Злодейка не хочет развода!

Глава 1

Юля

— Идиотка! Бесит! Ну какая же набитая дура! — Я с такой силой ткнула пальцем в экран планшета, что сама удивилась, как дырку не пробила.

Сердце колотилось от несправедливости. Автор этого графического романа — садистка какая-то. Ну как можно было описать и нарисовать ТАКОГО мужчину, только чтобы отдать его картонной стерве? Да, они со стервой второстепенные персонажи, да, действие основного романа уже закончилось, да, вот-вот гадюка получит по заслугам. Но мужика-то за что?! Он же разочаруется в любви и будет молча тосковать по своей ненаглядной заразе всю оставшуюся жизнь! При том, что к концу прочитанного романа он ее вроде как разлюбил — ну правильно, а сколько можно терпеть потерявшую берега мымру?

Ректор Главной королевской магической академии, герцог Милад Грейвис, мечта любой адекватной женщины. Да, после приключений в романе про принцессу-избранную у него шрамы на пол-лица и шею. Да, правая нога не слушается, и он вынужден передвигаться в летающем на магии кресле. Но боги, как он смотрел на свою жену в первых главах! А какие у него синие глаза, полные такой преданной, такой невероятной и безнадежной любви. Он спас королевство, выжег свои каналы магии почти дотла, чтобы закрыть Разлом, а эта… «жена по контракту», Юэль Ресанти, всю дорогу обзывала мужа уродом и калекой. Прямо в лицо, ничего не стесняясь!

При том, что даже у сидящего в кресле ректора осталась фигура греческого бога и лицо порочного демона-соблазнителя. Ну да, украшенное шрамами! Украшенное, я сказала! Он с ними брутальнее смотрится!

«Осталось всего полгода помучиться, — передразнила я мысли героини. — Скорее бы забрать отступные и уйти к красавчику Маркусу».

Да этот твой Маркус тебя придушит в подворотне через неделю после развода ради амулета, который Милад сейчас ночами вырезает для тебя из редчайшего слезного камня, истекая магическим потом! Вырезает, чтобы отпустить идиотку, сам себя убедив, что разлюбил.

— Будь я на твоем месте, я бы его на руках носила. Даже если он в кресле! — выдохнула в пустую комнату, чувствуя, как перед глазами плывут темные круги.

Наверное, переборщила с кофе и чтением до трех ночи. Голова вдруг стала свинцовой, реальность качнулась, и я провалилась в вязкую темноту.

Первое, что я почувствовала, когда начала просыпаться, — тяжелое одеяло и прохлада. Хм? А где мой привычный флисовый плед? Почему вообще так… скользко лежать? Будто меня с родного дивана перетащили в рекламу шелкового постельного белья.

Я резко распахнула глаза и уставилась в балдахин из темно-синего бархата.

«Чего?!»

Рядом послышался тяжелый прерывистый вздох. А затем — едва слышный шорох ткани и приглушенный стон боли, который заставил волоски на загривке встать дыбом.

Я медленно, боясь дышать, повернула голову.

В паре локтей от меня на широченной кровати лежал мужчина. Тот самый. Порочный демон соблазнения который! Синие глаза были закрыты, лоб прорезала мученическая складка. Тонкий шрам, похожий на след от молнии, бежал от виска к воротнику тяжелой ночной рубашки. Его правая нога лежала поверх одеяла — в специальном жестком фиксаторе, который выглядел чертовски неудобно.

Милад. Живой. Настоящий. Пахнущий чем-то чуть горьким и деревянным.

Мужчина вздрогнул во сне и резко открыл глаза. Увидев, что я смотрю на него, мгновенно подобрался, и в его взгляде вспыхнула привычная, заученная настороженность.

— Прости, — хрипло проговорил он, пытаясь руками отодвинуться от меня подальше, чтобы не мешать. — Нога сильно разнылась к утру, я, должно быть, разбудил тебя своими стонами. Не сердись. Хочешь, я прикажу подать завтрак для тебя в соседнюю комнату, чтобы ты не видела, как я… пересаживаюсь?

Он смотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас начну орать или кину в него подушкой за «испорченное утро». Итицкие пассатижи, у этой дуры реально ничего внутри не екало, когда она на него наезжала?! Фригидная, что ли?!

Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Вблизи он был еще невероятнее, чем на самых детальных фреймах комикса. Каждая черточка лица, каждая линия губ — все дышало какой-то запредельной, изломанной силой. И этот голос... глубокий, чуть надтреснутый от боли, он вибрировал где-то у меня под ребрами.

— Юэль? — Милад нахмурился, заметив мою заминку. В его синих глазах, подернутых дымкой недосыпа, мелькнуло искреннее опасение. — Тебе плохо?

Он потянулся рукой к колокольчику на тумбочке, вероятно собираясь вызвать лекаря или служанку, но замер. Тонкие пальцы, исцарапанные в кровь — те самые следы от работы над артефактом из слезного камня! — мелко дрожали. Он боялся даже случайно коснуться моей руки, лежащей на одеяле.

Боже, да он же ждет удара! Ждет, что я сейчас скривлю губы и выдам что-то вроде: «Твое нытье портит мне аппетит, калека». Внутри меня вскипела такая ярость на прежнюю хозяйку этого тела, что я едва не задохнулась. Но действовать нужно было быстро, пока он не замкнулся в своей ледяной броне окончательно.

— Нет, — выдохнула я, перехватывая его руку.

Милад вздрогнул так, будто я прикоснулась к нему раскаленным железом. Он замер, глядя на мои пальцы, сжимающие его ладонь, похоже ожидая подвоха или нелепой шутки.

— Не нужно завтрак в другую комнату. — Я заставила себя говорить мягко, хотя сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее. — И не смей извиняться за то, что тебе больно. Ты спас мир, Милад. Если кому-то и должно быть стыдно в этом доме, то уж точно не тебе.

На мгновение в комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном свистит ветер в кронах деревьев. Глаза ректора расширились. В них мелькнуло удивление, недоверие, а затем — болезненная тень горькой усмешки.

— Какое интересное начало дня, — прохрипел он, осторожно высвобождая руку. — Новая тактика, Юэль? Хочешь увеличить сумму отступных? Или Маркус сказал, что ему не хватает на новый выездной экипаж?

Он начал медленно, с видимым трудом приподниматься на локтях, его лицо побледнело, на лбу выступила испарина. Фиксатор на ноге лязгнул о край кровати. Милад закусил губу, подавляя стон, и потянулся к креслу, стоявшему у самой постели, массивному, испещренному рунами гравитации.

