сицилийскими галстуками. Кто-то из вскрывавших конуру работяг, не выдержав зрелища трупов, дернувшихся от проникшего сквозняка, заблевал хмурых паханов Безымянки. Кто же спорит, что сизо-красные языки, выпущенные наружу через вскрытое горло, есть зрелище мерзкое и поучительное? Йа-йа, так оно и было, и Хаунд даже не думал спорить.

Чекиста с Алабинской, решившего показать Эдди как легко открывается душа после сдернутого плоскачами ногтя, особо не теряли. Все знали, как тот любил задержаться на тяжелой работе, проводя дополнительные исправительные занятия с более-менее привлекательными заключенными женского пола. Этого обнаружили пришпиленного к собственному столу, с пятью-семью гвоздями в каждом из размочаленных пальцов. Рядом лежали ножны от наградной шашки из музея военного округа. Сама шашка смотрела в потолок орденом Красного знамени, закрепленным на эфесе… потому как росла, подобно сюрреалистичной гвоздике, из широко распахнутого рта чекиста, пялившегося задумчивыми и мертвыми глазами в потолок.

Фейсы Прогресса… эти сразу не делали чего-то подобного и выводы у них тоже оказались правильными. А разбираться в личности неумолимого наказания, вступившегося за Эдди, почему-то никто особо не спешил. Наверное, из-за высокохудожественной мясной нарезки, оставленной неизвестным, впечатлившей многих.

Неизвестная личность, имевшая склонность к предельно высокому уровни агрессивности, дымила сигарой и наслаждалась уютом, глядя на волосатого пустобрёха, нашедшего лазейку в черную душу Хаунда. Ну и, да, Эдди шпионил и за Городом, и за Безымянкой, и за, само собой, Прогрессом. В пользу, кто бы сомневался, бородато-клыкастого мутанта, жившего у платформы Юнгородок.

- Слышал про пропавших инженеров с Театральной? – Эдди, хитро блестя глазами поверх кружки, сделал, натурально… театральную паузу.

Хаунд, глядя на мерцающий кончик сигары, ухмыльнулся мыслям. Вот кусочек паззла и сложился, вот почему городские мотористы вчера окучивали Воронкова на ремонт своих шаланд. Инженеры пропали?

- Трое из десяти. – Эдди, понимая важность сказанного, довольно улыбнулся.

Хаунд, забрав у него кружку, выхлебал ее полностью.

- Вот ты невоспитанная скотина, Хаунд…

- Если верить любому ответвлению авраамической религии, я и есть скотина, Эдди. Главное тут определиться – бездушная ли, либо сволочь, порожденная кознями Диавола и имеющая внутри только мрак и темноту всех адских глубин. А ты о воспитании…

- Дальше рассказывать?

Бард сопел, как обидевшийся ребенок. Хаунд, блеснув клыками, кивнул на стальной ящик под верстаком Кулибина.

- Там есть кофе, растворимый. Возьми и не надувай губы, не мальчик маленький, смотрится идиотски.

- А сахар?

- Может, тебе еще на грудь нассать, блядь, чтобы морем пахло? – каркнул Кулибин, добравшийся до поршневой группы «Урагана». – Это, так-то, мой кофеек.

- Жадина ты, Кулибин.

- Сахар возьми там же и ври дальше, - Хаунд, пошарив во внутренностях кресла, где сам сделал специальный тайник, достал пузатую бутыль, отгрыз запаянный пластик горлышка и хлебнул. – Кулибин, а бурбон-то твой выдержанный… а-р-р-р… хорошо, до самой простаты пробирает. Так и тянет, чую, на приключения.

- Бурбон? – Эдди покосился на бутылку.

- Если гнали с кукурузы, так бурбон, йа… - Хаунд, хлебнув еще, закупорил и убрал назад. – На дубовых щепках настаивали.

- Красиво жить не запретишь. – Эдди, мешая кофе, облизнулся.

- Бурбон, епта, еще заработать надо, - прокомментировал Кулибин, - а пока один пиздеж, байки и нагнетание жути. Ну, пропали те инженеры и хули?..

- Вот черствый ты человек, Кулибин, - посетовал Эдди, - коллеги же твои, да еще и детишки там были.

- Детишек определенно жаль, - согласился калека, - а коллеги, чего уж, такое случается. Вокруг, если ты по своей идиотской привычке, замечать, думать и говорить только о лярвах, раньше не заметил, просто адов пиздец и самая настоящая разруха с элементами фильмов ужасов. Тут люди постоянно пропадают и мрут, сука, также последовательно, как полярники с «Террора» от дерьмовых консервов.

- Раз ты говоришь о пропаже, то, надо полагать, - Хаунд окутался дымом, - их искали-искали и, вот ведь, нашли?

Эдди кивнул, развалившись в продавленном диване.

- Типа того…

- Я тебе сейчас вот этим, сука, разводным в башку засвечу. – серьезно пообещал Кулибин, заинтересовавшийся и переставший звенеть, стучать да хрустеть металлом. – И, оцени мою, блядь, доброту, именно разводным, потому как профилактика. Походишь недельку с окровавленной замотанной башкой, так тебя твои курвы да шалавы с прошмандовками еще больше любить станут. И жалеть.

- Хера себе доброта… - Эдди, на всякий случай, отодвинулся дальше. - Чего сразу шалавы-то?

- Доброта, майн фрёйнд, именно так, йа. – Хаунд блеснул клыками в усмешке. – Если бы со зла, то у него там есть молоток. А кидается он – залюбуешься, как точно. Тюк, в лобец, и поминай, как звали, был Эдди и сплыл. Знаешь, почему шалавы?

- Варум?

- Это его фишка, хренов ты балалаешник, - фыркнул Кулибин, - смотри, нах, обидится.

- Потому что, камрад… - Хаунд, с удовольствием затянувшись, откинулся на спинку. – они все у тебя, как одна, замужние. Значит, прав Кулибин, настоящие шалашовки. Слушай, Эдди, а чего ты всегда мутишь только с теми, у кого мужики дома не сидят... Адреналина не хватает, что ли?

- Ну…

- Гну! – Хаунд махнул на него. – Хрен с ними, с твоими фемм-фаталями. Чего дальше-то случилось?

- С кем?

- Бля… - Кулибин потянулся к чему-то из инструментов. – Он даже мне зубы заговорил, я и забыл, о чем раньше пиздел. С инженерами и их детишками, херов ты акын.

- А… Да, нашли. У Самолета, икебану, сделанную из того, что осталось. Детей и молодых баб увели, а этих… в общем, оставили как предупреждение. Разобранных… на запчасти.

- И почему, ебана рот, сразу предупреждение? – Кулибин, вздохнув, снова загрохотал инструментами. – А не просто их подрали звери, а оставшиеся удрали, ведь баб с дитенками точно мужики решили прикрыть, нах.

- Во рту у одного записка была. – Эдди кашлянул. – Типа… Не суйтесь сюда. Это наша земля.

- Все инженеры погибли? – Хаунд заинтересовался еще больше.

- Не знаю, говорят, не нашли только молодых и…

- Гут. – Хуанд кивнул. – Чем тебе снова надо помочь?

- Ну, в общем…

- Обломишься… - проворчал Кулибин, звеневший цепями своего «скакуна» уже в углу. Рядом с выходившими туда окулярами хитрой оптической системы зеркал, просматривающей рухнувший ангар изнутри. – Сегодня, ебаный ты насрать, прям в гости к нам так, сука, и рвутся.

- Я ж вчера пришел… - протянул Эдди.

- Да какая, нахер, разница!

Хаунд, нехорошо оскалившись, мягко встал. Достал «рихтера», готовясь выйти наружу.

- Пацаненок… - сообщил Кулибин. – Стоит, блядь, прямо как ждет кого-то.

- Мальчик? – переспросил Хаунд, почему-то насторожившись. Что-то… что-то вдруг затанцевало в воздухе, чуть больно покусываясь.

- Пацаненок же, сказал.

- Велика разница… - Эдди, не заинтересовавшись, вернулся к кофе.

- Вот потому ты балбес, - прокомментировал калека, - что не видишь разницу в мелочах. Мальчик, сука, это когда сиську сосет, или вот только бросил сосать. И то, блядь, потом мальчуганом становится, этим, как его нахуй… подростком. А пацаненок это…

- Ага, - Эдди кивнул, - пацаненок-то круче. Типа самостоятельная единица, есть за что уважать.

- Вот вроде не дурак… - Кулибин хмыкнул, не отрываясь от слежения. – Чего не всегда такой, еб твою налево?

- Пацан из рейдеров, йа? – Хаунд втягивал воздух, вдруг запахший настоящей бедой.

- Откуда знаешь?

Хаунд оскалился, понимая, какой ответ получит на следующий вопрос. И задавать его не хотелось, а внутри, разгораясь все сильнее, плавился настоящий гнев, тот, что приходит не часто.

- Есть щиток на плече?

Щитки на плечах рейдеры носили свято, возведя в культ собственную религию, преклоняясь перед великими призраками не случившегося апокалипсиса. Перед актерами и персонажами когда и кем-то из старых рейдеров виденных фильмов.

Большие наплечные щитки, жилеты, обтянутые кожей, желательно снятой с врага, боевой раскрас, шипы и заклепки грубых наручей или перчаток с крагами. И щиток всегда использовался как знак, указывающий на клан. Больше всего Хаунду сейчас не хотелось один определенный ответ.

- Есть.

Тойфельшайссе!

- И что там?

Эдди, дружище Эдди, пару раз помогавший ему встретиться с… с Ней, неожиданно все понял. И даже начал вставать, бледнея от раскаленного и ощутимого гнева Хаунда, становящегося все сильнее.

- Черный вороний череп.

Шайссе!

Хаунд шел к озирающемуся мальцу в коже, тяжеленных ботинках и сраных наплечниках, слишком ему больших. Выбритая голова с торчащим черно-красным ирокезом, красный кушак, смотрящийся чересчур аляповато и ярко. Уши… совершенно еще детские уши, тонкие и почти прозрачные, торчащие как у неведомого зверя Чебурашки.

Хаунд шел бесшумно, все же надеясь на кого-то наглого, решившего взять дом Хаунда обманом и знающего наверняка ход его мыслей, появись в ангаре малолетка-рейдер. Но надежды не осталось, когда, повернувшись на намеренный хруст гравия, пацан кивнул самому себе и двинулся к мутанту, подходящему все ближе.

- Ты кто?

- Зуб. – Он оскалился, показывая торчащий айсбергом немалых размеров клык.

- Что надо?

Зуб насупился.

- Девил пропала.

Город у реки (Memoriam)

Н

На краю крыши, каркая и посматривая кроваво-алым глазом, подпрыгивала жуть-ворона. Поганые твари налетели недавно, совершенно не похожие на привычных крыложоров. Они и на обычных-то, довоенных птиц, не походили… почти.

Перья жуть-вороны торчали островками, значит птица скоро превратится в мерзкую кожистую тварь, больше смахивающую на крохотного крылатого змея из бабушкиных сказок. Пока же, склизко поблескивая красно-кровавой кожей, жуть-ворона оставалась почти птицей.

Черный лебедь Туонелы, несшей воды забвения так далеко, даже во снах казался красивым. Тут лебеди не водились, не считая убийц, живших на огромном озере, разросшемся из паркового пруда на Металле. Здесь не водилось троллей, зато хватало своих тварей, от гнилопсов и до почти пропавших ролей. Паскудства, шарахающегося по мертвому городу, хватило бы на все песни Вяйнемяйнена, захоти старый мудрец рассказать про творящееся на земле русских.

Дядюшка Тойво, придирчиво рассматривающий патроны, покосился на мерзкую тварь, квохчущую и примеряющуюся начать орать. На карканье обычно слетали жуть-вороны всей округи, начиная нарезать круги и мешая охоте. Поди-ка не попадись, когда над тобой кружит стая. Для таких случаев дядюшка Тойво обычно не жадничал, делился с птицами кусочком сала или вяленого мяса собственного пайка… Заранее выкладывая чуть в стороне, и понимая, что окажись тварей парочка, дело может закончится даже хуже.

Эта тварь жрать угощение отказалась, спихнув приятно пахнущий диким чесноком и круто просоленный кусок сала. Дядюшка Тойво, не желая разговаривать с глупой не-птицей, только пожал плечами. Пусть жуть-ворона и дрянной, но все же хищник, и он, главная опасность округи, предлагал ей мир. И угощение.

Охотник Ляминкайнен, как-то обманутый старухой Лоухи, проспал много дней на дне самого глубокого и черного болота Похъёлы, а спасла красавца и любимца баб Калевалы мать, единственная женщина отправившаяся на его поиски. Будь Ляминкайнен поумнее, не ходил бы охотиться к Лоухи, не говорил бы с ней и всегда имел с собой веревку, чтобы выбраться. Дядюшка Тойво, всегда старавшийся быть умным, многое брал про запас. Особенно, если нести не тяжело.

Самострел с катушкой тонкого нейлонового шнура ему сделал Хром, личный кузнец и просто мастер на все руки. Конечно, куда ему было деваться, если прикован за шею, а в ступнях, сразу разрезанных хозяйственным Тойво, под грубо зажившей кожей, больно кусает мясо конские волосы, срезанные с дорогих обувных щеток. Тут, пожалуй, только и остается хромать и выполнять нужное хозяину.

Тугая тетива щелкнула, а жуть-ворона не успела каркнуть. Четырехгранная стрела-гарпун пробила грудь, вышла со спины, почти порвав не-птицу пополам. Почти.

Катушка подтягивала легкую добычу сама, стоило спустить скобу. Жуть-ворона, косясь еще живыми глазами, пыталась что-то там крякнуть. Только как это сделать, если легких уже нет? То-то, что никак.

Хороший охотник редко берет с собой еду, хотя с ним всегда есть несколько сухарей, сало и фляга со спиртом. На то он и охотник, пусть вокруг и не родные леса, а сам Тойво давно уже… не сам. Просто не сам. Все равно.

Да, соль с собой надо брать всегда. А мясо, хорошенько посолив, можно съесть и сырым. Жуть-ворона еще цеплялась за свою нечестивую не-жизнь, когда крепкие зубы отхватили ногу и начали жевать.

Хорошо, левый глаз пока не чешется…

Первый МакДак открылся в Самаре в конце девяностых. Чертова двухэтажная хибара встала на Полевом спуске, из-за лестницы порой считавшимся главным спуском города. Знакомый всем путешественникам запашок утренних свиных котлеток плыл над городским проснувшимся народом, спускаясь даже к набережной. Но никто не жаловался, МакДак был в новинку и далеко не все могли купить самый обычный гамбургер, что-то там мерявший по собственному курсу в плане доходов населения.

МакДак, надежно и прочно вросший в самарскую землю на улице Самарской, видел многое и многих. Мимо него, размахивая имперками, много лет подряд проходили, заканчивая почти тут же свои марши, самарские правые. Борьба за настоящее-русское-домашнее-православное никак не отрицала «рояля с сыром» после окончания мероприятий.

Желто-коричневый дом, вписывающийся и в зиму и в лето, осенью тянул к себе до первых заморозков гулявших романтиков-студентов, идущих от Строяка и Политеха, высившихся на Молодогвардейской. Медики, стажировавшиеся повыше в Пироговке, сбегали вниз не так охотно, все же столовая и стипендия не позволяла.

В две тысячи втором, когда японцы уделали россиян на ЧМ, отголоски гневной волны разбежались по всему городу, начавшись от конца Льва Толстого, всей своей стеклянно-вокзальной громадой высившегося над экраном привокзальной площади. Но никто не разбил даже окна, хотя над ВАЗовскими тазами особенно оголтелые поглумились от души. Карма, не иначе… ну или просто вкусный молочный коктейль.

С грохочущей техники, разъезжающейся по улицам и грузовым платформам в День Победы, частенько соскакивала пара фигур в камуфляже и, быстро-быстро ловя поворот, закрытый гайцами, неслась внутрь. Выскакивала с охапкой пакетов, заранее приготовленных сметливыми продавцами быстрых бутербродов и кофе с картошкой фри. Что там впихивали вместо трехэтажного чудовища с двумя котлетами… знает только история и экипажи боевых машин.

МакДак помнил две тысячи седьмой, мокрый декабрь и черно-фиолетово-розовые кеды с куртками под челками, закрывающими души замерзших эмо, прущих сюда погреться с Сипы, фонтана на Осипенко. Менеджеры, украдкой куря у забора оставшихся деревянных домишек по Самарской, матерились и пытались забирать коньяк хотя бы у каждой второй компании, пока стаканы с кофе не начмнали пахнуть круче, чем винные подвалы производства «Арарат».

Каждый день города МакДак переносил с сильно ощущаемым внутренним напряжением. Прибыль прибылью, но почему смотреть салют лучше в компании нескольких коробок, через пять минут после выдачи пахнущих совершенно одинаково, пусть внутри прятались, вперемешку, пластиковая курочка и резиновая котлетка, не говоря о ненастоящем кусочке рыбы… Бог весть. Хуже приходилось только таджикам Росзеленхоза, выпускаемых ранним утром, аки спецназ на штурм, только тут им выпадало нечто более страшное: уборка набережной, ее газонов, песка, асфальта и прочего, густо покрытого красно-белыми картонками и серо-красными бумажными пакетами.

Суровейшим летом десятого года, когда градусники в тени показывали тридцать пять к одиннадцати дня, стекла дверей МакДака отразили немыслимое, запуская реликтового, как непойманная Несси, скинхэда в майке с орлом Третьего рейха, подвернутых джинсах и берцах с белыми шнурками. Пораженно молчали утренние офисные хомяки, ожидая латте и капучино, настороженно косились из-за касс закабаленные студенты в красных козырьках и даже заехавший после дежурства наряд пэпсов, сосредоточенно и молча пил колу из огромных стаканов, наблюдая, как восставший то ли из Ада, то ли из зада индивидуум, прикрыв нижнюю часть совершенно лысой башки одноразовой маской с кельтским крестом, закажет себе густой молочный коктейль с клубничным вкусом и тот самый утренний горячий сандвич с яйцом и сраной куриной котлеткой.

Первый самарский МакДак, когда наступит настоящие Рагнарек и Апокалипсис, наверняка выживет и встретит новых жителей планеты, каких-нибудь сухопутных кальмаров, своими золотыми арками, пусть и потускневшими.

А жуть-ворона попалась дядюшке Тойво хорошая, упитанная такая каркалка, с жирком…

Глава одиннадцатая: непутевое дитя, смертоубивец и абракадабра

Зуб ел. Закидывал в себя все подряд: сало, вручную закатанный крысо-тушняк, черемшу из крохотной теплицы Кулибина, лаваш от Чингиза, банку персиков, выданную от щедрот из рюкзака Эдди… ел, ел, ел…

Хаунд, забрав припасенный подарок, дымил уже второй «коибой». Ни в чем себе не отказывай, завтра может не наступить. Хороший принцип, ему нравился.

- Ты не лопнешь, деточка? – медово поинтересовался Эдди, с неожиданной тоской косясь на быстро исчезающие персики.

- Нет.

- Неправильно ты, дядя Зуб, отвечаешь…

Зуб оторвался от заворачивания сала в кусок лаваша и зыркнул на Эдди. Открыл было рот, чтобы явно вякнуть гадость, но…

Кулибин отвесил парнишке леща, кивнув на Хаунда, с каждой минутой наливающегося ледяной злобой все сильнее.

- Жрать приперся? – ласково поинтересовался мутант.

- Да я…

- Ты мне за каждый потраченный на тебя углевод принесешь какую-то пользу. – Хаунд пожевал сигару. – Заканчивай и начинай вещать, йа.

Зуб быстренько впихнул в себя последний кусок и, грустно проводив банку с персиками, вернувшуюся к Эдди, включил свою радиоточку:

- Вчера должна была вернуться к вечеру, утром херак и нету, я к Чифу, тот меня нахер и чуть ухо не отрезал, а потом…

- Вы еще и каннибалы? – поинтересовался Эдди. – И часто вот так, куски отрезаете друг у друга на завтрак?

- Да я…

- Пасть закрой. – Хаунд выдохнул дым, нахмурился. – Чиф, Эдди, это капитан Черных воронов. Прозвали за любовь к разным диким развлечениям с соперниками, конкурентами, врагами и просто случайными прохожими бродягами, не вовремя подвернувшимися под руку. Он из них фуд-шоу устраивает… доннер-веттер. В кипятке варит, в масле поджаривает, на фарш пускает, отбивает… как антрекот. Типа шеф-повар, потому и Чиф.

- А с чего капитан должен тогда рассказывать малолетнему юнге про пропажу кого?..

- Эй, слышь!

- Леща?

Хаунд кивнул. Зуб успел открыть рот еще раз…

Дыщ!

- Ай!

- Думай, когда, кому и что говорить, щенок… - Хаунд закутался в дым. – Он брат Девил. Вроде как, не уверен, но она за ним присматривала. А сама Девил старпом.

- Кто?! – Эдди явно удивился.

- Старший помощник. У них там в головах что только не намешано, тойфельшайссе… Пропала? Почему думаешь, что украли?

Зуб, косясь на Кулибина и его руки-клешни, потер затылок, посопел.

- Рожай быстрее! – рявкнул Хаунд. – Мне просто не терпится выпустить метров двадцать кишок, юноша, чтобы снять напряжение и злость. Не заставляй меня, из уважения к твоей… сестре, вместо этого сломать тебе пару пальцев. Ну, шнеллер!!

- Мы продали пару девок этим… что по Волге стали спускаться. Торгуем с ними, раз в месяц, два… Последний раз с ними пришлепали хуепуталы какие-то, типа с аэропорта. И там, один, все на нее пялился, к Чифу бегал, перетирал что-то.

- И?

- Соляры нам пять бочек передали на прошлой неделе, специально пригнали с Зелененького барку. Заколебались выгружать, стрела у нашего кран…

Хаунд протянул руку и взял его лицо в пальцы. Просто растопырил пятерню огромным волосатым пауком и сжал. Зуб охнул, брызнул слезами, шумно задышал перекошенным ртом.

- Дело говори…

Лицо паренька стремительно краснело и только в местах, где его сжали живые тиски, кожа осталась мертвенно-бледной.

- Вощем, тот хмырь на лодке снова приплыл. И все зыркал на нее, опять с Чифом договаривался о чем-то. А вчера…

- Куда она отправилась вчера и с кем?

Зуб, моргнув, замолчал. Хаунд кивнул Кулибину.

- Да скажу, скажу! Вощем, наши взяли тут же не только молодых тех, но и мужика инженера. И…

- Стоп.

Хаунд передал недокуренную сигару Эдди, откинулся и прикрыл глаза. Тойфельшайссе, что за абракадабра творится вокруг и каким боком тут замешана его… его женщина? Что имеется и как все это связать вместе?

- Инженера повезли к кому?

- На Прогресс.

Вот как…

- Чиф из него рагу сделал перед этим?

- Отбивную сделал, киянкой. О чем говорили – не знаю. Лекарь наш потом весь вечер с ним проторчал.

Так…

Капитан банды Черных воронов отправляет свою старпома Девил с пленным инженером Города на Прогресс.

Перед этим тот с товарищами хотели удрать из города, но не прокатило.

Город и Безымянка, отыскав военный состав, решили взять и нагнуть Прогресс, оставшись основной силой Самары, чтобы потом разобраться между собой.

Заводчане в курсе всего и готовятся, и с помощью информации, предоставленной Чифом, будут на шаг впереди.

Но…

- Говорят, что вы порешили всех взрослых у Самолета, оставив предупреждение, йа?

Зуб замялся. Покосился на Кулибина, хмуро почесывающего скучающую ладонь и:

- Младший Треф накосячил, Чиф ему башку и снес. Треф же с нормальной стрижкой ходил, а рожу ему Чиф подпалил. Типа вот городские мертвяки, все по счету.

Так… То есть в Городе считают, что все, знающие про основной этап готовящейся войны, мертвы.

- Чиф хочет забрать под себя всю Пятнашку и Приволжский, понятно. Если он поддержит Прогресс, а к тому оно и идет, может рассчитывать на их помощь. – Хаунд хмыкнул. – Интересно, йа…

- Зачем ему Приволжский? – поинтересовался Эдди, доедающий персики.

- Река. По реке пошла торговля, на реке начали ловить рыбу, хотя в основном рыба ловит рыбаков… пока. Это, майн фрёйнд, сила, богатство и власть. Сложно не понять Чифа.

- Это-то ладно… - Эдди опрокинул банку, выпив сироп. – А прифем тут эфа… фтафпом?

- Повар ее ненавидит, - буркнул Зуб, глядя в пол, - вот и…

- Он ее боится. – Хаунд кивнул. – Девил умнее Чифа. А тот не понимает, что время сдирания кожи и четвертования прошло, видит, как к ней относятся в банде и злится. А тут возможность не просто избавится, но и еще заручиться поддержкой ребят с Зелененького, да водных торгашей, покупающих людишек и этих… авиаторов, доннер-веттер… Мне вот только интересно – инженера-то они доставили на Прогресс? На чем Девил уехала и с кем?

- Ее «гончая» и Гарпун на «волке».

Хаунд рыкнул, встал и заходил взад-вперед. Злость внутри мешала правильно думать, гнала по венам давно забытую дикую ярость… И он не мог справиться. Хотелось решать все прямо сейчас, решать так, как не поступал давно…

…добраться до ублюдков, всех, приложивших свои лапы к ее пропаже, вырвать каждый палец, медленно, фалангу за фалангой, раскаленным шилом выжечь глаза, переломать кости кувалдой, заставляя плакать и орать от боли, выйти на след и, найдя кого надо, устроить траханную мясорубку, залив кровью всю базу Черных воронов, Серых волков, Братьев ветра, всех…

Хаунд взял стоявшую на верстаке гипсовую голову Ленина, сжал, хрустя и брызгая белой пылью, сжал сильнее, треща ею, кроша в ладонях ни в чем не повинный пресс для бумаг Кулибина.

- Успокоился? – спросил калека, хмуро рассматривая неожиданно выросший на полу сугроб. – Новую, ебаный насос, принесешь.

Хаунд кивнул. Принесет. Голову Чифа, облив эпоксидной смолой и поставив в банку, для красоты, как трофей.

- Сам Гарпун тоже не вернулся?

- Да. – Зуб смотрел на него странно и… восхищенно?

- Ни о чем не говорит, конечно…

Говорит. Если Девил выехала на Прогресс, взяв собственную «гончую», боевую скоростную тачку, укрытую легкой броней, то с ней не должно было быть механа. Она наслаждалась, оказываясь в машине одна. И тогда бы прошлую ночь красноволосая дикарка провела бы у него. Пила кофе, вела разговоры и потешалась над Кулибиным, краснеющим от ее выреза на груди и разрезов на бедрах. Раз так…

- Какой маршрут она бы выбрала?

Зуб задумался.

База Черных воронов находилась в старом торговом центре на Димитрова. В Колизее, месте удобном и крепком. И…

- По Алматинке до Кокаколы и на Товарную, потом через мост. Братья ветра взялись охранять дорогу, проехать можно быстро. А Чиф с ними сейчас дружит.

Алма-Атинская, мимо ТЭЦ к огромному пустырю завода газировки, через мост и по длинной Товарной, продуваемой ветром. Все верно, такой путь самый безопасный и мимо Металла, где тоже явно мозгуют – чью сторону принять.

Так…

- Она была на «гончей», а ты прошел весь ее путь пешком?

Эдди, настраивавший гитару и, казалось, потерявший интерес к разговору, взглянул на Зуба с уважением. А Кулибин, хмуря брови, полез в свой рундук и выдал недавнему ловцу лещей каменной твердости плитку «Щедрой души». Да, такой вот калека добрый, пусть пацан погрызет, глядишь, сломает чего себе.

Зуб прошел дорогу быстро, один, наплевав на опасность. Смог не попасться и нашел Хаунда, а про него-то и его дом могла рассказать только сама Дейвил. Хрен его знает, может она ему и впрямь сестра… йа.

Пацан точно заслуживал уважения за такой поступок.

- Кулибин?

- Чего?

- Ты видел ее «гончую»?

- Еще бы не видел, если ты ее час маскировал и потом с метелкой прошел всю базу, заметая следы, блядь. Поразительное зрелище, дружище, наблюдать, как ты изображаешь из себя дворника. До слез, сука, повеселил, помню.

- Дас гут, йа, смех продлевает жизнь. Что думаешь про машину?

Кулибин, вертя в руках отвертку, скорчил рожу. Одобрительную рожу.

- Чумовая точила, хули. Я б в ней поковырялся.

- Йа, ты бы поковырялся, а кто-то бы и порулил. Особенно, если есть что залить в бак.

- Ты к чему клонишь?

Хаунд усмехнулся. Клонил он к простой вещи, и до нее додуматься довольно легко. Если знать все исходные данные. Кулибин не знал, в отличие от него.

- Ты знаешь, где искать?! – Зуб даже подскочил, глядя на него.

- Я знаю, откуда начинать, чтобы не ошибиться, юноша.

- Да я…

Дах!

Ой!

- Не перебивай, пиздюшня, старших… - Кулибин потряс рукой, покосившись на пацаненка. – До чего ж у тебя, охуярок, башка крепкая, даже заболело все.

- Ты впрямь знаешь, откуда надо начинать? – поинтересовался Эдди.

- Йа…

- Поделишься?

- Тебе зачем?

- Хочу помочь, надо разобраться что к чему, мало ли…

Хаунд, фыркнув, покосился на него.

- Камрад, тут тебе заработать не удастся, и толку не…

- Плохой ты человек, Хаунд, не веришь в людей.

- Я не человек. А толк будет, йа. Для тебя самого. Пойдешь со мной.

- А я? – подскочил Зуб.

- И ты. Только переоденешься для начала. И хохолок свой петушиный спрячешь.

- Это у меня…

Дах!

- Ой!

- Майне кляйне кинда… - Хаунд навис над Зубом. – Вот именно сейчас мое мнение о твоем родстве с Девил, как никогда, хрустит и ломается пополам. Знаешь, почему?

- Нет… - буркнул Зуб, держась за затылок.

- Это я вижу, йа… С одной стороны, думкопф, такую наглость и неуважение ко всем подряд видел только у нее. С другой, натюрлих, никак не наблюдаю в тебе хотя бы проблеска ее высокого интеллекта. Да и красоты тоже, йа. Переодеться, чтобы никто сразу не понял, что ты имеешь к ней отношение, чтобы никто не увидел вот этого черного воробья на щитке, чтобы никто не понял, йа, кто ты такой… И…

Зуб, наблюдая за взглядом Хаунда, остановившийся на его башке с гордым красно-черным гребнем волос, побледнел.

- Эдди, побрей его налысо… рихтиг, так будет правильно.

- А… - Зуб отодвинулся от Кулибина и его ручищи. – Может шапку?

- Хуяпку! – рявкнул Кулибин. – Совсем уже в край оборзел! Здесь вам не ваши засратые фавелы, тут люди друг друга и свои дома, блядь, уважают, в шапках в гостях не сидят. Понял?!

Зуб кивнул, косясь на Эдди, с довольным видом доставшего и раскрывшего… настоящую опасную бритву.

- А куда мы пойдем-то, все-таки? – уже сдавшись протянул юный рейдер, грустно проводя ладонью по уже почти оставшемуся в прошлом боевому ирокезу.

Хаунд, наконец-то дождавшись чего-то по делу, а не трепа с демагогией, кивнул:

- Туда, где нет труда, натюрлих. Труда там, кстати, совсем нет. Там торговля, дикие и оттого легкие барыши, попрание морали, половое разложение и никаких принципов.

- Это же восхитительно-о-о… - протянул Эдди, совершенно точно загоревшись. – И где находится такое сказочно-прекрасное место?

- В полутора километрах отсюда.

Кулибин кашлянул, глядя на Хаунда, кивнул головой и спросил:

- Куда ты, чудовище, попрешься, мне уже ясно. Непонятно только одно, бля… на хера?

- Я тут один сижу и чувствую себя идиотом? – Эдди пожал плечами. – Чего вы тут общаетесь, как два аналитика биржевого рынка, забредшие в гости к ансамблю народной песни с пляской и решившие поумничать?

- Я тоже… идиот. – Зуб поерзал на табуретке. – Чо такое ансамбль?

Кулибин покосился на свою ладонь и вздохнул. Хаунд, блеснув клыками, хохотнул:

- Сейчас не за что, камрад. Ладно, поделюсь мыслями. «Гончая» Девил стоит сколько, как думаешь, Кулибин?

- До хера.

- Даже больше, натюрлих. Скоростная машина, на ходу, высокая база, бронирование из легких материалов… сокровище. Ее хозяйка, возможно на самом деле… прикрой рот, юноша… Ее хозяйка, возможно, похищена ее же бывшими боевыми товарищами. Гарпун, а с ним, надо полагать, два чертовых карлика, брата-акробата, как их…

- Фили и Кили… - протянул Эдди, чему-то грустно улыбнувшись.

- Щука и Ерш, - проворчал Зуб, - и они не братья.

- Да хоть сестры… - Хаунд достал бурбона и хлебнул из горла. – Они жадные, все трое, Дейвил говорила. Жадность, юноша, губительна. И что-то подсказывает, что для них губительна, в первую очередь, глупость и слепое следование приказам вашего… капитана. Но и жадность губительна. Ведь если я прав, йа, то меня больше ничего не сдерживает.

- Я иногда тебе завидую, - поделился Эдди, - мне бы так языком молоть, дружище.

- Три этих идиота, а больше их никак не назовешь, решили не просто доставить Девил куда им было сказано. Готов поспорить на твою золотую фиксу, Эдди, что «гончую» эти дауны решили толкнуть по дешевке. Угадайте с трех раз, кто может быстро купить машину рейдеров, имеет с ними контакты, скрываемые от всех и находится на Товарной?

- Наглая рыжая морда? – Кулибин явно не удивился, сам сообразив то же самое.

- Она самая. Вот к ее хозяину мы и отправимся. Возможно, назад придем не пешком. Как наш малыш, кстати?

Хаунд кивнул на «Ураган» и повернулся к Кулибину.

- Топлива бы побольше. Чтобы взять с собой сколько-то или залить в подвесные…

- Топливо будет. Готовь машину и начни устанавливать оружие.

- Она на ходу? – Зуб сглотнул, косясь на громаду, занимавшую половину бункера-ангара.

- Еще как на ходу, епта. – Кулибин принял гордую позу. – У меня она еще лучше стала, охуеете, увидев, как должна рвать настоящая военная техника.

- Хватит трепаться. – Хаунд, выгребая из кармана дополнительные патроны, снаряжал пояс-патронташ. – Собирайтесь.

- Это… - занервничал Энди. – Это все оружие, что ты берешь?

- Йа, а что?

- Ну… ты ж вроде как идешь разбираться, забирать купленную кем-то машину, а…

- Ты видел когда-нибудь, как я сворачиваю шеи?

Эдди побледнел.

- Видел, как умеешь проткнуть человека длинной стальной ковырялкой. До сих пор сниться…брр-р…

- Тонкая ты и впечатлительная натура, гусляр сраный… - поделился мыслями Кулибин. – Тазик дать, если блевануть решишь? Зеленый вон весь.

- Да иди ты!

- Как скажешь, убирать потом сам будешь.

Зуб, завороженно обходящий «Ураган», покосился на барда с насмешкой.

- Эй, ты опять леща захотел?! – Эдди, покраснев, шагнул вперед.

- Горло перегрызу. – проинформировал нахальный юнец.

- Хаунд…

- Вас? Что, в смысле?

- Меня, вообще-то, оскорбляют.

- Могу сломать ему палец, хочешь? Не… два? Или глаз выдеру, пальцами и сожру. Глаза полезны… наверное. Башку не побрили… идиоты. Кулибин, выдай шапку малолетнему, йа.

Кулибин, вздохнув, зазвенел цепями, покатился в дальний угол, к стальному шкафу-ящику, выкрашенному в защитный цвет. Загрохотал там, вытаскивая на свет швабру, тряпку и ведро.

Деревяшка и кусок грязно-серой мешковины приземлились рядом с шумно дышащим Эдди. Кулибин, сплюнув, покачал головой:

- А я, долбаный ты хуеплет, предлагал тебе тазик. На вот, дерьмодемон, убирай теперь.

Глава двенадцатая: наглое, рыжее и немного злости

Наверное, Товарную раньше латали частенько. Но хреново. От того и дорога, где пришлось идти, давно раскрошилась на разномастный пирог слоев в десять. Дыра на дыре, трещина на трещине, хруст гравия совершенно любого калибра.

Базы, базы, базы… заборы, рухнувшие и стоящие. Несколько старых домов, обычных «хрущевок» и высоких, в девять этажей. Короткие пни когда-то высоких тополей, ушедших за двадцать лет в печи живущих на длинной улице. Хотя и было тех… не так и много.

Застывшие вдоль выщербленных неровных бордюров стальные скелеты динозавров-фур. На Товарной, в этой узкой кишке, проходившей поперек края города, переходившего в Зубчагу, умудрились поставить таможню. Десятки длинных полуприцепов и их бензиновые тягловые тяжеловозы вросли в асфальт, оплетенные местным черным плющом, став целым рядом похоронных курганов, вытянувшихся по обеим сторонам проезжей части.

Здесь практически не водились мутировавшие звери, сожранные полчищами огромных крыс, тех самых, когда-то добравшихся до бункера Хаунда. Потом пал Рубеж и они, сбившись в огромные стаи, ушли штурмовать новые пространства. И где-то там сгинули. Жалеть о них Хаунду не хотелось. Живые грызуны ему не нравились, особенно опасные и жрущие любое встреченное существо.

С правой стороны показалась пожарная часть, та самая, подарившая жизнь доброй полусотне людей с округи. Один из двух бомбарей ГО находился как раз тут, уходя своим узким длинным аппендиксом под соседнюю базу. Ту, где Хаунд хотел найти первые ответы на нужные вопросы. И вопросы, связанные с надвигающейся войной и просьбы жителей Безымянки его волновали сейчас меньше всего. Война план покажет, йа, эту простенькую мудрость голова, приходящая в себя после амнезии, подсказала одной из первых. И Хаунд верил в нее полностью. Потому что война и бардак являются синонимами.

Как не готовься к ней, наперед на сто процентов не справишься.

Сделал необходимые закладки и схроны?

Хех, уж поверь, что самый затюканный боец с какой-либо стороны, решив сходить в кусты, случайно обнаружит половину из них.

Запасся вроде бы годными боеприпасами и топливом, типа - какой ты молодец?