Я видела, как напряглись мышцы на его руках, как вздулись вены на шее от усилий. На меня при этом он даже не смотрел.

— Помочь? — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успела подумать.

Милад замер. Его взгляд, теперь холодный и острый, как лезвие бритвы, впился в мое лицо.

— Ты ненавидишь, когда я прикасаюсь к тебе, — отрезал он. — А вид моей ноги вызывает у тебя тошноту. Ты сама говорила это вчера за ужином. Так что будь добра, Юэль, прекрати спектакль. Я слишком устал за эту ночь.

Он сделал резкий рывок, перекидывая здоровое бедро к краю, но магия в кресле, видимо, еще не прогрелась, или же его собственные истощенные каналы дали сбой. Рука соскользнула с подлокотника, и он начал заваливаться назад, прямо на острый угол тумбочки.

— Милад! — Я подскочила, наплевав на путающиеся полы шелковой сорочки, и практически рухнула на него, подставляя руки, плечо, все свое тело, лишь бы смягчить падение.

Мы повалились обратно на подушки. Я оказалась сверху, прижимая его к матрасу. Его лицо было в сантиметре от моего, я видела каждую чешуйку шрама, чувствовала запах хвои и металла. Тишину прерывало только его бешеное, рваное дыхание.

— Юэль... — прошептал он, и в этом шепоте было столько растерянности, что у меня защипало в носу. — Что ты творишь?

— Пытаюсь не дать моему мужу расшибить голову, — пробормотала я, не спеша отстраняться. — И кажется, у меня получилось.

Я посмотрела ему прямо в глаза и, вопреки всем правилам выживания в чужом теле, улыбнулась.

— И кстати. У тебя потрясающие глаза. Я всегда хотела это сказать.

— Что?!

Глава 2

Милад

— Она сказала, что у меня потрясающие глаза. — Корвин Сантис, мой помощник и единственный человек, которому я доверял больше, чем собственному лекарю, поперхнулся утренним чаем.

— Прошу прощения, ваша светлость? — Он аккуратно промокнул салфеткой рубашку и поднял на меня взгляд, в котором читалось искреннее опасение за мой рассудок. — Кто сказал?

— Моя жена. — Я произнес эти два слова так, будто пробовал их на вкус впервые. Или будто они принадлежали кому-то другому. — Сегодня утром. Когда… — я запнулся, потому что следующая часть звучала совершенно нелепо, — когда она не дала мне упасть с кровати.

Корвин аккуратно поставил чашку на блюдце. Помолчал. Потом очень осторожно спросил:

— Ваша светлость, вы уверены, что вам не показалось? Боль иногда… искажает восприятие. Возможно, вам стоит отдохнуть, я пришлю лекаря…

— Корвин. — Я посмотрел на него в упор. — Я не настолько спятил, чтобы не отличить брезгливую гримасу от того, что случилось сегодня. Она улыбнулась мне. Не скривилась. Не отвела взгляд от шрамов. Улыбнулась. И сказала, что не нужно убирать завтрак в другую комнату. И… — тут я замялся, потому что этот момент задел сильнее всего, — она сказала, что мне нечего стыдиться. Как когда-то, когда мы еще не…

В кабинете повисла тишина. За окном каркнула ворона. Где-то в коридоре служанка уронила поднос, звон посуды прокатился эхом по дому.

Корвин медленно выдохнул.

— Вы полагаете, это ловушка? — спросил он тем ровным, спокойным голосом, каким обычно обсуждают расписание занятий для первого курса. — Маркус надоумил ее применить новую тактику? Или она решила увеличить сумму отступных, прикинувшись… — он поискал слово, — доброй?

— Тоже подумал об этом. — Я откинулся в кресле. Магическое плетение привычно приняло вес, разгрузило больную ногу, но не убрало тупую ноющую пульсацию в колене. — Вчера за ужином она бросила мне в лицо: «Ты даже не мужчина, калека». Без всякого повода. Я просто спросил, не холодно ли ей. А сегодня… сегодня она перехватила мою руку. Сама. Я не прикасался к ней первым. И потом, когда падал… — Я замолчал, потому что воспоминание все еще жгло где-то в груди. — Она могла отвернуться. Она всегда отворачивалась. И вдруг бросилась ко мне. Ударилась плечом о тумбочку. До синяка. Я видел.

Помощник потер переносицу, собираясь с мыслями.

— Допустим, это не притворство, — сказал он наконец. — Допустим, она действительно… переменилась. За одну ночь. Что тогда, ваша светлость?

— А вот это самый интересный вопрос. — Я провел пальцами по шраму на щеке — застарелому, грубому, напоминающему о том дне, когда я сжег свое будущее. — Что тогда?

Я закрыл глаза и прокрутил утро снова. Ее лицо в сантиметре от моего. Ее утренний запах, чистый, почти родной — не те резкие духи, которые Юэль обычно лила на себя литрами чуть позже, готовясь выйти в люди и стараясь перебить «затхлый дух болезни». Ее голос, когда она сказала: «Пытаюсь не дать моему мужу расшибить голову».

Моему мужу.

Она слишком давно не называла меня так. Только «герцог», «ректор» или, в последнее время, «ты». Будто имя мое было оскорблением.

Корвин молчал, давая мне пространство для размышлений. Мой бессменный помощник и секретарь часто так делал.

— Пришлось напомнить, что она ненавидит, когда к ней прикасается урод. — Я горько усмехнулся. — И что вид моей ноги вызывает у нее тошноту. Она говорила это вчера. Она говорила это позавчера. Она повторяет это каждый день, как утреннюю молитву.

— Но сегодня не сказала, — заметил помощник.

— Но сегодня не сказала. — Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. На исцарапанные пальцы, которыми я вырезал проклятый амулет из слезного камня. Тот самый, который должен обезопасить ее, когда эта бессердечная птичка улетит на свободу.

— Что будем делать, ваша светлость? — спросил Корвин.

— Наблюдать, — сказал я после долгой паузы. — И ждать. Если это игра, она раскроется. У нее никогда не хватало терпения довести театральное представление до конца. Если нет…

Я не договорил. Потому что у меня не было слов для «если нет».

— Прикажите подать завтрак в столовую, — распорядился я, выпрямляясь в кресле и заставляя лицо принять привычное бесстрастное выражение. — На двоих. И пусть повар сделает те сладкие булочки с корицей. Те, которые она… которые Юэль заказывала в первую неделю после свадьбы, а потом перестала.

— Она их не ела уже очень давно, — осторожно напомнил Корвин. — Даже как-то обмолвилась, что ее тошнит от одного запаха корицы.