Отсоси, братиш, не выгорит. Проверенные герметичные бочки по факту, но потом, окажутся ржавыми изнутри, а сам дизель в них уже начал превращаться в студень на дне, и до нужного дня боя не дотянет. А не проверив все ящики с нужным калибром… найдешь вместо пять-сорок пять что-то другое. Например, снаряды для КПВТ, те, что четырнадцать с половиной. Кому-то тоже хочется заработать.

Устроил запас жратвы на пару месяцев затяжных позиционных боев и надеешься растянуть их почти на полгода?

Епта, лучше не тянуть и ужраться чуть раньше. Все равно вздуются, утонут в неожиданном паводке или наводнении. Это, мать его, настоящий закон бардака на войне, и справиться с ним никак не выйдет, как не старайся.

И никакие меры предосторожности не помогут осторожному трактирщику и скупщику хабара, хозяину кабака и барыге, продающего мутантам Пятнашки порох и запчасти для изношенных стволов.

А данное слово? Нарушать не стоит, бизнес строится на уважении и честности. Хотя далеко не всегда, да и бизнес тут, на родине слонов и эффективных менеджеров, скорее был, есть и будет наебизнесом во всех его различных под-жанрах.

Да и приоритеты порой стоит расставлять несколько иначе. Дела и есть дела, если только они не связаны с личным. Что может быть личнее, чем женщина, что сильно хочешь и что также, как ты, хочет взять в свои красивые руки власть над куском города, построив там целую династию и, само собой, настоящий родовой замок.

Может быть, даже с гербом.

Хаунд качнулся, оглядываясь.

- Противогаз нормально работает?

Эдди кивнул.

- Тут иногда выходит наружу то ли излучение, то ли остатки биологического… голова не варит и всякое дерьмо в нее так и лезет, йа.

Зуб присвистнул:

- А я думаю, чо за херня в башке…

- В башке у тебя опилки, а не херня… - Хаунд прописал леща. – И неизвестно, дер юнге, что для тебя хуже – херня или опилки. Херня имеет свойство выветриваться, а вот опилки, как правило, гниют, превращаясь в липкое расползающееся говно. А говном думать нельзя, сам понимаешь. Подумай над этим.

Зуб, почесывая затылок, фыркнул, и промолчал. Очень, надо полагать, благоразумно, лапища Хаунда была потяжелее кулибинской.

- А сюда мы идем, если правильно помню, искать точилу? – поинтересовался Эдди, кивая на двор пожарки, на два красно-бурых холма, бывших раньше машинами. Радостно приветствующая май одолень трава уже покрыла обе густым мохнатым ковром, шевелящимся и тянущимся к людям. Ну, или к человеку и двум антропоморфным мутантам.

- Сам увидишь, - Хаунд остановился, пристально рассматривая трещины площадки перед гаражами, - тут чисто… С базы закатывали внутрь ласточку, йа… Гут, это не страшно.

- Постовых нет… - поделился Зуб, оглядываясь.

- А на кой они хрен, если у Птаха пяток отнорков, а внутрь попадешь только если взорвешь вход? – Хаунд хмыкнул, заходя внутрь левого гаража. – Да и воевать они тут не любители, все больше по найму узких специалистов. Барыги, йа.

Внутри оказалось темно, хоть глаз выколи. Эдди спотыкался, щурясь высматривал бодро идущего вперед Хаунда, которому темнота была нипочем. Мутант, он и есть мутант…

Тот остановился у большого щита, где когда-то давно, наверняка, висели багры, лопаты и конусы для песка. На фига? Ответ оказался прост, рассмотреть не позволяла темнота. Конструкция с одной стороны крепилась к стене на самых обычных петлях, даже не смазанных, люто заскрипевших, когда Хаунд распахнул щит-маскировку.

За ним обнаружилась стандартная по текущим временам толстая стальная гермодверь, а как же еще? По ней, с равными промежутками, загрохотал кулак Хаунда. Стучал тот с оттяжкой, разнося вокруг гулкий звон. Эдди даже опасливо оглянулся, опасаясь заметить парочку голодных с утра зверей, решивших полакомиться нагло зовущим завтраком.

Какие признаки рассказали Хаунду о внимании и людях с той стороны – непонятно, но к звону добавился голос:

- Открывай лиса! – гаркнул Хаунд. – Медведь пришел… Открывай, не то сломаю.

Ждать пришлось недолго. Герма, в отличие от щита, не скрипела совсем, мягко проворачиваясь на полностью рабочем механизме. И встретили их…

Встретили их вовсе не наставленные стволы, как того справедливо ожидал Эдди. А просто взглядом с укоризной.

Молодой, но уже поплывший в стороны на явно хороших хлебах привратник грустно смотрел из-под густой шапки черных волос.

- Хаунд, неужели нельзя уважать чужую приватность и безопасность, не грохоча на всю ивановскую?

- У-у-у, йа… - протянул Хаунд, рассматривая его, - смотрю, Гуцул, тебе полностью идет на пользу хорошая сладкая жизнь у Птаха. Сколько еще наел, килограммов пять? Второй подбородок прям хорош, гладкий, наверное, если побреешься… бабам нравится? И слова какие узнал… на всю ивановскую, йа. Умнеешь на глазах.

Гуцул промолчал, но глянул так, что становилось ясно: гордый он человек, даже чересчур.

- Рыжий у себя?

Привратник кивнул, закрыв щит и закатив назад герму. Общаться ему почему-то не хотелось. Да Хаунд, судя по всему, и не рвался.

Из глубины бункера тянуло хорошей жизнью. Натурально, тянуло всеми ее благами, такими простыми и такими дорогими сейчас.

Горячей мясной едой. Теплом от горящего дерева без малейшей примеси краски или лака, как когда палили доски, сдираемые с домов или заборов. И брагой с самогоном, да так, что впору подивиться.

- Птах торгует с мелкими слабыми кланами и общинами, - пояснил Хаунд, идя по длинному коридору, - перекупает самое необходимое у всех подряд и потом перепродает втридорога. Если кто решит поступить так же – душит ценой или даже нанимает умельцев, умеющих проводить агрессивные формы переговоров, йа. Вот и живет хорошо, лопает жизнь-жестянку в два горла, боится, что закончится в любой момент. А всех местных он выжил, было их… много.

Из краснеющей полутьмы впереди наплывали звуки. Те самые, обещавшие разврат, чревоугодие и все остальное, заставившее Эдди встрепенуться и ускориться. Он-то и нырнул первым за поворот, отодвинув брезент, наполовину закрывающий вход. И застыл, сумев лишь выматериться и присвистнуть:

- Хаунд, это же просто… сказка какая-то…

Внутри оказалось не очень просторно, но душевно. Особенно по нынешним сложным и тяжелым временам.

У дальней стены, где в потолок, уходя в систему вентиляции, убегал кирпич трубы, идущей от огромного очага. Расточительно? Да, только не для всех. Здесь и сейчас как раз тот случай, когда можно и нужно.

Очаг гудел, бросал вокруг красновато-золотые блики и разносил запах жарящегося мяса. Тут не мелочились, насадив на вертел сразу среднюю такую свиную тушку, уже золотившуюся корочкой. Свинью крутил седой незаметный человек, не отвлекающийся больше ни на что.

Фантазии и самомнения хозяина хватило на доступную любому пониманию картинку, ярко кричавшую: вот он, вот, даритель счастья, тепла, жратвы и благ, сидит во главе длинного стола, сколоченного из толстых досок и средних катушек для провода, сидит, величественно, да на огромном офисном кресле искусственной кожи, поставленного на специально сваренный каркас.

- Здорово, рыжий! – грохнул Хаунд, останавливаясь у дальнего конца стола, выходившего прямо на вход, и с удовольствием втягивая воздух своим кривым хищным клювом. – Гляжу, все жируешь на людских бедах?!

Сидевшие даже замолчали, молча развернувшись к креслу, тихо поскрипывающему, поворачиваясь туда-сюда. Эдди уставился вместе с остальными, в первый раз видя хозяина Товарной. Вот, значит, как… не всегда внешность говорит о людях что-то настоящее.

Не рыжий, скорее светлый с рыжиной, скучное вытянутое лицо и вислый грустный нос. Какие-то блеклые светло-голубые глаза и оттопыренные уши. Рубашка из хлопка, подтяжки, теплые хорошие брюки. Спокойствие и достаток в общем. А вот почему Птах?.. Это Эдди решил выяснить потом, если выпадет случай.

- Здравствуй, Хаунд, - с ленцой протянул рыжий, - чего голосишь?

- Это у меня тембр голоса такой… - поделился мутант, - да и шумно у тебя тут, чего шептать то?

- Ты по делу или так, поорать зашел?

- А если просто так, ты против, что ли?..

Хаунд, заведя руки за спину, улыбнулся. Мерзкой и опасной улыбкой, сулящей простые и доступные пониманию вещи: выпущенные кишки, отрубленные конечности и много боли. Очень много боли вперемежку с кровью. Как такое возможно пообещать только улыбкой… Эдди, зная мутанта последние почти пять лет, все время терялся, пытаясь отыскать ответ на этот вопрос.

Какое-то время слышался только треск поленьев в очаге. К запаху мяса добавилось ожидание беды.

Птах кивнул, резиново улыбнулся:

- Садись, будь гостем, угощайся, на всех хватит.

- Другое дело, йа… - Хаунд сел на прогнувшуюся скамью. – Дела нормально, сразу видно. В гору пошел?

- Я с нее и не спускался. – Рыжий, взяв кружку, отхлебнул. Судя по запаху – спиртное. – Сам как?

- Неплохо, йа… - протянул Хаунд. – Дело пытаю и от него не лытаю.

Народа за столом сидело немало. Десяток приближенных, сколько-то молодых баб, одетых качественно и дорого. Хотя той самой одежды на них красовался минимум. Эдди, масляно глядя на смуглый четвертый размер справа, тут же покосился на третий, сливочно-белый, чуть дальше и совсем уж задержался на пятом, покрытом мелкими яркими веснушками. Где-то размеры прикрывали полупрозрачные довоенные кружева, где-то и их не наблюдалось.

Зуб на разномастные богатства внимания не обращал. Сидел, то уставившись в стол, то кидал на рыжего злые короткие взгляды.

Веселые шум застолья возвращаться не спешил. Мужчины, кое-кто даже ссадив с колен красоток, косились на Хаунда, придвинувшего себе целую тарелку свинины и поедающего ее с видимым аппетитом. На окружающих мутанту явно было накласть и растереть.

- А чего это твой паренек так зыркает, а? – Как-бы типа лениво, пряча заметное напряжение, поинтересовался Птах. – Я его знаю?

- Вас? – Хаунд отложил знатный прожаренный ломоть, вытер губы рукавом плаща, покрутил головой, остановившись на Эдди. – А… что зыркает? Так красота такая вокруг, видишь, глаза разбегаются. Эй, землячок, ты, что с рыжей, ты ж ничего против не имеешь, что мой друг на твою красотку смотрит, йа?

Хмурый коротко стриженный тощий тип начал вставать, но…

- Я не о нем, Хаунд, чо ты дурочку включаешь? – протянул Птах, вертясь на кресле. – Говорю ж, про паренька речь. Чо он на меня так пялится, а? Эй, ты, я тебя знаю?

Хаунд, облизав пальцы, побарабанил ими по столу.

- Рыжий, ты ничего не путаешь?

- Я редко когда что путаю, Хаунд… Не борщи, слышишь. Приперся, притащил с собой двух каких-то мудаков, и еще не даешь тому отвечать… Ты не охренел?

Хаунд, протянув руку, взял у тощего любителя рыжих кружку, отхлебнул.

- Нехеровая брага, однако… Ты ж не против, землячок?

- Хаунд! – Птах, привстав, начал краснеть. – Я…

- Я, я, я… - Хаунд рыгнул. – Головка… от противотанковой гранаты. Знаешь, рыжий, за что люблю текущее время?

- Чего?!

- У меня с дикцией все в порядке? – поинтересовался Хаунд у смуглой хозяйки двух красиво-округлых богатств, таких… каждое почти с голову. – Вот и думаю, что да. Не клыки же мне могут мешать говорить, рихтиг?

- Хаунд! – Птах завел руку за спину.

- Так вот, рыжий… - мутант оскалился. – Обожаю текущий год за любую форму проведения переговоров. Особенно за безнаказанно агрессивную.

И ударил соседа, темненького крепыша, в горло. Рубанул, как ножом, короткими, крепкими, острыми черными когтями. Он же сраный мутант, сама природа на его стороне.

Эдди успел подхватить футляр с гитарой и огреть соседа, начавшего вставать, по башке. Больше ему ничего сделать не удалось. Тупо не хватило скорости и силы.

В отличие от Хаунда.

Кружка, мелькнув белым боком, врезалась Птаху в голову. Громко и звучно, откинув того на спинку кресла. Каркас выдержал, лишь хрустнул шарнир и рыжий сполз вниз, закатив глаза, уже залитые кровью из рассеченного лба.

Нож, нужный смуглянке с сиськами резать мясо, блеснул, крутанулся, воткнулся тощему в глаз. Тот замер, моргнув оставшимся, наклонился, упал… стукнувшись о стол и вогнав нож еще глубже.

Черная огромная тварь с косичками на голове вылетела из-за стола, скакнула на него, сверкнув выхваченным «рихтером», тут же хрустнувшим ближайшей башкой, врубившись по середину лица. Вторая рука Хаунда тоже делала свое дело, «галан» загрохотал раньше, чем мертвец с топором упал.

Банг!

Огромные пули вылетали с диким грохотом.

Банг!

Попав в грудь вбежавшего автоматчика – сломала того, бросила в темный проем двери.

Банг!

Привратник, переваливаясь всем телом, помнившим былую скорость, не успел выстрелить с обреза. Пуля вошла в бедро, оторвала к ебеням правую ногу. Вой ударил под потолок.

Ба-банг!

Повара бросило прямо в очаг, сразу же завоняло палеными волосами, одеждой, кожей. Еще один вооруженный, выскочив со стороны входа, схлопотал в лицо, разлетевшееся мелкими осколками кости и красными густыми ошметками вперемежку с верхней челюстью.

Банг!

Пуля прошила навылет светленькую, подхваченную невысоким и широким, смахивающим на черного секача, колобка, вытянувшего ПМ. Прошила бедную, попавшуюся под выстрел шлюху и прошла дальше, где-то на уровне живота живого шкафа, раскрываясь лепестками подпиленной головки, превращая требуху в фарш и лоскуты.

Зуб, орущий что-то нечленораздельное и воюющий волком, всаживал-доставал-всаживал-доставал-всаживал короткий прямой нож в шею и грудь единственного живого за столом, не успевшего расстегнуть кобуру на бедре.

Хаунд, подхватив автомат у первого убитого караульного нырнул в проход, ведущий внутрь бункера. Оттуда загрохотало, закричали, потянуло новой порцией крови, пороха, перемолотого семеркой кишечника…

Эдди, вовремя сообразив, подскочил к Птаху, начавшему шевелиться, добавил в ухо, для надежности, покрутил головой, дикими глазами ища…

- На… - Зуб, весь в блестяще-красном, протянул несколько ремней, снятых с трупов. – Вяжи крепче, сейчас говорить с ним будем. Я этой падле все зубы раскрошу, все узнаю…

- Я тебе раскрошу… - проворчал незаметно подошедший Хаунд, смотря на совсем неодетых девок, сбившихся в кучку. – Шепелявить начнет, хрен пойми разбери, что расскажет. А «гончая» здесь, стоит в ангаре наверху. Шайссе… живых кроме этого и вон той группы клевых сисек не осталось, йа?

Город у реки (Memoriam)

Дядюшка Тойво не очень любил окраины города. И не видел в этом ничего странного.

Запанской, зажатый между Самаркой и путями вокзала с локомотивным депо, развалился после Волны, лежал в руинах больше двадцати лет и до сих пор смердел илом и утопленниками.

Ташкентская, тянущаяся от Ново-Садовой почти до ТЭЦ, с ее полуразвалившимися или вообще стертыми из жизни многоэтажками, полюбилась крылатым огромным убийцам, объявившими улицу своей охотничьей территорией. А патроны дядюшка Тойво экономил, особенно крупнокалиберные для штуцера, найденного в доме на какой-то из просек.

Зубчаниновка, разбитая, как клумба, на тысячи неровных кусков земли, увенчанных еще более разномастными домами, пахла странной и опасной жизнью, где человеческого иногда не находилось вообще. Когда-то ее называли цыганским поселком, и дядюшка Тойво порой хотел увидеть на ее темных кривых улочках тех самых, разноцветных и странноватых обитателей.

Заводское шоссе, начинаясь от Прогресса, убегало к Южному мосту, где водились совершенно немыслимые по размерам твари и гнило огромное количество машин. Там, в старых цехах заводов, превращенных в базы, оптовки, снова базы и еще раз базы, водилось что угодно, кроме нормальных людей.

Чересчур много воровали, чересчур много забивали… убежища, выстроенные в СССР на окраинах, превратились во что угодно, кроме самих себя. Сколько людей, работавших на еле-еле, но дышащих предприятиях промзоны пытались добраться туда, сколько добирались и надеялись?..

Дядюшка Тойво не любил окраины, но не любить и делать там дело – две большие разницы. Он прошел их все, от начала и до конца, от асфальта до серого пыльного грунта, от редкой тротуарной плитки до склизко-топких берегов Самарки, от Земеца и до Смышляевки.

Видел желтые костяки, обточенные мышами и крысами, сухих желтых мумий, не сумевших выбраться из-за вставших намертво старых запорных механизмов, ублюдочных недо-чудовищ, изменившихся до неузнаваемости и ни капли не напоминающих людей. Раскидывал грозди маленьких черепов, ища в лабиринте старого бункера монстра, шившего из детской кожи кукол, развешенных по стенам. Не из-за справедливости или мести, стучащей в горящем сердце. Дядюшку Тойво наняли местные бугры, опасаясь за исход рабочей силы.

Но больше всего рыжий финн не любил Товарную. Ему не нравилось в ней все:

Вытянутые мертвые гусеницы фур и рефрижераторов

Нелепое и дешевое нагромождение быстрых, тяп-ляп, офисных зданий

Несколько стай местных псов, совсем даже не гнилых и пропавших только из-за крыс

И выжившие людишки, сбившиеся в несколько кланов, жадных до одури

И ни за что не согласился бы узнать о ее прошлом хотя бы немного. Но сатанинский левый глаз его не спрашивал. Даже сейчас, мешая следить за площадью внизу, неумолимо тянул начинавшимися покалываниями, готовясь бросить в черный омут, прореживаемый красными молниями, чтобы дать вынырнуть в больном, до стеклянной рези внутри, прошлом.

Дядюшка Тойво очень надеялся на что-то другое в его собственном кинотеатре, ведь Товарную с окрестностями ему уже довелось видеть. И ничего интересного для себя он не нашел…

…Жизнь штука смешная. И часто грустная. Люди пишут, снимают, рисуют что-то, передающее неуловимое ощущение ее живой эмоции. И это правильно, куда без такого?

Другое дело, когда видишь это «что-то» не в галерее, не на премьерном показе, не между строк книги. А просто рядом. На самой обычной улице.

Улицы всегда разные. Невский, к примеру. Кто не знает Невский? Все знают. Кому-то Невский это как магнит, тянущий и манящий к себе. Да-да, так оно и есть, Невский лицо Питера, а Питер, сами понимаете, стоит того... Ну, чего-то того, такого, понятного не всем. Ведь сырой туманный Питер романтичен, высокодуховен и просто богемен. А уж Невский...

Другой или другому куда ближе Тверская, если честно. Не, на Невском достаточно яркого и интересного, а его Казанский просто прекрасен, и лучше Казанского совершенно точно собора нет. Даже если рядом высится Исакий с его золотым огромным куполом. Но Тверская, как и Маросейка, Пречистенка, Крымский вал, все равно ближе и роднее гораздо большим, чем любители города святого Петра.

Только все это парадное, красивое, туристическое. А многие знают улицу Героев Хасана в Перми, Индустриальное шоссе Уфы, новороссийскую Шоссейную? Кто живет - точно знает. А ведь именно они, эти убитые странные и длинные-длинные улицы, кормят, одевают и обувают. Но то ладно.

Любой город живет по расписанию. Город же не просто прямо-ровные или вычурно-кривые улицы, коробки из кирпича, бетона, стекла, дерева и еще каких-то стройматериалов, включая переработанный мусор. Это люди. И их расписание.

Если возвращаться домой в одно и то же время, проезжая по Товарной, веришь этому.

Она божественно прекрасно курит. Даже на ходу, устав после рабочего дня. Её "божественно" и "прекрасно" подтвердит любой встречный. Любой, ровно в семнадцать с половиной, каждый день, когда, грея заждавшиеся машины, недовольно топчутся на месте, куря «на дорожку» на парковке. Именно тогда можно поклясться на Библии, принести присягу на крови или дать зуб, кому что по душе.

Она идет со стороны моста по уставшей, пахавшей как лошадь, принимая на свой асфальт фуры, «газели», самосвалы и орду легковушек, с семи до шести, рабочей Шоссейной. Плавно, не торопясь, наплевав на все вокруг. Просто движется себе вперед, к ежевечернему нарушению ПДД по проклинающей легковушки, тягачи, самосвалы и фуры улице. Автобусы здесь редки и улица может их любить, кто знает?!

Она переходит через серый и уже дряхлый асфальт так же ровно. Ее пропустит даже женщина за рулем, самое нахальное и не уважающее женщин-пешеходов создание. Возможно, дорога переходится не менее божественно.

Она не красавица, не молода, не смахивает на Монику Белуччи, чтобы ее пропускали не менее наглые и срать хотящие на всех пешеходов водители-мужики. Но сигарета дымится волшебным едва уловимым шлейфом, а балетно-гимнастическая "шишка" на голове напоминает про классную в школе. И любой автомобиль не свистит рассерженными тормозами.

Грустно лишь одно. Она может курить просто божественно, femme fatale of long-long-street, молчаливое синтоистское божество Товарной, дымящее своим Kiss-ом с ароматом зеленого пластикового яблока. Но Божество не может жить здесь. Просто не может. Это и грустно…

Дядюшка Тойво, просматривая такое вот кино, даже начинал порой груститьи подумывать вырезать глаз. Или выжечь.

Глава тринадцатая: разговор по душам и немного правды

Птах приходил в себя почему-то долго. Хаунд уже начал беспокоиться, когда Зуб, переживающий не меньше, решил прижечь рыжего угольком из почти остывшего очага.

- Сука!

- Живой, йа… - Хаунд довольно кивнул. – посадите удобнее и примотайте к креслу. Руки, ноги, корпус… разговор будет сложным, натюрлих. А я…

Он повернулся к девкам, сидевшим, как сказано – тихо и не рыпаясь.

- Идите сюда, шёйне фрёйляйн. – Хаунд сел на лавку, с любопытством разглядывая их. – Одежонку снимите… у кого осталось. Быстро. Эй, Зуб, ко мне!

- Чего я там не видел! – вспыхнул Зуб, сразу выдавая, что если и видел, то немного.

- Думкопф… - протянул Хаунд. – Внимательно смотри, йа? Понимаешь?!

Багрово-красный пацаненок если что и понимал, то немного. И, судя по всему, непутевый сорвиголова из рейдеров… смущался. Глупо, но так.

- Куда ты смотришь, шайссе… - Хаунд рыкнул, поднял руку и…

Дах!

- Ай, бля..

- Зуб… Ты слушал о чем мы говорили дома? Мотаешь своей тупой башкой, того гляди оторвется, йа… только толку никакого. Понятно, куда пялишься, но смотреть надо на другое. Эй, повернулись все… О, гут. Вон та, с веснушками, видишь… Это что?

Зуб проследил траекторию и конечную точку выставленного пальца. Присмотрелся.

- Хвост?

Хаунд блеснул клыками.

- Рудимент, юноша. Так оно называлось до войны… а сейчас, изволь видеть, просто мутация, йа? Фрёйляйн, вы же с Пятнашки?

Рыже-коротковолосая голова кивнула. Хаунд оскалился.

- Зуб, принеси мне их одежду и положи вот здесь, рядом со мной. И отойди. Так… красивые девы, подходим ко мне по очереди, шепчемся и потом, в зависимости от результата, одеваемся или… Или посмотрим. Рыжая, ком цу мир, шнеллер!

Веснушчатая, постукивая зубами, подошла, не смущаясь ни хвоста, ни наготы. Почему стучала зубами? Потому как упавший в очаг повар и сорванная с вертела туша полностью погасили огонь. И стало холодновато. Вон, аж побелела рыженькая, пятки синие…

Шу-шу-шу… Хаунд шептал на ухо ей поглаживая по спине, по… ниже спины, по окрестностям спины… Она шептала что-то в ответ.

- Гут. – Мутант кивнул головой, тряхнув косичко-хвостом. – Одевайся. Та-а-а-к, теперь…

- Эй, паскуда!

Хаунд обернулся, глядя на восставшего к жизни Птаха. Тот, блестя глазами через корку крови на лице, шумно дышал, налившись кровью.

- Зуб, заткни ему пасть. Стащи сапог и сними его же портянку. Только руки потом помой.

- Если там носок или чулок, тоже снимать?

- Леща?

- Да я так…

- Охренел совсем, падла мохнатая?! Ты, сука, себе приговор подписал! Я тебя гвоздями приколочу к этому самому столу и нарежу из живого отбивных, только отобью прямо на тебе, башкой вот этого пизд…

Явно разозлившийся Зуб, верно сделав все манипуляции, вломил Птаху под дых и тут же воткнул в рот вязаный цветной носок. Добавил, для верности, пару оплеух и забил шерсть поглубже.

- Не переусердствуй, юноша. – посоветовал Эдди. - Может задохнуться.

- Нос не сломан, - отрезал Зуб, - нормально все.

Гитарист вмешиваться не стал, лишь пожал плечами и вернулся к осмотру своего драгоценного инструмента.

Хаунд, поманив пальцем смуглую чернулю, снова принялся за свое.

Шу-шу-шу, по тепло-гладкому, покрытому мурашками и…

- Гут! Следующая…

Следующая получила одобрительный шлепок по качнувшимся филеям и взор Хаунда обратился на последнюю, тонкую блондинку, смотревшую зло и с вызовом.

- Так… ты, думаю, точно не с Пятнашки.

- Еще бы я была с той помойки! – блондинка вздернула губу, блеснув поразительно целыми, белыми и ровными зубами. – Я человек, не то, что эти шалавы!

- Это верно, йа… Ты точно не эти шалавы. – Хаунд ухмыльнулся. – Ты же, если правильно помню, личная плотская любовь вон того наглого рыжего, что жрет шерсть с родным запахом из своих же сапог. Я тебя помню.

- И чо?

Хаунд пожал плечами.

- Да ничо, к слову пришлось, йа. Ком, ком, фрёйляйн!

Блондинка осталась на месте.

- Храбрая… - уважительно протянул Хаунд. – Или дура, натюрлих. Зуб, свяжи ей руки. За спиной.

Девка, зло смотря на молодого рейдера, все же не дергалась. Пока тот, сделав нужное, не отошел, немного, на пару шагов. Прикрыться пацан не успел. Тонкая блестящая коленка, по-кошачьи ловко и быстро, въехала ему прямо между ног. Зуб, охнув, согнулся, тут же заработав ногой в лицо. И…

Больше блондинка ничего не смогла. Хаунд, оказавшись рядом в два прыжка, просто взял ее за голову обеими ладонями и, очень ласково, свернул ей шею. Эдди, повернувший голову на хруст, икнул и… и не успел отойти.

- Дура, блядь! – Зуб, охающий и вытирающий хлещущую кровищу, сидел на полу и переводил дыхание. – На хера?!

- Хайло на меня подними! – рявкнул Хаунд. – У-у-у, вундербар, как красиво. Глянь, Эдди… Эдди? Тебе точно надо показаться на Клинической хорошему врачу по требухе с потрохами. Чего ты блюешь постоянно, стоит увидеть дерьмо какое-то? И чего не блевал, когда мы тут воевали?

- Я знаю?.. Ох… - протянул тот, стоя на карачках. – Она ж женщина, Хаунд!

- Нам повезло, майн фрёйнд, что эта самая валькирия просто решила немного отомстить самому младшему из нас, йа… Будь у Зуба пистолет, она бы его забрала и начала палить.

- И ты б ей дал?!

Хаунд пожал плечами.

- Это же как русская рулетка, Эдди. Интересно, бодряще и с неизвестным исходом. Зуб, сядь на тот стул, сними с этой твари ремень и прикуси.

- Зачем?!

- У тебя твой назе… нос, под левым глазом. Надо выправить, йа. Ремень прикуси и смотри на меня. Шнеллер!

Зуб, явно дрожа, выполнил приказ. Зажал между зубами тонкий ремешок и уставился на темно-волосатое лицо. Девки с Пятнашки, одевшись, не смущаясь в бушлаты и куртки убитых, зачарованно наблюдали за шоу. Эдди, застонав, ушел в дальний проход.

Хаунд, критично осмотрев объект операции, ощупав, наплевав на брызгавшие слезы и вой Зуба, недовольно поворчал. Покачал ушастой головой и отправился следом за Эдди. Зуб, получив отсрочку, растекся по стулу.

- Надо вправлять, - поделилась смуглянка, - правда…

- А то совсем страшно. – вздохнула рыжая.

- И дышать никак не получится. – согласилась русая.

- Надо помочь мальчику, - проворковала смуглая, - и доктору. Поддержать голову. Девочки, вы не против?

Девочки были не против. Зуб, ошарашенно глядя в не застегнутый бушлат и покачивания в нем, сглотнул. Когда теплые мягкие руки легли сзади на плечи, сглотнул еще раз. И засопел. Вышло потешно и страшно одновременно. Булькало и хлюпало внутри его собственной головы ужасно.

- О-о-о, фрёйляйн, вы решили мне помочь? – Хаунд, появившийся из самого нутра бункера, довольно кивнул. – Дас гут, йа. Рыжая, возьми бинты, они прокипяченные, сделай два тампона вот такой толщины, длиннее моего среднего пальца и чуть короче, чем… чем, йа. Смотри сюда, рейдер. Запоминай, пригодится. Вас?! А... Что, девочки?

Девочки смотрели на Зуба со странной смесью страха и нездорового удивления. На его голову. На так и не сбритый ало-черный ирокез.

- А-а-а… йа, фрёйляйн, наш юный друг самый настоящий рейдер, из Черных воронов, отважный и безжалостный бродяга, убийца и грабитель. Вы же любите таких, рихтиг?

- Я очень люблю, - пропела смуглянка на ухо Зубу, - особенно за храбрость.

- Дас гут, йа. – Хаунд подошел к погасшему очагу, ногой отодвинул подпаленного повара, присел на корточки, нашарив сбоку щепки для розжига. Кинул на едва тлеющие угли, несколько раз, как-то особенно, дунул. Огонь появился сразу, жадно лизнул затравку, разгорелся, вцепился в предложенные дальше тонкие чурочки.

- Знаешь, что такое дезинфекция, Зуб? – поинтересовался Хаунд. – На всякий случай проясню – сейчас мне надо простерилизовать инструменты для операции. Какие, йа? Смотри.

Зуб глянул и задрожал сильнее. Хаунд притащил с собой две длинные и нехило широкие плоские отвертки. Заметив дикий взгляд, уставившийся на металл, начавший краснеть в пламени, мутант хохотнул.

- А как еще, йа, мне править твой клюв? Никак. Не бойся, дам им остыть.

Слово сдержал, дал остыть, протер их и руки самогоном из найденной большой бутыли. Протянул Зубу, заставив хлебнуть пару-тройку-еще немного прямо из горла. Зуб, закашлявшись, осоловел в раз, успев давно переварить сожранное у Хаунда. Только часто моргал, глядя на блестящих никелированных мучительниц, медленно приближающихся к его сломанной перегородке.

- Потрепи, - промурлыкала смуглянка, - ой, не, потерпи. А потом, мало ли…

И провела тонким светло-коричневым языком от подбородка до уха, напоследок куснув. Так-то Зуб и пропустил момент, когда отвертки оказались внутри него. А потом…

- Обморок… - проворчал Хаунд, отбрасывая красно-склизкие отвертки, подправил пальцами, сильно нажав и замерев, нашел взглядом рыжую и рыкнул. – Тампоны суй, думкопф!

Веснушчатые пальцы оказались на диво ловкими, закручивая длинные куски бинтов и пропихивая внутрь плавающего в беспамятстве Зуба. Тот пришел в себя уже под самый конец, ошалело глядя на ее лицо.

- Бинтуй! – Хаунд кивнул на нос, превратившийся в плотно-раздувшийся гриб. – Так, на затылке затягивай… йа, гут.

Смуглянка, обойдя Зуба, довольно повела чуть курносым носом, одобрительно щурясь.

- Слышал, - Хаунд шлепнул ее по звонко отозвавшемуся заду, - ты тут десерт обещала юному храбрецу?

- Да, - промурлыкала та, - обещала.

- Забери его. – Черные глаза мутанта на миг задержались на ее. – Подольше.

Смуглая, покосившись на кресло с пока забытым Птахом, кивнула. И, взяв Зуба за руку, потащила того в темные манящие глубины умершей общины торгашей.

- Эдди… - Хаунд посмотрел в ту же сторону, нахмурился. – Эд…

- Зачем он тебе? – спросила русая, застегивая теплую жилетку, стащив ее с тощего, смешно покачивающего раскрытой челюстью. Нож, торча из глаза, бликовал медной накладкой рукоятки. – Он крови боится.

- А ты не боишься, йа?

- Боюсь, - призналась русая, - но мне очень не понравилось, когда сперва, взяв в плен, отодрали всем гребаным спецотрядом. Потом продали как скотину сюда, по дороге отымев еще раз. А здесь, так-то, было не сбежать. Я вообще тебе благодарна, хочу помочь. Думаю, никакой другой благодарности тебе… почему-то… не нужно.

- Спорный момент, - Хаунд облизнулся, глядя на нее, - но предложение мне нравится, йа. Хочешь остаться здесь хозяйкой?

Русая не ответила, пожав плечами. Повернулась к рыжей, мотнула головой в сторону:

- Найди гитариста. Он тоже… нас освобождал.

- А нас освободили? – всхлипнула та, вдруг заблестев слезами.

- Йа, - согласился Хаунд, - только смотрите, не пожалейте о такой свободе. Птах был… пока еще умен, знает всех и вся. А вы…

- Не переживай, хотя… - русая нерадостно улыбнулась. – Чего эт я, не переживай. Ты же не переживаешь?

- Найн.

- Мы справимся.

- Гут. Эй, рыжая, впрямь найти моего друга и покажи ему все интересное и необычное, что только сможешь. Поверь, он сам попросится остаться здесь… на время. И тебе это время понравится, йа.

Хаунд, проследил за рыжей, скрывшейся в темноте и повернулся к Птаху, неуютно завозившемуся в кресле, косясь на мутанта и пыхтя.

- У тебя отличная мастерская, майн фрёйнд. – Хаунд снял плащ и подошел к пластиковому чемоданчику, стоявшему на столе, найденному в глубинах бункера Птаха. – Сейчас оценишь, йа.

Русая, открыв крышку и достав ручной коловорот, причмокнула, любуясь сверлом для дерева, заряженным в патрон. И, подворачивая рукава, бросила:

- Я Ла…

- Найн. – пробурчал Хаунд. – Даже не пытайся, женщина.

- Что?!

- Ты красивая, тебя не считают человеком и ты сильна. Это очень притягательно, йа, но… не трать силы на меня. У меня своя цель. Очаровывай кого-нибудь еще, хорошо получается, рихтиг. Сейчас мы с тобой просто два неожиданных напарника, вот и все.

Русая, чуть дернув щекой, не ответила. Положила коловорот на место и, взяв весь чемоданчик, отправилась к Птаху. Тот, пусть и крепко стянутый, задрожал, заскрипев металлом кресла.

- У него сопли, - сказала она, подойдя ближе, - ручьем… И глаза красные. Плакал?

- Нихт. – Хаунд подошел, внимательно разглядывая указанное. – Аллергия, йа. На шерсть. Если та оказывается на слизистой, как сейчас… Надо достать.

Носок, заметно мокрый, вышел изо рта с хлюпаньем.

- Хаунд, падла, ты чего творишь?!

- Справедливость, - тот взял лицо рыжего пальцами, сжал, - помогаю местным жителям, избавляя их от кровопийцы и паука, пьющего их жизни.

- Чо за пурга?

- У-у-у… - Хаунд оскалился, глядя ему в глаза. – Пурга, майн фрёйнд, это природное явление. А сказанное мною всего лишь подведенная моральное обоснование сегодняшней бойни для потомков… или любопытных. И вот для нее, новой хозяйки твоей берлоги, йа. Если она не справится, натюрлих, это ее проблемы. А справится, сам понимаешь, всем будет накласть на тебя.

- На хера ты все это?! Какая, блядь, моральная… моральное…

Хаунд сжал его шею в пальцах, отпустив лицо, сжал сильно, заставив побагроветь. Засопел прямо перед лицом, выдохнув слюну, заблестевшую на коже.

- Я шел поговорить с тобой, Птах, просто поговорить. Надеялся на понимание и уважение с твоей стороны. Хотел увидеть добрососедский поступок, подставленное плечо… а ты решил обозвать меня, попытался оскорбить при друге и женщинах.

- Чо за хрень! – просипел рыжий. – Ну, занесло меня немного, бывает же со всеми… А ты, ты!

Хаунд отпустил его, подтянул стул и сел, не обращая никакого внимания на русую, ошалело слушавшую всю эту галиматью.

- Ладно, уговорил…

Птах, смотря на него, сглотнул.

- Насрать мне на местных, йа. Все просто – я очень злой. И становлюсь совершенно ужасным, когда кто-то, без спроса, нагло и нахально, берет мое. А ты, рыжая наглая морда, косвенно, но имеешь к этому отношение. Хочешь возразить?

- Ты о чем, Хаунд? Никогда не лез в твои дела, ты же знаешь… Да…

- Найн, найн, майн фрёйнд! Во-первых, все же лез, когда думал, что умнее всех вокруг и, особенно, одного мутанта. Знаешь, сложно тебя не понять, если подумать логически, йа. Вся проблема в искусственно введенной тут, в городе, градации его населения, ферштейн? Не понимаешь, вижу… Сейчас объясню. Пока – следи за руками и подумай о простейшей вещи – много знаешь про меня?

Из чемоданчика, медленно и не очень жизнеутверждающе, начали появляться такие, казалось бы, обычные и привычные вещи: шило, деревянная киянка, молоток, тот самый коловорот, набор надфилей, плоскогубцы, кусачки, большой канцелярский нож, сапожная игла, напильник с крупной насечкой…

Русая, стоя рядом, с явным удовольствием наблюдала за новыми струйками пота, бегущими по лицу рыжего торговца.

- Я даже нашел у тебя, натюрлих, вот это…

Хаунд достал вслед за тонкой стамеской пару изогнутых хирургически-зубных щипцов.

- Не поверишь, как радостно зашевелилась внутри моя черная и любопытная душа, йа. Ни разу, ни разу, майн фрёйнд, так не везло… Ни разу не смог ими воспользоваться. Либо объекта не находилось, либо за щипцами никто не ухаживал, а лезть в раскрытый и жаждущий быстрее сказать правду рот ржавыми… нихт, я так не могу. Это же зараза, нагноение, абсцесс и медленная мучительная смерть от заражения крови. Я же не зверь, в конце концов, рихтиг?

Птах, судорожно сглатывающий каждые полторы секунды и дико косящийся на инструментарий, раскладываемый на еще одном стуле, так явно не считал. Не зверь? Выражение лица рыжего совершенно точно говорило не только о таких мыслях, но и о чем-то хуже.

- О, сейчас ты все делаешь правильно, уж поверь мне. – Хаунд, завершая показ товара лицом, залез в карман пояса, извлек огрызок сигары и прикурил, пуская дым прямо в лицо собеседника. – Знаешь, почему так считаю?

- Нет… - Птах заерзал, сопя и пытаясь… отодвинуться. – Ты придурок, у тебя крыша поехала, я понял, понял!

- Найн… - Хаунд огорченно помотал головой. – Нельзя так говорить, не имея серьезных причин. А процедура, с которой тебе грозит ознакомиться, применялась и применяется огромным количеством людей для выяснения правды, йа. И ты ведешь себя правильно, двигаясь в верном направлении. Точка, когда ты испытаешь катарсис от полноты собственного желания быстрее все закончить, когда ты совершенно точно доберешься до пика своего страха, будучи готовым выдать все, известное и выдуманное, предельно ясна и заметна всем участникам процесса. Но для понимания всего этого, йа, мне пришлось произвести немалое количество подобных процедур в прошлом… И хотя я совершенно не помню – с кем и как именно, мне ясно одно…

Рыжий, дергая веком правого глаза, начал пришлепывать губами, наблюдая, как рука Хаунда зависает то над одной металлической штукой, то над другой.

- Сейчас у тебя почти предпоследний этап внутренней подготовки твоей психики. Тело подготовить не получится, ведь для этого нужно испытать чуть больше, чем у тебя было. А вот серая штука, находящаяся в твоей голове, уже рисует много разных картинок и ощущений, йа… И это хорошо. Из-за этого ты сейчас молчишь, потеешь, как свинья и дрожишь. Жаль, не нашел паяльную лампу. Но… красавица, не разожжешь еще раз огоньку? Он так помогает, в …

Журчание услышали все трое. Сам торгаш явно еще и ощутил ногой. Запах пришел чуть позже.

- Во-о-от… - Хаунд оскалился в усмешке. – Чувствуешь катарсис? Им аж запахло…

- Чего надо?!

- Интересно стало, йа?

- Интересно… - Птах плюнул, но слюна не долетела, размазавшись по его рубашке. – Ты убил всех моих людей, сидишь напротив, с этой разложенной херней, киваешь на вон ту суку и говоришь с ней про мой, слышишь, мой бункер, как будто я уже умер!

- А ты думаешь, что жив? – поинтересовался Хаунд. – Йа?!

- Хер на! – рыжий дернулся. – Да я обоссался при тебе, что может быть хуже?!

- Хочешь не только обоссаться от новых ощущений?

Птах замолчал, смотря в сторону. Недолго.

- Чего надо?

- Гарпун приехал к тебе с «гончей» и женщиной.

- Да.

- Ты купил точилу, только решил убрать ее до поры, до времени, рихтиг?

- Да.

- Куда повезли женщину? Я не поверю, что такая тупая жадная и завистливая мразь, как Гарпун, не распустил свой язык, нахлебавшись твоего пойла, и не выложил еще что-то. Куда?!

- Он сказал, что ее заберут в городе.

- Неверный ответ… - Хаунд взял щипцы, повернулся к русой. – Возьми еще ремень и примотай голову к подголовнику. Любовь к красивым вещам иногда вредит, майн фрёйнд.

- Через два дня! – крикнул Птах, смотря на никелированную изогнутую сталь. – Он их хотел пересидеть не у себя, где-то в… в…

- Где? – Хаунд не кричал, просто встав и вцепившись пальцами в его нижнюю челюсть. – Где-е-е?!!

- У него топливо закончилось почти. А из «гончей» не дал слить, даже пришлось за стволы взяться, Хаунд!

- Молодец…

Хаунд потрепал торгаша по щеке. Отбросил щипцы и начал раскуривать потухшую сигару. Русая, ничего не понимая, стояла рядом с найденным ремнем.

Мутант, покосившись на нее, отмахнулся.

- Я же не садист, на самом деле. Из него больше не вытянешь. Но развязывать его тебе не советую, йа. Ну и, если хочешь, можешь сама развлечься.

- Ты не сделал ему ничего. А зачем выгнал всех… А-а-а…

Хаунд, довольно оскалившись, хохотнул.

- Да, красавица, да… Выгнать всех, напустить страху, сделать так, чтобы страх жрал изнутри. Никто не хочет, чтобы в нем ковырялись, никому не желается боли. Зачем лишний причинять ее там, где человек сам все расскажет, лишь покажи ему будущее. Он же не партизан… Ты не партизан? Видишь, говорит, что нет, йа…

Птах, насквозь мокрый, заплакал. Как ребенок, обиженный незнакомыми старшими хулиганами, сидящий в сторонке и знающий, что никто не придет их наказать.

- Ты молодец, йа. – Хаунд потрепал его по сухому колену. – А вот с ней – сам договаривайся. Веришь, нет… но она хуже меня. Она женщина, а ты разрешал обращаться с ней как кому захочется. Сам виноват.

Глава четырнадцатая: точный расчет и выверенный маршрут

«Гончая» Девил стоила половину своего веса патронами-пятеркой, не иначе. И то, только из-за топлива, что не нальешь на заправке через каждый километр. А так… а так она была настоящей мечтой.

Перед Войной легковые машины напоминали мыльницы. Тонкая жестянка вместо металла и пластик, где только возможно. Таких, превращенных двадцатью годами в труху, лохматый холм, едва держащийся ржавый скелет, по городу встречалось до сих пор много. Замшелые надгробья мира развитого капитализма, чистой незамутненной жажды наживы и постоянной принудительной гонки за новомодными выкидышами автопрома.

Рейдеры свое дело знали хорошо, и «гончих» делали не из иностранного дерьма, взятого двадцать лет назад в кредит. А «Камаро» или «Мустангов» в городе не водилось… в большом количестве. Так что…

Нужна «гончая»? Не вопрос, если решить пару-тройку не мене сложных перед этим. Нужно-то всего ничего…

Выжившая под крышей и в относительной сухости советская точила.

Материальная база найденных запчастей, обвеса и, само собой, умелые механики.

Источник топлива, постоянный и надежный.

Нужно ли вкладываться в затею с такими закавыками? О, да…

Приподнятая двадцать четвертая «Волга», выкрашенная в алый цвец с черным низом, никогда не пряталась от глаз. Глупо, когда под капотом, расточенные, выправленные и отшлифованные узлы перебранного двигателя дарят сто с лишним лошадок. Такая машина создана не прятаться, подкрадываясь, еле ворча глушителем. Найн, йа…

«Гончая» Девил, с наваренными пластинами на передние двери, закрывающие водителя и стрелка, любила порыкивать оборотами не скрываясь, нагло, с вызовом. Сетка на стеклах, поверх боковых она же, да острые штыри, торчащие вверх и прикрывающие от атак со вторых этажей. Почти наглухо закрытая задняя часть, прячущая дополнительный бак, защищенный сталью. Врезанный люк, раскрывающийся бронированными лепестками, прикрывающими стрелка-гарпунщика. Трубы одноразовых безоткаток, уложенные с багажника на крышу и бьющие настильным огнем. Мощный таран из труб, прикрывающий радиатор и сращенный с усиленной рамой. Курсовой пулемет, смотрящий через стальную пластину, врезанную напротив пассажирского кресла.

Девил любила свою малышку. И старалась пользоваться в одиночку, иногда гоняя по городским улицам, сжигая драгоценное топливо и выискивая интересное. Скука сжигала ее, не давала сидеть на месте, гнала искать опасность, упиваясь ею.

Хаунд, рассматривая неплохо намалеванный силуэт ворона на капоте, любовался «гончей». Так же, йа, как всегда любил любоваться ее хозяйкой. Да они и были чем-то похоже, в своих стремительных, опасных и таких агрессивных обводах.

- Полный бак… - Зуб, гнусавя, вылез изнутри. – А вот дополнительный так себе… меньше половины.

- Дас гут, йа… - Хаунд кивнул. – Эдди, открой нам. Ты не передумал?

Судя по блаженному лицу гитариста, передумывать он не собирался. И уж точно забыл свою последнюю пассию, заставляющую его заниматься совершенно несвойственной работой – искать средства для ее содержания.

- Дам вам совет… - Хаунд посмотрел на него и русую. – Трупы не жгите в котельной базы. Где-то тут же, найдете по запаху, держали свиней. Там же, скорее всего, пара-тройка свинарей. Им насрать, на кого работать, натюрлих… Скормите тела гребанным хрюшкам, так будет лучше. Только не забудьте выдрать зубы, могут повредить кишечники зверюшек. Птаха… пока попридержите. Разберетесь. Эдди… Если тут начнется война, йа, а она начнется, не лезь. Лучше заранее найми пяток-другой ребят с Земеца, скажешь, что от меня. Они честнее других, не должны кинуть… Йа… Ауфвидерзеен, камраден. Зуб, поехали, время поджимает.

Ворота ангара, заставленного и заложенного всем подряд, впустили день. Серый обычный день, мало напоминающий весну. Хаунд, уже собираясь садиться на место стрелка, задержался. Свет от фонаря Эдди блеснул на чем-то выпуклом. Он присмотрелся и, довольно оскалившись, вытащил кожаную маску, плотную, промасленную и новую. С вшитыми в нее большими линзами-каплями от очков.

Чутье не обманывало. В этот год солнце выберется, да так, что впору ослепнуть. А ему такого не хотелось, особенно с чутким зрением, позволяющим видеть в темноте. И проебанной недавно маской, почти такой же.

Кресло, снятое с хорошей импортной машины, заново обтянутое кожей, хрустнуло. Хаунду пришлось пригнуться, забираясь внутрь. Дверь лязгнула, закрываясь и отсекая звуки. Внутри пахло маслом, разогретым двигателем и бензином из внутреннего бака. На заваренных вторых дверях, превращенных в глухие стенки, закрепленные ремнями, висели снаряженные коробки к ПК, установленному внутри. Его, забираясь, Хаунду пришлось двигать. Второй, со стороны водителя, оказался танковым, зафиксированным в одном положении.

- Гарпун явно альтернативно одарен мозгами, - проворчал Хаунд, - надо же додуматься продать «гончую», не сняв оружие и с боеприпасами. Хотя… Птаху-то ума и умения убалтывать не занимать.

- Зачем ты оставил своего друга? – Зуб, почесывая под уже грязной повязкой, шмыгал.

- Так надо, йа. Хватит нескольких дней, чтобы во всем разобраться. Если Эдди прибежит с воплем – Хаунд спаси, грабят, то все ясно, йа.

- Грабят?

- Убивают он будет кричать во вторую очередь. Ему на голову свалилось несомненное богатство, только пользоваться он им не сможет, та, русая, все подгребет под себя, рихтиг.

- А зачем тогда?

- Эдди расскажет, как тут идут дела. Я объяснил ей, пока ты там кувыркался со своими смуглыми сиськами, какой процент идет мне. И Эдди оставил присматривать… Неужели ты, натюрлих, что он остался только из-за желания каждую ночь объезжать рыжую кобылку, йа?

- Да не…

- Гут. Помолчи и веди. Мне надо подумать…

«Гончая», фыркая всеми своими лошадками, от души накормленными пахучим авиационным топливом, определенным чутким носом Хаунда сразу, катила довольно и плавно. Прямо, налево, за высоченный скелет бывшей двенадцатиэтажки, сложившейся в Войну, прямо, до виднеющейся Товарной, опять налево, домой.

Дорога, подкидывая бывшую «двадцать четвертую» надежно закрепленную на базе от «соболя», шелестела почти неслышно. Закованная в доспехи «волжана» прятала пассажиров от окружающего мира даже чересчур сильно, порой становилось не по себе.

Виляя между фурами и холмами-легковушками, Зуб уверенно вел «гончую» в нужную им сторону. Водителем пацан оказался стоящим, заинтересовав Хаунда донельзя. Он следил – как переключаются скорости, как слушается руля мощная махина, бывшая раньше просто большой и хорошей машиной, как мерно, без рывков и рева, рокочет движок.

Да, Зуб определенно рос в нужной среде… талант к баранке был несомненный. Учителя попались хорошие, йа, не отнять. Да и машине сидит как в старой знакомой. Такое просто так не появляется, можно только приобрести, просидев в закрытом стальном гробу немало времени. Тогда и сядешь чуть иначе, но чтобы удобно надолго, руль доведешь, когда надо, чуть сильнее, а переключая скорости вовремя придержишь рычаг, чересчур резво перескакивающий со второй. Йа, так и есть… не врет насчет сестры?! Проверит, обязательно проверит.

- Ты знаешь, где Девил?

Надежда… надежда в словах, голосе, не брошенном, но таком ощутимом взгляде.

Хаунд рассматривая Товарную через прорезь прицела ПК, не ответил. Ему жутко хотелось подстрелить гнилопса, задорно удирающего от страшно рокочущего чудовища на колесах. Но стрелять поутру здесь накладно. Кто-то да вылезет, кто-то да увидит, куда катит по своим делам красно-черная «гончая» рейдеров.

- Ты…

- Помолчи, - Хаунд примерил маску с очками. Села прекрасно. – Веди, не отвлекайся, йа.

Пацану явно хотелось узнать больше, но… Кто знает, как там с анархией у Воронов, а здесь ему пришлось научиться субординации, натюрлих. Оно к лучшему, имелись на Зуба у Хаунда планы… имелись. Мысль использовать «Ураган», пришедшая до получения на руки «гончей», никуда не делись, но пока… на какое-то время стоит отложить. На день, не больше. Если красноволосую фурию кому-то там хочется получить послезавтра, там его восьмиколесный великан вполне даже пригодится. В городе такая груда железа, на ходу и поигрывающая мускулами, лишней не станет. И «гончая» сыграет свою роль.

А пока… А пока Зубу предстоит помочь Кулибину привести стальное чудовище в высшую степень готовности. И никак иначе, йа.

- Объезжай вдоль железки, справа, метров через пятьсот, будет пролом, ныряй туда… ферштейн?

- А?

- Понял?

- Да. Следы заметаем?

Хаунд ухмыльнулся.

- Нас с тобой на весь район слышно… как думаешь, думкопф, много здесь машин катается с утра? Вот-вот, йа, ни одной. Там заезжать удобнее, прямо к ангару и прокатимся.

- А если…

- Если бы да кабы, росли во рту грибы, майне кляйне кинда, я в лес бы не ходил бы. В округе хватает банд, но они ко мне не сунутся. А Прогрессу нужна моя дружба… пока.

- Почему не сунутся?

Хаунд снова ухмыльнулся и кивнул головой.

- Смотри.

Зуб, покосившись в указанную сторону, шмыгнул носом, зашипел от боли и выругался.

- Это кто?

- Кто совался в свое время. Все до единого бугры, главари и атаманы. Иногда нравится заниматься скульптурой, особенно если не надо месить глину или резать камень. Считаешь одного мутанта, живущего в собственном бункере охреневшей тварью – добро пожаловать, милые гости. У Хаунда всегда найдется чем встретить-приветить, йа.

Въезд со стороны железки украшала гордость Хаунда, экспозиция «Память людской охуевшести», составляемая им долго и постоянно, хотя последний штрих добавлял уже давно, полгода, если не больше, назад. Когда пятерка отморозков, катавшихся в город из Кинеля, решила осесть и начать работать поимкой голов за вознаграждение. Умнее, чем выкурить Хаунда, им ничего не придумалось. Хотя сам Хаунд подозревал, и не без оснований, Птаха, явно направившего ублюдков к нему. Почему так? Интуиция и звериное чутье, хули.

Скульптурно-дохлая композиция состояла из мумий, костяков, черепов и шкур разной степени сохранности с полнотой, в смысле – полноты анатомической, согласно учетных пособий. Фауна, а порой и флора, бывшего Промышленного района находила вычурно расположенную тухлятину весьма аппетитной, регулярно подкармливаясь. Прямо как синицы из скворечников по весне.

Природа человеческая Хаунда не переставала удивлять. Йа, просто совершенно не переставала. Задумываться – как и почему ему никогда не хотелось. Хаунд просто жил и наблюдал за людьми, ему-то проще, ведь он не человек.

Голубая когда-то планета, умершая сожженная собственными детьми, воскресала. Потихоньку, но куда быстрее всяких расчетов и прогнозов, становилась иной, но не царством смерти последних двадцати лет. Разгоняла тучи над головами, разбавляла кислотные дожди обычными, ураганы и аномальные морозы превращала в тяжелые, но не убийственные. Даже вода, бегущая в половине подземных рек, полностью очистилась природными фильтрами-слоями.

Тварей на поверхности все меньше, месяц от месяца мрут… или пропадают. Хотя пока опасностей меньше не стало, если уж честно. Хотя, кто знает, может где и лучше, йа. Самая-то главная тварь планеты Земля, выжив и набрав немного жирку, стала еще хуже. Кто такая, натюрлих?

Люди, кто же еще.

Нате, падлы, вот вам еще один шанс, берите, стройте, восстанавливайте или просто начинайте с нуля. Не впервой же, случалось дерьмо на многострадальной земле, бывало… справитесь. Чего проще, казалось бы, взять и сесть за стол переговоров… Проще всегда другое.

Забрать, что плохо лежит. Ударить в спину. Подставить ногу союзнику и добить. Отжать найденный родник у кого послабее.

Попробовать сделать хотя бы небольшой кусок большого города лучше для всех? Дас ист зер идиотишен мыслен, не иначе. Даже сам Хаунд поморщился от собственных мыслей. То-то же, йа. Так-то его мысли, он же чертов мутант, отребье и отрыжка адовых пучин, не иначе. А вот люди?

- Я Гарпуну позвоночник вырежу к херам собачьим… - поделился сокровенным Зуб. – И его дебилам…

- Ты маньяк, - сказал Хаунд, - ничем иным такие мысли и не объяснишь. Ты точно брат Девил?

- Точно, - обиделся Зуб, - куда дальше?

- Прямо и направо, заезжай в ангар.

Кулибин выбрался на поверхность сам, сразу, как Хаунд начал разминаться, неожиданно поняв – тесновато внутри «гончей», йа. Или он все же начал стареть.

- Хороша, сука… - протянул калека, выкатившись на своей каталке и отталкиваясь от бетона руками. – Ох и хороша…

- Здесь сможешь проверить двигатель? – Хаунд двинулся внутрь, решив пополнить боезапас. – Мне надо будет отъехать… на ней. А вы вдвоем доведете малыша до готового состояния.

- Без меня?! – Зуб даже покраснел от злости. – Да я…

- Рот закрой, юноша. – Посоветовал Хаунд. – А то сам заткну.

И ушел, наплевав на ворчание за спиной. Ворчали оба, явно не радуюсь неожиданно свалившейся перспективе. Хаунду было наплевать. Пусть хоть сожрут друг друга… главное, чтобы «Ураган» был готов к выходу завтрашним утром. Это важнее прочего, йа.

Ничего лишнего с собой он брать не стал. Бессмысленно, хватит револьвера и топора. Ножи спрятаны в рукавах, а остальное… а все остальное он сам, самое страшное оружие, если все делать правильно.

Выбравшись наверх застал Кулибина довольным, как будто самогон из настоянного на табуретке превратился в чистый ржаной.

- Ну?

- Кобылка хороша… - протянул улыбающийся Кулибин. – Хоть женись на такой. А на кой хер мне такой помощник, как этот вот юный организм, не понимаю. Из него механ как из меня, блядь, балерина.

- Да я…

- Почему? – мрачно поинтересовался Хаунд, разглядывая Зуба на предмет – куда втащить так, чтобы не покалечить.

- Стоите вы друг друга, водители… - хохотнул Кулибин. – Запасной бак, вот ведь бля! Ладно, хоть ты не залил вон с той бочки в него дерьмища, привезенного с Кинеля.

- Варум?

- Как ты меня задолбал своим пиздежом этим ненужным, а?! Потому что там не запасной бак! Там второй, с другим топливом, понимаешь?

Хаунд мотнул головой. Зуб, явно удивленный, подошел ближе.

- Господи, на кой хер ты делаешь людей настолько тупыми? – поинтересовался Кулибин у гофры потолка. – Он второй, Хаунд… ты просто понюхай, неужели ты, с твоим носом, не почуял хуеву разницу?

Хаунд, смотря на калеку чересчур подозрительно, фыркнул, показав клыки.

- Основной бак – на нем просто прешь, используя двигатель. На втором, переключив распределение в карбюраторе, летишь. Только не особо долго и аккуратно, иначе пизда движку. Это, сука, как закись азота, только в баке просто авиационное дерьмо, чистое, как пропердольки у младенца.

Хаунд, покосившись на него, залез внутрь «гончей», лязгнул замком на баке и принюхался. Вынырнул назад, сплюнув и хлебнув прихваченного бурбона.

- Ты больной, Кулибин. – Мутант поморщился. – Натюрлих, совсем больной на всю свою голову. Как можно разобраться в разнице одной вони от другой?

- Ну, понятно… - протянул калека. – В общем, борода, ты понял фишку?

Хаунд кивнул. Допил пойло и кинул бутылку Зубу.

- Готовьте малыша.

- А ты куда?

Хаунд не ответил. Нажал на кнопку запуска двигателя, вслушался в ровно взявшийся мотор и тронулся, выкатываясь из ангара.

- Опизденеть, какие мы, сука, загадочные… - Кулибин сплюнул. – Ну, чего стоим, как хер у девственника, попавшего на халяву в бордель? Надо работать, чую, завтра будет сложный день. Знаешь, чем пахнет у нас сложный день?

Зуб мотнул головой, проводив глазами стальной щит, закрывающий «гончую» сзади.

- Кровью, дерьмом из выпущенных кишок и еще раз кровью, сука, просто, нахер, гекалитрами кровищи.

Хаунд, выехав на кольцо, остановился. Орднунг ист орднунг, и импровизацию у Птаха надо исправлять точностью оставшихся сегодняшних дел. А их, йа, немало.

Куда мог отправиться жадный тупой хрен Гарпун, не получив топлива у торгашей Товарной? Ни хрена не загадка, имеется в городе Самара такое место. И уж кто, а рейдеры его точно знают, и пользуются. Порой участвуют в его защите, если просит хозяин.

Карно, король бензоколонки ТТУ на Фадеева, вот куда три этих альтернативно одаренных личности и отправились. Десяток километров, не больше. С его полными баками добраться не вопрос. Только спрятать «гончую», не светить раньше времени.

Карно наплевать на чистоту генного материала, мутации и прочую хрень. Он бизнесмен, йа, ему все равно. Его запасов, сохраненных и восстановленных, хватило до прихода углеводородов из-за Рубежа. А еще Хаунд подозревал прямую связь с Петра-Дубравой и тамошними химиками-коммунарами. Как еще объяснить сохранность и использование соляры и девяносто второго после двадцати лет, как не вмешательством этой чудесной науки?

Рейдеры, пользуясь его помощью, топливом и мехмастерскими со слесарями, выжившими вместе с хозяйством, не покушались на драгоценные цистерны, шедшие к нему из Кинеля. Наоборот, шли охраной, подхватывая два-три наливника у въезда со стороны Зубчаги. Даже поставили заново пост на месте бывшего ДПС. Так что там-то Гарпуну зальют бак в долг, хватит добраться до какой-то нужной точки города.

А вот если, не солоно хлебавши у Птаха, тот отправился туда на подсосе… где ж ему, бедному, подкормиться «волка»? Все верно, место есть только одно. Больница Семашко, на Вольской, и ее бывшая травма. Вот туда-то Гарпун и отправился, йа.

Хаунд, довольно оскалившись, тронулся под мост, к красно-кирпичным домам заканчивающейся тут Победы. Импровизировать… это хорошо, но спланировать правильно – куда лучше. Дорогой Гарпун, за тобой уже выехали. Жди. С любовью к твоим скоро вышибленным мозгам, зпт, Хаунд.

Город у реки (Memoriam)

Когда давно, двадцать лет назад, здесь любили гулять молодые сисястые мамашки с колясками. Про коляски дядюшка Тойво не был уверен на сто процентов, но в грудастых молодках не сомневался. Если где есть набережная, то таких там всегда было пруд пруди.

В день Гнева, с его волной, прошедшей по Городу, набережная должна была стать огрызком самой себя. Но кое-что выдержало, превратившись в охотничьи угодья мутантов. Рыбочудов дядюшка Тойво не любил искренне, порой приходя сюда и отстреливая как можно больше. Кладки с икрой он заливал серной кислотой, принося в найденном большом термосе со стеклянной колбой. Иногда брал два, щедро орошая вязкие кучки рыбьих яиц и отстреливая специально оставляемых стражей.

Воняющие и склизкие туши тварей, населяющих реку, превращали ту в Туонелу еще больше. Это раздражало дядюшку Тойво, заставляло порой ворочаться по полночи, думая о несделанных дополнительных зачистках. А утром, едва черное небо начинало сереть, он вставал, шел к емкости с кислотой, найденной на небольшом производстве неподалеку и отправлялся на промысел, евший ноздри едкой вонью.

Иногда дядюшка Тойво брал на рыбалку пару домашних, в смысле, рабов. Наиболее бестолковых и не умеющих делать простейшие вещи. Тогда приходилось ругаться с супругой и тащить заодно и кого-то из сыновей. А как еще, если рыбачить стоило только с наживкой, а та никак не хотела лезть в воду по своей воле?

Так что, как не хотелось побыть наедине с увлечением, брать кого-то из подрастающих щенков выпадало постоянно. С другой стороны оно было и лучше, хотя бы чему-то правильному учились, не прячась за мамкиным передником. Переживал ли Тойво за их жизни? Конечно, доверять же можно лишь семье, а рыбалка на набережной давно превратилась в дело опасное от слова «полностью». Но…

Но приходилось поступать именно так. Переживал ли Тойво за жизни горожан, попадавших в его руки и ходящих в ошейниках? Нет. Такие слабые с самого начала, и плохого в этом рыжий огромный финн не видел. Да и они, у себя в подземельях, относились к любому, имевшему мутацию, как к дерьму. Так что, нарушая библейские заповеди, дядюшка Тойво творил справедливость, восстанавливая ее в страшной вселенной города-Похъёлы.

Связывать руки наживке никогда не стоило, рыба шла на любую, но дергающаяся привлекала самых серьезных. Да и давало, дядюшка Тойво старался быть честным, шанс самому человечку, вооружаемому битой с гвоздями. Заодно дополнительный экзамен сыну, выбранному в этот раз. Наживки часто решались идти на бой с любым из них, предпочитая драку до смерти зубам и острым концам плавников. Вступать в схватку, пристреливая таких наглецов, дядюшка Тойво не спешил. Смотрел, оценивал работу каждого отпрыска, прикидывал – насколько хорош. Проиграет сразу – слабый, зачем такой сын в такое время? Убьет сам – можно доверять серьезные дела. Ну, а если поединок затягивался, кровью и сумятицей у берега привлекая хозяев воды… тут приходилось стрелять, тратить драгоценный патрон. И выжившему сыну доводилось несколько дней выполнять работу погибшей наживки, даже самую грязную, вроде вычерпывания сортиров. Это знали все и старались доводить дело до конца сами.

А так… длинный прочные брезентовый ремень, несколько шлеек, бита и вперед, на глубину…

Сыновья, в высоких, по пояс, болотных сапогах и с длинной пикой-погонялкой, шли следом, выпуская поводок. Наживка, входя по колено, обычно замирала, тут и приходилось подкалывать, загоняя дальше, пока дядюшка Тойво проверял тонкий тросик двулучного арбалета, сделанного ему инженером специально для рыбалки. Трехзубые гарпуны к нему стоили дорого и дядюшка Тойво старался их не терять.

- Начали… - бросал он, и наживка шла вперед, подстегиваемая уколами, сразу начинавшими сочиться кровью.

Красное превращалось в темной воде в облачко, то разлеталось дальше и дальше. А уж хозяева воды ее чуяли за много метров. И шли полакомиться, надеясь получить легкую еду. Иногда еда сопротивлялась хорошо, как Курнос, выдержавший пять рыбалок и освобожденный дядюшкой Тойво от любой другой работы.

Курнос своей битой убил двух рыбочудов, двух их подростков, выскочивших одновременно, маленького сома, ощетинившегося усами-иглами и щучку. Назвать огромную тварь с крокодильей пастью щукой дядюшка Тойво не захотел, хотя голова ее сразу же повисла в обеденном зале, лакированная и почти полностью смятая с левой стороны.

Каждая рыбалка стоила Курносу дорого. Мутанты подрали его с боков, но мясо наросло, покрывшись странно сизо-зеленоватой чешуей поверх кожи. Мутантыш, второй, подкравшись под водой, оторвал кусок ляжки, но упорный Курнос дотянул до дома и выжил. Сом лишил Курноса глаза и прошелся по всей левой стороне усами, оставив глубокие, в палец, шрамы. Щучка откусила два пальца на руке и чуть не лишила яиц.

Но Курнос, переменивший ошейник на толстую серебряную цепь, стоившую дядюшке Тойво двух пачек патронов-двенашки и десяти браслетов из ювелирного, не сдавался и рвался в бой. Был ли он полоумным? Дядюшка Тойво так не считал. В бункере, откуда шестнадцатилетнего пацана продали за изнасилование сборщицы грибов, ему постоянно доводилось чистить свинарник, качать насосом общественные туалеты, выгребать хлам из-под платформы и все…

А здесь, в жилье Тойво, он получил место за столом, жирные куски, почет, собственную теплую конуру и подметальщицу, с подрезанными связками на ногах, худенькую Аню. Курнос был доволен жизнью и хотел прожить ее долго.

Настоящая щука, пришедшая после снятия Рубежа, перехерила его планы к чертям собачьим, откусив обе ноги и, перед тем, как умереть от гарпуна в голове и двух зарядов «манлихера», разгрызшая Курноса почти пополам. Второй средний сын Тойво остался одноглазым, а лицом, наполовину, как будто провели по выщербленному асфальту рейдеры, привязав за ноги к «гончей». Но огромная башка, замшелая, покрытая наростами-ракушками, заняла свое самое важное почетное место посреди зверья и рыб. В главном зале, само собой.

Черная красотка, отлитая из металла, стоявшая прямо напротив любимого места рыбалки дядюшки Тойво, видела многое. И ей, в вытянутую к Волге руку, он положил выловленную голову своей лучшей наживки. Примотав рядом биту, не спасшую Курноса в последний раз.

Идущие на смерть – приветствуют вас… Да-да, дядюшка Тойво, не чуравшийся почитать книги перед сном, как-то раз захватил с собой баночку краски из Города и написал давние слова на постаменте. Почтив память храбреца, не дожившего до семнадцати лет.

Эта набережная помнила многое…

…когда-то тут орали колонками рыгаловки, прячущиеся под полосатыми разномастными тентами. С того берега, с «Заволги», мешанина звуков доносилось слитной орущей песней без начала, конца, ритма и мелодии. Набережная, заросшая редко стриженными деревьями, темнела старым треснувшим асфальтом и пахла жарящейся собачатиной, бодяженным пивом, принесенным с собой со «Дна» в баклажке на пять литров и ссаньем в средних аллеях. Тут били морды, выбивали зубы, устраивали истерики и дикие потанцульки с размахиванием стрингами и лифчиками.

Если днем набережная еще держалась и семьи с детьми могли ходить здесь спокойно, зажимая уши чадам через раз, слыша мат с каждой стороны, то ночью набережная брала свое. Наполнялась пьющими как не в себя, отдыхающими только в сопли и грибы, чтобы порой валяться до утра в кустах и дамами, зачастую дарившими сомнительное удовольствие и несомненный триппер. Хотя, помнила старая набережная и другое, теплое и доброе, ухваченное цепкой памятью каждого в городе.

И закаты над Волгой, красящие небо в ярко-розовый цвет, чередующийся с синим. И бегущие вдоль нее речные трамваи, оставшиеся еще крылатые скороходы, неторопливые баржи и белые точки катеров с лодками, густо усеивающими реку. И удивление приезжих, своими глазами видевших выхваченного из летней волы голавля в полруки и отправленного в пакет со своим же трепыхающимся собратом.

И совсем дикое выражение взглядов гостей, когда, с приемной комиссии пединститута на Горького, веселой стайкой, тонкие и загорелые, в Волгу влетали стайки будущих математичек, русичек и физичек с химичками. Порой только в трусиках.

И… старая набережная видела многое и разное.

Конец ей пришел как раз перед Войной, когда новый мэр, решительно и неотвратимо, после пожара очередного «Старого как-то там», вымел шатры разливаек и очистил газоны от старых жухлых кустов с корявыми ненужными деревьями. Плитка, детские площадки, места для баскета и волейбола с футбиком, штук семь стационарно-дорогих и серьезных заведений с кухней и официантами, гнутые под старину фонари, велосипедная дорожка… она, правда, выдержала всего два сезона.

Полиция стала гулять чаще и кучнее, детей появилось как грибов после дождя, пить пиво со «Дна» стало опасно, да и сложно таскать несколько полторашек в одном пакете, а пятилитровку ни в какой не завернешь. Иногда останавливали и штрафовали даже за сигареты. Готовились поставить первый конный и красивый памятник князю, тому самому воеводе Григорию Засекину, что при царе-батюшке Иване Третьем Грозном, и основал город. Готовились, и даже выиграл красивый проект, но…

А так…

…дядюшка Тойво жалел, что не смог сам застать поющий фонтан у бассейна ЦСК, это да. Наверное, было красиво, стоять и наблюдать за зелено-красно-сине-серебристыми переливами танцующей воды. Или, как пьяно хвастался один из пригласивших молодого финна охотников, здоровенный патлато-бородатый Вова Алексеенко, стоять у Ладьи и смотреть на праздничный фейерверк, прямо с баржи посреди Волги, распускающийся над рекой огромными вспышками неуловимо-сияющих гвоздик и одуванчиков, тут же разносимых ветром.

Да… порой дядюшка Тойво грустил после собственных фильмов, показываемых его мертвым левым глазом и, снова и снова, хотел выжечь его головней из очага. Но, почему-то, каждый раз не спешил это делать.

Может…

Может из-за желания хотя иногда окунуться в прошлую яркую и спокойную жизнь, где не надо кого-то и за что-то убивать ради выживания.

А, возможно, и только из-за отсутствия собственного врача и боязни получить заражение крови, не иначе.

Глава пятнадцатая: суровое место серьезных людей

«Гончая» Девил имела собственное имя, прямо как корабль какой-то. Лихая выпендрежница с красными волосами любила затейливые имена. Многие ли поняли смысл четырех букв, выведенных короткими злыми буквами по бортам?

FATE.

Судьба. Хаунд понимал, хотя откуда – разобраться не мог. Просто всплыло само собой в голове и все. Девил, хмыкнув, покосилась и ничего не сказала. Но свой балл в копилку Хаунд явно заработал. А это, как раз, в его случае, крайне важно.

Женщины ценят в мужиках разное. Хотя и говорят, что любят не за внешность, но… она-то бы Хаунду, учитывая далеко идущие планы насчет красноволосой фурии, не помешала. А тут…

Нихт, самому себе Хаунд крайне нравился. Какова жизнь вокруг, такой и сам. Два метра, сто с лишним килограмм мускулов, жил и крепко-каменных костей. Серая кожа помогала не выделяться даже в редкие солнечные дни, сливаясь воедино с темно-пятнистым старым верным плащом. Волосы, убранные в мелкие косички, пропитывались собственным жиром, не пропуская всякую мелко-ползучую гнусь, а стянутые в пучок и упрятанные в чехол, вываренной кожи да с металлическими кольцами, надежно закрывали шею, дотягиваясь до лопаток. Ну и, по мелочи, шерсть, густая и завивающаяся, согревала не хуже одежды.

Рыло? Харя? Морда? Последнее Хаунду нравилось больше, йа. Горбатый нос с хищными ноздрями, густые хмурые брови, борода, роскошно расчесанная в два хвоста, темные оттопыренные губы, едва прячущие клыки. И почти черные глаза. Звериные жестокие буркалы, мать их… Красавец, хули.

Только вот любили Хаунда, обычно, дорогие шлюхи. Те были хотя бы относительно красивы. И любили за увесистые пачки патронов, найденное золото, потом оседающее в зубодральне Зазы Цицишвили и прочее барахло. Кому, натюрлих, еще нужен такой вот урод? Йа, никому.

Нельзя сказать, что Хаунд, в какой раз прогоняющие такие мысли под толстенной, не каждая бита возьмет, лобастой черепной коробкой, расстраивался. Нихт, так… гляделся в большое зеркало внутри «гончей», явно выдающее пол хозяйки, кокетливо украшенное крохотным птичьим черепком в перьях цвета ее волос.

«Ко-ко-ко», так свое костяное и безглазое уродство называло Девил. Ей повезло, порадуется, что никуда не пропало, пока «Фейт» была не ее.

Но, все равно, урод… йа… Хотя и излучающий харизму, так и пышащий ею.

- Шайссе… - посетовал Хаунд отражению. – До чего у меня самого пафосные мыли, а? Даже стыдно, натюрлих.

Он покосился в сторону дороги, видневшейся в рухнувшем корпусе двенадцатиэтажки, прятавшим «гончую» от лишних глаз. Пришлось потратить с десяток минут, еле фыркая двигателем и пробираясь сюда. Броская адская машина рейдерши хорошо знакома Карно с прихвостнями, а зачем злить тигра, дергая за усы? Незачем.

Хаунд сам себя не обманывал. Карно наплевать на его… его женщину. Раз Чиф решил заняться бизнесом с парнями из Курумоча, Карно ег только поддержит. Аванс за дело в качестве старпома Черных воронов? Да и хер с ней, какая разница? Вряд ли Гарпун прятал Девил в багажнике, добравшись сюда… Так что Хаунду стоит прятать ее точилу. И пока никак иначе.