— Значит, пришло время проверить, изменились ли ее вкусы, — ответил я и, прежде чем помощник успел уйти, добавил почти неслышно: — И пришлите лекаря к ней. У нее плечо ушиблено. Она не покажет, но… сделайте так, чтобы лекарь зашел «проверить график приема укрепляющих зелий». Чтобы она не догадалась, что это от меня.

Корвин молча поклонился и вышел. Вид имел слегка неодобрительный — он верил в доброту Юэль еще меньше, чем «урод и калека».

Я остался один в кабинете, глядя на свои исцарапанные пальцы.

«У тебя потрясающие глаза».

Я не верил ей. Но проклятые боги, как же я хотел поверить.

Особенно трудно было вспоминать ту Юэль, в которую я когда-то влюбился. Веселую девчонку с такими искристыми честными глазами, что дух захватывало. В ту, которая открыто восхищалась мной.

Когда все изменилось? Наверное, к тому моменту я совсем сошел с ума, потому что настоял на нашем браке. Даже заставил Юэль подписать договор, воспользовавшись тем, что у нее возникли проблемы в родительской семье.

Мне казалось, что я сумею объяснить, растопить сердце. Что она немного покапризничает и… опомнится? Вернется?

Увы.

Все, чего я добился, — это того, что жена меня возненавидела. И если до того, как я стал калекой, она еще сдерживалась, то потом…

«Урод», «калека», «заедаешь мой век», «ты губишь мою молодость». Слов Юэль для меня не жалела. Она вообще никого и ничего не жалела. И самое страшное, что я не мог ее отпустить даже такую.

Пока она почти демонстративно не завела любовника. Только тогда я понял, что все бесполезно. День за днем начал приучать себя к тому, что жена уйдет. И это к лучшему.

Я выдирал любовь из собственного сердца с корнями и кровью. Я почти справился!

И тут она вдруг… зачем?! Почему?! За что мне такое?! Это слишком больно.

Нет. Я не позволю. Я больше не поверю.

Глава 3

Юля

Из отражения на меня глядела настоящая кукла. Золотистые волосы, идеальная фарфоровая кожа, капризный изгиб губ. Красивая? Безусловно. Но до чего же... холодная. В этом теле не было жизни, только холеная оболочка.

Ну что ж, Юэль, подвинься. Теперь здесь командует фанатка графических романов с дефицитом сна и избытком совести.

Пока я рассматривала себя в зеркало туалетного столика, Марта, молоденькая горничная с вечно заплаканными глазами, дрожащими руками выбирала из шкатулки шпильки.

— Ваша светлость, позвольте, я... — Она запнулась, пытаясь совладать с тяжелой прядью моих золотистых волос. В какой-то момент ее пальцы соскользнули и расческа резко рванула мои волосы. Боль была мимолетной, но Марта отшатнулась, как от удара током. Она выронила гребень, и тот с глухим стуком упал на ковер. Девчонка же побледнела так, что стали видны веснушки, в ее глазах плескался ужас.

В моей голове тут же всплыл фрейм из седьмой главы: Юэль в ярости вскакивает, хватает тяжелый флакон с притираниями и швыряет его в Марту. В романе это закончилось рассеченной бровью служанки, морем слез и криками о том, что «криворукие крестьянки не достойны касаться ее волос». Если не ошибаюсь, еще и из жалованья несчастной вычли значительную сумму.

Я посмотрела на дрожащую девушку. Внутри все сжалось от жалости, но я вовремя прикусила язык. Если я сейчас начну ее успокаивать, по дому поползут слухи, что герцогиня окончательно лишилась рассудка. А в мире, где есть магия и строгие правила для слетевших с катушек обладателей силы, «безумие» — не лучший диагноз. Я медленно подняла на нее взгляд, старательно делая вид, что ничего не заметила.

— Чего застыла? — Я постаралась придать голосу привычную для Юэль холодную капризность, но без злобы. — Время идет, а прическа сама себя не доделает. Продолжай.

Марта замерла, не веря своим ушам, но тут же взяла себя в руки и принялась за работу с утроенным усердием, хотя пальцы все еще подрагивали. В этот момент в дверь коротко и сухо постучали.

— Войдите, — отозвалась я, ожидая увидеть лакея с приглашением к завтраку.

Однако в комнату вошел пожилой мужчина в строгом сером сюртуке. От него пахло сушеными травами, спиртом и чем-то неуловимо кислым — профессиональный запах медика во все времена. В руках он держал кожаный саквояж.

— Ваша светлость. — Он отвесил чинный поклон, но в его глазах я прочитала настороженность, какую обычно проявляют при входе в клетку к тигру… или к буйнопомешанным. — Пришло время проверить ваш график приема укрепляющих эликсиров и провести осмотр.

Лекарь? Я удивленно приподняла бровь, но быстро взяла себя в руки. В памяти всплыло что-то мутное... Кажется, Юэль действительно регулярно принимала какие-то зелья. Правда, в те времена, когда Милад еще был здоров, это были вовсе не укрепляющие составы, а противозачаточные настойки — Юэль и мысли не допускала о том, чтобы связать себя ребенком с «контрактным» мужем. Ну ладно, не будем выходить из роли.

— Проходите, мастер Томас.

Лекарь приблизился, двигаясь подчеркнуто плавно. Впрочем, вспоминая безобразные истерики моей предшественницы по малейшему поводу, и неудивительно. И как Милада вовсе угораздило в такую влюбиться? Хотя… помнится, что-то смутно упоминалось в романе, мол, Юэль не всегда такая была. Но о-о-очень смутно и мельком.

Лекарь тем временем достал несколько флаконов из саквояжа, но вдруг замер, уставившись на мое левое плечо. Сквозь тонкую, почти прозрачную ткань шелкового халата уже отчетливо проступало багрово-синее пятно. Результат встречи с тумбочкой.

— Ох... Ваша светлость, вы ранены? — В его голосе смешались профессиональный интерес и искренний испуг.

— Просто ушиб, — повела я плечом, стараясь не поморщиться. — Ерунда.

— Позвольте, я осмотрю. У меня есть превосходная мазь на основе луноцвета, она снимет отек за считаные часы.

Он замер в ожидании, явно готовый к тому, что я сейчас укажу ему на дверь или обзову назойливым старикашкой.

— Хорошо, мажьте, — просто согласилась я.

Мастер Томас моргнул. Кажется, мой спокойный тон ошарашил его больше, чем сам синяк. Каждую секунду ожидая подвоха, он принялся осторожно наносить прохладную, пахнущую мятой мазь на мою кожу. Боль начала уходить практически сразу.