Хаунду, идущему вдоль блестящих трамвайных рельсов тут никто не удивится, явление привычно-обычное. Прямо как два угнездившихся падальщика-крыложора средних размеров на уцелевшем куске дома. Тех порой подкармливали проштрафившимся «рельсовиками».

Самого Хаунда точно также не удивляли отполированные до зеркального блеска пути. Все просто – Карно проводил ходовые испытания. Чего? Тоже мне, вопрос, йа… боевых трамваев. Пока прототипов в количестве трех штук. Идиотски звучит? Йа, именно так. Выглядело не менее идиотски… по началу.

Как Карно пришла в голову мысль запихнуть внутрь сохранившегося подвижного состава на коленке собранный паровый двигатель – история ТТУ умалчивала. Равно как и сам факт появления булькающей и посвистывающей халабуды, вполне, впрочем, годно работавшей. Натюрлих, так и было, первые сто метров звеневшего и хрустевшего всем своим телом транспорта Хаунд наблюдал с одного из почетных мест. Со специально выставленного ряда кресел кинотеатра, бывшего во времена оные в «Парк-Хаусе» по соседству. Натурально, развалившись в кресле и потягивая через коктейльную трубочку, их тут таскали с «Перекрестка» того же молла и кипятили после каждого использования, «либерала-висельника».

Политические взгляды Карно склонялись к тоталитарной деспотии, фактически приведенной в действие на куске городской земли от парка Гагарина и до Ново-вокзальной. Так что коктейли, собираемые из спирта, самогона, браги, грибного пива и сиропа с пережженного сахара, разбавленного поварскими красителями, растворенными тем же спиртом, носили очень приятные слуху названия. На политический окрас Хаунду, как и обычно, было класть с прибором, а вот вторые половинки названий чуток, но веселили.

«Анархист на колу», «коммуняка в кляре», «нацик со свинцом» и прочие «демократы без головы» на презентации случившегося чуда расходились на раз-два. Дейвил, потягивающая из тонкой высокой посудины «реакционера-вари-в-масле», только присвистнула, разглядывая чудовище, окутанное черным дымом, свистящее белым паром и подающее свисток. Тележки, прикрытые бронеюбкой, несли на себе ржаво-сварного монстра, выкрашенного, видно из ностальгии, в красное с белым. Косая труба посередке, таран с обеих сторон, идущий отвалом и разгребающий завалы на рельсах.

Узкие щели бойницы и прямоугольники крышек по бортам чудовища не удивляли. Но заставляли задумываться о содержимом и…

Откатившись на сто метров, бронетрамвай встал, грохоча и скрипя. Люки, следуя натянутым тросам, поднялись, оскалившись тремя безоткатками с Металла, скрипнул соседний борт, открывая свои амбразуры. Грохнул залп, пламя шарахнуло тремя жадными языками, свинцовые недорогие болванки, применяемые вместо гранат, улетели в цель – проржавевший эвакуатор со стрелой-краном, стоявший на задворках ТТУ. И раздолбали его к едрене-фене.

Идиотской затею Карно больше никто не считал. А испытания он все проводил и проводил, собирая по округе вагон за вагоном и горя желанием вывести на рельсы армаду своих стальных грохочущих ведер.

За прошедшие годы само трамвайно-троллейбусное управление перестало быть просто депо, превратившись в крепость. Ров в два-три метра шириной и глубиной, утыканный острой ржавой арматурой и битым стеклом. Стену нарастили, сделав несколько огневых точек на углах и равных промежутках посередке. По самой, не так давно, выросли укрытые мешками и нарезанными стальными пластинами-сендвичами, площадки для безоткаток, так интересовавших Савву.

Гениальное изобретение, ставшее нужным после выхода в самарский свет таившегося до времени завода «Коммунар». Практически пушки, стреляющие ядрами, быстро сделавшие популярными поиск карданов от КамАЗов и прочих тягачей. Станок, труба, просто и грубо сделанный раструб для выхлопа, вытравное отверстие для стартового заряда. И болванки с редко применяющимися грубыми гранатами, снабженными пока только фитилями разной длины, бьющими на сто-триста метров. Этого хватало, рейдеры, сперва рещившие попробовать потрогать Карно за подбрюшье, быстро перестали рисковать людьми и машинами.

Такой вот, новый довод новых корольков с царьками. Люди никогда не изменяют себе, оставаясь постоянными в своих привязанностях к силовому решению любых вопросов. Стабильность – признак мастерства, йа.

- Кого там нелегкая несет? – поинтересовался выступ на стене, прячущийся в тени барбакана, сделанного из закрепленного на двутавровых балках инкассаторского микроавтобуса. – Никак Хаунда к нам занесло?

- Йа… - мутант остановился, давая возможность рассмотреть себя. – Отдохнуть и поесть хочу.

- Пароль?

- А в ухо?

- Какой молодец…

Пароль, во всяком случае для Хаунда, почему-то никогда не менялся. И, почему-то, караульных он не видел. Ни разу. Вот ствол откуда-то взявшегося древнего «дегтяря» с лентой – пожалуйста, вон, смотрит, весь из себя наглый и ждущий возможности засадить полленты, не меньше.

Внутри Карно организовал целый лабиринт, оставив прямой лишь направляющую рельсов. Да и ту перекрыл со всех сторон старыми вагонами, притащенными прогнившими «рогатыми» и прочим хламом. Саму направляющую закрывал внутренний пост из целого блока арбалетов, стреляющих не хреновых размеров стрелами, смотрящий прямо на узкую калитку входа в стальных воротах.

И лабиринт из древнего хлама, высящийся в два этажа остатками седанов, паркетников и прочих авто-кадавров, удерживаемых врытыми столбами, стянутых тросами и колючкой. Захочешь – просто так не пройдешь, не перелезешь и не сбежишь. Карно шутить с незваными гостями не любил. И еще…

Хаунд втянул воздух, рыкнув. Будь ты хоть на девяносто процентов человеком, оставшиеся десять зверя возьмут свое. Как сейчас, когда чуял дополнительную охрану ТТУ: бродящих между железно-ржавыми стенками лабиринта откормленных и покрытых кольчужно-кожаными попонами мертвохватов.

Чертовых огромных кошек, появившихся в городе после первого десятка лет внутри Рубежа. Кошек, выглядящих как давно вымершие махайроды, саблезубые тигры миоцена. Дымчато-белые, с темно-серой полосой-гривой по холке, крохотным хвостом, клыками-саблями и странно умными желтыми глазами.

Мертвохваты стоили дорого, и все из-за одного свойства: котята, попавшие к людям только-только открыв глаза, приручались. До смешного легко.

Хаунда мертвохваты Карно не любили. Искренне и всей своей кошачьей душой. Готовы были подрать его на сотню маленьких Хаундиков, только щелкни пальцами, порвать в клочья с ошметками и нассать сверху. Зверь, спящий внутри мутанта, ощущал это яснее, чем если бы на стене ТТУ висел плакат «Хаунду входить опасно из-за лютой погибели».

И каждый раз, явно наслаждаясь моментом, его не впускали во внутренний коридор, дожидаясь появления серо-белых смертей на мягких лапах. Вот прямо как сейчас.

Проход вдоль рельсов оказался перекрыт пыхтящей стальной громадой, смотревшей на Хаунда бронеплитой с амбразурами и отвалом-тараном впереди. И намалеванным красным и голым оком. Оставалось принять правила игры и ждать окончания добродушной шутки, не вытаскивая даже «рихтера», запах стали, а уж пороха тем более, заводил мертвохватов не хуже валерьянки.

Но… то ли что-то случилось, то ли настроение поменялось, моторисса на базе ремонтного вагона откатилась уже сейчас. Прямо вот, иди себе, ушастый, тебя приглашают. Тянуть Хаунд не стал, переоценивать собственные силы вещь глупая до тупизны.

Сто метров прямо и двадцать вниз по двум лестницам. Стальная дверь гермы, стук, скрип механизма, свет в лицо, плотно застегнутый плащ, душ дезактиватора и никакого полотенца вытереть голову. Само высохнет, йа, грешно недочеловеку давать что-то полезное и нужное, сжигать еще потом. Хаунд, натюрлих, очень ценил оценку его, как делового партнера в данном заведении.

- Оружие! – Борисов, зло косясь одноглазым лицом, украшенным затейливыми шрамами, обрезанного дробаша не опускал. Ствол глядел прямо на… на часть Хаунда, должную все-таки подарить в будущем наследников.

Сволота Борисов, кривой на правый глаз, урод, ненавидел Хаунда как пятка ненавидит вылезший из подметки гвоздь. Есть с чего, йа.

- Журнал?

- А хуе…

- Угомонись, Борисов. – Из караулки вышел Ткач, спокойный, подтянутый и еще больше поседевший. – Хаунд, ножи, топор, револьвер, все сюда.

- С чего предосторожности, майн фрейнд?

- Времена неспокойные.

- Так они чуть не четверть века неспокойные, Ткач, йа… - Хаунд не торопился. – Давно забираете вот так, на входе?

- Ты смотри, распереживался… - Борисов, кривя рожу, снова поднял обрез. – За душонкой есть чего-то гнилое, да, выродок? Боишься к честным людям без шпалера с мессерами заходить?

- Так то к честным, Борисов, а когда ты армянишься со своей двуствольной любовью, поневоле не по себе. У меня души нет, я ж дите сатаны-диавола, как поп ваш говорит, а вот твои паскудные мысли так и читаются по лицу.

- Ты ж пид…

- Борисов! – Ткач не выдержал, принимая у Хаунда все имеющееся и уже опасливо косясь за руками Хаунда, нырнувшими внутрь плаща. – А на хера мне твою игрушку?

Игрушка Хаунда, йо-йо, сине-красное, зависло в воздухе. Йа, иногда приходилось баловаться и такой фиговиной.

- Мало ли…

- Хаунд, хули ты нас за дебилов держишь? Иди в жопу ты со своим шариком на нитке! – Ткач, разозлившись, сплюнул. – В прошлый раз карандаши надумал сдавать, и такую же рожу корчил, мол, мужчины, ни хрена не правильно поступаете, мол, если чо, чем отгонять мутантов или рейдеров – газовыми зарядами из задницы? Что ты за человек-то такой, а?..

- Так я и не человек, Ткач, чего ты… - Хаунд довольно блеснул клыками, убирая йо-йо в боковой карман. – А карандаш, при желании, страшная вещь. Борисов вон знает, да, Борисов?

- Ебан…

- Борисов! – рявкнул Ткач. – Марш проверить внешнюю галерею!

Борисов хорошо знал разницу карандаша простого и карандаша хорошо заточенного от Хаунда. Черная заплатка на пол-лица не даст соврать… натюрлих, глаз выбил-то именно Хаунд, поссорившись из-за крысятничества при дележе барахла, взятого с каравана переселенцев.

- Ты чего вообще заявился, дело? – Ткач, выдав расписку о принятом арсенале и проводив Борисова, чуть успокоился.

- Устал, есть хочу.

- А… Ну, проходи.

- Данке.

- Чо?

- Спасибо, Ткач… Невоспитанный ты, неграмотный… нищий, натюрлих, душой человек.

- Еб… Хаунд!

Хаунд, хохотнув, пошел дальше. К двери с двумя коптилками, рыжими и ровными, выхватывающими из темноты большие буквы из пластика. Чувство юмора у Карно было, как и многое другое, своеобразным и не всегда понятным. Скажем, кому в голову придет так назвать кусок собственного хозяйства, дающий как бы постой, вроде как еду, типа относительно спокойный отдых и прочее «Последним Приютом»?

А ничего, йа, привыкли. Даже нравилось, точно… Хаунд, к примеру, всегда веселился, пытаясь понять – почему он последний?

Последний из-за того, что кто-то умудрялся пропивать все имеющееся, наделать долгов и навсегда оказаться на привязи ТТУ? Карно все долги помнил и ни хрена не забывал. Прийти в себя, удрав в метро или на окраину, прийти в себя опять здесь же, только на цепи? Чтобы каждый день, в палящий зной или трескучий мороз ворочать плиты и кирпич, выстраивая защитные метровые стенки вдоль путей по Фадеева? Да легко.

Последний потому как, севши за карты с парой местных катал, по глупости, незнанию или подстегнутым зазывными словами какой-то местной красотки и отправиться выполнять взятое обещание из-за проигрыша? Да легко. Попытаться типа уйти и сбежать… смотри пункт первый, йа.

Последний только потому, что добраться до станции, Советской или Победы все же можно за день? Верно, так оно и есть. Так что… да легко.

Последний чисто по факту, ведь влезть в свару тут как два пальца об асфальт, и. нарвавшись на кого круче оказаться в компостной яме для свиней на заднем дворе? Да легко.

Хаунд, пройдя поворот и каменно-спокойных ребятишек на входе, нырнул за занавесь из нескольких флагов, бывших и что-то значащих: черно-желто-белой «имперки», красно-бело-синей «конфедератки» и черного с черепом и костями. Натюрлих, вкусы и юмор у Карно очень своеобразные.

Огромный зал бывшего бомбаря, первый, где оказывался вошедший, поражал всех подземников-горожан сразу. Так тратить место в метро никто не привык, не экономя, не огораживая каждый свободный клочок и впихивая туда чуть ли не крохотный раскладной небоскреб из подручных материалов. Карно и ТТУ позволяли себе многое, и «Последний Приют» в первую очередь.

Серые стены, выложенные почти по самый верх белой плиткой, натасканной и наклеенной должниками местного «крестного отца» отражали яркий свет сотен плошек со свиным топленым салом, жирно чадящих фитилями. Электричество на освещение Карно не пускал, справедливо полагая, что занятие дебильное. Какая разница, в каком освещении бродяга, идущий со стороны Телецентра или Москвы, нахрюкается для «снять нервное напряжение»? Сожрет, натюрлих, рагу из ежей напополам с мышами? Потискает сдобных и даже накрашенных мазелек, очень сильно любящих сталкеров, караванщиков, почтальонов и, особенно, их дорожные кошели на расходы, не забывая о найденном хабаре? То-то и оно, что бродяге фиолетово. Да и жранина смотрится лучше, а бабец красивее и моложе… Дело свое Карно знал туго, экономя на всем и сдирая три шкуры с гостей. Деваться-то некуда, ничего более безопасного в округе не случилось.

А на любителей заночевать в мертвых домах, почему-то, частенько устраивали охоту. Кто? Да… кто только не устраивал. Само собой, чаще всего то оказывались мутанты. Типа мутанты… или даже не совсем мутанты. Во всяком случае Хаунд, встречавший, натюрлих, пару таких бедняг, никогда не видел, чтобы мутанты вскрывали горло наточенным клинком. Или разбивали голову дубиной.

Если, конечно, то не мутанты на двух ногах и с остатками разума. Например… например жители той же Пятнашки, нанятые за половину свиной туши и несколько канистр чистой воды, добываемой ТТУ из найденного и разработанного артезианского источника прямо в одном из отнорков бункера.

Веселое место, ничего не скажешь. Столы из перевернутых катушек или сбитые из паллет для грузов. Разномастные стулья с табуретами. Барная, йа, настоящая барная стойка, с зеркальной стенкой, забранной сеткой. Открытая кухня в углу, с двумя большими дровяными плитами и большой решеткой для жарки. Пианино в углу и наяривающий на нем хер в шляпе. Говорили, Карно любил в детстве какой-то фильм про чудака, приехавшего в ковбойский городок и начавший там всех исправлять. Натюрлих, с помощью кинематографа. Говорят, там такое пианино было и на нем тренькали. Сам Хаунд ничего такого в детстве не видел, и, тем более, детства не помнил. Но верил, потому как разухабистые мотивчики слышал неоднократно.

В общем, йа, самое нормальное место бля брутального подонка вроде него. И дебила-рейдера, упершего его… женщину. Ну, что ж… рихтиг, будем искать.

Глава шестнадцатая: настоящие никогда не бывают бывшими

- Здорово, Хаунд.

На зверя всегда придет ловец. Во всяком случае Карно явно выглядел именно охотником, решившим самолично пообщаться с Хаундом, заявившимся к нему в гости. Логично, не так давно Хаунд сиживал здесь же с Девил, рассматривая чудо-боевой агрегат хозяина ТТУ.

- Гутен таг.

Карно, при всем своем небольшом росте и немалом возрасте, неопасным не выглядел даже незнакомому человеку. Бывших борцов не бывает, даже если те обросли жиром. Карно, боровшийся в легком весе, жиром обрасти не мог по определению. Сухой, подвижный, коротко стриженый, с ломаными ушами и острым носом, заглядывал сразу прямо в душу.

- По делу или так, развеяться?

- Поесть.

- Пожрать?

- Поесть. Жрут свиньи… фрессен. Люди едят, эссен.

- Век живи, как говорится, век учись… Ничего не заказываешь?

- Принюхиваюсь.

Карно усмехнулся своей острой и зло-веселой улыбкой.

- Понял… То есть ты, Хаунд, гулял где-то неподалеку и решил зайти перекусить?

- Ходил искал кое-чего, подумал, чего не заглянуть к старому знакомому?

- И не говори, не подумал сразу.

- Как сам?

Карно, оглянувшись вокруг, дернул ртом.

- Просто прекрасно, если разбираться. Стабильность сейчас, как говорится, штука бесценная, а у меня ее, стабильности, как говорится, вагон и тележка… много тележек. Знаешь ли, Хаунд, я ею дорожу.

Хаунд кивнул. Сложно не согласиться, йа… Один пианист вон, чего стоит. Пианистка?

- Вер ист дас?

- Чего?

- Кто это, говорю, за музыкальным гробом?

- А… Куколка…

И Карно произнес это так невозмутимо и скучно, что сразу стало ясно – Куколка тут не просто так.

- А куда делся, ну… этот, с мордой узкой…

- Хорек?

- Йа, Хорек.

- Да, понимаешь, дружище, какое дело… крысой, как говорится, оказался наш Хорек. Исподтишка гадил мне прямо, сука, в утреннюю кашу.

- Какую кашу, камрад, у тебя тут крупы не водится, сожрали давно.

- Это, дружище Хаунд, образное устойчивое выражение.

Хаунд даже удивился, выслушав этакий речевой оборот от него-то, никогда не любившего говорить лексиконом, непонятным своей банде.

- Репетитора нанял?

- Чего? А, нет…

- Хрен с ним, с оборотом… Говоришь, нагадил Хорек тебе прямо в свежую яишню с беконом?

- Вот-вот, дружище, как говорится, в точку. В яблочко, я б сказал. Начал приторговывать там-сям услышанным. Нос свой, падла, совал повсюду. Сядет, представляешь, к моим бродягами, нальет им, как говорится, чего подушевнее…

- Откуда у такого хмыря чего душевнее?

- Это отдельный вопрос, Хаунд… Ты не против, что сижу тут, время твое отнимаю?

- С умным человеком чего бы не поговорить?

- Приятно, как говорится… Хорек, дружище, попалился-то как раз на джине синего цвета, представляешь? Хрен бы там с чем-то желтым, прозрачным… этого говна, как говорится, как грязи, на чем-то только не ставят и не гонят. А он, представь, решил окучить зашедшую к нам лярву откуда-то с Города. Вот, кстати, что за времена, как говорится, пошли, скажи мне, Хаунд? Шляются все куда попало, нет на них старых-добрых мозгокрутов с желейками.

- Желейки?

- А, все забываю про твою, э-э-э, память, как говорится. Такие, знаешь, мерзкие сопли, полупрозрачные. Заползали куда повыше, растекались и ждали. А потом идешь, бывалоча, глянь-ка… стоит бродяга, превратился в, как говорится, статую. Стоит весь как засахаренный, переливается со всех сторон. Парализовали они, что ли, не знаю… питались долго одним человеком, потом сваливали.

- И ничего с такими не делали?

Карно вздохнул.

- Вот ты зверь, Хаунд, ты ж подумай, он стоит, глаза открытые, и, как говорится, парализованный. Что с ним сделаешь?

Хаунд дернул губой, блеснув клыками.

- Сжечь? Вместе с этой скотиной, йа?

- Да уж, дружище… Ты, как говорится, не…

- Йа, я не человек, знаю. Пулю в голову и тут же сжечь. Заодно тварь помрет.

- Угу…

Судя по всему, самому Карно такая мысль в голову не приходила. Или… про «или» думать не хотелось. Вряд ли ползучий желатин разбегался далеко. Почему не лез в бункер? Видно, ТТУ знало, как с этим бороться. А такая охрана по округе, особенно когда начали ходить за топливом, инструментами, мастерами-слесарями… и пожрать желейкам случалось всегда, и периметр один черт защищен. Темные дела творятся ночью, а кто ночью разглядит такую штуку над собой, йа?

Карно, если разбираться, в глазах Хаунда стал еще серьезнее.

- Шайссе, что там с какой-то лярвой, Хорьком и синим пойлом?

- А, точно… Так это, как говорится, где такое видано было, чтобы с Города шлялись по поверхности? Вот и я о том же, всего два года назад только бродяги, только этот, как его…

- Хардкор?

- Точно, он самый. А тут пришлепала к нам с носильщиками тощая сивая лярва с Города, принесла медикаментов на обмен, на четыре канистры соляры. Попробовать, чтобы, как говорится, прямой торговлей в мелкий опт у себя заняться. Минуя, о как, Безымянку и все такое. Соплей перешибешь, а гонора…

Хаунд неожиданно хмыкнул, сопоставляя одно с другим.

- Не Кротиха?

Карно на секунду замер, глядя прямо ему в глаза.

- Знаешь?

- Видел. Торгашка, йа. Стройматериалы торговала на Спортивной.

- Интересно… - почему-то «интересно» от Карно сулило нагло-тощей не-торгашке что-то нехорошее, тут Хаунд не сомневался и даже понадеялся, что в «Приют» та больше не сунется. – А кроет ее, значит, типа Еж.

- Да ну? – Тут-то удивился Хаунд. Про этого хренова Городского супермена слышать доводилось. Но не встречаться. – И как кроет? Типа, крышует или, натюрлих, тупо раком?

- Точно тебе говорю. Это, как говорится, ее и спасло. Не, ты подумай, припереться ко мне, к, как говорится, моим орлам, с пенициллином и двумя обычными мужиками, даже без стволов?

- Йа… А ты, рихтиг, как вежливый хозяин решил в начале разузнать что и как?

Карно кивнул.

- Я, как говорится, не трус, ты знаешь. Но и не дурак. Про кренделя ее слышал, странно, что сам с ней не пришел. Говорят, правда, что Еж этот, как говорится, малахольный немного. Со странностями и таким, знаешь, сильным выебоном.

Хаунд пожал плечами в ответ. Да и ладно, йа, какая разница?

- Да и какая, как говорится, баба, попрется с медикаментами вот просто так через весь город? С Города?

О… Искренне самарская заморочка. Есть город и есть Город. Город, с большой буквы, это все, что где-то от Полевого спуска к Волге и до Хлебной площади. Вот это Город. А все остальное… город. И, да, Карно думал верно.

- Йа, с этой сивой крохой все несколько непонятно. И?

- Я и говорю, дружище, что тут сразу много интересного случилось. Началось, не поверишь, когда я решил посмотреть – чего эт мой пианист с кралей городской тусит? На что ту уламывает и чего сам такой весь, как хозяин тут? Подхожу, ба-а-а… а у них в кружках так и плещется сраный джин «Сапфир». Голубой, как говорится, аки небо над головами раз в полгода.

Хаунд хмыкнул. На мелочах прокалываются идиоты.

- Ну, я его отозвал, мол, туда-сюда, нужен, кое-что спросить… Смотрю, у него, как говорится, ноги от страха почти заплетаются. Ну, думаю, вот и дела какие-то…

- Кто?

- Кто-кто… Прогресс. На них, падла, шпионил и сливал что мог. А я ведь его, как говорится, с улицы подобрал. Его ж бросили, когда шли на Московскую с БКК. Он ногу подвернул, идти не мог. Лежит, сученыш, помню, весь в химзе и снегом уже припорошен, а через стекла, как говорится, слезы горючие так и блестят, так и катятся…

- У… сейчас растрогаюсь. И ты, йа, проявил форменное благородство, подобрав пацаненка, воспитав его, дав кров над головой и место за столом. И все это, надо думать, из человеческого сострадания и милосердия… А вовсе не из-за набора химзащиты, противогаза и человеческой души, после выздоровления потянутой ножки направленной на самую грязную работу и бесплатно, йа? Ну… как бесплатно… за миску жратвы и две кружки воды в день.

Карно перестал улыбаться.

- Хаунд… ты, как говорится, сволочь. И негодяй. Не веришь в доброе людское.

- А вы сами-то верите? Мне положено, я же не человек.

- Да? Точно, как говорится, забыл. Ну, понимаешь, на Прогресс он работал. И попалился этим сраным бухлом, что ему передавали раз в неделю, а у него, сучонка, склад свой был. Вон теперь, смотри, мой бар, как говорится, прямо настоящий.

Что верно, то верно. Зеркальные стенки, пусть и убранные сеткой, отражали добрых два десятка бутылок с цветными этикетками.

- Да это добра вон там, в молле, как грязи.

- Так-то просто упаковка, как говорится. А тут настоящее…

- Йа… действительно. Так а эта вон фрейляйн, брякающая на пианине, откуда взялась?

Карно пожал плечами.

- Нашли. В общине одной, неподалеку.

Хаунд кхекнул.

- Что? – Карно недоуменно посмотрел на него.

- То есть, натюрлих, выглядит это так…

Хаунд, вздохнув, мотнул головой:

- Пропадает у тебя тапер-штирлиц, и тут, неожиданно, в какой-то там общине, находится милашка, умеющая тренькать на клавишном инструменте, да еще и вся из себя… вундрбар шёйн, хм…

- Так… - Карно, постучав пальцами по столу, наклонился вперед. - Ты, это, как говорится, к чему клонишь-то?

- Я не клоню, камрад. Я прямым текстом тебе говорю, Карно, что поговорка про седину в бороду и беса в ребро, чаще всего правильная. Иначе с чего вдруг ты, двадцать лет держащий в кулаке всю местную шоблу, вдруг не замечаешь очевидного, йа…

Карно, непонимающе косясь на красотку за роялем, или чем там было музыкальное средство, начал сопеть. Сопящий Карно, как правило, сопровождался в скором времени крайне быстрым и жестким потоком ярости, конкретно направленным на кого-то. И находится рядом с ним в такие минуты любили не многие.

- То есть, Хаунд, ты, как говорится, считаешь…

- Йа. Именно так и считаю.

- Ну, Хаунд…

Карно ушел. Даже жаль, с одной стороны… с другой – Хаунд полностью обезопасил себя, заняв его на весьма приличное время. А как еще? Карно умный, хотя иногда хочет верить во что-то хорошее. Сейчас вот, к примеру, поверил в отношения с молоденькой как-бы музыкантшей и, судя по всему, знатно расстроился, понимая правду.

Вряд ли было как-то иначе до войны. Если молоденькая красотка или юный красавец вдруг оказываются в любовниках у кого серьезно старше… Ни хрена это не любовь. Что угодно, но не чувства. Расчет чаще всего, решение каких-то проблем или, вот как сейчас, шпионаж. В последнем Хаунд был уверен на сто процентов. Почему? Звериное чутье, йа.

Так что подвернулась та самая не совсем пианистка вовремя. И, уж наверняка, пара близких Карно человек, давно думающих как Хаунд, сейчас будут радостно потирать жесткие потные ладони, ожидая, как доберутся до нежного девичьего тела и примутся вытаскивать из нее правду всеми возможными способами. Даже запрещенными конвенциями о защите прав человека, это несомненно. Карно, экономящий на освещении, в целом электричество от своих генераторов тратил легко, особенно на дело. И ректальный криптоанализатор, в виде само собой паяльника, в хозяйстве имелся. Скорее всего.

Хаунд, со стороны грустно оценив хрупкую тонкую фигурку, сидящую к нему спиной, даже немного пожалел Куколку. Но недолго. Своя женщина всегда дороже, и пока Карно злится и готовится к неприятной беседе с красоткой, засравшей ему мозг, пора подумать о личных проблемах.

И кто же ему поможет в поисках.

- Здорово, Хаунд.

О, йа, прямо день добрых пожеланий. Теперь от Беса, возникшего за столом как по желанию. А вот Бес, кстати, весьма может пригодится.

- Гутен таг.

- Смотрю, с боссом поговорил и расстроил старика?

Хаунд пожал плечами.

- Чего не заказываешь ничего?

- Думаю…

- О чем?

- Что лучше заказать. Нюх подсказывает наличие на кухне нескольких прекрасных мясных изделий. Кота, запеченного в печи и выдаваемого под кролика. Вчерашний неудачный рыбный улов с Города, что можно есть только в сильно пережаренном виде. Свинью, умершую третьего дня от болезни или, скорее всего, самых обычных глистов, сожравших ей печень. И как-то, Бес, мне совершенно не хочется тыкать пальцем в меню, йа.

- Ты бы потише, что ли…

Хаунд оглянулся. Интереса к их разговору никто не проявлял.

- Это ты мне предлагаешь сейчас посекретничать?

Бес кивнул.

- Ну, давай натюрлих.

- Босс там сейчас предается грусти и ярости. Расколотил привезенный парнями красивый комод, с узорами, дерево и медь. Хорошая штука, прямо для девичьей светелки или семейного гнездышка.

- Иногда нервам надо давать выход, йа.

- Даже не спорю. Только, Хаунд, дело вот в чем… Ты, конечно, нам в чем-то почти свой, забить нам тут на твою… твои…

- Эй, Бес, я понял. Вам все равно по поводу того, что я мутант, так?

- Да. Но, как тебе объяснить… мутант мутанту рознь. Вот, к примеру, ты, если разбираться, вообще мужик хороший. Помогал нам часто, иногда просто выручал, и…

- И сейчас Карно нужен повод, чтобы от меня избавиться?

- Знаешь, Хаунд, очень приятно говорить с умным чел…

- А с не особо умным рейдером говорить не так приятно, что ли? Или мелкие неудобные точки сглаживаются ароматом наживы и хорошим барышем?

- Вот, Хаунд, что ты за чел…

- Я не человек, Бес, не юли хвостом, йа. Давай прямо говори, а я послушаю.

- Босс сильно расстроен, а ты знаешь, как мы все дорожим его нервами и стараемся помогать если тот переживает. Он же тут каждому как отец родной. Как…

- В общем, Хаунду нужно собраться и валить к ебени матери отсюда… Йа? И радоваться, что дали уйти?

Бес, потешно приподняв брови, кивнул, вздохнул, отвернулся.

- Твой босс не боится простейшей вещи?

- Это какой?

- Что справедливость вещественна и не любит, когда ее отодвигают в сторону из-за бизнеса?

- А?

Хаунд, покопавшись в карманах, выудил сигарный огрызок. Чиркнул спичкой по недавно вшитой металлической молнии куртки Беса, прикурил. Тот, щурясь, отдернулся. Видно, мелькнуло что-то в глазах Хаунда… наверное.

- Гарпун был здесь вчера…позавчера?

- Это ты о…

- Это я, натюрлих, о здоровенном дебиле, носящим алую бандану и всем врущий что, де, это знак отличия, пожертвованный ему самим Чифом на манер красных революционных шаровар. А на самом деле, Бес, Гарпун тупо лысый, да и бандана у него из ночнушки из сексшопа. Видел такого? У него еще рожа рябая, как черти горох молотили, йа…

Бес моргнул. Именно моргнул, не подмигивая кому-то за спиной Хаунда. Да не случилось там никого, а зря. Идешь нажимать на Хаунда, иди не один. Особенно если ты, мил друг, пусть и с положением, но тупо шестерка, йа.

Пустив струйку дыма, Хаунд скрипнул пальцами по столешнице, выдирая дерево и оставив длинные следы. Бес, сглотнувший, косился на темные поблескивающие ногти и молчал. Видно, йа, представлял результат, если их хозяин решит провести ими по горлу Беса. Ну, или там воткнуть в глаза, чтобы звонко лопнули и потекли разбитыми яйцами, мешаясь с кровушкой. Страшно было Бесу, натюрлих, до усрачки.

- Так видел?

- Был.

- Отлично. А с ним еще два странно похожих немыслимо тупыми рожами, с элементами деградации и мутаций, коротышки, верно, майн фрейнд?..

- Ну-у-у… - Бес все косился на ногти Хаунда, продолжавшие заточку об столешницу. – Наверное…

- А если подумать? – хмыкнул Хаунд.

- Были.

- Дас гут, йа… - Хаунд чуть огорченно посмотрел на медленно и верно заканчивающуюся сигару. – Нет таких? Не… точно? Дас ист шлехт.

- А?

- Плохо, говорю. Скажи, Бес, почему ты вдруг перестал быть уверенным в себе?

- Я?

- Ты. Не я же. Гут, не отвечай, могу сказать за тебя, ты ж не против?

Бес явно был не против. И даже вид сохранял относительно спокойный, так же вальяжно раскинувшись на стуле.

- Знаешь, майн фрейнд, что меня злит? Не отвечай, это риторический вопрос. Предваряя твое любопытство, отвечу, не строя умное лицо… Риторический вопрос не требует ответа и задается самому себя. Злит меня, Бес, простая вещь… Болтовня вокруг меня последние несколько дней. Слушаю, внимаю, проникаюсь, впитывая и говорю-говорю-говорю, шайссе! Если бы кто наблюдал за мной последние дни, йа… подумал бы, что Хаунд просто трепло, только и умеет, натюрлих, молоть языком, быстрее, чем кот яйца лижет. Ты считаешь меня треплом?

- Нет, Хаунд, я…

- Головка от сто двадцатой мины, йа. Я простая личность, Бес, и мне нравятся самые обычные вещи. Спать, есть, пить, выпускать кишки подонкам, выбивать им их засратые тупые мозги, ломать гребаные кости и заставлять выть, как побитых шлюх, от боли и понимания неправоты. Своей, заметь, неправоты. Но… плюсы надо искать во всем, майн фрйнд Бес, йа. До хрена болтаешь? Тренируешься разговаривать с людьми, они же все разные, подход поди-ка отыщи, натюрлих.

Хаунд достал йо-йо, начал крутить туда-сюда, поставив руку на стол. Глаза Беса следили за разноцветными кругляшами, не отрываясь.

- Ты знаешь, Бес, на кой хрен приперся к вам. Карно знает, потому и подошел сам. Ты видел её?

- Кого?

- Ай-ай, майн фрейнд, не хорошо обманывать дядю Хаунда… Мою Девил. Ее украли, а тебе так широко распахиваю душу по простой причине – иногда проще сказать правду, не пытаясь придумать хитрость. Раз уж вы тут все только и ждали меня, а так и есть, то Карно идет еще один плюс в копилку уважения. И нам с тобой точно не нужно сидеть и, натюрлих, точить лясы просто так. Как бы оно не вышло в ближайшие минуты, Бес, ты-то рядом со мной. Хочешь, покажу, как могу сломать ножку стула, сжав в кулаке?

Бес помотал головой.

- Не стоит пытаться встать, дернуться или отодвинутся. В моем текущем положении, майн фрейнд, такое можно оценить, как начало атаки. Обрати внимание, Бес, как спокойно и добродушно разговариваю с тобой, оцени в полной мере. Ты ее видел?

Бес мотнул головой, хотя, тут же, начал открывать рот.

- Хорошо, и не стоит меня переубеждать, майн фрейнд. Данке, сразу снялся один из вопросов. Теперь самый важный... готов?

Тот опять кивнул.

- Куда Гарпун ее повез? Ну, давай, думай, думай, Бес! Шнеллер, шнеллер, скрипи мозгами, вспоминай, ну!

- Не знаю я!

- Кто знает?!

Бес покосился в сторону.

Бывая где-то в опасном месте важно запоминать расположение важных мест. Дверей, ведущих на свободу или наоборот, толщину и материал стен, если вдруг окажется нужным прятаться от стрельбы. И, вообще, что да как расположено, йа.

Бес смотрел на небольшую конкуру, где Карно устроил собственный рабочий кабинет. И даже сделал большое окно, установив туда стальную плиту с амбразурами. Нормально так, если разбираться, рихтиг.

- Странно, если бы получилось иначе… - Хаунд ухмыльнулся. – Бес, почему вы не освободили ее?

- Ты дурак, Хаунд?

- Думкопф? Найн, майн фрейнд. Смотри, как бы идиотами не оказались вы сами.

- Ты дурак, Хаунд… а я-то думал… Кому нужна какая-то там баба, пусть и охуенная? Была бы она еще нормальная, а так с такой припиздью, даже не по себе. У нас дела делаются, Хаунд, а ты тут, сука, пришел и выебываешься… рыцарь, блядь, благородный.

- Знаешь, Бес, в чем хорошая сторона иметь в наличии все зубы?

- Есть чем жевать?

- Это тоже. Но самое главное, майн фрейнд, наличие всех зубов - это, в первую очередь, наличие обеих челюстей. А это, йа, как не крути, но признак жизни.

- Ты к чему, еб…

Хаунд сгреб его за воротник, рванул к себе, впечатав лицом в стол. Хрустнули, ломаясь, нос с передними зубами. Бес булькнул, хрипнул, начиная орать. Не успел.

Хаунд, встав, наплевав на пальцы, врубился ладонью в приоткрывшийся рот. Бес вытаращил глаза, замычав. Вокруг, вот-вот только звеня тишиной от неожиданности, заорали, тоненько завизжала баба.

Хаунд, рыкнув, уперся свободной рукой в лоб Беса, напрягся, рванул второй рукой вниз и на себя. Баба завизжала еще выше, улетев криком, к ебаной матери, куда-то в стратосферу.

Бес снова ударился, костяно стукнув лбом, об стол. Булькая, выбегала кровь, тело шестерки дергалось. Карно, появившийся из кабинета, вытаращил глаза. Нижняя челюсть Беса, разбрызгивая оставшееся красное и липко мотыляя связками, шлепнулась ему под ноги.

- Хаунд… - Карно, покраснев, лапанул себя по боку, ища кобуру. – Стой на месте, падла! Его взять, и ее тоже!

Вломившиеся внутрь серьезные парни из коридора, запнувшись, шарили глазами, искали опасность. И, как собаки на инстинктах, следовали указанию. Двое рванули к серокожему мутанту, двое дернулись к пианистке. Только та не ждала своей участи, бойко простучав каблуками сапожек по ближайшей накрытой поляне, ловко спрыгнула, оказавшись прямо за Карно. И…

Выдернула его ТТ первой, приставив к голове бывшего борца.

- Стоять!

Хаунд, косясь на нее и двух замерших ребятишек с обрезами, ухмыльнулся.

- А она красотка, Карно.

- Нахер пошел.

- Пасть закрой. – Спокойно посоветовала Куколка. – Сейчас ножками будем двигать и уходить отсюда. Скажи своим дебилам, что нам с тобой ОЗК нужны и прочая хрень. И не забудь, от щедрот, отец всеблагой, выдать мне автомат и пару рожков к нему. Да хороший автомат, не сильно сломанный.