— Мастер Томас, раз уж вы здесь... Расскажите мне о состоянии герцога.

Рука лекаря дрогнула. Он поднял на меня взгляд, полный такого глубокого недоумения, как если бы я спросила, умеют ли свиньи летать.

— О состоянии его светлости? Но вы же знаете...

— Я хочу знать подробности, — перебила я, стараясь, чтобы голос звучал серьезно. — Насколько сильно пострадали его магические каналы? И эта его нога... она ведь болит постоянно, верно? Мешает спать. Неужели в вашей магической академии нет ничего, что могло бы облегчить его страдания?

Лекарь медленно выпрямился, забыв закрыть баночку с мазью. Его лицо из маски профессиональной вежливости превратилось в лицо человека, который внезапно увидел чудо.

— Его каналы... — Он запнулся, подбирая слова. — Ваша светлость, они не просто повреждены. Они выжжены изнутри первичным пламенем Разлома. Это как если бы по тонким стеклянным трубкам пустили расплавленный металл. А нога... Магия, поддерживающая фиксатор, конфликтует с остатками его собственного дара. Это вызывает фантомные судороги. Мы даем ему обезболивающие настойки, но герцог часто отказывается их принимать — они туманят разум, а он должен руководить академией.

Я сжала кулаки под подолом халата. Бедный Милад. Он не просто калека, он живет в персональном аду, стараясь при этом оставаться эффективным правителем.

— Значит, существующие методы не помогают, — подытожила я. — А если попробовать изменить плетение в фиксаторе? Или использовать накопители, которые не требуют его собственной магии?

— Ваша светлость... — начал лекарь удивленным тоном, но в этот момент в дверь снова постучали.

Глава 4

Милад

Я сидел в кабинете, примыкающем к столовой, и бессмысленно смотрел на свои руки. На пальцах все еще горело фантомное ощущение тепла ее ладони. «Ты спас мир, Милад. Если кому-то и должно быть стыдно… то точно не тебе». Я прокручивал эти слова снова и снова, как завороженный. Она улыбалась. Она не отвела взгляд от шрама. Неужели в ней осталось хоть что-то от той девочки, в которую я влюбился до того, как этот брак превратился в пепелище? Надежда — опасная штука для калеки, она пьянит сильнее любого эликсира.

Дверь тихо скрипнула. Вошел Корвин, и по его поджатым губам я сразу понял: сейчас мне будет больно. Снова.

— Ваша светлость, — Сантис остановился у стола, не поднимая глаз, — я только что от покоев… ее светлости.

— Как она? — Я постарался, чтобы голос звучал безразлично. — Мастер Томас осмотрел ее плечо?

— Осмотрел. Но дело не в плече, Милад. — Помощник наконец поднял взгляд, и в нем была такая яростная преданность мне, что я невольно напрягся. — Она расспрашивала лекаря о вас. С пристрастием.

В груди предательски потеплело. Значит, не показалось? Она действительно беспокоится?

— И что именно она хотела знать? — Я подался вперед.

— Все. — Корвин горько усмехнулся. — Насколько сильно выжжены каналы. Есть ли хоть какой-то шанс на восстановление. Она буквально допрашивала Томаса: «Нога ведь болит постоянно, верно? Мешает спать!»

Я замер. Каждое слово упало в тишину кабинета тяжелым камнем. — Мешает спать? — переспросил я, чувствуя, как тепло в груди медленно превращается в лед.

— Именно так она и сказала. — Корвин кивнул. — И мастер Томас подтвердил: да, мол, герцог часто не спит по ночам. Знаете, какой был ее следующий вопрос? Неужели нет ничего, что могло бы это «облегчить».

Я закрыл глаза. Ну конечно. Как я мог быть таким идиотом? Вчера за ужином она кричала, что мое существование губит ее молодость. Сегодня ночью я разбудил ее своими стонами. И теперь она уточняет у лекаря, долго ли еще ей придется слушать скрип фиксатора и мои стоны? Ей жалко не меня, а свой сон, который нарушает калека.

— Она хочет знать, когда это закончится, — глухо произнес я. — Узнавала, не умираю ли я, Корвин? Спрашивала, насколько безнадежны каналы?

— Спрашивала, — подтвердил помощник. — И просила подробности. Видимо, прикидывает, долго ли еще ждать свободы. Или… или надеется, что «неисправный» муж скоро перестанет быть ее проблемой.

Я сжал кулаки так, что свежие царапины на пальцах лопнули, окрашивая кожу красным. «У тебя потрясающие глаза». Какая изощренная ложь. Сказать это утром, чтобы я расслабился, а потом уточнять у лекаря, сколько же мне осталось.

— Понятно. — Я выдохнул, заставляя магию внутри затихнуть. — Она боится, что я затяну с уходом в мир иной. Или что ее сон будет испорчен моими приступами до самого развода.

— Ваша светлость, может быть, подать завтрак ей в покои? — осторожно предложил Сантис. — Чтобы не… провоцировать?

— Нет. — Я выпрямился в кресле, маска бесстрастия привычно легла на лицо. — Напротив. Я хочу насладиться этим представлением. Раз уж моя жена так беспокоится о моем «состоянии», я покажу ей, что я еще достаточно жив, чтобы сидеть за одним столом. Прикажите подавать завтрак. Посмотрим, как далеко она зайдет в своей новой роли «заботливой вдовушки».

Я думал, что готов. Но я не был готов к тому, что будет дальше!

Когда Корвин вкатил мое кресло в столовую, я первым делом бросил взгляд на дальний конец длинного дубового стола — туда, где Юэль обычно сидела. Настолько далеко, насколько позволяли правила приличия.

Но не сегодня. Я моргнул и подавил невольное желание протереть глаза. Эта… ненормальная женщина перетащила свой тяжелый стул через всю столовую и поставила рядом с тем местом, где всегда сидел я!

На ней было темно-зеленое платье без единого украшения. Без кружев, без бантов, без кринолина, которые она нацепляла специально, чтобы загромождать проход и затруднять мне маневры креслом. Волосы убраны в простой узел на затылке — не распущены локонами, которые вечно лезли мне в лицо, когда я пытался подъехать к своему месту. И никакой косметики. Ничего, что могло бы скрыть лицо или сделать его кукольно-безупречным.

Она была… красивой. Не броско, не крикливо. А какой-то тихой, спокойной красотой, от которой у меня перехватило дыхание. Совсем как когда-то…

— Доброе утро еще раз, Милад. — Она улыбнулась мне — открыто, без тени той привычной кривой усмешки — и кивнула на стул рядом с собой. — Я подумала, что сегодня мы можем позавтракать вместе. Если ты не против.

Я не мог выдавить ни слова. Смотрел на нее, пытаясь понять: где подвох, где кинжал, где удар, который последует за этой улыбкой?

— Садись, пожалуйста. — Она мягко похлопала ладонью по скатерти рядом со своей тарелкой. — Я велела накрыть на двоих.

Корвин, который замер у меня за спиной, сделал едва заметный знак слугам. Мое кресло привычно заскользило к столу. Я не сопротивлялся. Потому что, черт возьми, мне нужно было понять, что происходит.

Как только кресло встало на место, она не отодвинулась от меня, а подвинула свой стул еще ближе, так, что ее колено почти касалось моего здорового бедра.

— Ты вообще спал сегодня? — спросила она, глядя мне прямо в глаза.

Не в шрамы. Не в коляску. В глаза. И смотрела так пристально, будто пыталась прочитать что-то на самом дне.

— Не очень, — ответил я честно. Потому что врать в этой ситуации не имело никакого смысла. Черт, эта женщина лежала на соседней подушке, чего она могла не заметить?

Жена кивнула, будто ожидала этого, и потянулась к чайнику.

— Тогда давай сначала чай. С мятой, как ты любишь.

Я не говорил ей, что люблю чай с мятой. Я вообще никому этого не говорил. Корвин знал, потому что двенадцать лет видел мой заказ. Но Юэль… Юэль никогда не интересовалась.

Она налила чай в мою чашку. Сама. И поставила передо мной. А потом, пока я смотрел на нее во все глаза, взяла мою тарелку и начала накладывать еду.

— Булочки с корицей, — сказала она, кладя на тарелку самую румяную. — Я помню, их пекли на завтрак в первую неделю после свадьбы. Ты тогда сказал, что они напоминают тебе о доме. Я почему-то запомнила.

Она помнила. Через три года ненависти, через тонны оскорблений, через бесконечные «калека» и «урод» — она помнила, что я люблю булочки с корицей.

— Спасибо, — выдавил я, потому что что-то сказать было нужно.

— Не за что. — Она улыбнулась снова и положила на мою тарелку еще и кусочек масла. — Ты должен хорошо питаться. Тебе нужно восстанавливаться.

Восстанавливаться. Она сказала «восстанавливаться». Не «жиреть», как говорила обычно. Не «жрать поменьше, чтобы не свисать из кресла». «Восстанавливаться».

Я поднес чашку к губам, делая вид, что пью чай, а сам краем глаза следил за ней. Юэль ела медленно, аккуратно, но время от времени поглядывала на меня. И каждый раз, когда наши взгляды встречались, она не отводила глаза. Не опускала их в тарелку. Не смотрела мимо. А просто… смотрела. Прямо. Тепло. Так, будто видела во мне не калеку, не мужа-обузу, не идиота, который сжег себя ради королевства, а… человека.

Потом случилось то, что окончательно добило меня.

Я потянулся за маслом, но моя проклятая правая рука, которая еще не до конца отошла после ночных судорог, дрогнула. Пальцы соскользнули с ручки масленки, и та опрокинулась, с грохотом упав на стол.

Я замер, внутренне сжался, готовясь к привычному:

«Ну что за неуклюжий урод!»

«Ты даже масло не можешь взять нормально, калека!»

«Как же я устала от твоей беспомощности!»

Но вместо этого она просто взяла масленку, поставила ее обратно, отрезала кусочек масла сама и положила его на булочку.

Я смотрел на ее тонкие изящные пальцы и не мог поверить в то, что вижу.

Это было не игрой. Это было слишком натурально. Слишком правильно. Слишком похоже на то, как должна была бы вести себя жена с мужем, которого она… нет, не любила. Уважала. Ценила. Видела в нем человека.

— Юэль, — позвал я, не выдержав.

Она подняла на меня глаза.

— Что происходит?

— Я кормлю своего мужа, — ответила она спокойно. — Разве это преступление?

— Ты никогда не хотела ничего такого раньше.

— Раньше было раньше. Открой рот.

Я так ошалел, что невольно выполнил указ. И, уже пережевывая коричную булку с маслом, вскинул глаза на сидевшего чуть в стороне Корвина. Что происходит?! Юэль?! Кормит меня?! С рук?!

Глава 5

Юля

— Юэль, довольно. — Его голос обрел ту самую ректорскую жесткость, но в нем слышалась предательская хрипотца. — Если это какой-то новый вид психологической пытки, то поздравляю, ты превзошла саму себя. Что дальше? Ты начнешь вытирать мне подбородок кружевным платком?

— Если надо будет — вытру, — отрезала я, вставая из-за стола. — Но сейчас план другой. Мы двигаемся в спальню.

Корвин за моей спиной издал звук, похожий на сдавленный икотой кашель. Милад же побледнел, вцепившись в подлокотники кресла так, что костяшки побелели.

— Я никуда не пойду, — отрезал он. — У меня через час совет деканов, а потом...

— А потом ты свалишься в обморок прямо на глазах у всей академии. — Я обошла стол и, игнорируя его протестующий жест, положила ладони на ручки его магического кресла. — Корвин, помогите мне. Мы везем его обратно.

— Ваша светлость, я... я не уверен, что это уместно, — пролепетал помощник, переводя взгляд с разъяренного герцога на меня.

— Уместно — это когда муж не корчится от боли, потому что его «заботливая» жена наконец-то включила мозг. — Я толкнула кресло.

Оно поддалось на удивление легко — магия гравитации работала безупречно, в отличие от нервной системы его владельца. Милад попытался заблокировать колеса, но я наклонилась к самому его уху, почти касаясь кожи губами.

— Либо ты едешь добровольно, либо я сейчас устрою сцену перед слугами, которую они будут пересказывать еще три поколения. Выбирай, дорогой.

Он замолчал. В этой тишине я буквально слышала, как скрипят его зубы.

— Корвин, оставь нас, — бросил он, когда мы пересекли порог его спальни. Бедный помощник исчез быстрее, чем магический туман.

Как только дверь захлопнулась, Милад резко развернул кресло ко мне.

— Хватит! — рыкнул он. — Ты узнала у Томаса, что мне плохо, и теперь решила поглумиться над моей беспомощностью? Хочешь посмотреть, как «калека» выглядит без парадного сюртука? Наслаждайся!

— Да, хочу. — Я начала расстегивать пуговицы на его жилете. Милад дернулся, перехватывая мои запястья железной хваткой, несмотря на истощение.

— Юэль, остановись. Ты же ненавидишь запах лекарств. Ты же кричала, что тебе душно в одной комнате со мной.