- На ремни порежу.

- Пасть, говорю, захлопни, козел старый. – Опять посоветовала Куколка. – Могу не сдержаться. Тебе же твой стручок дорог, да?

- Сука.

- Еще какая. Злая и опасная сука. Двигай давай, дядя, прямо вон туда, к ушастому. Знаю я, где у тебя отнорок, сам показал. Туда и пойдем.

«Ушастый», крутя в скользких от крови пальцах шнурок йо-йо, ухмыльнулся.

- Отнорок, красотка, это хорошо. Провожатый не нужен?

- Сама обойдусь.

Хаунд пожал плечами.

- Там опасно, а станет еще опаснее. На своих двоих не доберешься… куда там тебе нужно?

- Не твое дело, нелюдь.

- Как скажешь.

- В сторону!

Хаунд, смотря на спокойные глаза Карно, кивнул. Но не отошел.

- Ты, может, подумаешь, фрейляйн?

- Ты…

Закончить Куколка не смогла.

Йо-йо штука не самая сложная. И не особо опасная… для умных людей. Все знают – дай дураку стеклянный… оно дальше понятно, йа. Что говорить про игрушку с подшипниками внутри, двумя кругами из алюминия, работающую по принципу гироскопа и крутящуюся в руке мутанта, что, казалось бы чуть-чуть, но отличается по анатомии от человека? Особенно если «чуть-чуть» на самом деле куда больше?

Куколка, на своих выпендрежных сапожках с каблуками, и без того тоненько-высокая, поднималась над Карно, как вышка Телецентра над округой. Это и показалось Хаунду удобным да нужным в первую очередь. А во вторую он надеялся на простой факт: бывших борцов не бывает.

Йо-йо ударила не в лицо, прикрытое головой Карно. А точно в ключицу, податливо треснувшую и рассказавшую об этом своим мягким хрустом. Куколка ахнула, разжимая от боли пальцы… дальше Карно все сделал сам. Захват, смещение, бросок, ТТ ногой в сторону, удар в лицо, еще удар, еще…

- Убьешь ведь, майн фрейнд… - протянул Хаунд, не нагибаясь за ТТ, валявшимся прямо перед ним. – Йа, забьешь, как кролика.

Карно, оглянувшись, ошерился, блеснув багровым потным лицом.

Хаунд, не целясь, пнул пистолет, крутанувшийся к хозяину. Карно, глядя на это, замер.

- И?..

Хаунд пожал плечами.

- Что и? Я тебе жизнь спас, вообще-то, все видели, йа.

- Сука…

- Э-э-э… так-то, натюрлих, я кобель. Да еще какой. Но смысл верный.

Повернуть оружие против спасшего тебе жизнь… зашквар. Все видели, верно. Так что…

- Чего надо, как говориться?

Хаунд, показав клыки, мерзко улыбнулся.

- Давай на ушко скажу… гут?

Карно, мотнув головой на захлебывающуюся кровью Куколку, встал.

- А если она с Прогресса, Хаунд? Ты же с ними точно путаешься, как говорится…

- И? Все видели, предлагал этой думкопф помощь, а она отправила меня, натюрлих, в пеше-порнографически-извращенное путешествие, йа. Да и какой Прогресс, о чем ты? И, майн фрейнд, кроме пошептаться, мне бы еще кое-чего.

- Что?!

- Прицеп автомобильный, знаю, есть такой у тебя. И в него две бочки соляры. Точно так, майн фрейнд. И пошептаться.

Город у реки (Memoriam)

Как-то, в самом начале, дядюшка Тойво взял хороший заказ. На банду странноватых ребят, повадившихся грабить караванщиков, идущих от складов у железки к метро. Почему странных?

Дядюшка Тойво, занявшись делом, долго рассматривал все имеющиеся следы, ведшие куда-то за рельсы. Тогда ему приходилось носить противогаз и жалеть, что не втянешь воздух, пытаясь понять – чем пахнет дичь на двух ногах? Сам он, с ног до головы в резине, смотрел на простые следы обычной обуви и не мог понять – как же так получается? Почему эти странные люди не носят чулки ОЗК?

Тогда понять и принять простую вещь, так спокойно сделавшую его не человеком, дядюшка Тойво не мог. Но мог и умел многое другое, финны охотники хорошие, и след возьмут всегда и везде, если тот есть. А этот даже не прятался, почему-то уверенный в собственной безнаказанности. Вернее, люди, прошедшие по густой осенней грязи у Южного моста, даже не думали прятаться. Совсем.

Тойво, тогда молодой и немного горячий для финна, сказывалась шведская кровь, пошел по следу сразу. Карабин, пууко, запас патронов, три новых фильтра, фляга воды и сушеное мясо. Что или кто мог бы его остановить?

От стаи гнилопсов дядюшка Тойво смог оторваться только добравшись до разбитого товарняка на путях. Под резиной пот катил водой, промочив всю одежду, хлюпая в сапогах. Псы гнались следом, отставая метров на пятьдесят. Он успел, добежал до накренившегося вагона, ухватился за сцепку, подтянулся, втаскивая себя вверх с насыпи. Клыки рванули воздух, но не зацепили.

Он шел по крышам до локомотива, стараясь не упасть. И только на середине пути, не услышав треска, понял – потерял счетчик. Сколько подхватил тогда, сколько проникло внутрь, отравляя тело и меняя его почти незаметно? Наверное, именно тогда Тойво и начал меняться.

По следу… по следу Тойво пошел после решения проблемы. Он не хотел стрелять, не хотел привлекать внимания, но псы шатались понизу, поднимали мертво-разлагающиеся морды, выли и пускали слюну. Пришлось сжигать патроны, целых десять штук надежных, привезенных из дома патронов. «Манлихер», привычно ударяя в плечо, не подкачал, уничтожив всех.

Дядюшка Тойво не ошибся. Его ждали, пальба никого не оставит равнодушным. Особенно, когда живешь разбоем.

Так ему и выпало познакомиться с Заводским…

…Заводское, сука, длинное. Шоссе, начинающееся от Южного моста, ведущего на Кряж, Стошку и к казахской границе с Большой Черниговкой, не говоря о Рощинском с миротворцами и Нефтегорске, тянется к юго-востоку. Идет вдоль всей железки, важно бегущей на Урал и в Сибирь. Там, в конце Заводского, высятся громады цехов РКЦ «Прогресс», где до сих пор, выжив в перестройку, девяностые и начало нулевых, собирают «Союзы».

Заводское было самим собой много лет, испрещенное предприятиями, малыми, большими, средними и, вот ведь, даже секретными. Сколько их умерло, не сумев справиться с рыночной экономикой, сколько превратилось в базы и склады с гипсокартонными офисами? Чересчур много, к сожалению.

Заводское не делалось для людей и никогда не желало таким стать. Пыльное, грязное, снежное и нечищенное, шоссе каждый день издевается над машинами, пытающимися не убиться на нем. Серая неровная лента асфальта изгибается как ей хочется, наплевав логику, СнИПы и постоянные точечные ремонты. Оно пустует ночью, но не один владелец скоростного корыта или прокаченного ТАЗа ни за что не устроит на нем гонку, даже если на бабло. На лечение бибики потратишь больше выигрыша.

Заводское шоссе прекрасно в своих зигзагах и раскиданных как на душу придется адресах. В фурах, стоящих чаще всего не по обочинам, а прямо на проезжей, превращающих две полосы в, от силы, полторы. И если кусок Заводского от Двадцать второго до Земеца еще цивилизован, вплоть до трамваев, то вот в сторону Южного…

Пытаться найти здание номер … бис, не зная всех его хитростей, не имея карты или навигатора, полагаясь на логику и нормальное расположение зданий равносильно моральному самоубийству. О, смотрите, вот номер семнадцать! Значит восемнадцатый через дорогу, да! Фак йеа… тут восьмой, ну… проедем, пройдем еще немного… фак… тут восемь бэ, а там восемь дробь семьдесят пять. Здравствуйте, не подскажете… а-а-а… кто знает таджикский… вы узбек, блин, извините… Ладно, пошли дальше.

Поймать машину? Да бросьте, не выйдет, тут каждый жутко занят и спешит добраться до склада, взяв накладную из офиса и проезжая еще полтора километра вон туда и прямо в поворот. Почему нельзя снять склад прямо на базе, где офис? Хрен знает, может, тупо неинтересно и скучно?

Решили дальше пешком, экономите? Прекрасно. Какой, говорите, номер? Восемнадцать? А начали от моста с Двадцать второго Партсъезда, где восьмой номер был… Отлично. Покрутите головой по сторонам и потом померяйте на Яндекс-картах, сколько пройдете пешком в поисках страшно таинственного восемнадцатого номера, на своих двоих от рынка «Норд» и до… и до «Маяка» с «Мягкой кровлей», уютно прячущихся в тени самого Южного моста. О, вот и он, восемнадцатый, у-вау… Смотрите, дошли!

Катарсис, чего уж.

Но…

Заводское, корявая грязная окраина, бьется настоящей артерией города. Заводское, с его старыми корпусами и новенькими, частенько слепленными из говна с палками, базами со складами, дает городу жизнь. Тут все еще пыхтят остатки производств, катая металлопрокат и сэндвич-панели, выпекая прямоугольники силиката и красного кирпича, брызгается крошкой неудачной выгрузки еще горячее стекло, сладко пахнет сахаром, ненастоящей ванилью и двусменным женским потом кондитерка «Палыча».

Заводское, утыкаясь в Земеца, гудит двигателями самолетов на испытаниях, рвущих воздух с аэродрома авиационного завода, пылит бесконечными гусеницами разнокалиберных грузовиков, выстраивающихся в очередь на гипсовом и кислородном заводах, пробирающихся на огромные склады аппендикса Береговой, шелестит километрами зелени режимного «Авиакора», баюкающего в себя остатки СССР, грохочет стальными грузовыми вагонами, катящимися по своей отдельной ветке еще дальше, к крайним производствам у Самарки, гудит муравейником бывшего ЦСКБ, все делающего и делающего наши ракеты, рвущиеся в космос.

Заводское, устало вздыхая дряхлыми тротуарами, воспитывает уже какое поколение детишек, живущих в нескольких кварталах коричневых девятиэтажек и кирпичных ленинградок Юнгородка. Звенит тележками голубых вагонов на самой первой станции метро, выкатывающимися тут наружу. Звонко откликается вслед ударам мяча на вновь поднимающемся стадионе бывшей ДЮСШОР, качается тополями у красных бывших общаг, тополями, высаженными пленными немцами.

Заводское, такое простое и не красивое, живет настоящей жизнью, пахнущей рабочими руками, лентами производств, сваркой самолетных туш и космических сигар, злыми и цепкими, как репьи, сильными подростками, не спускающими пустых слов и следящих за каждым лишним.

Рабочие окраины, совсем не парадные и такие не туристические, хранят в себе настоящее, то самое, чем Самара может гордиться до сих пор. И даже боевые офисные бурундуки, гнездящиеся по клетушкам офисов вдоль всего Заводского, знают, что продают и считают ни хрена не воздух. А он сам, особенно весной, в майские дожди, прокатывающиеся через кварталы вдоль петляющей узко-старой дороги, пахнет тополиной свежестью. И самой жизнью…

С той охоты у дядюшки Тойво на память остались два шрама. От шеи и до ребер. Но не от ножа или когтей. От кольев, врытых в ловушку, просмотренную молодым финном. Только дядюшка Тойво умел терпеть боль и, как вся родня, хорошо мог выживать. Он выжил. Пятерка существ, давно не бывших людьми, нет. Голова вожака, покрытая татуировкой, стала первой в коллекции.

Глава семнадцатая: от Шипки до дома порой тяжело

Хаунд дремал в «гончей», загнав ту на найденную как-то раз базу на Карла Маркса. База приметная, у въезда какой-то знатный умелец-рукоблуд, в хорошем смысле такого двусмысленного понятия, сварил здоровенного робота, почему-то соединенного с деталями машины. Колеса, во всяком случае, на нем точно были. Ровно четыре штуки. И кое-где еще просматривалась желтая краска.

Зачем дремать, только выбравшись из ТТУ? Это же так просто, натюрлих.

Карно понятия выдержал, дал уйти, рассказал нужное и отсыпал от щедрот тот самый прицеп и горючку для «урагана», йа. Только, скажите на милость, запретил бы ему, выждав время, не отправить за Хаундом партию своих ребятишек? То-то, что никто, рихтиг. А лишний раз воевать сейчас Хаунду не желалось. Подбить несколько имеющихся в хозяйстве Карно суровых переделанных под штурмовые гантраки УАЗы было нечем. С голыми руками против такой техники не выстоять даже Хаунду.

Так что, шнеллер-шнеллер свалив с ТТУ, он сделал финт ушами, вывернув за мечеть напротив парка Гагарина и укатив вниз по Двадцать второму до перекрестка с Карла-марлой, встав на «переждать» через хитрый и незаметный проход за дряхлой пятиэтажкой.

Дремать выходило странно, сказывалось, видать, наличие внутри ароматов бензина и прочего горюче-смазочного дерьмища, и мысли плавали странно пьяные. Почти заснувший Хаунд, глядя на Кулибина, во сне сидевшего на месте штурмана-стрелка, внимал мудрости, исходящей от него.

- Слушай, блядь, морда бородатая, умного человека… глядишь пригодится. Помру, нахер, кто будет за твоим хозяйством следить? Ты? Я тя умоляю, нах, ты ж истинно рукожоп и хомо хабилис. Чего? Дубина ушасто-стоеросовая… человек умелый… а, один хрен не поймешь, чучело мохнатое. Хер с тобой, тупо слушай и не перебивай ненужным типа немецким пиздежом.

Вот прямо про эту, сука, нехуевую точилу тебе же рассказываю… Чтобы понимал весь херов кайф от того, где сейчас давишь на массу вместо чего-то, в рот тебя конем, полезного.

Все нижесказанное, епт, является рассуждениями не очень еще старого человека, водителя с почти двадцатилетним стажем и наездом в несколько сотен тысяч километров. Да, морда мохнатая, у которого в свое время была во владении самая натуральная «баржа»… да не речная, блядь, а «Волга», сука, настоящая ГАЗ-3110 с двигателем ЗМЗ-402… Всосал мудрость, дружок? Слушай, в рот ее чих-пых, дальше.

Сам-то я, в меру своей испорченности и неуемного любопытства, интересовался тюнингом «волг». На истину в последней инстанции не претендую, рассказываю, как видел, читал, слушал и искал в Сети. Ни хера не в той, что рыбу достают, а в Интер, мать его, нете. Что такое? Хаунд, гребаный Экибастуз, порой мне тебя даже жаль, сколько ты, разъебай, пропустил в своей жизни. Хера ты забыл, думаю… Если только не был утраханной мартышкой в каком-то цыганском шапито.

Локаторы разверни на меня, бородатый упырь, и слушай.

Начнем с, блядь, двигателя, как с узла, отвечающего непосредственно за жизнь машины. В качестве рабочих вариантов те мудаки, что сотворили такое непотребство с красавицей-волжаной, могли выбрать три.

Штатный заводской ЗМЗ-402. Самый, сука, обычный рядный четырехцилиндровый двигатель архаичной по нынешним меркам конструкции объемом в два и пять литра, с номинальной мощностью в сто, сука, лошадок. Чугунный блок, чугунная же головка блока, нижнее расположение распредвала. Были инжекторные версии, но в основном оснащался карбюратором. Тяжелый, сука, шумный, маломощный. Но при этом почти не убиваемый и всеядный…

Хаунд зевнул, клацнув клыками, потер глаза. О, йа… какая же только хрень не приснится…

Покосился на часы, умудрившиеся жить на панели, где кроме тумблеров и пары ручек для переменной подачи топлива ни хрена не было, натюрлих. Два часа. Его не нашли, он даже выспался, дас гут. Пора ехать.

«Фейт», довольно фыркнув, выкатилась на Карла-Маркса. Хаунд, подумав, повернул, направо. Что-то вовсю уговаривало не ехать по короткой дороге, к Ново-Вокзальной и вниз, йа… именно так. А интуицию Хаунд слушался, особенно после нескольких случаев, когда решил поступить опричь ее призывам. Никогда и ничего мутант не имел против хорошей драки, получая опыт в каждой, но отбиваться, подряд, от десятка осатаневших местных, это перебор. Особенно, когда с собой только топор.

До перекрестка с Советской Армией, бегущей в горку к Антошке, тут всего ничего. Хаунд, водитель так себе, если честно, старался одновременно ехать и быстро и осторожно. Хорошо, хотя бы сам типа проспект, а Карла Маркса считался именно им при двухполосном движении, на этом куске чистый. Несколько ржавых горбылей машин, вросших в остатки асфальта, густо покрытые травой и вьюнком вот и все.

Нос «гончей», прикрытый «кенгурятником» из труб и ребристых пластин, высунулся на перекресток. Хаунд, рассматривая его через щели, закрытые сеткой, щурился. За два года небо начало вести себя просто безобразно. Чертово солнце так и лезло повсюду, пользуясь моментами, прорывалось через благословенные низкие тучи, желая потыкаться лучами в землю. Маска с очками пришлась к месту, хоть что-то видно… Что это?

Слева, на лысом пятачке земли, у просевших стальных гробов каких-то гаражей, на странно-зеленом пятне необычной травы, желтели точки. Пушистые яркие точки, прямо как несколько свежих яиц кто-то кокнул. Вас ист дас, йа?

Айн, цвай, драй…

Хаунд выбрался, не сумев удержаться. Оглянулся, держа «галан» в руке. Вслушался… тихо. Ветер подвывал в разбитом корявом здании слева, то ли офисном, то ли еще каком-то таком… бесполезном.

Желтое манило. Притягивало, звало к себе. Стоило разобраться.

В длинном узком рундуке на двери лежал толстый длинный шнур. Его Хаунд, на всякий случай, примотал к стойке, обвязав свободный конец вокруг пояса. Если что пойдет не так… попробует выбраться.

Свежие ловушки-аномалии не появлялись в городе давно, а старые, хорошо известные, потихоньку сходили на нет. И если эта вот золотящаяся желтизна новая… надо попробовать понять. Хрен знает, что такое, йа.

Болты нашлись там же, в рундуке. Девил, кроме приятной глазу красоты, была умна. Дьявольски умна и хозяйственна. Милая, милая Девил… Хаунд, весь в предвкушении скорой встречи, ухмыльнулся.

Первый болт приземлился у края чудовищно спокойно-зеленой травы. Упал, примяв нагло торчащее светлое перышко. И ничего.

Второй Хаунд кинул дальше, целясь точно посередке между желтым и краем зелени. Опять ничего, рихтиг…

Третьим, не смущаясь и вроде бы верно оценивая опасность, Хаунд срезал один из странный наростов. Сломал, еле уловимо сочно хлюпнув стебельком. Хм…

- Дурная голова порой без ног остается, - он поделился мудростью с пустотой и странностью, стоя на ее границе и…

Шагнул на мягкий ковер метра в два диаметром. Шагнул еще, ожидая хотя бы чего-то, держа в свободной руке шнур, натягивая его, не отпуская и готовясь рвануть если что. Но…

Загудело слева, высоко, у головы. Повернуться Хаунд не сумел.

Покачиваясь, тяжело и с ощущением собственной силы, мимо пролетело мохнатое, черно-желтое и явно суровое. Пусть и небольшое, уверенно спикировав к наглым и почему-то не угрожающим цветам, да-да, цветам… спикировав на один и, деловито-басовито ворча, занялось.

- Шмель. – констатировал Хаунд. – Это, йа, шмель. В книге видел. А это…

Одуванчик. Желтый раскрывшийся одуванчик, вылезший в мае на солнце. Просто одуванчик, один из…

- Их тут сотни. – Хаунд огляделся. – Сотни, натюрлих.

Свежая и еще поблескивающая трава оккупировала все вокруг. Сейчас, приглядываясь, он рассмотрел весь перекресток, от красно-белой умершей заправки слева и до светлых торцов, украшенных мозаикой, справа, через дорогу. Зелень поблескивала молодыми перьями повсюду. И в ней, не таясь, желтели сотни цветков.

Хаунд, осторожно, стараясь не спугнуть работающего шмеля, оторвал один. Принюхался. Цветок пах едва уловимо и нежно, чем-то сладким и теплым.

- Доннер-веттер…

Где-то далеко по правую руку, со стороны парка Гагарина, чихнул, заводясь движок. И еще один. И еще…

Долбаный романтик, йа…

«Фейт», всегда готовая, рванула налево, уходя к кольцу. Тележка с бочками, усиленная, с рессорами, закрепленная к форкопу намертво, подпрыгивала всеми четырьмя колесами. Звук двигателей Хаунд узнал. Этих ребят не стоило подпускать так близко к горючке.

Братья ветра, оседлав своих двухколесных коней, мелькали позади, пока еще напротив Торгового городка, почти цапнув оставленный им перекресток. Эти, шайссе, не отстанут теперь, будут гнать до последнего… Хорошо, если стрелять не начнут. Бензин-то нынче дорог, а он им и нужен.

«Гончая», поскрипывая трубчатой рамой и рессорами, перла вперед, к кольцу. Если Хаунд успеет сделать поворот, то сможет подстрелить кого-то из сраных кентавров в кожаных жилетах. Надо успеть.

Мелькнул слева прямоугольник бывшей Экономической, так и оставшейся в городе как Плановый институт, высоченные деревья, разросшись за двадцать лет, почти скрыли академию, густо покрытую чем-то в роде лиан. Тут Хаунд даже чуть сбавил, опасаясь въехать бортом в раскорячившиеся с Войны седаны. Машин тут было много, вернее, их останков. И какие из них не превратились в труху, Хаунд не знал и…

Скррр…

Левый борт, всеми небольшими острыми выступами, наваренными на раму, прошелся по металлическому кадавру, подавшемуся и полетевшему в сторону рыжей крошкой ржи.

Скррр…

Хаунд втопил газ, плюнув на осторожность. Братья ветра любили эндуро, ища по всей Самаре и собирая из трех один мотоцикл, готовый скакать козлом где угодно. Сейчас первый, все же нагнав, скакал прямо по тротуару, пролетев невысокий кирпичный Гандурас, когда-то кормивший менее состоятельных, чем хозяева мертвых машин, студентов.

«Фейт» свою Девил обожала, это ясно. Как понял, йа? Шла машина хорошо, так, что прямо только из мастерской, а не из ангара, где Кулибин смотрел ее чем мог. Хорошую точилу часто к врачу водить стоит, верно, проблем меньше будет.

«Гончая» неслась резво, с высоты новой рамы, поставленной Черными воронами, плюя на дврки и неровности асфальта, распираемого попершей из земли зеленью. Эндуро, рыкая движком, не отставал, срезая по прямой, стараясь выйти на «гончую» до Блюхера, аппендиксом уходившей направо.

А, йа, вон чего…

Хаунд, снеся крохотный «матиз», газанул, чуть мотнул машину из стороны в сторону, давая этому двухколесному поверить в свою силу. Пусть ближе подберется, обормот.

Братья ветра дружат с Черными воронами?! Держат Алматинку и помогают друг другу? Натюрлих, так и есть… когда Вороны идут хотя бы в две машины и наваляют, если что, по самое не балуй, йа. А сейчас сам бог велел байкерам-мутантам загнать одинокую «гончую», остановить, взять себе и ее и хозяйку. Хаунд ни сколько, шайссе, не сомневался в притягательности выдающихся верхних полушарий Девил для всех жителей поверхности. Сам такой же.

«Гончая» и эндуро почти поравнялись, серая полоска Блюхера замаячила впереди, мотоцикл сильно поднажал, стараясь успеть. Что там? Точно, «гребенка».

Металлическая трубка с наваренными на нее шипами, торчащими во все стороны, раскручиваемая байкером на короткой цепи. Готовится швырять под колесо и уходить в сторону. Ну, натюрлих, давай…

Брат ветра поздно понял ошибку, заметив в темноте за щелью-амбразурой совершенно не профиль красноволосой Вороны. А совершенно даже чудовищный ствол «галана». Заметил, да ни хрена не успел сделать.

Дах!

Эндуро, в последний момент подстегнутый седоком, рванул вперед. Руки, лежащий на руле, еще не ослабели, ручку газа все также выкручивало, нагоняя обороты…

Мотоцикл, ревя, встал на дыбы, подпрыгнул на бордюре задним колесом. Полетел, сбрасывая ездока, обмякнувшего после потери половины грудной клетки. Воя пронесся прямо над «гончей», задел задним, кувыркнулся, закрутившись и грохнулся на асфальт. Но Хаунд, перед этим, отпустив руль, открыл дверку и, почти вися над землей, выстрелил еще раз.

В бензобак эндуро.

Красно-рыже-черный цветок распустился с грохотом, засвистев разлетающимся металлом. Братья, несущиеся по дороге, горохом брызнули, кто успел, в стороны, перелетая прямо на разросшиеся кусты газонов и гстеприимно темнеющую голую землю.

Один, самый торопливый, йа, успел нырнуть прямо в ревущее и жрущее кислород пламя. Вылетел весь в полыхающих потеках, разбегающихся по куртке и шлему, где уже полыхал жесткий хвост из длинных бабских волос, снятых вместе со скальпом и наклееных поверх пластика и металла.

Кто-то встал, кто-то ревел движком по бокам, пока Хаунд, втопивший газ, уже выворачивал руль на кольцо, радуясь, натюрлих, гению, поставившему усилитель руля. Пока план срабатывал.

«Гончая», воя от натуги, вошла в поворот, скрипя креплениями тележки, визжащей четверкой колес и грохоча стенками бочек, стукающих друг о друга. Лишь бы не вылетели, йа… придется останавливаться и поднимать.

Выбраться через люк, перетащив туда пулемет, Хаунду не дали. Звонко застучала дробь из коротких обрезов. Братья, приваривающие на них приклады-петли, опускающиеся на предплечье, палили с ходу, не останавливаясь. Машине-то все равно, а вот ее колесам… колесам нет…

Хаунд, рыкнув, бросил «гончую» дальше, вниз по Антонова-Овсеенко, торопясь успеть до Вольской, где хотел оторваться по прямой. Спускаться ниже, к Свободе, с ее убитой еще до войны, дорогой или к станции Победа, где шарахнут с наружных постов, не стоило. Проще отрываться, йа.

Мимо высоких флагштоков автосалона мимо светло-коричневого здания с сохранившейся надписью о веломастерской какого-то Петровича, мимо техникума с высящимся улыбающимся роботом из шестеренок, пружин и швеллеров, сваренных учащимися, мимо остатков заправки Роснефти, желтых торцов «хрущевок», к трамвайным линиям впереди…

Сзади, собравшись в стаю, рокотали движки Братьев. Волчья двухколесная стая шла по следу, желая расквитаться и забрать свое. Хаунд, оскалившись, вывернул влево, заставив бочки, стянутые цепями, так и рвануться на свободу. Влетел в дырку между застывшим оплавленным трамваем и самосвалом, скрежетнул левым бортом по его бамперу, вырвался на Вольскую.

Кран, кран… точно.

Чтобы заставить «Фейт» не ехать, нестись, нужно переключить подачу топлива. Кран, вот он, справа под рукой, сразу за узлом, объединяющим патрубки от баков. Шайссе, сраная тележка, если бы не она…

Эндуро, воя в злости, мелькали метрах в двадцати, чернели рваными хищными тенями. По паре, повинуясь кивку шлема с высоким жестяным гребнем, разошлись по флангам. Справа - заняли пешеходку, скатившись к ней у бывшего военкомата Советского района. Слева, рывком перемахнув бордюр, взвыли на длинном газоне, разделяющим улицу пополам.

Ну, йа, это нормально…

Хаунд повернул кран, остановив красную половину рычага на, явно для таких, ка кон, даунов, красной стрелке. И…

«Гончая», заревев перемешивающимся и не до конца сгорающим авиационным, скакнула дикой козой, когда-то красовавшейся на гербе Самары. Даже басовитые порыкивания мотоциклов пропали, перебитые к чертовой матери новым звуком двигателя, йа…

Двадцать четвертая, рванув вперед, почти вбила Хаунда в кресло. Тот завыл, восхищенно глядя на замельтешившие по бокам дома, серые, грязно-салатовые, бело-кирпичные…

…только лететь не долго, блядь, чтобы двигатель не спалить нахер…

Данке, данке. Кулибин! Хаунд, перестав скалиться, ждал перекрестка с Ново-Вокзальной. Тот широкий и чистый. Говорят, два года назад здесь удирал от Эрипио Орис, и главшпан Безымянки, прущий на армейском Урале, раскидал его отвалом пробку, чтобы добраться до городского наглеца.

«Гончая», повинуясь своему новому хозяину, сделала все, как требовалось.

Перекресток выскочил неожиданно, но Хаунд справился. Сбросил газ, рванув ручник, крутанул руль, разворачивая «Фейт» и кидаясь на пассажирское. Больно клацнули зубы, но он успел сделать все, да еще и взвел ПК, вжимая приклад в плечо. Курсовой у водительского здесь не то… нужно стрелять увереннои наверняка. Как сейчас.

Семь шестьдесят два из засады прекрасен. Особенно, когда у тебя коробка на двести, йа. Братья ветра, явно злые после гибели одного из своих, не успели понять и разобраться. А вот Хаунд, успевший все задуманное, только довольно хакнул, от удовольствия вывалив язык. И…

Кинжальный огонь семь-шестьдесят два страшен и волшебен.

Он перемалывает тела в фарш и раскидывает крохотные их кусочки повсюду.

Разрубает мясо и кости, протыкая железо и кроша в труху все, что попадется.

А уж если у целей, у всех как у одной, еще и бензобаки, да боеприпасы…

Рвалось и грохотало недолго. Дымило и чадило куда больше.

Хаунд, поковырявшись в отлетевшей седельной сумке с вышитым гербом Братьев, отыскал свернутую самокрутку с травой. Ее он не любил, но курить хотелось.

Присев на подножку и придерживая открытую дверку, подобрал еще тлеющий кусок куртки, явно со спины, с видневшимися буквами. Прикурил и, довольно оскалившись, задымил. Надо же… как иногда тяжеловато просто добираться до дома, йа…

Глава восемнадцатая: малыш делает первые шаги

- Чем ты, блядь, думал, Хаунд? – мрачно поинтересовался Кулибин, разглядывая покоцанные борта «гончей». – Полагаю, сука, не головой… А жопой, не иначе.

Хаунд, поднимающий бочки с соляркой, рыкнул. Кулибин иногда зудел до тошноты, даже хотелось дать в ухо. Но не сегодня.

Зуб, пройдясь рукой по вмятинам с правой стороны, совершенно по-детски огорченно посмотрел на Кулибина:

- Братья же друж…

- Вот, мать твою, ты уебан… - не выдержал калека, тоскующий от взглядов на покореженные борта «гончей». – Дружба, блядь, выдумал тоже мне… Какая, нахер, дружба, когда речь о горючке? Молчишь? Вот и молчи, кусок дебила, не зли меня.

Хаунд, закрепив бочку на направляющей, пинком отправил Зуба за воронкой и шлангом. Сел в кресло, рассматривая очень удивительную картину, явившуюся ему по прибытию домой.

Кулибин, матерясь больше обычного, расхаживал по бункеру на пружинящих карбоновых кривульках, найденных лично Хаундом в нетронутом складе какой-то компании-перевозчика в конце Двадцать второго. Помнится, калека аж загорелся тогда, Хаунд удивился, а дело, оказывается…

- Скажи-ка мне, майн фрейнд, - Хаунд отыкал в кресле закладку из папирос, привезенных кинельскими торгашами, - куда это ты, натюрлих, намылился?

- На кудыкину гору, блядь. – Отрезал калека, все подтаскивая и подтаскивая пластиковые кейсы к лестничке, ведущей в КУНГ. – Куда, епта, дед Макар телят не гонял.

- Нет такого топонима в нашей карте. В моей карте.

- Да мне и насрать. - Кулибин, застегивая монтажный пояс с ячейками, начал комплектовать его ключами, отвертками и большой кобурой, цепляемой на бедро, и не пустой. – Кого, сука, должно ебать – куда и зачем мне, еб твою налево, вкрячило мотануться? Тебе? Так, в рот мне ноги, ты мне должен как земля колхозу, потому не пизди и не мешай мне собираться, нахуй.

Где злобный калека взял обрез, Хаунд догадывался. Ключи от оружейного шкафа были от обоих. Сам Хаунд укороченные ружья не жаловал, но выбор Кулибина одобрил. Вон, и патронташ сделал, даже два, крест-накрест по груди.

- Прямо вот взять и насрать, натюрлих? – поинтересовался Хаунд.

- До чего ж ты, сука, нудный порой, а? – пожаловался на него себе Кулибин и, как обычно в минуты редкой экзальтации, задрал голову вверх, начиная свой личный разговор с кем-то там, наверху. – Господи Боже, скажи, за что ты послал мне на голову такого недалекого и не умеющего думать логически дебила? За что ты наделил его здоровыми ногами, мускулами и хером по самые колени?

- Прямо по колени? – выкатил глаза Зуб, косясь на Хаунда. – А…

- К ляжке приматывает, блядь, скотчем! – рявкнул Кулибин. – В бане, нахер, видел, юноша. Потому и с бабами у него не складывается… есть еще вопросы?

- Чего ты такой злой?

- Да заебала забота о моей, охуеть не встать, персоне! Хаунд, хули ты сидишь и так грустно, ажно до блевоты, смотришь на меня, а?! Прям, блядь, курица-наседка, высидевшая лебедя и тоскующая из-за его улёта в сраные теплые страны!

Хаунд ничего не ответил. Кивнул на кобуру.

- Повыше подними, йа.

- Без тебя, сука, знаю!

Хаунд, вздохнув, оказался рядом. Навис над Кулибиным, упершим руки в бока и, снизу вверх, злобно свекающего светлыми глазками из-под кустистых бровей.

- Страшно, йа?

Кулибин сплюнул, чуть не попав ему на сапог.

- Аж ссусь в штанишки, папочка, блядь…

- Ты решил идти вместе со мной, камрад?

Кулибин, пыхтя, кривил лицо.

- А куда ты, оглобля херова, без меня денешься-то? Ты, ведь, ни хера не к теще на блины ебашить собрался, да?

- Рихтиг.

- Хуихтиг! Вот ведь послала судьба на мою голову такого… такого…

Хаунд сжал его плечо, ухмыльнулся и пошел собирать арсенал. Тут топором и револьвером не обойдешься. Надо запастись серьезнее, взять сберегаемое на черный день. А тот, судя по всему, не просто настал… шпарит вовсю уже вторые сутки подряд, йа.

Что ему известно? Немногое, но то немногое уже тяжелее пока не начавшейся войны Города с Безымянкой против Прогресса. Размеры другие, само собой, но мясробка скоро случится еще та…

Время забирало свое. Как не старались люди, как не вкладывали себя, знания, умения, найденные материлы, но… время всегда немилосердно. Ну, или наоборот, как посомтришь, так и выйдет.

Когда Хаунд приходил в себя, очнувшись где-то на площади Кирова, в ходу еще вовсю были автоматические тарахтелки с пукалками. И даже патроны к ним, отыскиваемые с огромным трудом, не стоили как сейчас… неприподъемно много. Сейчас…

Изнашивается многое, металл изнашивается порой очень быстро. Так что «рихтер» и «галан» с ним всегда не просто из-за лихости… Хаунд просто умел правильно рассчитать - когда нужно брать что-то более серьезное, а когда получится обойтись малой кровью.

Кулибин уже прошелся по полкам, выгребая все нужное для себя и Зуба, не трогая любимые игрушки самого Хаунда. Например… например его АПС, оказавшийся в руке во время пробуждения. Старый товарищ давненько не грохотал, подремывая в глубине оружейного ящика и сейчас шепотом, тихим и слышимым только Хаунду, даже немного ругался. Ворчал так, по-стариковски, но не очень зло. Чуял, стальной убивец - скоро разойдется не на шутку, только успевай - подкидывай магазины. Жрет патроны как «Фейт» горючку, но и как 24-ая «волжана» АПС того стоил. Да ещё как, йа.

Большой «Вепрь» с переделанным под него диском барабанного типа удобно лег в ладони, матово-черный, обманчиво неповоротливый и ленивый. Патроны для него Хаунд снаряжал сам, помечая разноцветными точками содержимое. Картечь, рубленная и отлитая, пули-боло, на коротком расстоянии бьющие даже страшнее, оперенные стрелы с надрезами по длине, ввинчивающиеся в плоть, бетон, дерево как хорошее победитовое сверло.

Гранаты Хаунд берег, скупая где только получалось или забирая силой. Разок ему повезло найти целый ящик, разве что целыми, не тронутыми коррозией чеки или взрывателя, оказалась половина. Но и ту Кулибин, ласково, как женскую грудь, перекатывая в пальцах, перезарядил и подготовил к работе.

Ну и… почти жемчужина коллекции, найденная после бойни у Шоколадки. Короткий и удобный, с приемистой коробкой, ЭфЭн Миними, со всеми прилагающимися ручками на ствольной коробке, планками Пикаттини, правда, без обвеса и все такое. Бывший хозяин, сгинувший куда-то, любил сложное бельгийское смертоубийство, ухаживал… даже дал имя.

На прикладе, поверху, ломаными готическими буквами шло легко читаемое - Круз.

Почему Круз – Хаунд не думал. Но если так назвали, так тому и быть. Мало ли, вдруг неизвестный Круз был знатным стрелком? Хм…

- Все никак не налюбуешься, херов ты извращенец… - проворчали сзади. – Хаунд, на кой хуй тебе женщины, если тебя так прет оружие?

- Берега не путай, камрад.

- Да я так, к слову… Хаунд?

- Йа?

- Куда мы, блядь, попиздошим со всем этим инструментарием?

Хаунд, выложив на верстак дополнительную коробку к пулемету, сел.

- Айн – Советская, цвай – Спортивная. Я бы заехал еще к Прогрессу, но, йа, опасаюсь, что глянутся им наши обновки. А доказывать, натюрлих, мое право собственности на них, здоровья не хватит. Мне оно к завтрашнему обеду потребуется, йа…

- Логично, блядь… А на кой хрен нам в эти серпентарии надо заехать?

Хаунд улыбнулся.

- Надо, камрад, надо. Не переживай.

- Ну, ху… хорошо. Проверил твою новую тачанку, епта, катится будет. Она нам нужна?

- Йа. Зуб на ней пойдет, впереди, как разведка.

- Тоже мне, блядь, разведка…

- Уж какая есть. - фыркнул Зуб, все слышавший.

- Гут. – Хаунд слложив оружие в сумку, отнес ее в кабину. – Все, надо выдвигаться.

Только вот выдвинуться сразу не вышло. Их ждали.

Фейсы расположились у ангара как у себя дома, рассыпавшись и не пряча оружие, включая зеленые трубы граников.

- Не одна крыса у Карно, йа… - Хаунд, пересчитывая суровых мужчин в черном и глухих шлемах, поразился. – Я вот думаю, камрад, зачем так им нужен, что они приперлись караулить и притащили с собой боеприпасов с оружием столько, что Кировскую можно купить. Ну, половину станции точно.

- Хер его знает, товарищ майор… - Кулибин, решивший сесть за руль «Урагана», тоскливо вздохнул. – Гранату с реактивного не выдержит наша защита, блядь…Если попробовать проебенить дыру вон там, как думаешь, может не станут…

- Зачем им наш вездеход?

- Точно, бля…

Один из фейсов вышел вперед, снял шлем, маску.

Хаунд спустился вниз, встал напротив.

- Здравствуй, Хаунд.

- Гутен таг, Савва. Решил зайти в гости и прихватил друзей?

- Надо поговорить.

- Это, натюрлих, хорошо заметно.

- Да? – Савва оглянулся. – Страховка… Обзавелся автопарком?

- Йа, решил заняться ралли по городу.

- «Ураган», надо полагать, чтобы препятствия расшибать его мордой?

- Рихтиг…

- Ты был у Карно.

Хаунд кивнул. Десять человек, два ПК, четыре одноразовых граника и один старенький седьмой. Раз не видно никого с винтовками, значит двое, как минимум, расселись где-то недалеко.

- Там…

- Там попалась ваша женщина, йа.

- Не просто попалась. Ты помог.

- Я предлагал ей уйти вместе, предлагал помощь. Вот эта ласточка ждала неподалеку, йа.

- Типа документально ты прав?

- Савва…

- Что?

- Ты пришел не за этим. Если бы вам захотелось начать мстить, йа, вы открыли бы огонь не дожидаясь нашего появления.

Савва умехнулся.

- И, йа, основной резидент у Карно так и остался. Все эти музыканты с синим бухлом, натюрлих, развели самого Карно.

- Вон там в кабине сидит как бы погибший инженер с завода, похороненный под красным фаллоимитатором… для трупа он удивительно хорошо выглядит. Правда, как мне кажется, стал меньше росточком.

- Случилось чудо, йа… - Хаунд оглянулся. – Но я чуть не навалил кирпичей, когда он пришел прямо сюда.

- Без ног?

- Сделал себе протезы-деревяшки, йа. Нагрыз из елок зубами, как бобер. Или бобр?

- Хаунд, чересчур много странных вопросов по твоей персоне.

- Так задавай, пообщаемся. Только быстрее, йа, и четко. Я тороплюсь.

Савва, все такой же спокойный, тоскливо посмотрел ему в глаза. Почему тоскливо? Да все просто, натюрлих, Хаунд, так часто старающийся держать себя в руках, последнее время изрядно злился. Вот прямо как сейчас, рихтиг. А его злость, так уж выходило всегда, крайне огорчающе действует на всех окружающих, ощущаемая на уровне интуиции. Крайне, йа, неуютно становилось людям рядом со злым Хаундом.

- Э-э-э… а куда, если не секрет?

Хаунд фыркнул, стараясь не начинать заводится. Савва же просто делает свою работу.

- В город. Спрашивай, Савва.

- Нам нужны твои услуги. Надо выяснить кое-что, найти пару-тройку серьезных человек на Безымянке, организовать нам переговоры и…

Хаунд сплюнул и мотнул головой.

- Савва, ты все-таки молод. Такие разговоры надо вести не при таком количестве народа. Думаешь, твои люди все, до единого, преданы Прогрессу и никому не хочется получить больше, чем имеется, йа?

- Хаунд, я…

- Сегодня на Победе к тебе подойдет красивый носатый мужчина в чистой цветной рубашке и теплом жилете. Он хозяин «Не рыбы, не мяса…», дальше все решай сам. А еще, тогда же, тебе потребуется отправить отряды на выходы с Безымянки в сторону Птички и на Победу в ту же сторону. На вас выведут целую семью Воронкова. Такие люди тебя устроят, майн фрёйнд?

Савва, задумчиво смотря под ноги, кивнул. Но…

- Тот инженер, с Города, что вам передали рейдеры, знает не все. Вы готовитесь, это понятно, йа… - Хаунд кивнул. – Тебе нужны безоткатки? Я даже знаю зачем.

- И зачем? - Чтобы взять к себе под крыло Черных воронов, Братьев ветра и остальных. Пустить, как пушечное мясо, пообещав им поддержку при захвате метро. Наглости у них хоть жопой жуй, натюрлих, стаи большие, заодно поредеют, техника есть и респираторы, вон как тебе, не сильно нужны. Пока еще, во всяком случае. А вот с порохом и огнестрелом беда… и со всякими приспособлениями типа арбалета – особенно много не навоюют. А у вас людей не так много, рихтиг?

- Экий ты умный, - усмехнулся Савва, - и с чего вдруг такие выводы?

- С твоего вопроса, йа… - Хаунд сплюнул. – Я нашел тебе безоткатки. И даже не попрошу за них ничего, кроме двух вещей, что ничего не будут вам стоить. А получите больше.

- Что именно?

Ох, этот тон вопрос, йа… Как много можно узнать только от простого произношения обычных слов. И так-то ясно, что Савва не прост, что он не какой-то там министр-администратор, заведующий коммуникациями и торговлей с метро. Но вот сейчас, без даже «такие вопросы я не решаю, мне нужно посоветоваться», интересуется только выгодой своего анклава. Вывод? Савва один из принимающих решения на Прогрессе, свежая поросль, молодая кровь, взросший после Войны человек будущего. Яволь, зер гут…

- Братья ветра никому не подчиняются. И у вас с ними будут проблемы. Чиф, что у Черных воронов, давно трется в десны с нашими соседями, и явно мечтает изподтишка ударить по твоему дому вместе с ними, йа?

- Мы их к себе пускать не собираемся.

Не собираетесь, верно… Только, вот ведь, что-то мелькнуло на миг в глазах Саввы. Что-то неуверенное, йа. А почему? Все просто же, натюрлих… Людей у них маловато, это верно. Потому никаких вопросов по семье Воронкова, ведь кто откажется принять почти десять человек, да умных, да умелых, да спаянных любовью друг к другу? Они точно не откажутся на Прогрессе.

А рейдеры… рейдеры наберут у себя, в разбитых кварталах вдоль Москвы, целую армию если захотят, и ее бросят на Прогресс. Казалось бы, натюрлих, какое дело Хаунду? Да такое… в прогресс и развитие с Прогрессом он верил. А с рейдерами можно верить только в хаос и скатывание в первобытно-людоедский строй всего города. Так что сторону он уже выбрал, рихтиг.

- Я уберу для вас проблему Чифа и остальных. Как убрал десятку Братьев недавно. Первая просьба простая: не лезть в мои дела с Воронами. Если не выгорит – Прогресс ничего не потеряет, а выгорит… вы получите совершенно лояльного союзника. Меня.

Савва, еле заметно кивая, слушал, молчал, прикидывал что-то в голове.

- А второе?

Хаунд, оскалившись, подошел ближе и наклонился к его уху.

Тут Савва кивнул один раз, но твердо и согласно. Зер гут, Хаунд, зер гут.

- Успеете? – Хаунд уставился на фейса.

- Да. Это…

- Вас?

- Безоткатки, Хаунд, не заговаривай мне зубы. Договорились по двум твоим пунктам, так докажи, что есть чему верить.

- Гут. Знаешь бункер Птаха?

- Да.

- Там сейчас Эдди, отправься туда сам, Эдди тебя знает. Скажи, что трубы со склада Птаха, десять штук, есть наш вклад в общую победу в войне.

- То есть, если все выгорит, они так и так к тебе вернутся?

- Йа.

- Хитрая ты сволочь, Хаунд.

- Даже хуже.

- Хорошо. Ладно, удачи тебе… или успеха.

- Данке.

Савва дал своим отмашку, отходя в сторону и погрозив пальцем Кулибину. Калека, пожав плечами, совершенно неразличимый за стеклом противогаза, дал гудок. Явно не удержавшись и решив похвастаться.

Великан, шелестя всеми восемью огромными покрышками, важно покатил вперед, в первый раз за хренову тучу лет выбираясь из-за стен, сдерживающих его. И, будь он проклят, доннер-веттер, Хаунду искренне казалось, что машина рада. По-настоящему рада, чинно и сурово высунув свою внушительную тупую морду наружу, фыркая выхлопными трубами и, странно плавно для долго стоявшей громадины, выкатившись под мост. Машина, выйдя прямо на красные кирпичные дома Победы, повернула налево и покатилась в сторону Советской.

- Не забудь притормозить перед Победой, йа, - буркнул Хаунд, - у меня там дело.

- Океюшки, шкипер… - фыркнул Кулибин. – Господи, как же охуенно ощутить себя человеком, а? Я, блядь, всем своим чахлым организмом ощущаю силу земли-матушки, так и ебашущую в меня через асфальт. Горы, сука, сверну…

- Ну-ка дыхни… - мрачно буркнул Хаунд. – Небось, на грибах настоянный хлебнул?

Город у реки (Memoriam)

Иногда дядюшке Тойво становилось скучно. Такое случалось редко, откуда взять времени на такую дурь?

Когда в жизни появилась Мария, Тойво, как и любой правильный финн, а финны, так-то, все правильные из-за воспитания, немедленно взялся организовывать быт и семейную жизнь. Тогда он ушел с Алабинской, где вроде начинал устраиваться. Тогда еще ничего с ним не случилось, но люди, жившие на платформе, все их переживания, болезни, суета и постоянное, несмолкающее, бормотание, выводили рыжего здоровяка из себя… иногда до серьезных драк.

Место, глубоко устроенный бомбарь в одном из институтов города, Тойво нашел без проблем. Проблемой оказались жильцы, пяток зачуханных и трусливых выродков, не умеющих даже привести в порядок место, где жили сами. Когда дело дошло до осмотра отхожего места и грамотно устроенной выгребной ямы, Тойво не выдержал… и сорвался.

После срыва дела у местных, быстро смекнувших – кто в доме хозяин, пошли как-то живее. Первая в коллекции голова, старшего по бомбарю, закатанная в банку и залитая формалином из найденной фляги, только подстегивала. Формалин и подсказал Тойво принадлежность иститута, а проверив, он полностью подтвердил свою догадку. Медицинский, хотя по всем документам почему-то проходил как техникум… Был ли в Самаре такой техникум – Тойво разбираться не стал.

Рядом находилась Пироговка, больница Пирогова. Ход к ней, используя жителей бункера, Тойво тщательно завалил за три дня. Одна из женщин, к сожалению, экипировалась неправильно и скоро, схватив неведомое заражение, начала ходить под себя кровью, разметавшись в горячке по матрацу. Когда у нее вывалились волосы с зубами, Тойво, завернув сухую и еле дышащую мумию в чехол из ее же постели, отнес страдалицу наверх. Нет, он не оставил ее живой, просто не захотел резать женщину при выживших.

И все терялся потом в загадках – почему они ничего не сделали ему?

Возможно, просто струсили. Хотя повели себя по-разному. Двое, мужчина и женщина, остались. Третий выживший, худой тощий юнец, удрал. По его следу Тойво шел долго, не останавливаясь ни на минуту. Подонок решил бежать к Клинической, плутая в пышащих оставшимся жаром развалинах. Дорогу, что заняла бы максимум час, оба одолели за половину дня.

Чтобы не выдать себя, Тойво прошел в систему вентиляции, скинув ОЗК и решив поставить на кон все здоровье. Дозиметр показывал почему-то почти нормальный фон, и он рискнул.

Юнца провели через всю платформу, скрывшись в ответвлениях, ведущих в сложную систему ходов и переходов от самих клиник. Посадили, заперли, ушли за кем-то серьезным. Тощий красноглазый бандерлог, решивший, что все позади, даже задремал. Но дядюшка Тойво решил подарить ему совершенно другой сон, бесшумно скользнув вниз из вентиляционного короба.

Пуукко поблагодарил за заточку и забрал жизнь легко и просто. Уходя, Тойво вырезал на лбу беглеца руну своего имени, машинально, не думаю о причине.

Первый заказ на устранение неудобных пэпээсников, уверенно берущих власть в свои руки на Московской, к нему поступил через три дня. Человек, сев к Тойво, степенно хлебавшему жидкий суп в столовой Алабинской, прямо в жирной кляксе пролитой подливы пальцем написал руну.

Посредник до сих пор радовался правильно сделанным логическим выводам и достатку, давно позволившему приобрести две комнатки в остатках убежища бышего 4-го ГПЗ.

А сам Тойво, получив урок на будущее, с тех пор применял несколько простых и действенных средств: подрезал связки на ногах, вскрывал подошвы, набивая мелко рубленного волоса и сажал на цепи с ошейниками вне работы.

Жизнь тяжелая и сложная штука, не каждый найдет в ней свое место. А дядюшка Тойво, как не крути, постоянный работодатель, предоставляющий кров, еду, тепло и даже выходные… пусть и редко. За все надо платить, так что…

Где же тут, за таками заботами, скучать? Двадцать лет промелькнули незаметно, и пусто проведенного времени в них практически и не случалось. Ну, а если все же находило, когда хотелось или уйти в Ботанический сад с Загородным, шататься там, ревя и корежа деревья, или уходить от всех и веселиться, пожираемому тоской внутри, дядюшка Тойво старался выбрать не последнее.

Ну, не нравились ему люди, когда их много. Просто не нравились. И как они могли жить раньше в таких муравейниках как по, например, Московскому, Тойво не понимал. Совершенно не понимал…

…Москва… Для Самары это Московское шоссе. А столица – Мск.

Москва идет почти через весь город, разрезая его в паре-тройке километров от вокзала, что «конец Льва Толстова» и убегая в сторону, само собой, первопрестольной, хотя со стороны это покажется глупым. Мск на западе, а Москва несется на северо-восток. Ну… такая особенность, Волга же, ее еще переехать надо как-то… поезда да, те прямо через Самарку, раз-два, и бегут по правой стороне реки. Но, то ладно, Москва, пусть и тянется в другую сторону, один черт ведет к столице.

Самара город как город, хотя исторический центр и географический лежат в двух разных сторонах. Тут тоже ничего странного – это Волга, и город начинался от нее, карабкаясь по холмам выше и выше. Народа здесь, где-то года с 2010-го, никак не меньше двух миллионов в учебный год… если не больше. И пусть себе Росстат вовсю говорит о миллионе с небольшим… на заборе тоже, порой, написано не то, что есть на самом деле.

Овально-вытянутую блямбу города, почти параллельно, делят три прямые: Московское шоссе, Ново-Садовая и Гагарина, плавно переходящая в Победу. И если кому жить на Москве покажется круто, то… то в чем-то явно ошибся. Хотя, кто будет спорить, главная самарская беда, и речь не о дураках, тут все же получше. Но, будем честными, как не положи тут асфальт, колеи в нем появятся уже года через два. Почему? Странный вопрос, все дело же в особенностях грунта. И никак иначе.

Москва есть самая широкая трасса города, не иначе как все же завидующая прекрасной Салаватке Уфы, шоссе Юлаева, соединяющую «гантелю» города над Белой вместе, от памятника дружбе народов и до самой Черниковки.

И Москва, начинающаяся расписными когда-то стенами крытого рынка «Караван», напротив умершего 4-го государственного подшипникового завода, зажатого между самим шоссе и параллельной улицей Мичурина, резво скачет вверх, к высоченной ромашке «Вертикали», к метро Московская и клиникам Медунивера, разлегшемуся как раз между Москвой и улицей Гагарина.

Говорят, что никто и никогда не видел настоящий вывоз продукции с 4-го ГПЗ. Мол, и это правда, тут нет ж\д ветки, и из-за растворившихся во времени серых стен с колючкой никогда не выезжало нормального количества автомобилей. А завод-то был огромным… Говорят о тех самых подземных коммуникациях, соединяющих ГПЗ то ли с Безымянкой, то ли с ЖД, то ли вообще убегающих куда-то в Жигули на ту сторону Волги. Ну, о чем, о чем, а о такой штуке, как самарские подземелья, что де «город еще купцы при царе Горохе изрыли», будут столько же, сколько стоит сам город.

Москва разная. Одно несомненно – она все же главная и самая широкая, просторная, дышится на ней легко и свободно. Старых домов на ней и не видно, не считая странно-одноэтажного куска от автовокзала и до Связи. Какой связи? Института же, как не назови, а Связи.

Новые районы-кварталы растут тут постоянно, высятся вверх, торчат разномастными зданиями, нависают над головой. Где-то там теряется самое раньше высокое здание всей Москвы – гостиница «Октябрьская», серая, незаметная, автовокзальная. А дома вдоль Московского шоссе все лезут, лезут и лезут куда-то к небу.

Здесь есть кусок добра и счастья. Он куда меньше даже московского Измайловского парка, но какая разница? Парк Гагарина пропитан самым главным теплом, и там никогда не погибнут деревья, и оттуда никогда не уйдут белки, скачущие по ним. Парк Гагарина – детский. Он детский полностью и когда-то тут даже стоял «Антошка», самый настоящий пассажирский АН, где детям крутили мультики и фильмы про пионеров-героев в Гражданскую войну. Здесь все еще мечтают поднять огромное колесо обозрение вместо старого, откуда видно только Самару, но не заметно Управы. Здесь даже зимой детского смеха больше, чем где-то еще, а летом, в рабочие дни, в праздничные, выходные… только яркие и броские цвета, только веселая музыка и только сладкий запах готовящейся сахарной ваты, масляная кукуруза и щелчки призовых тиров. Парк Гагарина, зеленый, громкий, звонкий, теплый и добрый…

Даже когда его пытаются превратить во что-то иное. Даже если в нем появляются камни с надписями о расстрелянных в тридцать каком-то году людях… Память всегда должна быть, все верно. Вопрос только один: зачем оно надо здесь, в месте, где самые неоплаканные и замученные души всегда успокоятся от детского смеха?

А Москва, вдохнув чистой ребячьей энергии бежит дальше, к плывущему над округой царству булочно-кондитерского комбината. Ой-вей, и не говорите, что проходя, проезжая, да даже проползая мимо и хорошо отдохнув-залившись, вам не хотелось, втянув все эти чертовы смеси сахара, сдобы, корицы, ванили, масляного крема и… и еще чего-то, оказаться там внутри и, прямо из печи, взять и сожрать эклер. Самый обычный эклер с БКК, даже не торт весом в килограмм и украшенный завитушками, нет… просто эклер. Даже если вы не товарищ прапорщик.

Дальше-дальше-дальше, на велике, от Гагарина и до самолета минут десять, если не спешить. Если быстрее - уложишься в семь, даже со светофорами. До перекрестка Кирова и Москвы, где сейчас машины ныряют в тоннель, хотя вот еще, пару лет назад, орали клаксонами на кольце и обязательно, день за днем, догоняли переднюю, звонко чмокая металл поцелуем… Тоннель, кольцо, перекресток… без разницы. Полвека над ними стоит он. Пожалуй, один из нескольких настоящих символов города. Как костел, или Паниковский, или Ракета… а он просто Самолет.

Просто ИЛ-2, просто зеленый штурмовик, поднятый из болот Карелии и восстановленный, из железного ломаного хлама, в себя самого – гордого, боевого, неубиваемого самолета «черная смерть». Вы не видели Самолет? Вы не были в Самаре.

Грохочет трамваями Ташкентская, строго смотрят корпуса детской областной имени Калинина, что теперь как-то иначе, по имени бывшего главного врача, но… еще для многих и многих она так и будет Калинина, как Экономическая академия уже полвека просто Плановый институт. Тут кончается сам город, дальше, там, за дубравами и спуском вниз, к Управе и Глинке с аэропортом и стадионом, через Мехзавод с их смешной самостоятельностью от самого города до моста через Сок, до Жигулевских ворот и Груши, каждый год принимающей на Мастрюках тысячи странных и добрых людей, приезжающих побренчать на гитарах, попить покрепче, пожрать тушняка и помомигать мобильниками с зажигалками на Горе, глядя на желтую, покачивающуюся на волная озерка, Гитару.

Этот город странный, обычный, приветливый, иногда ворчащий, непонятный и очень простой, пахнущий черемухой и сиренью, пылью и бензином, тополями и свежими плюшками, Волгой и шаурмой, пивом со Дна и старыми теплоходами… Этот город пахнет самой Россией, что, настоящая, прячется именно здесь, в провинции, в глуши, пусть и не в Саратове, спокойном и неторопливом соседе Самары.

Когда Тойво в первый раз увидел огромные руины комплекса «Города мира», за автовокзалом, то даже сперва не поверил, что там охотно жили люди. Но можно ли легко такое понять охотнику из зеленых лесов, прячущихся в многокилометровых болотах, окруженных голубой россыпью озер?

Какая ему, если разбираться, разница? Никакой. Дядюшка Тойво жил здесь не сам выбрав такую судьбу, и жил так, как считал нужным. Жестоко? А другие справлялись как-то иначе, особенно, если понимать простую вещь – он-то был здесь чужим. А вот большая часть остальных, прячущихся под землей, живущих в бетонных норах с берлогами, справившимися с новой жизнью, сделавшей их чем-то другим, не людьми, как самого Тойво?

Если кому-то из ходящих в ошейнике там, дома, захочется что-то изменить, забрать себе всю жизнь Тойво, перерезав ему горло сточенным ножом, размозжив череп колуном или ломом-пешней для льда, отравить найденным крысиным ядом или спалить вместе со всей семьей? Значит, так тому и быть. Пока Тойво успевал увидеть и понять любой позыв нанести вред ему или домашним куда раньше, чем само существо успевало задуматься о таком всерьез.

Беда диктовала свои условия и он, финн по прозвищу Швед легко вписался в них. Финны не лапландские добрые дядюшки с тетушками в своих вышитых цветных одежонках. Финны дети своей земли и одинаково понимающе относятся что к смерти, что к жизни. Финны сражались всю свою историю, частенько проигрывая, но порой и выигрывая. Финны знают цену многому и потому каждый настоящий финн выживеттам, где не хватит силы и воли любому другому европейцу.

А жестокость? Историю своего племени стоит помнить, а если помнишь ее, то помнишь, творимое врагами. И никогда не будешь задумываться о гуманизме. Война, даже если ее как бы нет, играет по своим правилам. А уж Беду дядюшка Тойво признал войной сразу. И просто жил в ней, как мог.

Хотелось ли дядюшке Тойво, порой сгибающемуся от боли в дугу и смотрящему через левый мертвый глаз настоящие, и такие живые фильмы… фильмы, цветные, объемные, звучащие жизнью и пахнущие ей же, вернуться назад, в то прошлое? Финн старался не думать про оставшееся за спиной, отвлекает от настоящего и ежедневного. Оно, не дающее забыть о себе ни на минуту, своей обыденной насущной простотой легко доказывало свою силу.

Проснуться, без неожиданной боли где угодно, без вдруг отказавших рук-ног или ослепшему.

Сунуть ноги в обрезанные сапоги с меховыми чулками из нормальных псов, изредка найденных в городе и отправиться к самому обычному сортиру, сухому и непродуваемому ветром.

Пройтись по дому, внимательно проследив все, что каждое утро должно повторяться, оставаясь незыблемым и правильным, от Кривого, таскающего воду в емкости до Марии, разделывающей своими руками подросших кроликов, которым старший выдрал зубы с когтями для ожерелий на рынок и теперь, ожидая, пока мать снимет шкуру, стоящему рядом.

Проверить ловушки и капканы на подходах к дому, добив попавшееся зверье и оставить его Рыжему, освежевывать, потрошить, выдирать, если есть, клыки с когтями, туда же, на рынок, идиотам, любящим дарить такие штуки подружкам.

Осмотреть все щели дома, ища просочившуюся воду, проросшие корни деревьев, растущих поверху, отыскать все больше и больше ползущих насекомых, указав среднему залить кислотой все найденные кладки и дорожки, спалить больших и малых, разыскать лазы грызунов, лезущих к теплу и еде, указать Сиплому как заделать и дождаться первой замазанной дыры.

Выбраться наверх, в собственное гнездо-пийлу, прихватив «манлихер» и бинокль с поляризованными стеклами, рассмотреть окрестности, померив давление, ветер и поняв – ждет ли сегодня их какая-то беда с неба или подарок от любого времени года: ливень, снегопад, сухой жадный ветер, рвущий дерн и траву, закрывающую покатую спину-крышу дома, поискать любого мыслящего засранца, решившего, что такой богатый и добрый дом должен стать его. Или их.

Прикормить несколько прирученных гнилопсов, охраняющих периметр, явно вспомнивших свою настоящую службу и больше не желающих есть людей… тех, что живут под медвежье-лохматым рукотворным холмом в глубине неприметного двора на окраине города.

И, наконец-то, выполнив все необходимое, отправиться поесть.

Настоящее всегда легко вымывало глупые мысли.

Да и скуку тоже.

Глава девятнадцатая: доброе слово и нужное дело

- И на кой же, прости Господи, хер, мне тут сидеть?

- Вам. – Хаунд разглядывая большой двор внутри красных «сталинок» у Двадцать второго, кивнул сам себе. – Зуб остается с тобой. Я пойду один.

- Зачем? – рейдер явно ощущал себя ущербным и ненужным. – А я…

- Я,я… Головка от осколочного выстрела, - пробурчал Кулибин, - что у тебя в голове, юноша?

Хаунд заинтересованно посмотрел на что-то новое. И послушал.

- Опилки… - обиженно буркнул Зуб. – И сам я есть ни что иное, как антропоморфный древомутант, засратое ебанутое Буратино, ибо деревянный по самые свои юные и покрытые щенячьим пухом мудя.

- Во, видал! – Кулибин хрюкнул в противогаз. – Если такие высокоорганизованные и интеллектуально развитые существа, как собаки, поддаются обучению, что говорить о нашем друге? Ясен хуй, рейдер наш, если разбираться, одарен мозгами крайне альтернативно, и стоит где-то на уровне ебаного бандерлога, то, все же, прогресс, хули.

- Вам, если что пойдет не так, нужно делать ноги, натюрлюх… - Хаунд покачал головой. – И выступать со всякими весёлыми номерами, шайссе, дуэтом. Можно некисло поднять, люди на двух таких цирковых уродов и клоунов будут валом валить, йа.

- Если ты пытался меня оскорбить, - проворчал Кулибин, - так херушки у тебя вышло. Ибо самые умные и интеллектуально развитые частенько рядятся во всяких, епта, скоморохов. Так легче жить среди дебилов, даунов, идиотов, социопатов, психов, какого-то обязательного количества маньяков, да и просто ебанутых. А таких в нашем дерьмище, как бы оно хуево не звучало, все больше и больше. Тут, сука, никуда не денешься и в клоуны легко запишешься.

- Философия, камрад, не самый твой сильный конек, йа… Да и отдает как раз социопатией и, натюрлих, декадансом. А, учитывая весь мрак вокруг нас, последнее просто смертельно.

- Я… - Зубу явно не терпелось вставить свое и наболевшее. Но привычка следить за клешней Кулибина и врожденное умение делать правильные выводв взяли свое. Рейдер точно ждал разрешения продолжить.

- Соглашусь по поводу тренировок и послушания, - кивнул Хаунд, - но я тороплюсь, майне кинда, так что изрекай быстрее.

Кулибин, судя по хитро блестящим через стекла глазкам, оказался заинтересован не менее. Если не более. Прямо ощущалась гордость учителя, взявшего на поруки сложное великовозрастное дитя. Хотя, и тут Хаунд полностью понимал калеку, такое чудо природы куда как проще пристрелить, чтобы не мучиться, но эго, собственная гордость и заносчивость творили чудеса.

- Вы оба больные, - изрек Зуб, - вы разговариваете прямо как в книжках. Ненормально это, проще быть надо. Пиздоболите так, что половину не понимаю.

- И где это ты книжки, еб твою налево, читал-то, честной отрыг? – поинтересовался Кулибин. – Неужто в вашем блядском цирке, по скудоумию называемому бандой, имеется библиотека, э?

- Чо?

- Сука, чего ж ты такой, блядь, деревянный-то, Зубик? – вздохнул Кулибин. – Как твои юные мозги, состоящие из опилок, студня и чего-то, подозрительно напоминающего словарный запас траханного попугая, не могут знать – уот из ит есть библиотека? Особенно потому, мой юный олигофрен, что тебе она нужна даже больше любой сисястой девки посдобнее… Потому как, Зуб, интеллект твой девственен аки… не буду богохульствовать.

- Я передумал… - Хаунд хмыкнул. – Оставь вас двоих, вы так и будете ворковать, йа. Не иначе, сука, как между вами химия и любовь, натюрлих. Пошли со мной, юноша.

Депо рядом с Победой сталкеры Безымянки облюбовали давно. Разбили на собственные отдельные норы, имеющиеся здесь в избытке, отдыхали, делали схроны, отлеживались. Хаунд знал каждый и сейчас шел точно в нужные гости.

Благо, рыже-смугло-русая троица дев с Пятнашки, проданных в обход правил Птаху, не особо и скрывала имена продавцов. Буба, Клеф, Лапоть и Калашников, ни хрена не святая четверка жадных и постоянно торчащих, из-за любви к картам, упырей. Лучше не придумаешь.

- Открывай, Буба! – Хаунд, спустившись с Зубом по лестнице в подвал, грохотал по двери. – Вы здесь, йа, отметку сделали.

Отметки сталкеры оставляли на подходах и разбираться в них могли далеко не все. Хаунд провернув с четверкой пару дел, разбирался.

- Ты их хорошо знаешь? – поинтересовался Зуб, ожидая, пока им откроют… ну, или наоборот.

- Отлично знаю, прямо как облупленных, йа. – Хаунд прислушался. – Идут, мазурики.

Впустили их только после сдачи оружия и рассмотров со всех сторон.

На Зуба сталкеры косились мрачно, но убивать пока не спешили. Возможно, прав был Хаунд, считавший, что хороших людей нет. Сам Зуб, окажись у него под руками сталкер, скорее всего захотел бы спустить тому шкуру, медленно, чтобы помучился. А тут, раз с Хаундом, может оказаться деловой разговор, потому и просто сверлят взглядом, не больше.

- Гутен таг, мужчины. – Хаунд, оседлав стул и положив руки на спинку, довольно рассматривал сталкеров. – Как вы сами тут ничего?

- Да пойдет… - открывший, наверное Буба, ел что-то, смахивающее на большую кошку, отрезая куски ножом. – А ты…

- А я, понимаешь ли, йа, решил зайти к вам и размяться… - Хаунд улыбнулся ему, как можно добрее и мягче. И, не дожидаясь хотя бы какого-то понимания, сделал сразу несколько дел.

Швырнул стул в двух сидящих поодаль, одновременно отломив ножку. Всадил ее прямо в шею светлому конопатому, стоявшему сбоку, пробив острым обломком куда-то далеко. Прыжком оказался у Бубы, ударил растопыренными пальцами в глаза, одновременно подхватывая разболтанный АКСУ и направив его на оторопело смотрящих из угла двоих, лежащих на полу вместе с обломками стула.

Буба, зажав лицо руками, орал, стараясь одновременно нащупать то одной, то второй ладонью кобуру на боку. Липкие от крови пальцы скользили, ничего не получалось, и сталкер просто выл.

Светло-конопатый, булькая и выплескивая из горла уменьшающийся фонтан, скреб ногтями по лицу и тоскливо смотрел на Зуба. А того вдруг вырвало.

- От Эдди заразился? – поинтересовался Хаунд. – Умыться не забудь, а то воняет сильно, йа. Лапоть, Калаш, встали, медленно, руками уперлись в стену. И не дергаемся… йа?

- На хера… - один из них, пониже, косился на орущего Бубу. – Мы ж… ты… Хаунд… Буба вон…

- Ты, прав, Лапоток, - кивнул Хайнд, - рихтиг. Бубу жалко, калекам в нашем мире не место.

Буба успел взвыть, а Хаунд не стал тратить патроны. Подхватил нож и воткнул, как в масло, в затылок. Буба заткнулся.

- Зуб! Забери оружие, аккуратно, йа. А вы пока слушайте, зайки-побегайки…

- Хаунд…

- Рот закрой. – Хаунд, дожидаясь Зуба, все же не торопился начинать что-то объяснять. Смотрел, держа ствол наготове.

Кивнул, когда рейдер все закончил. Мотнул ему головой, указывая собрать оставшееся оружие погибших.

- Знаешь, Лапоть, в чем ваша ошибка?

- В чем?

- Вы жадные и глупые. Зачем баб продали Птаху?

Сталкеры молчали.

- Ладно, хоть не отказываетесь, йа. Знаешь, почему погиб Буба?

Лапоть, переминающийся под его взглядом, скорчил рожу.

- Просто ты ебанутый ублюдок.

- Колено или ухо?

- Чо?

- Ухо.

Выстрел шарахнул звонко, отразившись от стен убежища. Лапоть, тонко всхлипывая, зажал развороченную правую сторону головы.

- Не слышу спасибо за меткий выстрел, подаривший тебе, швайне, жизнь.

- Спасибо.

- Осталась у них еще совесть, как думаешь, Зуб? Я вот полагаю, что это не она… а страх.

Зуб спорить не спешил, в душе полностью соглашаясь с мутантом.

- Ваш сраный вожак не просто попользовал рыжую, а еще и вырезал у нее на смачной жопе свои инициалы. Разве можно так относиться к женщинам, Лапоть, насиловать, резать… а?

- Она мут…

Хаунд оскалился.

- Смотри, Зуб, вот тебе еще одно подтверждение слов про их глупость. Лаптя уж точно. Не стоит говорить о мутациях, мутантах и их правах в нашем обществе, да так пренебрежительно, йа? Вот-вот…

Второй, Калашников, пхнул товарища в ногу, явно призывая заткнуться.

- Ба-а-а, - протянул Хаунд, - а вот и самый смышленый в бывшей четверке пришел в себя. Штаны не загадил, майн фрейнд?

- Тебе-то какое дело?

- Для интересу. Ну, Калаш, вещай.

- Что надо?

- Деловой разговор. Ты же понимаешь, натюрлих, что если знаю о продаже телок, то вам вряд ли светит что-то хорошее, если дойдет до бугров Безымянки? Как думаешь, успели с телками перетереть фейсы?

- Сука…

- Суки, я бы сказал, йа. И ни хрена не тупые, и очень злые на вас, чертовы вы идиоты.

- Договоримся? – Калашников, не отрывая рук от стены, все же расслабился. Жизнью запахло очень ощутимо, перебивая порох и кровь, растекшиеся по убежищу.

- Рихтиг, еще как договоримся. Дело простое, вывести с Советской и Победы, Воронкова и семью. Сегодня до вечера, свести их вместе где-то на Птичке и сопроводить на Прогресс… Если вдруг вас фейсы раньше не встретят.

- Обманут. – брякнул Зуб. – Точно обманут.

- Найн, юнге камрад. Знаешь, почему?

- Не-а…

- А я сейчас расскажу йа. Лапоток, Калашников, слушайте, вас касается…

Хаунд, покопавшись в карманах умершего Бубы, достал портсигар и закурил, вкусно и явно радуясь найденному табаку, затягиваясь горьким сизым дымом.

- Прогресс отпустит их после передачи нужных людей только из-за самой семьи. Фейсы хорошо помнят подонков, пакостившим им. А вот эта самая банда крутых ребят, йа, таких из себя рыцарей без страха и упрека, полгода назад выловила у гипсового двух разведчиков и лаборантку заводчан. Разведчиков, не парясь, шлепнули, а вот девочка… девочке повезло меньше. На время, пока дядя Хаунд ее не нашел и не вернул домой. Пусть и подранную и даже не полностью физически целую.

Но с памятью у нее все хорошо, и тех утырков, пользующих ее и убивших ребят, запомнила четко и ясно, пусть и не по именам-погонялам, тут вам хватило ума не называться. Только меня, братцы-кролики, не проведешь, и кто там был мне стало ясно сразу, и догадками уже поделился с весьма серьезным фейсом.

Понимаете, Лапоток и Калаш, как для вас все оборачивается? Доведете Воронкова, фейсы вам не выпустят кишки. Я попросил, обещав убить Бубу и Клефа... Дадут вам возможность уйти. Только их головы принесете с собой.

Если вы решите драпануть прямо сейчас, хуже времени нет, сами знаете. Прогресс на усилении, Зубчага перекрыта от Товарной и до поста. Алма-Атинку стерегут рейдеры, а они таких гладких холеных ребят любят, йа…

Сталкеры молчали. Зуб тоже молчал.

- Через Южный мост не выйдете, думаю, там ваши и посты, стерегущие всех подряд. Ну, а сунуться через город – тоже самое. В Пятнашку вы точно не попрете. Выход один, ребятки, сделать дело и пересидеть всю катавасию здесь, натюрлих. Но дело сделать… угадайте, почему?

- Ты если что – вернешься? – догадался Калашников.

- Я, если что, вас сдам буграм, и они вас отсюда выкурят, вот и все. А так, глядишь, забудут. Но, тоже верно, не сделаете дело, сильно страшного не случится. Я сам сделаю, и, думаю, успею. Но за вами вернусь, рихтиг. Договоримся?

- Да. – Лапоть, рассматривая красную ладонь, косился на мутанта зло и обиженно.

- Гут. Я предупрежу Воронкова, а вы будьте умничками, майне фрейнде. Пошли, Зуб. Да…

Хаунд, разрядивший оружие и выбросивший патрон из самого АКСУ, мотнул им.

- Я оставляю вам все стволы и боеприпасы, как символ моего к вам доброго отношения. Делового, мужчины… Сделка важная, свои жизни покупаете. Смотрите, натюрлих, не вздумайте наглупить.

Зуб, идя за Хаундом, недоверчиво мотал головой, думал… Недолго.

- А если они просто сдадут Воронкова?

- Не сдадут.

- Почему?

- Они все помнят про одного следователя, решившего поиграть в шашкоглотателя.

- Ну… - Зуб усмехнулся. – У нас как-то шахматную пешку один дуроеб съел… ну… не вскрывали, обошлось, само вышло.

- Так шашка, камрад, не игровая. А стальная, заточенная и длинная. Следак ей подавился, натюрлих.

- Ты помог?

- Говорят, что я. А я и не отказываюсь, но и не признаюсь, загадочно и многозначительно молчу. Репутация, юноша, штука такая… работаешь на нее, работаешь, а потом – раз, йа, и она впахивает на тебя. Но не сразу, сам понимаешь.