— Я была дурой, Милад. Редкой, патентованной дурой. — Я не отводила взгляда, глядя прямо в его штормовые синие глаза. — А теперь отпусти руки. Мне нужно снять этот сюртук, иначе я не доберусь до твоей ноги.

— Зачем? — В его голосе прорезалось отчаяние. — Зачем тебе моя нога? Там нет ничего, кроме изуродованной плоти и железа.

— Там есть твоя боль, которую я собираюсь уменьшить.

Я высвободила руки — он отпустил меня, кажется, просто от шока — и за пару минут, игнорируя его попытки отстраниться, стянула с него верхнюю одежду. Когда он остался в одной тонкой рубашке, он выглядел еще более уязвимым и в то же время пугающе мощным. Широкие плечи, рельефные мышцы рук... и этот чертов фиксатор, впивающийся в бедро.

— Ложись, — скомандовала я, указывая на кровать.

— Нет.

— Милад, не беси меня. Ты сам сказал: нога мешает спать. Томас объяснил, что это конфликт магии. Я хочу сделать массаж и попробовать расслабить мышцы вокруг креплений.

Он смотрел на меня так, будто я предложила ему вместе прыгнуть в Разлом.

— Ты... прикоснешься к этому? — прошептал он. — Сама? Без перчаток?

Вместо ответа я просто подхватила его под мышки. Боже, какой он тяжелый. Но азарт и какая-то бешеная нежность придавали сил. Кое-как, пыхтя и чертыхаясь про себя, я помогла ему переместиться на постель. Милад был в таком ступоре, что почти не сопротивлялся, только дышал рвано и часто.

Я закатала его штанину, обнажая фиксатор. Зрелище было не для слабонервных: металл буквально врос в кожу, а вокруг него пульсировали багровые вены.

— О боги... — выдохнула я, и мои пальцы сами собой потянулись к воспаленной коже.

— Уходи. — Он зажмурился, отворачивая лицо к подушке. Его тело натянулось, как струна. — Юэль, пожалуйста. Уходи. Не надо этого милосердия, оно убивает меня быстрее, чем Разлом.

— Молчи. — Я мягко коснулась его колена. Милад вздрогнул, по его телу прошла крупная дрожь. Я начала медленно, подушечками пальцев растирать кожу вокруг металлических штифтов, вкладывая в это движение все то сочувствие, что копилось во мне все утро.

— Тебе больно? — прошептала я.

— Мне... — Он осекся, и я увидела, как его пальцы судорожно сжали простыню. — Прекрати. Нет, не прекращай...

Ну, я прекращать и не думала, ясное дело. Дожили, блин! Магия-шмагия, а нормально размять мышцы никто не додумался! Не зря я пытала лекаря битый час, он сдался и выдал мне кучу разных мазилок и примочек, с помощью которых я довольно быстро справилась с нездоровой краснотой вокруг протеза.

И кто мне объяснит, какого демона этого не сделали раньше? Или наш упрямый ректор просто не давался? Что ж, с этим покончено.

— Юэль… — Только почувствовав под пальцами мягкость расслабившихся мышц, я подняла глаза и обнаружила, что лицо у дорогого мужа, наоборот, стало красное, как хороший борщ. А уши и вовсе почти дымятся. И еще… кое-что стоит колом, подняв ткань штанов на манер палатки.

Упс, как говорится, я сделала это… снова!

— Что ты творишь?! — Милад уже откровенно запаниковал, когда я, аккуратно прикрыв больную ногу простынкой, скользнула руками выше. По здоровому бедру, по внутренней стороне… но так и не коснулась «палатки», а прямиком нырнула ладонью выше, под рубашку.

Мур-р-р… кубики!

— Юэль! Прекрати!

Ага, щаз-з-з.

— Прекрати, я сказал! Эй, кто-нибудь, убе… м-м-м…

Какие у моего мужа большие… глаза, однако. И как здорово он умеет их таращить, если ему рот заткнуть поцелуем!

В нем не было ничего общего с тем, что описывают в дешевых романах, никаких «трепетных лепестков роз». Это был захват. Столкновение. Мой личный способ доказать этому упрямцу, что я никуда не уйду.

Милад замер. На секунду мне показалось, что он вообще перестал дышать. Его губы были плотно сжаты, сухие и горячие от лихорадки, но когда я, обнаглев вкрай, коснулась их кончиком языка, он издал звук, похожий на приглушенный рык раненого зверя.

Его руки, до этого бессильно лежавшие на простынях, метнулись вверх. Я ожидала, что он оттолкнет меня, вышвырнет из комнаты, но вместо этого его пальцы запутались в моих волосах, притягивая еще ближе с какой-то отчаянной, почти злой жадностью.

— Юэль... — выдохнул он мне в губы, когда я наконец отстранилась, чтобы вдохнуть немного воздуха. — Ты... ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты хоть представляешь, насколько это... жестоко?

Он смотрел на меня так, будто я была не человеком, а видением, которое вот-вот растает, оставив его в вечной темноте. Его зрачки расширились, почти затопив синеву радужки.

— Это не жестокость, Милад. — Я провела ладонью по его щеке, очерчивая линию шрама. — Жестокостью было то, как ты жил все это время. Один. В этой ледяной башне, окруженный людьми, которые тебя боятся или жалеют. А я... я не жалею.

Я снова нырнула рукой под его рубашку, чувствуя, как бешено колотится его сердце под моими пальцами. «Палатка» на его штанах, кажется, стала только монументальнее, и Милад, заметив мой взгляд, попытался отвернуться, натягивая край простыни.

— Не надо, — хрипло попросил он. — Не смотри. Это... позорно. Я не могу это контролировать, тело... оно предает меня.

— Предает? — Я коротко рассмеялась и, подавшись вперед, укусила его за мочку уха. — Глупый ты. Тело тебе говорит, что оно живое. Что ты мужчина. И что тебе чертовски нравится то, что я делаю.

Глава 6

Милад

— Что?!

Голова кружилась. Ее губы, ее руки, ее запах — все смешалось в дурманящий коктейль. Я должен был оттолкнуть Юэль, но вместо этого притянул ближе, запустив пальцы в рассыпавшиеся волосы.

— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул я. — Если это игра, я не выдержу во второй раз.

— Это не игра. — Жена прижала мою ладонь к своей груди. Сердце колотилось как бешеное. — Я хочу быть с тобой. Всегда.

Я почти поверил. Почти сдался. И в этот момент дверь распахнулась с грохотом.

— А ну, слезь с моего отца, злая женщина!