- А зачем тебе вообще выводить Воронкова с семьей, чего в нем?

- Ничего… кроме двух технических образований, совести и порядочности, йа. И услуги, оказанной Прогрессу в жест добрых намерений будущих добрососедских отношений.

- Каких?

Хаунд усмехнулся.

- Я, камрад, планирую в скором времени основать собственное курфюршество, рядом с Прогрессом.

- А… разводить кур - выгодно, - довольно кивнул Зуб, - яйца, опять же…

- Шедевральный необразованный глупец… - Хаунд вздохнул. – Если ты останешься живым после всего, что случится завтра, первоначально быть тебе у меня просто шутом. Для смеха, с тобой цирк не нужен. Хотя, йа, кот был бы лучше, коты веселее.

Зуб замолчал, явно обидевшись. И даже захотел что-то вякнуть, но…

- Курфюршество, брат своей сестры, это что-то вроде княжества. Не? Это как Чиф и районы, что он крышует, только круче, натюрлих. Понял?

- Ага. Мы сейчас в метро?

Хаунд хрюкнул от удовольствия, такой наглости и лихости ему доводилось видеть не часто.

- Мы – нет. Я, так уж точно. Тебя там, Зуб, могут без всяких церемоний повесить, йа.

- Как повесить?

- За шею, натюрлих. Веревку на шею, узел сбоку, саму через блок, двое резко тянут и наматывают на штырь конец. Отработанная технология, йа. Зрелище незабывемое, человек висит, сучит ногами и руками, краснеет, синеет, чернеет, ссытся и срется под себя, и, как следствие пережатия дыхательного горла и основных сосудов, снабжающих кислородом мозг, окочуривается. Дер тод, очень некрасивая и мерзкая, врагу не пожелаешь.

Зуб, переварив услышанное, невольно коснулся горла, сглотнул и шмыгнул носом.

- Ну, ладно…

- Заладно, - Хаунд хмыкнул, - ни хрена ты не понимаешь, Зуб. Рвёшься, прямо благородно, помогать, спасать и вообще. Только в таких делах главное не порыв, а расчет. Ты считаешь, нам будет просто достать Дейвил у Чифа? А?

Зуб мотнул головой.

- Вот и я ни хрена так ни считаю. Более того, Зуб, сдается мне, йа, что это будет просто пиздец как сложно. Так, что, малыш-рейдер, включаем голову и думаем. В голову не только едят, ей еще прикидывают, подводят хер к носу, анализируют, пользуются критическим взглядом, логикой и информацией. Кто ей, информацией, владеет, тот владеет миром. От така хуйня, натюрлих.

- Чем больше вас слушаю, тем больше охереваю, - сознался Зуб, - охереваю по полной. Как можно так пиздеть, не затыкаясь и не повторяясь, заговаривая мозг к еднере-фене. У нас так бабки-цыганки зубы забалтывают, прежде чем к кузнецу идти. Ты, Хаунд, часом не цыган?

Хаунд уставился вверх, поскрипывая клыками.

- Ты чо? – удивился Зуб.

- Хер через плечо, - проворчал Хаунд, - сбился, сука. Айн, цвай, драй, фир…

- Ебануться, - сказал Зуб, - у тебя крыша потекла.

Не вышло досчитать до десяти и успокоиться. Да и хер с ним, йа. Хаунд вздохнул, улыбнулся и…

- Ай, бля, больно же!

- А не выебывайся на взрослых, - посоветовал Хаунд, - подольше проживешь.

- Вот! – хохотнул Кулибин, подняв указательный куда-то в сторону стратосферы. – А я говорил, говорил, дебилушка, что только живительные пиздюли сделают из обезьяны, то есть тебя, человека. Вот те, голова куриная, прямое тому доказательство.

- Вы меня идиотом сделаете! – Зуб сопел и багровел. – Форменным, сука, идиотом.

- Хули сделаешь, - Хаунд сплюнул, - суровое мужское воспитание оно такое, натюрлих.

- Хуюрлих, - Зуб предусмотрительно отшатнулся в сторону. – Эй, эй, чего я сказал-то?

- А для порядка? – удивился Хаунд, притянув его к себе за ухо. – Ты ж ни хрена не понимаешь, йа, из того, что тебе говорят пожившие умные люди. Пиздишь и пиздишь, сука, как заведенный, ноешь, как раскрошившийся зуб после полоскания мочой, нудишь, натюрлих, как Бабовоз после очередной попытки закадрить бабенку и динамо, что она ему включает, пьешь мне мозг через ухо, аки фейсы с Прогресса и заодно сверлишь его же, совсем как Заза Цицишвили всяким долбоебам, поверившим его сраным байкам, сверлишь, влезая к месту и не к месту. Уяснил, организм, что тебе следуем частенько молчать, чтоб сойти за умного, йа?

- Прям вундербар, как охуенно, - хмыкнул Кулибин, - да отпусти ты ухо, оглобля басурманская, ты ж ему его щас сломаешь!

- Да? – Хаунд посмотрел на красный кочан капустки, оказавшийся у Зуба вместо уха. – А ведь да, доннер-веттер, занесло. Ты уж, Зуб, прости, борщанул.

- Да ну вас в …, - сказал Зуб и тихонько смахнул слезу, - сделаем дело, так век вас не увижу, херовы упыри и садисты.

- Эт да, - согласился Кулибин, - мы с этой немчурой садизм уважаем. Ну, поехали дальше, да, упырина?

Глава двадцатая: разные грани непростых человеческих натур

- Здравствуй, Хаунд.

- Гутен таг.

Спортивная, к обеду, как всегда наполнялась людьми под завязку. Сторожа на лестнице, проверив Хаунда для вида, посторонились.

Даже если война носилась в воздухе, здесь она не ощущалась. Абсолютно, как не происходило вокруг кучи мелких, складывающихся в алую мозаику, вещей и происшествий. Метрошники жили себе, как всегда, стараясь наполнить серые будни не менее серыми делами.

Мало кто думал о таком тогда, пару-тройку десятков лет назад. Война? Я вас умоляю, о чем вы… Жить в метро?! Чо за бред вы тут несете… Мне убирать свиное дерьмо, копошится в грибницах, посадках лука и топинамбура, мне?! Я же… Я… Твою…

А сейчас, на платформе, всем без разницы – кем была во-о-он та личность. Насрать. Менеджер среднего звена, бухгалтер, кадровик, секретарь, инженер по надсмотру за исполнением требований внутреннего трудового распорядка, инженер по технике безопасности, кассир, продавец, мясник… извините, прям мясник? И ножи точите и туши разделываете? Вы нам нужны, извольте отправиться на Клиническую и поучиться на медбрата с возможностью помощи хирургам-недоучкам, а то они порой, когда старшие умелые товарищи заняты, не могут соединительную ткань от мускула отделить, если необходимо… ну, если впрямь необходимо… почему в моргах не пропадали, помогая прозекторам? Да кто их знает-то, так вот как-то вышло…

Беда сразу делит человеков на людей с людишками. Не умеешь особо ничего делать руками, но есть характер и воля? Найдешь, чем заняться. Сидела на жопе ровно, перебирая бумажки, но умеешь ковыряться с навозом и дачу любила? Фермы и оранжереи так и созданы для тебя… что значит, не хочу? Извольте выписать даме пять горячих по жопе, да-да, прямо по вот этой, и как она у нее такая сохранилась, подрагивающе-жирненькой заднице. О… хотите работать на ферме? Мы так и думали.

А чего это вы делаете с шаровым краном и запоркой? Мастерите водоотвод, чтобы дети могли хотя бы руки мыть? Хм… а не желаете поучаствовать серьезнее в жизни общины? Ну, да, первое время дневать и ночевать будем в коммуникациях, туда-сюда, проверки, наладки… да, конечно, за семью не переживайте, нет-нет… так, поставьте… вон ту женщину и мальчика?.. вон ту женщину и мальчика на довольствие патруля… не орите, гражданка, щас еще пяток вам выпишем… чем заниматься?.. Вы что умеете? Воспитатель? Очень хорошо, вот прямо сейчас и соберем детей, чтобы они под вашим чутким вели себя подобающе. А родителей? Ну, как куда, вот вам кирка, две лопаты и лом, извольте идти вон с тем хмурым гражданином, вооруженным АК и рыть в указанном месте канаву нужной глубины с длиной. Зачем? За надом.

Хаунд, в принципе, иногда даже восхищался современной администрацией, особенно если та не перебарщивала с желанием из руководителей добраться в цари. Ну, или царицы, тут уж как выходило, йа.

Люди, к сожалению, порой не готовы ко многому, а уж к сложностям, терпению и жертвенности так особенно. И даже пройдя через лишения с бедами, очень часто, стоит лишь поблазить вдалеке тенью как-бы хорошего, мигом забывают о прошлом, глядя на других бедолаг как скот, рабочие руки или просто как на говно. Порой это лучше, чем если на кого-то смотрят как на полуфабрикат, состоящий из антрекотов, филеек, рулек и прочей мясной нарезки.

Спортивная, выживающая давно и привычно, в этот серый, совершенно не похожий на майский, день, жила своей обычной жизнь.

Дети, выполнив поставленные задания с уроками, уже носились взад-вперед, мешая, толкаясь, думаю – что спереть у лимиты, как обычно пожаловавшей кто откуда.

Наказанные граждане, звякая позорными цепями, идущими от ошейников к поясам, мели, чистили, мыли и таскали что-то там. Хаунд по опыту и никак не желавшей подчиняться памяти прекрасно понимал – что-то там всегда найдется, было бы кого припахать.

У многих шалашей, палаток и картонных домишек вовсю пыхтели дымками жаровни, готовящие на себе обеды семьям и просто на продаже. Несколько бродяг, без роду с племенем, пригретых станцией, сидели у лестницы, тоскливо косясь на шипящее и булькающее под руками хозяек. Смотрели и пускали самую настоящую голодную слюну.

В закрытом тоннеле грохотали ремонтники, в какой по счету раз тащившие пластиковые толстенные трубы к постоянно засоряющемуся водоводу. Откуда-то сверху доносился стук, явственно говоривший о заботе Клопа, смотрящего за Спортивной, о населении. Чем там могли грохотать? Да только вентиляцией, не иначе.

Вдалеке, у закрытого вестибюля, в своих палатках собирались аристократы и адже отсюда было хорошо слышно недовольное скрипение Марьпалны.

А по путям, катимая явно провинившимися больше всех, чуть раньше вооруженных черпаками и ведрами, поскрипывала большущая ванна на колесиках, прикрытая сверху туго натянутым брезентом. И как бы не торопились товарищи-ассинезаторы, явно желавшие такой доли меньше всего, запах от провинившихся, ставших на неделю золотарями, выгребавшими общественные сортиры, шел тот еще…

Хотя даже это не мешало хозяйкам мешать и переворачивать, бродягам пускать слюну и глазеть на жратву, а тем, кто был богат на монету – закрывать за собой клапан палатки «Не рыба, не мясо…». И Хунду следовало идти туда же. Только вот постоянное желание полюбваться броуновским движением станции удерживало. Да и какое оно броуновское, если все по распорядку, йа?

Терять времени не стоило, но и торопиться опасно. Место, где его женщину хотят завтра передать каким-то ушлепкам, опасно. Там много открытого пространства, и засядь хороший стрелок где подальше, откуда не донесет запах, все может провалиться. По-настоящему хороших стрелков в городе было не так много, и Хаунд знал о каждом. Только легче не становилось от такого понимания, йа.

Но беспокоило Хаунда и кое-что другое. Вернее, кто-то, натюрлих. Кто-то, кому очень хотелось выдрать язык прямо руками, из его поганой глотки, через широко разорванный серогубый рот. Чиф, тойфельшайссе, Чиф и самая доверенная часть его банды, что точно окажется там же, куда везут Дейвил.

Шайссе!

Внутри «Не рыбы…» все оказалось как обычно. Вкусно пахло, воздух пропитался спиртным, потом, табаком и засохшей въевшейся кровью от братии, густо сидевшей за столами. Хотя «густо» сейчас казалось почти кощунственным, сталкеров-то оказалось не так много. Оно и верно, рихтиг, война на носу, нечего им прохлаждаться с прохладительными кружками браги да самогона.

Лукьян оказался рядом не сразу, ходил внутри палаток, разговаривал, балагурил, подсаживался. Опасался, сразу видно, и опасался все же своих, что могут сдать, йа… Люди-люди…

- Здравствуй, Хаунд.

- Гутен таг. – Хаунду пришлось отвлечься от заказанной крысы. Люди – людьми, но как-то неуловимо тянуло подозрительными взглядами в спину, как кто проходился крючком внутри головы. И не стоило привлекать внимания, стоило поесть, йа.

- Рад, что сдержал слово. – Клюв Лукьяна трогательно качнулся вслед полуулыбке.

Хаунд не ответил.

- Вышло?

Он кивнул и вопросительно поднял бровь.

- Что я тебе должен?

Хаунд, разодрав пополам крысу в маринаде, чуть помолчал. Хотелось ему много. Вопрос был только в совпадении его желания и лукьяновских возможностях.

- РПГ и три заряда. Желательно хотя бы один кумулятивный. Если не все, йа.

- Что получу взамен?

Другой разговор, доннер-веттер… Хаунд даже хотел улыбнуться, но явно не стоило, ведь сурово играющий желваками хмурый Хаунд внушает куда больше уважения.

- Тебя встретят, если понадобится, так и дальше отвезут, оставят. За рассказ о готовящемся – сможешь договориться. Думаю, натюрлих, ехать тебе надо одному и сейчас. Без семьи. Разговор может сложиться.

Лукьян кивнул, уставился в ответ на взгляд Хаунда. Выждал паузу, переварив нужное и встал.

- В вестибюле встречу тебя сам. И сам все передам.

Так и вышло. А липкий чужой взгляд пропал, стоило Хаунду выбраться наружу.

Вьюк с зарядами и сам РПГ в чехле приятно оттянул плечо. Караульные, смотря в стороны, о чем-то общались. Что только не доступно серьезным людям вроде такого, какзалось бы, не самого страшного корчмаря. Вынести и передать мутанту РПГ… вот ведь. Хаунд зауважал Лукьяна еще больше.

- На Победе найдешь ребят с Прогресса. А там тебя ждет Савва, высокий, плотный, волосы светлые и совершенно не коротко стриженые. Он все решит на месте.

Лукьян кивнул и тихо-незаметно растворился в тени небольшого прохода, спрятанного за совсем уж крохотной дверкой.

- Оебунеть… - протянул Кулибин, рассматривая бережно уложенные Хаундом смертоубийственные штуки. – Просто пиздец какой-то, Хаунд, насколько ты сейчас поразил меня, от печенок и до самой сраки. Мы собираемся воевать с танками?!

- С хуянками. - Зуб, сидевший в «Урагане», шмыгнул носом, явно подхватив где-то какую-то хрень. И хорошо, если это не реактивный сифилис, полученный вместе с незабываемым удовольствием от той смуглянки в бункере Птаха. – Против «медведя» ни с чем другим особо не попрешь. И даже если ему пару колес пробить, на остальных выкатится. А у Чифа «медведь»… Вощем, то еще животное.

- У него КрАЗ, натюрлих, - поделился Хаунд, - здоровенный, бронированный и даже отчасти блиндированный КрАЗ-лаптежник.

- Ебическая ты сила… - присвистнул Кулибин. – И где же, юный бандерлог, они умудряются заправлять эту сраную хуевину, жрущую бензин как ты сейчас собственные сопли?

- Чо? Я ни хрена…

Дах!

- Ай!

- Не перечь, сука, старшим, сколько раз говорить?! – Кулибин потряс ладонью. – Ходишь, блядь, шмурыгаешь своим сраным хоботом и глотаешь, когда никто не видит… Тоже мне, сука, взрослый суровый рейдер, опасный как, епта, как… как… Да ну тебя нахер, юноша, задрал ты меня, прости Господи, просто в хлам.

- Топливо идет с Кинеля. – Хаунд кивнул мыслям. – Вороны вместе с Братьями взяли остатки железнодорожного музея в Зубчаге, а железо оттуда кинельским сильно нужно. Вот и торгуют, все нарываются на неприятности. Раньше так нагло «медведи» по городу не гоняли, а сейчас точно поедет, йа. Против него кумулятивный просто зер гут, камрад.

- Ну да… - Кулибин крякнул. – Пугали ежа голой жопой, хули… Кто ебашить-то с шайтан-трубы станет?

- Зуб.

- Я?!

- Головка, сука, от… торпеды на ядерном движке! Я чтоль? – Кулибин вздохнул. – Ты, Зуб, пусть юный да дерзкий, как еврей одесский… но сущий, блядский потрох, анчутка…

- Хватит. – Хаунд покосился на обоих. – Нашел время лаяться, механик-водитель… Поехали отсюда, пора добраться до Города.

- Города? – Кулибин вдруг заерзал на сиденье. – Города?!

- Карно сказал, что Гарпун попросил навесить на «волка» отвал, чтобы добраться до точки. Щепетильная сволочь, йа… и не сказал вроде ничего прямого, и должен мне не остался. Где нужен отвал для «волка»-внедорожника?

Где, где… в Городе. Там Волна прошлась так, что до сих пор пройти по улицам тяжело, ка кне старалась природа уничтожить все лишнее. Куски кровель, выбитые рамы, поваленные мумии-деревьев, прогнившие остовы автомобилей, рассыпавшиеся шлакоблоки старых домов, мусор с реки… Там отвал нужен даже высоким, на базах джипов, «волкам».

- И где там искать, не подскажешь, а?

Хаунд кивнул.

- Не загадка. За Девил, скорее всего, придет не лодка. За ней прилетят, на аэростате. А где такому пузану можно опуститься, чтобы выгрузить пять-шесть бочек горючки, самой лучшей, закачанной в подземных хранилищах Курумоча?

- От ведь, бля, пес, а… - протянул Кулибин. – С виду – ебанько, пусть и здоровый, а котел варит. Бассейн?

- Найн… Хаунд усмехнулся. – Площадь Славы.

- Не Куйбышева?

- Там Город, йа… опасно. А до площади Славы просто так не доберутся. Самарская забита обломками, а Молодогвардейская… одну улицу они удержат, йа. Так что нам, полагаю, куда-то в район Пироговки. Там пересидим, а утром и выкатимся, натюрлих.

- Пироговка?! - Зуб шмыгнул. – Ты правда хочешь идти туда?!

- А что, юноша, очко жумкает? – усмехнулся Кулибин. – Эт тебе не за сиськами в бане подглядывать… даже я знаю, экая ебань там творится…

Зуб потемнел, сопя и сочно булькая носопыркой. В Пироговку ему не хотелось совершенно. Слухи про нее, обвалившуюся и продуваемую насквозь, ходили разные. Только хороших среди них не оказывалось. Совсем.

- Не ссы, юный падаван, и не такую херомудию на болту вертели, да, Хаунд?

- Йа. – Хаунд зевнул. – Оттуда и прогуляться можно хорошо, присмотреться, найти что-то нужное. Рихтиг, хорошее место.

- Да ну вас нахер… - Зуб помотал головой. – В Пироговку по собственной воле? Ебануться…

- Еще раз говорю, дикое и опизденевшее ты уруру, - ласково пропел Кулибин, - хватит булками чмокать, все будет отлично.

- Почему чмокать? – не понял Зуб. Да и Хаунд тоже.

- Потому как обдристанные они у тебя со страху, вот и все.

- Да не…

Кулибин покачал своей клешней. Зуб согласился и заткнулся.

- То-то же, мурло ты охуевшее, не спорь со старшими.

Первый след от отвала заметил Зуб. Остановился в самом начале Полевого спуска, почти притершись к тротуару и ограде ТТУ, с никак не умирающими вагонами конки, сто с лишним лет назад гонявшим по Самаре.

«Фейт», подрагивая красными боками, урчала двигателем. «Ураган», остановившись в нескольких метрах, даже не скрипнул тормозами.

Хаунд, понимая неладное, выбрался наружу. Прошел по стертому временем асфальту, остановился возле раскиданных куч мусора, где стояла «гончая». Присел, пытаясь что-нибудь рассмотреть в пыли, лежавшей без дождя толстым серым ковром. Только пыль не грязь, ветер дунет хорошо и все… Но пару-тройку десятков сантиметров со следами протекторов, он нашел. Махнул рукой Зубу и остался на корточках ожидать его.

- Гарпун. - подтвердил рейдер, оказавшись рядом.

- Почему?

- А вон второй след, вон… - палец Зуба уперся в еле уловимые отпечатки. – Там покрышка нормально стоит, протекторы по ходу движения. А тут наоборот, в обратную…

- То есть ты хочешь сказать, что среди Воронов нет таких же, как он, лентяев?

- Дебилов таких же нет. – буркнул Зуб. - А лентяев хоть одним местом ешь.

- Так, гут… - Хаунд вышел на перекресток, прячась за оставшимся покалеченным кленом, присмотрелся. Присмотреться помогла труба. Самая настоящая, доннер-веттер, медная подзорная труба. Восстановленная для него на Прогрессе, само собой, все же линзы вещь тонкая, а хранили ее плохо.

Поворот на Арцыбушевскую, налево. Одинокий и наполовину стертый временем трамвай, вроде бы новый, из последних партий, а померший окончательно. Ржаво-рыжий автобус-маршрутка, несколько легковушек, похожих то ли на могильные холмики, то ли на спящих зеленых медведей. Голые остовы новостроек дальше и выстоявшая светлая высокоэтажка на Ленина, убегавшего к ракете и Российской.

И еле заметный корпус Пироговки, грязный и серый, с дырками вместо кирпичей, с просевшими двумя верхгними этажами видимого корпуса. А вот ворота с вывеской, больше похожей на скелет, все стояли.

И пока Хаунд не заметил никаких признаков Гарпуна или, что сейчас совершенно бы не хотелось, йа, самого Чифа. Но это следовало проверить. И только так, натюрлих, орднунг ист орднунг.

Он уже собрался уходить, когда…

Темная длинная точка мелькнула вдалеке, на Мологвардейской, почти незаметно. И еще одна, и… и пока все. Пока машины не пропали, Хаунд прищурился, стараясь увидеть нужное, всматривался до рези в глазах, пока…

Огромный КрАЗ, с треугольником тарана, прикрывающим вытянутую морду, с черепами, идущими по верхней части капота, порыкивая, катился первым. Рассекал воздух, щуря черные проемы защитных экранов на стеклах. На высоких трубах, наваренных за кабиной, торчали остроклювые костяные головы крыложоров, свистели ветром огромные маховые, иссиня-черные, перья, вырезанные из крыльев, закрепленные на стойках с тыльной части кабины, переходящей в наваренную боевую будку с амбразурами.

Хаунд оскалился, скрипнул клыками друг о друга, прикусил рукав плаща, нещадно прогрызая плотную кожу и ощущая внутри только полыхающую злобу, что можно залить только одной штукой на свете.

Кровью гребаного Чифа, уже приехавшего к месту встречи.

Город у реки (Memoriam)

Жизнь возвращалась. Это дядюшка Тойво видел собственными глазами и верил им. Даже если один видит прошлое, пусть и не всегда.

Иногда рыбаки вылавливали почти обычную рыбу, разве чуть большую размерами. Жители водной колонии Зелененького, первыми добравшиеся до города после падения Рубежа, привозили самых простых раков, не больше ладони в длину. Хотя, конечно, опасных тварей в Волге водилось все также много.

Как-то раз, дядюшка Тойво так и не решил – верить ли тут себе, над ним пролетел клин красивых белых птиц, тянущийся куда-то на север. Он долго смотрел им вслед, смотрел, надеясь, что не ошибся. Такое с ним случалось редко, но в такие моменты хотелось бросить все, собрать мешок, карабин и патроны, сесть в давно ожидавшую своего часа лодку с палаткой, мачтой и веслами, забрать семью и уйти по реке вверх, перебравшись по остаткам каналов, волоком, через павшую Москву к Балтийскому морю, и, через Питер, уйти домой.

Ему жутко хотелось увидеть родные березы, клюкву и морошку болот, зеркала сотен озер…

Потом дядюшке Тойво становилось стыдно за такие мысли и он уходил в Город, злой на всех и на себя самого. Бродил несколько дней, ища способ унять плещущее внутри раздражение. С таким настроем ничего хорошего не выходило. Кроме охоты.

Охотиться в Городе ему даже нравилось. Как не постаралась Волна, как не разметала дряхлые старые домики и дома, многие выстояли, пусть и обросли не только илом, засохшим в корку, но даже ракушками. Но ему так даже нравилось, дарило странное детское ощущение страшных сказок, рассказанных бабушкой Анни давным-давно.

Сам он, памятуя о старом-добром Ляминкайнене, великом охотнике Калевалы, всегда старался поступать по совести даже там, в страшном старом городе и с любой добычей на его пути. Будь то сталкер-горожанин, какой-то неизвестный человек, забредший сюда по незнанию или даже просто мутант. Только мэргов дядюшка Тойво расстреливал без всякого уважения, со спины, издалека и… Он и впрямь их не любил.

Таясь в узких двориках Фрунзе или Мологвардейской, начинавшихся сразу после огромной пустоты площади Куйбышева, дядюшка Тойво дожидался неосторожного звука тех, кто должен был помочь ему избавиться от страшной жажды выпускать кровь. Не гоже быть дома таким, и он, зная о желаниях, заранее приносил небольшую жертву, зарезая поросенка или пару птиц. Мари, держа руки за теплым передником, молчала, давно привыкнув к неожиданной крови, мажущей нескольких коренастых невысоких идолов, прячущихся в дальнем отнорке дома Тойво.

Жертва искупала забранные жизни, просто попавшиеся на пути рыжего Шведа, выпускавшего злость на улицах Города. У самой добычи, дорезая её пуукко, дядюшка Тойво тоже просил прощения, чуя, как с убегающим внутренним теплом умирающих, из него выходит вся чернота, неожиданно закипевшая в крови от слишком добрых и таких ненужных сейчас мыслей.

Иногда он оставался тут даже ночью, заранее понимая всем внутренним чутьем про отсутствие дождя и выход луны из-за всё никак не желающих раствориться без остатка серых низких туч. Дядюшка Тойво, морщась от всегдашней перед этим болью в голове, забирался поглубже в Город, пил рыжие пилюли, приносимые средним со Спортивной и терпел. Боль отступала с первыми мертвенно-зелеными лучами тускло-серебряной красавицы, неожиданно выныривающей из темноты.

Она выходила, разогнав мрак, и Город становился еще страннее и загадочнее. Высился перед дядюшкой Тойво ломаными линиями развалин и темнеющими громадами уцелевших зданий. В этом, совершенно ином, ночном городе просыпалась самая странная и интересная добыча. Выползала откуда-то из тайных подземных ходов, пряталась в дрожащие под луной тени и сама начинала искать его, не совсем человеческое, тепло.

Дядюшка Тойво любил охотиться в старом городе…

…он начинается от того самого первого Мак-Дака, если разбираться. Совершенно не прячется от Арцыбушевской, где старые деревянные дома не скрыты чем-то новым, стоят себе, смотрят окнами на пробегающие трамваи и неторопливо, тут спешить не нужно, идущих людей. Торчит себе грибками старых двускатных крыш на Самарской и Молодогвардейской, где вроде свеже-выкрашеный, а где серо-убогий. Но…

На самом деле Город раскрывается от памятника Чапаеву и драмтеатра, Струкачей, первого городского парка, лежащего чуть ниже и, конечно, пивзавода, краснеющего полуторавековыми корпусами вдоль Волги. И если набережная тянет к себе сразу, то Город принимает позже, но совершенно иначе.

Вдоль реки, по асфальту и плитки проходишь в один конец и редко возвращаешься обратно, если только, конечно, тебе не надо резко сбрасывать наетое за зиму. И идешь, пыхтя, вверх, по каждому спуску, что на самом деле подъем. Вверх и вверх, пока не выйдешь на Куйбышева, идущую от Струкачей своей почти ровной прямой к площади Революции, к вечному и вездесущему Ильичу, к Ленинградке. Улице, давно забывшей о рынке на своей горбатой, сейчас только пешеходной спине, к ее цветастым восстановленным домам и фонтанчикам.

Старый Город, как почти любой провинциальный губернский, очень похож на своих собратьев. Здесь обязательно встретятся капители и колонны, грустно смотрящие вниз кариатиды и суровые маски греческих трагедий, так живописно вырезанные или отлитые почти двести лет назад из алебастра.

Знай себе, успевай ворочать головой и нажимать на спуск фотика или кнопку камера смарта. Да, в Самаре много красиво-старого, нужно только уметь разглядеть и, иногда, найти. Порой даже смешно, когда понимаешь простую вещь: не все, родившиеся и выросшие тут знают о маленьких незаметных бриллиантах своей родины.

Костел… костел, тот да, его сложно не заметить. Если бело-розовая кирха просто строга и аккуратна, идеально вписываясь в свой перекресток, то костел…

Ломаные готичные шпили польского храма, выстроенного до революции, манят сфотографироваться всех приезжих. Темно-рыжий кирпич, подогнанный один к одному, кажется живым и желающим рассказать что-то интересное, странная мозаика над стрельчатым входом пугает и притягивает странно-пустым пятном на месте лица Мадонны. Огромные прозрачные окна, впускающие солнце, заливают костел светом, наполняют прозрачным огромным звоном сам воздух, бросают лучи на висящего в пустоте Христа, такого необычного, такого похожего на работу Дали. Здесь никогда и никто не шикнет и не возмутится твоему приходу, только будь вежлив и не шуми, не мешай людям верить в Бога согласно своего желания, пусть и не отдающего малиновым звоном из золотоверхих колоколен.

Тут же, на Фрунзе, отойди на пару десятков метров, остановищься и улыбнешься. Обязательно улыбнешься, на миг вернувшись в детство. Казалось бы, как, почему, ведь нет тут ничего, кроме строго-зеленых дома с флигелями, забора и музейной таблички, верно же?!

Верно, да. Только, даже не читая букв на красном фоне, расплывешься в улыбке… ответной улыбке. Потому как прямо на тебя, задорно и хулигански, подмигивая, отбросив хвост своей шапочки и задрав руку с огромным ключом, смотрит острым длинным носом он, сорвиголова в бумажной курточке, обманувший бородатого Карабаса, унылого Дуремара, аферистов с хвостами и остальных. Скажите, как его зовут? Точно, в десятку.

Бу…ра… ти…но.

И, уж поверьте, носу его блестеть под солнцем после старательно трущих ладоней столько же, сколько стоять городу.

Все знают сказочно-пестро-игрушечный дом Клодта, стоящий почти рядом со Струкачами, странный, необычный и почти всегда закрытый для обычных туристов. Ромбы кровель, переплетения решетки над входом и оградой, кусты роз и весело-зеленый плющ. Тут каждые выходные мелькают вспышки камер и останавливаются на пару минут прохожие, даже если они не туристы, а просто решили прогуляться в центре. Да, центр Самары все же здесь, это верно.

Любой горожанин расскажет, как найти эти визитки города, покажет пальцем или даже чуть проводит, верно. И на путеводителях, пусть их не так много, на магнитах и открытках, найти их просто. Если не сказать – легко.

Все ли смогут показать фахтверк на Фрунзе? Самый настоящий, конца девятнадцатого, поставленный специального из-за тоски по родине, такой немецкий в своих косых рейках поперек стен, в островерхой крыше, украшенной флюгерами, с резными треугольными углами стенных балок? Может, что любой, да каждый, а, может, что и нет, кто знает. Но именно такие места стоят, чтобы их поискать в Самаре, гуляя ее тихими спокойными улочками, помнящими куда как неспокойные времена.

Почему? Да все просто.

Одно-двухэтажная старая Самара помнит многое. Ее спокойное сонное царство сто лет назад разорвалось куда там многим другим городкам губерний и княжеств полыхающей империи.

Земля Города пропитана кровью на несколько метров вглубь. Желаешь того или нет, но так оно и есть. Здесь КомУЧ стрелял горожан-большевиков, тут белочехи штыками добивали краснофлотцев Волжско-Камской флотилии, там ворвавшиеся конники Железной дивизии Гая гнали и рубили с потягом уходящих в родное Оренбуржье казаков Дутова. И памятник Василию Ивановичу стоит тут неспроста.

Вон серый-серый дом напротив грота, он помнит чехословацкое посольство. Вон там еще один, там жили еще какие-то дипломаты. Вот тут… вот тут мучался в бреду эвакогоспиталь и спасали жизни бойцам, вывезенным с фронта. А тут, да-да, тут, Шостакович писал Ленинградскую симфонию.

Старый Город помнит многое. Он молчит и ждет, пока люди сами не захотят прочитать историю, врезанную в камни и кирпич.

Или увидеть, осознавая, что вон те самые трубы, растущие грибами вентиляции посреди самого обычного двора за Кульком, Академией культуры и бывшим Горкомом, торчат там не просто так. Обойдите белое угловатое здание, повернитесь к трубам спиной и прочитайте табличку. Да, это бункер Сталина.

Туда, вглубь, в сталь и бетон, уходит винтовая лестница, там, внизу, стоя на кафельной плитке перед небольшой скромной комнаткой с диваном, столом, оббитым зеленым сукном, вдруг качнется воздух и… и мимо, чуть не задевая, невидимый и неслышимый, пройдет боец НКВД, косящийся на ту самую дверь, откуда, может быть, все же плыл в коридор запах «Герцоговины», кто знает…

И, ощущая всем собой неожиданно настоящую и тяжелую историю, просто пройди дальше, до трех вязов и посиди под ними. Оглянись. Видишь, как тут солнечно и тепло? Видишь, как перекатывает свои волны великая река, бегущая к Каспию? Задери голову и глянь на голубое небо с белым хвостом самолета.

Это так просто. Это так прекрасно.

Это просто обычная жизнь. Она была обычно и от того прекрасной. И её красота была во всем, даже в автобусах. В любых, ведь многие начинали свою дорогу именно из Города.

So let's dance like we're David Fucking Bowie

От конца Льва Толстого и одновременно на север и на юг. Да-да, именно так. Тик-так, тик-так, это утро.

So let's dance like we're David Fucking Bowie

Come on, come on

Улица Льва Толстого заканчивается у самого высокого вокзала Европы. Отсюда, подбирая зевающих боевых офисных бурундуков и стеклянно-глазых и немногословно-суровых редких рабочих, на север и юг города Кинель, через Москву и Победу, катятся автобусы герцога самарских городских маршрутов, сто двадцать шестого.

Тик-так, тик-так...

Короткие мягкомордые «хёндаи», серо-белые, с сине-желтыми большими наклейками по бортам, шелестят покрышками уверенно и осознавая собственную важность.

Два часа, с полседьмого утра, их ждут, жаждут и проклинают. А как еще? Не успеваешь на работку, тупил до двух в контактике, в вайбере разбирали с девочками дополнительные уроки старших, переключившись к двенадцати на козломужиков, или кто-то у нас тут шпилил артой до трех? Виноват клятый стодвацатьшестой и его водятлы, не иначе. Тик-так, тик-так...

David Bowie, David Fucking Bowie

Of darkness and disgrace

We are the human race

Очень они разные, эти капитаны утренних газовых каравелл.

Чёткий. Подтянутый, вежливый, не гоняющий и всегда аккуратно подстриженный. Как будто каждый вечер ровняет сам себя триммером перед зеркалом. Гвардейская выправка и увесистые кулаки. У него под ногами никогда не скрежетнет пивная банка или рассыпанные чипсы с семками.

Виктор Петрович Баринов. Издалека вылитый актер Назаров, так же агрессивно шевелящий густо-чёрными усами. Совершенно неприлично жадный, набивающий салон до состояния прибалтийских шпрот сразу после разрешения ввоза в Россию.

Нервный. Жутко неуравновешенный кадр. Погонять наперегонки с конкурентами ему как два пальца об асфальт. Много работающих наушников в салона? У-у-у, фак йе-е-еа... он страстно любит не заезжать в аппендикс у Товарной, истеря в случае замечаний: я говорил, говорил!

Сталинский сокол. Полагаете, его автобус единственно красен и на нем ласково улыбается усатый мингрел с орденом Победы? Бинго! Вы угадали, да-да. Его любят утренне-непонятные бабульки, доезжающие до Безымянки и растворяющиеся в рассветных сумерках своих загадочных путешествий.

Чипэнддейл. Спешащий на помощь спаситель всех проспавших. Хан Соло куска от Двадцать второго до Зубчаги, подкатывающий под тоскливые взгляды опоздавших, радостно оживающих прямо на глазах. Как и любой положительный настоящий герой он совершенно безлик и незаметен.

Close your eyes, it's the start of the coming race

And when we're done we all return to space

So let's dance like we're David Fucking Bowie

Come on, come on... Come on!

Тик-так... тик-так... время идет. Утренние люди очень ценят чужое-водительское, страстно желая его ускорить и подгоняя вздохами и косыми частыми взглядами на часы. Тик-так, тик-так...

Не стоит верить мягким и положительным лицам. «Мягкий» в кепочке едет куда-то до промзоны. очень мягкий, очень положитльный и вежливый. Вежливости хватает на «передайте за проезд». Шлеп на зад, наушники в планшет, тык-тык и уже нет человека. Чё? Школьник-третьеклассник с ранцем в половину себя весом? А насрать.

«Лужков» молчалив и краснолиц. Короткопалые руки-колотушки, в два раза больше моих, сплошь в мелких точках ожогов и порезов стружкой. Въевшиеся в пальцы никотин и масло. Кепка, кожанка, джинсы, всегда начищенные ботинки, одной формы на лето и зиму. Лужков настолько настоящий, что порой даже стыдно за свои стул и большое кресло.

«Ягодкаопять» восхищает. Изо всех сил, в любую погоду, пахнет женственностью и прячущимся до первого щелчка сексом. Поневоле, заметив резинку чулка в ноябре, переживаешь за ее здоровье. И даже через жужжание гитар и карканье Спайдера нет-нет да пробивается колокольчик её смеха.

А студентку-железнодорожницу, откуда-то из Хо-Ши-Мина, ее сто пятьдесят сантиметров легкой кости и детски очаровательных и беззащитных коленок просто есть глазами всегда утренне-сонный кежуальный хулс с розой КС.

Тик-так, тик-так... Утро такое утро.

David Bowie, David Fucking Bowie

David Bowie, David Fucking Bowie

Of darkness and disgrace

We are the human race

…дядюшка Тойво всегда дожидался редких ночных хищников, скользящих к нему, дожидался и начинал охотиться сам. И никогда и никому не рассказывал, что в такие ночи, уходя в Город, какое-то время льет пули из странно и ртутно поблескивающего металла, доставая из старенького сейфа и разрубая прутки стоматологического материала для пломб, найденные в подвалах бывшего военно-медицинского института, что когда-то жил своими курсантами у УВД и Хлебной площади.