Айден. Мой приемный сын, оставшийся сиротой еще в младенческом возрасте после гибели лучшего друга, стоял на пороге, пылая яростью. Светлые вихры воинственно торчали во все стороны, кулаки были сжаты.

— Я слышал, как Корвин кричал! — выпалил мальчишка. — Эта женщина опять делает тебе больно!

— Айден, остановись. — Я бессильно выдохнул, чувствуя, как все сильнее кружится голова и колет в висках. Разочарование было слишком сильным. — Она меня не обижала.

— Я видел! Она тебя целовала!

Юэль, все еще нависающая надо мной, неожиданно рассмеялась — мягко, без тени насмешки.

— Целовала, — подтвердила она спокойно. — Потому что это мой муж. Хочу и целую. Имею право!

— Нет, не имеешь! Ты! Ты плохая! — топнул ногой Айден. — Я слышал, как ты называла отца уродом!

Он всхлипнул, но тут же упрямо прикусил губу и вытаращился изо всех сил, чтобы слезы не пролились.

— Айден, подойди, — позвал я. Взъерошил его волосы. — Никто меня не обижает. Юэль сегодня заботилась обо мне.

— Заботилась? — Айден прищурился. — Отец, может, она тебя приворожила?

— Твой отец прав, — сказала Юэль, глядя мальчику в глаза. — Я была плохой женой. Говорила ужасные вещи. Но теперь я хочу все исправить. Потому что люблю твоего отца.

Я замер. Она сказала это так легко, будто не было трех лет ненависти.

— Любишь? — Айден нахмурился. — А раньше не любила, что ли? Все ты врешь! Папа, не верь этой ведьме! Уходи, я хочу поговорить с отцом!

Юэль только вздохнула, погладила меня по щеке и демонстративно не торопясь встала. Поправила платье и выскользнула за дверь.

Юля

Я вышла из спальни, едва не столкнувшись с Корвином, который подпирал стену в коридоре с видом человека, ожидающего конца света. Увидев меня, растрепанную, с пылающими щеками и подозрительно припухшими губами, он вытянулся в струну и, кажется, даже перестал дышать.

— Ваша светлость… — выдавил он, глядя на меня как на восставшую из мертвых.

— Корвин, — я остановилась, поправляя выбившийся локон, — через десять минут подайте его светлости в спальню укрепляющий отвар. И никакого совета деканов сегодня. Пусть попробует только заикнуться о работе — я вернусь и… в общем, мало ему не покажется.

Помощник только молча кивнул, провожая меня ошалелым взглядом. Я дошла до своих покоев, закрыла дверь на засов и привалилась к ней спиной. Сердце все еще отбивало чечетку.

— Так, Юля, вдох-выдох, — прошептала я в пустоту комнаты. — План «спасти ректора» идет по графику, но с поправкой на наличие воинственного мелкого блондина.

Айден. Про него в графическом романе было мало — так, пара фреймов, где он мелькал фоном как напоминание о благородстве Милада. И о том, что мальчик мачеху терпеть не может, а еще у него в школе проблемы. В реальности этот «гном» сам оказался настоящей проблемой. И его можно понять: Юэль столько времени травила жизнь Милада, что теперь хоть нимб надень — не поверит.

— Ох, кто это тут у нас? Скандальная светлость, которая скоро вылетит наконец из-под крылышка господина ректора?

Чужой женский голос тормознул меня на лестнице по пути в гостиную. Ох ты! А это еще кто?

Впрочем, догадываюсь. В графическом романе персонажи, конечно, слегка утрированные, но в целом узнать можно. Конкретно эту мымру, например, по очкам! Стильным, в золотой квадратной оправе. А еще по пучку светлых волос на затылке, в который воткнута ажурная затейливая шпилька с синим камнем. И по кожаной папке в руках.

Секретарша ректора. По совместительству — мымра, так и мечтающая забраться к начальнику под одеяло.

Юэль она весь роман люто ненавидела. Но вовсе не из-за того, что дурочка травила мужа, а чисто из черной зависти. Проще говоря, Мара Ролан сама хотела замуж за ректора и мало того, что оскорбляла его жену, пока свидетелей нет, так еще и довольно умело доводила Юэль до белого каления, после чего дурында мчалась делать глупости и скандалить с мужем.

Секретарша сделала шаг вперед, каблучки ее туфель хищно клацнули по паркету. Она окинула меня взглядом — от растрепанных волос до помятого платья, — и на ее губах расплылась торжествующая улыбка.

— В каком виде вы разгуливаете по дому, герцогиня? — Она выделила последнее слово так, будто оно было ругательством. — Хотя чему я удивляюсь. Вчерашний скандал за ужином слышала даже стража у ворот. Ваше право находиться здесь тает с каждой минутой. Я как раз принесла бумаги на подпись его светлости… окончательный вариант соглашения о разводе. Вам стоит начать паковать сундуки. Маркус, говорят, уже заждался.

Я медленно спустилась на одну ступеньку, оказавшись на одном уровне с ее очками. Внутри все клокотало. Вот она, та самая «подружка», которая в романе шептала Юэль, что Маркус купил ей кольцо, а Милад специально выжигает ее молодость своим уродством.

— Знаешь, Мара, — я прищурилась, и секретарша на мгновение осеклась, — у тебя очень красивая шпилька в волосах. Накопитель на два карата? Жаль только, что зрение она тебе не лечит.

— Простите? — Ролан вздернула подбородок.

— Я говорю: ты плохо видишь. — Я подошла почти вплотную, заставив ее вжаться в перила. — Развод отменяется. И Маркус тоже. А бумаги свои можешь свернуть трубочкой и… — я вовремя прикусила язык, вспоминая, что все-таки в теле аристократки, — и сжечь в камине. Потому что Милад сейчас отдыхает. И никакой секретарше, мечтающей о его титуле, я не позволю его беспокоить.

— Да как вы… Вы просто боитесь! Боитесь, что останетесь без денег! — Мара покраснела пятнами, ее идеальный пучок задрожал. — Его светлость не захочет вас видеть после того, что вы наговорили!

— А ты проверь. — Я хищно улыбнулась, вспоминая вкус поцелуя Милада. — Иди, постучись. Только учти: если ты его разбудишь, я лично прослежу, чтобы твоя блестящая карьера в академии закончилась на должности чистильщицы магических котлов.

Глава 7

— Да как ты смеешь?! — Интересно, что в книге терпение у Мары закончилось чуть позже и она наговорила гадостей Юэль месяца через два. А тут, видимо, уловила новости о нашем с Миладом сближении и сорвалась. Вместо тонкого подзуживания перешла к открытой ругани. Ну и дура!

— Смею что? — Я чуть прищурилась и окинула секретаршу мужа взглядом от очков до кончиков туфель. — Смею оберегать собственного мужа от глупых некрасивых женщин, вообразивших, что имеют право на что-то там претендовать? Ты себя в зеркало видела, дорогуша?

Ход, на самом деле, беспроигрышный. Юэль признанная красавица. У меня, во всяком случае, к ее внешности претензий ноль. Я и в своем мире была вполне себе ничего, даже в возрасте — дама с изюминкой. Но все равно иногда вздыхала по золотым локонам и кукольной изящной миниатюрности при вполне себе выпуклостях на нужных местах.

И это давало мне конкретное преимущество уверенности в себе. А еще — при всей своей магомеханике здешний мир в смысле развития общественных отношений дошел примерно до двадцатых годов двадцатого века моего прежнего, земного мира. И был патриархален только самую чуть меньше, чем насквозь. Внешность для женщины здесь и сейчас — едва ли не самый главный актив.

— С такими короткими ногами и квадратной челюстью армейского капрала и его же фирменной тупостью вкупе с характером базарной торговки ты еще на что-то рассчитываешь, серьезно? Милочка, у моего мужа отличный вкус. Он умен и изыскан, как никто. И в жизни не посмотрит на тебя, даже если ты наденешь еще более прозрачную блузочку!

Тут я насмешливо дернула за рукав дорогого одеяния, наверняка выбранного и купленного после долгих изысканий: чтобы соблазнительно, но все еще прилично.

— Хоть бы постыдилась так откровенно вешаться на женатого мужчину! Твое счастье, что Милад сейчас спит и его не беспокоят твои вопли, — добавила я, понизив голос до опасного шепота. — Иначе он бы сильно расстроился, узнав, что его секретарь не знает элементарных правил этикета. А расстроенный ректор — это плохие новости для твоей премии, не находишь?

Мара стояла, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба. Ее щеки пошли некрасивыми малиновыми пятнами, а рука так сильно сжала папку, что кожа на обложке жалобно скрипнула. Мой выпад про челюсть и блузку попал в десятку — я видела, как ее взгляд невольно метнулся к собственному отражению в большом напольном зеркале холла.

— Вы... вы просто вульгарная дрянь! — наконец выдавила она, переходя на визг, который, впрочем, тут же сорвался. — Думаете, пара поцелуев сотрет годы вашего скотства?! Он ненавидит вас! Вся академия знает, что вы...

— Вся академия знает только то, что я позволяю ей знать. — Я перебила ее ледяным тоном, от которого у самой мурашки пошли. Кажется, стервозная натура Юэль отлично ложилась на мою уверенность. — А теперь — вон. Документы оставь на тумбе. И если я еще раз увижу тебя в жилом крыле без официального вызова, я припомню тебе все: и поддельные отчеты, которые ты подсовывала мне, и те «дружеские» советы, которыми меня пичкала. Думала, я не догадаюсь, кто сливал информацию Маркусу?

Это был блеф чистой воды. В романе об этом не говорилось прямо, но, зная законы жанра и характер этой мымры, я была готова поставить свою новую шелковую сорочку на то, что Мара играла на обе стороны.

И я не прогадала. Ролан побледнела так резко, что ее очки в золотой оправе показались инородным телом на серой маске лица.

— Я... я не понимаю, о чем вы... — пролепетала она, пятясь к дверям.

— Понимаешь. Беги, Марочка. Пока я не решила обсудить твое «понимание» с начальником службы безопасности академии.

Секретарша не стала дожидаться повторения. Она швырнула папку на консольный столик и, едва не подвернув ногу на высоком каблуке, вылетела из особняка. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что хрустальные подвески на люстре обиженно зазвенели.

Я постояла секунду, тяжело дыша. Фух. Адреналин фигачил так, что руки дрожали.

— Ну ты и мегера, Юлька, — прошептала я себе под нос, чувствуя, впрочем, дикое удовлетворение. — Но какая эффективная!

— А ты молодец, — раздался сверху негромкий, чуть хриплый голос. — Даже стерва должна иметь хоть чуточку мозгов. Жаль, что применяешь ты эти мозги, исключительно чтобы сделать или сказать кому-нибудь гадость.

Я вскинула голову и чуть прищурилась, чтобы разглядеть нового персонажа. Ага… это, должно быть, Дейтон. Двоюродный брат Милада. Известный музыкант, боевой маг и ловелас, по которому сохнет половина девиц столицы. Что там, даже сама Юэль какое-то время пускала на красавчика слюни. И строила глазки. Пока мужик довольно резко и жестко не поставил дуру на место.

С тех пор между ними прекрасная и взаимная ненависть. Дейтон терпеть не может невестку за ее скотское отношение к мужу, Юэль не может простить деверю, что тот не повелся на ее красивые глазки и опустил так, что она еще год краснела при встрече от стыда и негодования.

Вот еще препятствие, на самом деле. Этот товарищ, в отличие от мужа, на которого можно воздействовать булочками и поцелуями, спуску не даст. Он только за, чтобы Юэль катилась колбаской куда подальше от семьи и не мучила Милада своими выходками.

Я медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри разгорается новый виток азарта. Ну что ж, вечер перестает быть томным. Если секретарша — это уровень «обучение», то Дейтон — это уже босс среднего уровня. Красавчик, талант, острый язык и абсолютный иммунитет к хлопанью ресницами.

— О, Дейтон. — Я лучезарно улыбнулась, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло ни капли прежнего жеманства, которое так его бесило. — И тебе доброго дня. Как твои гастроли? Говорят, в южных провинциях от твоего смычка дамы падают в обморок прямо в партере? Надеюсь, это не из-за фальшивых нот?

Мужчина замер на лестнице, не донеся руку до перил. Его темные брови поползли вверх. В оригинальной книге Юэль после такого его захода обычно либо начинала визжать о его невоспитанности, либо принималась картинно рыдать, заламывая руки. Моя спокойная шпилька явно выбила его из колеи.

Он спустился на пару ступеней, окинув меня внимательным, препарирующим взглядом.

— Остроумно, — процедил он, подходя ближе. От него пахло дорогим табаком и каким-то холодным парфюмом. — Неужели Маркус подарил тебе на прощание сборник анекдотов? Или ты решила сменить стратегию и взять Милада измором, пока он не подпишет отказ от претензий?

— Ты слишком плохого мнения о моем муже, если думаешь, что его можно взять измором. — Я подошла к консоли и, нарочито небрежно взяв папку, брошенную Марой, прижала ее к груди. — И слишком хорошего о Маркусе. А зря.

— Да неужели?