Тени и он, больше никого. Да, даже ему иногда хотелось ощутить странное бурление в крови. Именно так.

И дядюшка Тойво всегда возвращался, разве что не приносил с собой голов. Иногда приносил странно-остро-длинные даже для мутировавших людей зубы.

Глава двадцать первая: не только глупцы попадают в силки

- Проснулся, бздун? – поприветствовал Зуба, вылезшего из «гончей», Кулибин. – Ну, чо, как тебе, блядь, спалось в таком страшном месте?

Зуб не ответил. Сидел, морщась и растирая лицо руками. Ну и, да, смотрел вокруг, совершенно не понимая – где он и как? Не странно, если уж разбираться, йа. Хаунд, кинув пацану кусок вяленого мяса, подмигнул. Рейдеренок нужен бодрым и полным сил, а что вокруг… бывает.

Он успел застать наступление тумана. Хаунду, как всегда перед боем, не спалось. Хотел отправиться туда, к Дейвил, но все же передумал. Ее точно держат под таким присмотром, что лучше дождаться, пока не выведут наружу. А там и придется импровизировать, забирая ее самым простым и крайне неумным способом – дракой.

Чиф, в кои-то последние веки, проявил какой-никакой ум. Поперся на встречу с покупателями собственного старпома почти в одиночку. Почему? О, йа, Хаунд хорошо знал ответ, Девил, когда на нее находило, язык за зубами не держала. Может, натюрлих, гордость не позволяла ей просить помощи у него, а он, думкопф, сам не додумался этой вот тупой ушасто-волосатой башкой.

Женщина всегда остается женщиной. Она думает иначе, видит по-другому и ощущает мир вокруг именно по-женски. И даже если вокруг вместо мира сама Преисподняя, женщина подстроится и тогда, пусть проявляя жестокость с жесткостью, нагоняя ужас со страхом и заставляя слушаться сотню отборных головорезов с измененным генокодом. Такая она, Девил, чертова аловласая дьяволица Черных воронов.

И она понимала многое, недоступное Чифу, так и оставшемуся в прошлом, еще пять лет назад бывшим для него идеальным настоящим. Но оно закончилось, а Чиф не понял. Продолжал резать всех «чистых», подставлять нежданных союзников, обкладывать непомерной данью кусок города от Новосадовой и до Чекистов. И власть Чифа, зиждящаяся на плечах его воинов, потихоньку начинала раскачиваться.

Девил гибче находила подход к усиливающимся общинам и кланам. Девил могла договориться даже с Городом, как-то раз, втихую, устроив совместный набег на тот берег, перейдя по мосту за ЖД. Девил давала послабления всем данникам и получала больше, пусть и потом.

А еще она уродилась хороша собой, чертовски харизматична и вообще…

Так что, когда нашелся идиот, решивший, что сможет ее купить, Чиф думал совершенно недолго, одновременно получая несколько выгод: сколько-то сраной авиационной горючки, новые деловые отношения с летунами и, самое главное, избавление от конкурентки. Зер гут, йа.

А туман…

Туман появился под самое утро, йа. Выплеснулся со стороны черной полосы реки, разом пропавшей в его вязкой серой глубине. Накрыл собой почти все вокруг, оставив десяток метров, где удавалось рассмотреть хотя бы что-то. И сходил очень неохотно, где-то за час сползши от Пироговки до Самарской.

- Зуб… - Хаунд нюхая воздух, махнул рукой, подзывая пацаненка.

- Да?

- Фейт может ехать тихо, рихтиг?

- Да.

- Гут. Задание простое – быть засадным полком.

- А?

- Зуб… - Кулибин, поскрипывая своими протезами, двигался вроде умело и быстро, но так странно… - Я сам займусь твоим образованием, вот честное слово. Если останемся живы и сделаем все, как надо. А запас…

- Когда выживем и сделаем все как следует, йа. – Хаунд ухмыльнулся. – Моральный дух воинов перед битвой должен быть стойким и приподнятым.

- Ага, - Кулибин сплюнул, - прямо как хер у маремана, вернувшегося с кругосветки, когда жена, сука, не знает, хуй ли ей делать и ложится прямо в пельмени голышом, подставляя себя любимому и ненаглядному.

- Ты просто озабоченный, - сказал Зуб, - а про засадной полк я знаю. Сестра меня без ужина оставляла, когда уроки не делал.

- Хорошая сестра… - калека присвистнул. – Хаунд, а я готов поменять мнение о твоей красе и перевести ее из разряда красивой мотри в нехуевую даму.

- Дас ист фантастиш, йа… Зуб, постарайся не попасться и не упереться в Театральную. Доберись до Ульяновской и встань там, во дворах, поближе к площади. И слушай.

- Я понял. – Зуб кивнул. – Ну, это… я…

- Ни пуха. - Кулибин хлопнул его по плечу. – И это…

- Да? – Зуб, шмыгнув носом, уставился на вдруг ставшего серьезным калеку-инженера.

- Чересчур не рукоблудь, пока будешь один, волосы на ладонях вырастут.

И ухромал, не оглядываясь на матерящегося Зуба.

- Возьми граник. – Хаунд протянул упакованное оружие и заряды. – Снаряди сразу все и будь готов, мало ли.

- А тебе?

Хаунд кивнул на «Ураган»:

- Мое дело, йа, его отвлечь. И убрать «волков».

Зуб кивнул, садясь в «гончую» и больше не задавая вопросов. Хаунд, глядя вслед машине, кивнул. Интуиция не молчала, но и не орала. Спокойно и уверенно заявляла всю правоту доверия к пацану. Он справится.

Туман плескался понизу, от невидимой набережной и до огрызков Макдональдса. Плотный, ни зги не видно, кажущийся живым и ворочающимся где-то там… в глубине.

- Мы с тобой, Хаунд, - ухмыльнулся Кулибин, - точь-в-точь как ебанутые люди, опускавшиеся на сраном железном корыте в Марианскую впадину, и не иначе.

- А Зуб?

- Чо Зуб, Зуб он… ну… - Кулибин махнул рукой. – Жалко, если пропадет засранец. Мне он понравился.

- Надеюсь, не пропадет, йа.

- Ну да… хер с ним, тро…

- С Зубом?

- Да нет. – Кулибин усмехнулся, глядя перед собой через узкую щель защитного экрана, собственноручно установленного на лобовом. – Пацан мне и впрямь нравится, так это… подкалываю его, скучно мне. Дурю, сам понимаешь, он ведется, как-то… моложе себе чувствуешь, что ли…

- Плакать будешь, йа?

- Да иди ты нахер, ебло бородатое, плакать я тут, сука, буду!

- Дас гут, зер гут, друг. Трогаем.

«Ураган», фыркнув, тронулся вперед, плавно покатившись под горку. Хаунд, выставив «Миними» в амбразуру, старался углядеть хотя бы что-то. Туман все же рассеивался, пусть и не так быстро. Но так даже и лучше, туман мешает не только им.

Если все выгорит, то им придется всего лишь вытащить из-за двух «медведей» машину Чифа, сжечь ее вместе с хозяином. Серомордый идиот считает КрАЗ живым воплощением Силы, переданной ему после Войны кем-то из-за границы этого мира. Да, так и есть, Девил, говоря о такой херне, йа, только вздыхала.

Лишь бы Зуб не подкачал, и…

Ворчание услышали они оба. С обеих сторон спуска, прямо за ними.

- Еб твою налево… - Кулибин переключил скорость, наподдал газа. – Вот, блядь, и пошли все планы по пизде…

«Ураган», послушно откликнувшись на приказ человека за рулем, катил все быстрее. И больше не прятался, рыкая двигателем так, что слышали точно до самой Театральной и Алабинской. Только и сзади не отставали, тоже начиная поревывать форсажем. Хаунд, покачав головой, полез назад, прихватив пулемет.

Вездеход, развернувшись налево по Самарской, взвыл мостами, цепляясь за крошащийся асфальт. «Волки», огромный «Тахо» и скромная «Буханка», поставленные на базы 66-ых, не отставали, почти скрежеща таранами по бортам и кормовой пластине «Урагана».

Рейдеры пока не стреляли, стараясь просто нагнать. Ошибся ли Хаунд в интеллекте Чифа, сдал ли его Карно, наплевав на спасенную жизнь – какая разница, натюрлих… План превратился в дерьмо, и теперь стоило просто воевать. За собственные жизни, пока скрытые за металлом, но толку? Особенно, шайссе, если все задуманное не сложится.

Хаунд, выбравшись в КУНГ, откинул выглянул в амбразуру. О, йа, проблема вполне серьезная. И он вроде бы даже понимает – к чему все идет. Их гонят, как зверя, на охотника. Стальные загонщики, рыкая двигателями, не подходили близко, прицепившись к корме. Все верно, веса «Урагана» хватит, чтобы отправить любой из них в руины вдоль улицы.

Шайссе…

«Миними» ударил пробной очередью, заставив «Тахо» вильнуть, выбивая искры на защите стекла. По колесам? Йа, можно и по колесам, только там наварены выступающие крылья… стоит поробовать и… рикошет, а «волк», уйдя влево, прижался к хвосту. Там не достать.

Звонко щелкнуло, горохом саданув по металлу КУНГа, зазвенело в ушах. С «буханки» палили картечью, но стенка выдержала. Сейчас стрелок сообразит, что их-то колеса ничем не прикрыты, начнет бить в беззащитную резину, йа. Подкачку-то Кулибину сделать не вышло…

«Ураган» зарычал, рванув вперед, отрываясь от погони. Кулибин быстро сообразил опасность, прибавил скорости, пытаясь уйти. Подпрыгиваюшие на самой макушке «Тахо» черепа чуть отдалились, еще чуть и… И «волки» пошли вперед, выплюнув сзади целые клубы черного дыма.

«Тахо» это того самого Гарпуна, Хаунд помнил огроменный сарай на высоких колесах, снятых, не иначе, как с «Беларуса». Тонкие металлические диски, поставленные сверху и закрепленные на основных, специально чтобы отбрасывать любую острую хрень, надежно защищая колеса. Люк на крыше, специально для стрелка, пока не показывающегося. Как там тех двоих злобных гномов, гонявших с Нарпуном, йа? Хаунд не помнил, да и какая разница?!

«Ураган», воя обоими двигателями, пер вперед, разнося в хлам все попадающееся на пути. Со стороны «буханки», грохая через равные промежутки, продолжали палить картечью, звеневшей теперь редко… ублюдки старательно пытались подбить восьмиколесного великана в самое уязвимое место. Пока держались экраны, поставленные Кулибиным, но они же не из броневой стали, йа!

«Миними» ударил в ту сторону, высекая искры по листам, прикрывающим УАЗ, снятым, не иначе, как с инкассаторской машины. Но отклониться Хаунд их заставил, отбросив на сколько-то секунд.

И упустил из виду коллегу любителей советской автоклассики, самого, йа, Гарпуна. Хаунд обернулся ровно в момент, когда тот, высунувшись в люк, показал ему средний палец. Свободной левой руки, только что взведшей мощную пружину страшилища, подарившего хозяину имя.

Штырь, приваренный к ложу, угнездился в специальной выемке. Толстый, с широкими рогами, арбалет целился зазубренным клювом прямо на них. На правый борт…

Гарпун, прижимая приклад к плечу, нажал на скобу спуска. Трос, натянутый до звона, щелкнул громко, пробившись даже через рев моторов. Стрела из стальной трубки, с стабилизаторами из косых пластин дюраля, мелькнула, летя к цели. Скрежетнуло, тут же громко хлопнуло, лопаясь, заднее правое колесо. «Ураган», не ожидавший такой подлости, металлически охнул, чуть просев справа.

Машину повело, забросало, Хаунда подкинуло, приложив макушкой о потолок. До звона и хруста зубов, шарахнувших друг по другу. Кулибин справился, выровнял «Ураган», начал снова набирать скорость, воя обоими движками.

Щелкнуло, мелькнул еще один гарпун, настоящий, с тросом на конце. Звонко лопнул металл КУНГа, четырехгранный наконечник блеснул, показавшись и ушел назад, раскорячившись в металле и вцепившись в него намертво. «Тахо» засвистел тормозами, заходил ходуном, бросаемый несущимся великаном из стороны в сторону.

Слева шарахнуло дуплетом, «Ураган», низко загудев, просел сразу всей кормой. «УАЗ», добравшись, смог дотянуться с двух стволов, продырявил левое крайнее, заставил сбрасывать скорость.

Хаунд, рявкнув, выбил люк, ведущий на кузов, прыгнул в него черной огромной тенью. А, тойфельшайссе, достали!

По нему выстрелили тут же, картечины точно зацепили правую руку, налившуюся острыми полыхающими крючьями боли. Это хорошо, только подстегнет злость… а него для них подарки. Парочка, мать его, не хреновых подарков, прячущих в стальных рубчатых яйцах порох, йа!

Граната, закрутившись в воздухе, рванула за УАЗом, рыскнувшим в сторону. «Тахо», сбросив скорость, визжал тормозами, заставив Гарпуна, так и торчавшего в люке, удариться лицом о металл, сползти вниз, застряв. Хаунд рванул АПС, прицелился…

Сбоку, из улочки, прячущейся в тени высоченной сталинки, взревело. Он успел обернуться, понимая, что увидит и вцепившись в скобу на корпусе.

КрАЗ Чифа, воя сигналами, вылетел, разнося в хлам древний деревянный дом, приютивший под обломками замаскировавшийся гантрак. Тяжело подпрыгнув, тянулся тараном-отвалом к «Урагану», надеясь достать и врубиться в борт, опрокидывая восьмиколесное чудовище с Хаундом, болтавшимся на стальной спине.

УАЗ, не успевший откатиться дальше, закричал сминаемыми мостами, ударившись о борт остроносого «медведя», несущегося черно-зеленой громадой за рвущимся на трех мостах ЗИЛ-ом. Хаунд, вцепившись в металл, полз назад, к КУНГу. АПС, так и не попробовавший чужой крови, улетел куда-то в сторону, нырнул в пыль Самарской.

Кулибин, выжимая из поврежденной машины все имеющееся, кинул ее вбок, перескочив через бордюры, вломился в бывший сквер, ставший почти леском. «Ураган», почти настигнутый КрАЗом, избежал удара, ляшь тряхнуло, когда отвал зацепил корму с краю.

Хаунду хватило, подбросило вверх и вперед, впечатав в КУНГ. Воздух вылетел из легких, по волосам и лицу, горячая и медная, побежала кровь из рассеченной головы.

Заскрипев, «медведь» заложил кривую, потрясывая остроносыми костяными головами над кабиной, воя перебранным движком, спрятанным за броней. Махина, ревя всеми имеющимся лошадками, выбросила черно-серую волну асфальтной крошки, перемешав с землей. Треугольный отвал, замерев на миг, пока водитель перебрасывал передачи, отразил верхним углом солнечный луч.

Кулибин, раскидывая носом вездехода разлетающиеся в шепки деревья, пер к трамвайным путям. Не жалея осевшего на задний мост «урагана», старался оторваться от начавшего разгон «медведя» Чифа, решившего пойти на таран и размозжить человечка, висящего за кабиной ЗИЛа.

Грузовой вездеход, созданный для тайги, песков, болот, в умершем городе был как щука в пруду с карпами. Некому остановить, некому помешать. Взревев, выбросив черно-жирный дым, «медведь», набирая скорость, покатил следом за покалеченным «ураганом».

До площади Славы оставалось… всего ничего. Хаунд, тряся головой, пытался прийти в себя, тянулся к КУНГу, но… Тело пока не слушалось.

Позади, вырастая металлической ревущей смертью, нагонял «медведь» Чифа. Насмешливо кивали на гнущихся трубах головы крыложоров, согласно вторили черепа на капоте. Главный Черный ворон все же поймал чересчур самоуверенного собрата-мутанта и сейчас, не жалея двигатель собственного джаггернаута, старательно несся вслед, желая раскатать мохнато-клыкастую проблему в кровавую лепешку.

«Тахо» Гарпуна, пришедшего в себя и колдовавшего со следующей стрелой, порыкивал сбоку, подпрыгивая на разможеной плитке и утопленных в асфальте трамвайных путях. Помирать от стрелы Хаунду не хотелось. Только вот руки, почему-то, мотались из стороны в сторону, никак не желая слушать приказов. И…

Они пронеслись мимо засыпанных мусором низких фонтанов, снесли остатки остановки, перевалились на асфальт, оказавшись почти на самой площади, украшенной лежащим Паниковским.

Гарпун, наконец-то справившийся, навел металлический клюв на Хаунда. Показал средний палец и прищурился, подняв на лоб маску-очки. Шайссе…

Вой двигателя прилетел из-за «медведя», несшегося на корпус впереди. Ало-черный болид «гончей», вылетев со стороны Строяка, врезался в «Тахо» всеми своими усиленными килограммами, дошедшими до двух с половиной тонн.

- Думкопф! – заорал Хаунд, видя, как мотнулся за рулем Зуб, Зуб, должный стрелять из РПГ, Зуб, решившийся на таран, чтобы спасти…

«Волк» Гарпуна, жутко хрустнув, подлетел в воздух, перевернувшись, крича ломающимся и рвущимся железом, орущим мертвым лицом Гарпуна, вылетевшего из люка и успевшего только поднять руки, прежде, чем «Тахо» похоронил его под собой.

«Фейт», подскочив на метр кормой, перевернулась на крышу, тонко загудев разлетающимися экранами и решетками.

А Хаунд, услышав рык КрАЗа, успел повернуться, мазнуть глазами по тарану, вдруг занявшему все видимое пространство. Паниковский, лежащий на площади, блеснул под вышедшим солнцем.

Удар.

Грохот.

Виз тормозов и металла, влетевшего в огромную статую.

Темнота.

Глава двадцать вторая: точку ставят восемь миллиметров свинца

- Эй, падла!

Хаунд, лежавший на чем-то твердом и холодном, пошевелился. Покосился в сторону, заметив молча смотрящее на него каменное лицо воина в шлеме. И металл звезды под ним, с хорошо видимыми черными следами от гари.

Они, разнеся остатки площади, не смогли сломать Вечный огонь и памятник за ним… Хаунд усмехнулся. Хотя бы будет не стыдно помирать… потом. А сейчас он еще планировал пожить.

Где-то над головой, странно шипя, болталось что-то большое. Как так, почему понял? Интуиция и звериное чуть же, йа… Так, а теперь пора разобраться с «падлой» и тем, кто это вякнул.

Вставай, Хаунд, шнеллер-шнеллер… а… здесь не стоит так говорить, да…

Он кивнул каменному воину, извиняясь за потревоженный сон. И встал.

Над площадью, примотанный двумя канатами к руке Паниковского, низко болтался дирижабль. Самый настоящий, пусть и не очень большой. Сколько же он провалялся в отключке? Или просто не заметил его, болтаясь на спине «урагана». Где он, кстати? И где Кулибин с Зубом?

«Ураган» смятой мордой грустно смотрел на своего незадачливого хозяина, остановленный статуей и таранным ударом в корму. Кулибин, связанный по рукам, с отломанными карбоновыми ногами, сидел у его колеса. Маску с него сорвали, наплевав на опасность для организма «чистого» человека. Калека зыркнул на Хаунда и промолчал. Зуб, лежавший куском сырого мяса рядом, не шевелился.

Дохромавший УАЗ торчал в тени КрАЗа, а прямо перед ним… стоял Чиф.

Высокий, узкоплечий и сутулый, с пляшущими змеями черной татуировки на бледном лице, черными, на выкате, глазами и скалящий серо-синие губы с кривыми острыми зубами. В своем кожаном плаще до пяток, пошитом из… из тех, чьи лица, искусно оставленные, кричали с плечевых защитных вставок.

- Пришел в себя, падла лохматая?! – поинтересовался Чиф. – А у меня для тебя сюрприз.

Воронов с ним оказалось пятеро. Верно, двое с КрАЗа и те, с криво стоящего «волка», уставившие на Хаунда три коротких ствола, снаряженных картечью. И Девил между ними. Его, мать вашу, Девил.

Красноволосая, в короткой куртке, длинной юбке-хвосте, кожаных штанах и высоких ботинках, с черным вороньим черепом на щитке левого плеча. Красавица, удерживаемая руками Воронов. С завязанным ртом, зло смотрящая на него, Хаунда.

- Порадовался, сука? – лениво поинтересовался Чиф. – Это хорошо. Смотри, скот, как сейчас я ее продам.

Сбоку, весело и как-то лошадино, хохотнули. Хаунд посмотрел на покупателя. Вот как, значит… хорошее знакомство вышло с летунами из Курумоча.

Летная куртка, свитер с горлом, респиратор, очки на пол-лица, щегольские синие брюки. Кобура на боку, светлые веселые глаза. И десять бочек красного цвета за ним, под присмотром двух стрелков, вооруженных… ППШ.

- Это, как понимаю, влюбленный сэр Ланселот, только без телеги? – Летун снова хохотнул. – Сложно не понять, она такая… такая… ух, просто. Продешевил ты, Чиф, надо было требовать пятнадцать, отдал бы.

- А если не отдам? – поинтересовался глав-рейдер.

- Ничего не получишь. – Летун кивнул. – Договор дороже денег, договорились на десять, так их и привез.

- Эй, хуйло в наморднике…

Кулибин, морщась, потер разбитое у виска лицо.

- Я тебе, хуеплет, блядь, на летающей перди-подушке.

- Это кто? – поинтересовался летун.

- Покойник… - пожал плечами Чиф, потянувшись к поясу, баюкающему нож.

- Нет-нет, подожди… так даже интереснее.

Летун подошел к Кулибину. Попинал культяпки с торчавшими из них карбоновыми обломками.

- Ты почему такой невежливый, инвалид?

Кулибин, прищурившись, смотрел снизу вверх.

- А хули мне быть вежливым с работорговцем? Ты же, полупидор, натурально решил вон ту красоту купить… Я б тебя повесил. За шею, ясен хуй.

- Не любишь, когда торгуют мутантами?

- Не люблю, сука, когда люди становятся зверями. Такими вот ебаными бандерлогами, как ты.

- Хочешь полетать?

- Это на твоем сраном корыте с надутой грелкой, что ли?

- Не… на нем ты поднимешься. А полетаешь вниз, сюда, своей тупой башкой. Хотя… лучше полетаешь в Волгу. Чиф, заверните мне это тело с собой.

- Легко, - глав-рейдер сплюнул, - ты ему только чо потяжелее привяжи, такое говно не тонет.

- Спасибо за совет. Так, ладно… хватит мелодрам с прощаниями, пора лететь. Или ты, Чиф, хочешь прихлопнуть эту бородатую обезьяну у нее на глазах?

Чиф открыл рот, и…

- Я тебе горло выдеру… - Хаунд сплюнул. – Хотя, йа, это слишком по-человечески. Я тебе скормлю твой собственный хер, а вот его оторву. Руки потом помою, нестрашно.

- Он дурачок, да? – Летун хохотнул. – Ебануться, у вас тут клоуны…

- Сейчас ему будет очень весело. – пообещал Чиф. – Я тебя, Хаунд, убивать стану медленно. Прострелите ему колени…

- Поединок. – Хаунд сплюнул красным, потрогал и, хрустя, вытащил зуб. – Чиф, паскуда, я из-за тебя пятерку сломал.

- Чо ты там ляпнул? – Чиф прищурился. – О каком таком поединке, ты, хуйло ушастое, мне тут трешь?

- Я не чистый, лысое ты мудло… - Хаунд подмигнул Девил. – Я мутант. И я бросаю тебе вызов, как у вас, сраных романтиков, принято. Поединок, или твои люди будут знать, что ты сыкло. Вонючее сраное сыкло.

- Да не вопрос… - Чиф ухмыльнулся, кивнул летуну. – Дело много времени не займет, раз так. Оружие выбираю я… Ты, Хаунд, дебил, если думаешь, что стану рубиться с тобой сталью. И это не трусость, а верный выбор.

Это верно, йа. Хаунд, проследив за его руками, оскалился. Чиф достал свой любимый ТТ, блядски украшенный позолотой.

- Ты с ним как шлюха.

- Попизди мне еще… - Чиф усмехнулся, отошел от своих, встав между КрАЗом и «волком». Мотнул золотым стволом, подзывая к себе. – Иди сюда, ебанашка.

Галан улетел, «рихтера» за поясом не оказалось… все растерял… найн, не все. Хаунд, достав из рукава два коротких метательных ножа, оскалил зубы, еще раз подмигнув Девил. И взял их в левую руку, выставив правую на Чифа, сделав из большого с указательным пальцев пистолет.

- Совсем крыша поехала… - глав-рейдер усмехнулся. – Ну, давай, сука, стреляй.

Йа… сейчас.

Большой палец курком отогнулся назад, чуть задержался, пошел вперед и…

Банг!

Голова Чифа разлетелась брызгами белого и красного.

Хаунд, бросившись вбок, метнул ножи в автоматчиков у бочек.

Банг! Банг! Банг! Банг!

Вороны разлетались в стороны, получая ровно по пуле в голову. На пятого пули вряд ли хватит, если только…

Банг!

Если только она, заранее, не в стволе.

Зуб, все же не полностью вырубленный, ударил всем телом, связанными ногами подсекая летуна, бросая его к Кулибину. А тот, как настоящий технарь все верно рассчитав, дождался момента и, бросив себя вперед, ударил головой. С размаху, вниз, в лицо летуна, рассекая собственный лоб о респиратор с очками, ударил еще, еще…

Девил оказалась рядом в три прыжка, добавила ногой в пах, еще, в живот.

Хаунд, уже сцапав ППШ целился вверх, ожидая, когда со дна дирижабля донесется стрельба. Но…

- Канаты! – рявкнул Кулибин. – Канаты!

Поздно…

Перерубленными змеями те упали вниз. Раскоряченная черепаха, несомая ветром, плавно тронулась в сторону реки. Верно, йа, надо отойти, а там и…

- Стреляй, блядь, стреляй!

Кулибин, размазывая кровь по лицу, брызгал слюной.

Хаунд, проследив взглядом за уплывающей почти к середине реки хренью, сплюнул.

- Не рви душу, друг. Не стоит убивать тех, кто просто крутит руль. Мало ли, йа… вдруг пригодятся.

Он повернулся в сторону, откуда стреляли. Поднял руку с большим пальцем вверх и кивнул. И только потом отправился развязывать Девил, так и зыркавшую на него, и уже со злостью.

- Хаунд! – красноволосая злилась. – Кто стрелял?

- Швед, йа… - Хаунд пожал плечами.

- Какой еще швед?

- Который финн, майне либе.

- Да ну нахуй… - протянул Кулибин. – А откуда он тут взялся?

Хаунд пожал плечами.

- Швед работает с Прогрессом. Попросил Савву передать, где будут передавать ее…

И кивнул на Девил. А та все злилась.

- А почему он не начал стрелять сразу?

Хаунд хмыкнул.

- Чиф стоял за гантраком. Я вывел его на открытое место. А когда мы тут носились, йа, как умалишенные, никакой снайпер не смог бы нам помочь. Да и Шведу я передал просьбу о подстраховке и стрельбе только в крайнем случае, натюрлих. Сам хотел все сделать… Теперь должен.

- А откуда ты знал, зараза, что он точно здесь?

Хаунд посмотрел на нее с явным подозрением:

- Это Швед. Он всегда делает заказ до конца, особенно если передадут правильные люди. Рихтиг. Савва – очень правильный.

- Оебунеть… - Кулибин, растирая развязанные руки, сплюнул. – То есть ты, мохнатая пиздюлина от часов, мог просто откинуть кони, если бы этого самого Шведа тут не оказалось, а ты, как полный дебил, изображал бы «пиф-паф» своими корявыми культяпками?

Хаунд не ответил. По их мнению, йа, Девил тоже думает также, именно так все и складывалось. Ну, и зачем объяснять простую вещь…

Что ветер дул со стороны вон того высоченного здания? Что Швед давно стал не-чистым, а запах у каждого индивидуален? И что нос Хаунда, йа, все же достался ему не от обычного человека-родителя, а от второго… Знать бы еще, кого.

- Хаунд… - Девил, развязав Зуба, помогла тому встать. Пацан, булькая кровью на разбитых губах, по-щенячьи радостно смотрел на нее.

- Вас?

- Спасибо. – Девил улыбнулась. – А еще ты теперь должен мне новую «гончую».

- Гут.

Он подошел к ней, смотря сверху вниз в голубые глаза. Смотрел, чуя, как тонет в них, как тянет сейчас взять ее лицо в ладони и…

- Эй, блядь, голубки! – возмутился Кулибин. – Вы, случаем, не охуели тут пялиться друг на друга с явно читаемым желанием перепихона? У нас дел, как у дурака махорки. Хаунд, блядь, подгоняй вон ту халабуду с сараем к нашему «урагану» и цепляй жесткую сцепку. Зуб, охуярок, помоги ему. А ты, красотка, пока поищи в той сраной «буханке», что не проедет и километра, цепи.

- Зачем?

Кулибин сплюнул.

- Бочки, что нам за твою красивую задницу достались, закрепить. Хули лыбитесь, идиоты? Жизнь продолжается, а горючка стоит… до хера, короче. Все, хорош пиздеть, пора работать и уёбен зи битте отсюда, к ебеням собачьим, а то городские набегут.

О, йа… Хаунд покосился на пришелшего в себя летуна, подрагивающего лицом и глазом в расколотой маске. Вспомнил про обещанное, натюрлих. Слово, как известно, надо держать.

Летун, зажимая руками промежность, начал отползать. И орать.

Эпилог

В его… в их, возможно, домашнем очаге смолисто и сладко потрескивали настоящие вишневые полешки. Давно заготовленные и ждущие своего часа.

Кулибин, матерясь и баюкая все же сломанную руку, умотал на Товарную, обнаружив там самую настоящую ремонтную базу, включая яму, несколько кранов-козлов, вполне себе работающих от генератора и все остальное. А, может быть, ему просто наконец-то стало стыдно за присутствие в обществе двух взрослых, интересующихся друг другом очень сильно и, что куда важнее, разнополых не совсем людей, йа.

Хаунд, вытянув ноги к огню, курил трубку, или, вернее, самый настоящий чубук, почти с метр длинной, склеенный из янтарных пластинок и кости. Наверное, что слоновьей. Какая еще кость могла идти на такую красоту для нужд дворянского сословия девятнадцатого века, рихтиг?

Табак из Кинеля ему нравился все больше. Как и перспективы работы с железнодорожниками. Оставалось только решить вопрос с собственной платформой-фортом на железке и дело в кармане, йа.

- Всегда мечтала именно о таком тихом счастье, - поделилась Девил, с ногами забравшаяся в новое кресло, огромное и мягкое, найденное в закромах Птаха, - сидеть, смотреть в огонь и мирно наслаждаться твоим глубоким молчанием.

Почему-то слова так и отдавали сарказмом. А его Хаунд не очень жаловал, стараясь разобраться как можно быстрее.

- Правда, йа?

- Ну… - Девил намотала алую прядь на палец. – Нет. Зачем мне тупо сидеть и пялиться в огонь твоего недоделанного камина? Ты, часом, друг сердешный, не имеешь ли библиотеку любовных романов, почитывая на досуге и набираясь знаний о женской тяге к романтике?

Хаунд засопел, окутавшись дымом.

- Да и дымишь ты… Бобик, как паровоз.

Кому еще можно разрешить называть себя Бобиком, как не любимой женщине? Разве что осталось полностью понять – она это или нет.

Натюрлих, именно понять… Как-то вдруг Хаунду стало не по себе.

- Значит, так… - Девил решительно опустила вниз босую ногу, наступила на холодный бетон и тут же вернула ее обратно. – Для начала надо бы как-то сделать тут теплее, что ли.

- Завтра привезут ковры. Настоящие, шерсть, красивые.

- Это хорошо. А вот во-вторых, милый, расскажи-ка мне, почему вдруг ты так спокойно наслаждаешься жизнью, имея под боком Прогресс и затевающуюся войнушку?

Информацию из него Девил вытянула еще по дороге домой. Вцепилась клещом и не отпускала, пока даже уставший Хаунд не закончил рассказывать. И вот сейчас, йа, вдруг стал совершенно понятен грустный взгляд Кулибина, прикидывающегося спящим на заднем сиденье. Пока все задуманное как-то не склеивалось.

- Мы теперь их союзники.

- Мы?

- Ты и я. Вороны. Может, даже Братья, хотя тут надо скататься к ним и бросить вызов вожаку.

- У Братьев нет вожака, дурило лохматое… - Девил красиво взяла тоненькую чашку и начала пить давно остывший типа кофе. Тот самый эрзац, найденный в загашниках бункера на Товарной. – Они все решают на вече и вызов там бросать бесполезно, давно загребла бы их под себя. А когда я успела согласиться стать союзником Прогресса, м-м-м?

В этом, наверное именно кошачьем мурчании, так и сквозили стальные острые нотки. И Хаунд вдруг огорчился. Совершенно явственно и почти неожиданно.

- Так будет лучше.

- Лучше… - Девил отставила чашку и подперла ладонью подбородок. – Ты мой стратег, ушастый, бородатый и страшный.

Она явно издевалась, понимая, что ему сейчас совершенно не хочется цапаться с ней. Только…йа, не обманывал ил он себя и не обвела ли эта красивая умная и опасная баба его вокруг своего красивого пальца?

- О-о-о… - Девил улыбнулась. – Какое интересное выражение лица, милый… вот от кого, а от тебя его ожидать это… это подарок.

- Вас? – Хаунд опешил.

- Что «что»?

- Почему подарок?

- Ты не понимаешь?

Она улыбнулась. Открыто и красиво. Мало что казалось Хаунду красивым в этом сумасшедшем мире.

Ему очень нравились звезды, отражающиеся в глазах засранцев, решивших напакостить ему. Само собой, глазах не особо живых, но и еще не очень остывших.

Заводили матовые плавные изгибы хорошего оружия, идеального в своей лаконичности и непередаваемо прекрасных формах.

Очень грел душу выживший «Ураган», что Кулибин обещал поставить на колеса за пару месяцев, весь его машинно-жиробасный металл.

И вот она. Сильная, умная, жесткая, знающая себе цену и… улыбающаяся ему.

- Ты же Хаунд. – Девил улыбнулась еще, притягивая взгляд и не отпуская. – Ты чудовище, кровожадный монстр, медведь в почти человеческом обличье, считающий своей территорией весь этот гребаный город. Ты плевать хочешь на всех и вся, заключаешь союз с Прогрессом, понимающим, насколько хорошо иметь тебя в друзьях. Сколько раз тебя пытались убить, Бобик?

Он не считал. Много.

Девил знала это и без дураков. Без мохнато-бородато-угрюмого уж точно.

- Тебя боятся… Многие боятся и не зря. Ты, на пару с калекой и пацаненком, зеленым соплячком, не нюхавшим женщины, спас меня, убрал Чифа и его людей, забрал себе Воронов и оттяпал за несколько дней такой кусок территории. И не отдашь ведь, милый мой Бобик, никому и никогда. Только через твой труп, а это, все знают, очень сложно.

Хаунд, затянувшись, смотрел на ее руку, не лежащую спокойно, а жестикулирующую в такт словам. Слушал, слушал, слушал и… готов был слушать еще и еще.

- Тебя боятся, - повторила Девил, - а ты сидишь и не знаешь, как найти подход ко мне. Ты мой личный плюшевый мишка для спанья, добрый, мягкий и теплый… узнай кто, ведь не поверит. Ты же Хаунд, ты чудовище, ты почти сама смерть, пусть и звучит до жути глупо. Но так и есть.

Так и есть, рихтиг. Она на самом деле говорила, что думала. И именно правду.

- Гут, и?

- Кем я буду, как не дурой, если откажусь от такого подарка?

Хаунд, вернувшись к созерцанию огня, шумно выпустил дым через нос.

- Не обижайся, милый… Всему же свое время, и нам с тобой его должно хватить.

- Мы как будто сделку обсуждаем, йа… Это…

- А кто тебе сказал, Бобик, что семейная жизнь проста и приятна? Это работа, не проще наших с тобой текущих. И давай к ней вернемся, пока вот всю эту семейную идиллию не нарушило нападение каких-то новых говнюков.

Хаунд кивнул и… осклабился.

- Чего? – Девил непонимающе уставилась на него.

- Приятно, йа, когда тобой дорожат. Уговаривают не злиться, рассказывают о сложностях и путях преодоления, и, таким образом, получается совершенно прекрасная вещь, рихтиг… Женщина сама говорит – что и как, не дожидаясь каких-то там правильных мужских шагов.

- Вот ты сволочь!

- Редкостная, йа.

- Ну, Бобик, смотри мне, если…

- Йа-йа, майне фрау, мне все понятно. Есть что сказать, кстати…

- Ну?!

- Братец твой женщину уже нюхал и, полагаю, раз он с Кулибиным на Товарной, сейчас просто унюхивается, и…

- Которая?

- Смуглые сиськи.

- Я ей эти сиськи, если что, отрежу. Завтра же отправляемся туда, знакомится с этой шалавой.

- Почему шалавой?

- Потому что!

Спорить Хаунд не стал. Женщины такие женщины…

- Нападения со стороны Прогресса ожидать не стоит, йа, я уже сказал – мы с тобой выгодные союзники. Пока.

- Ты хочешь заняться железкой? – промурлыкала Девил, прищурившись. – Это так будоражуще…

- Я всегда знал, что хорошие мозги вам нравятся больше смазливого лица, - довольно хрюкнул Хаунд, - или точеного торса с, мать их, кубиками, йа.

- Мне больше нравится вот такой медведь, как ты. – Девил прошлепала по полу к бутылям, стоявшим на верстаке. Набулькала себе и Хаунду бурбона Кулибина.

Выпила, и…

- Он его что, из наждачки гонит?

- Из кукурузы, настаивает на дубовой щепе, йа… - Хаунд даже обиделся. – Мягкий, как молоко матери.

- Ух… жестокое пойло. А что там насчет той самой войны?

- Война… - Хаунд выпил, с удовольствием ощутив жидкий огонь внутри. – Война, как и всегда, обязательно начнется. Но мы к ней практически готовы.

- То есть воевать нам есть с кем и против кого, а в результате ты уверен?

- Йа… Мне хочется свое курфюршество.

Девил скорчила рожицу. Блеснула глазами, обещающими в будущем пламя, стрельбу, лихую рубку и много-много смертей врагов.

- А я хочу быть герцогиней. Сделаешь?

Хаунд допил и посмотрел на нее. Внимательно, впитывая в себя свое свершившееся будущее.

- Йа. Ты будешь герцогиней. И никакой, натюрлих, демократии. Я здесь власть.