Злодейка Медной горы

Пролог

ПРОЛОГ

- Слушайте, девочки: если мы решили покарать злодейку, то никакой пощады!

Трудовой коллектив издал дружный щебет дневных пташек, обнаруживших сову в редком кустарнике. Лупоглазая хищница напроказничала ночью, не успела найти укрытие, и теперь певчая стая расправится с ней. Никакой пощады!

Сова, хорошая девочка Лида — позже оказалось, очень плохая — влилась в наш дружеский серпентарий меньше года назад. И не подличала до нынешнего вторника, когда началось священнодействие — распределение отпусков. Михалыч, добрый, но забывчивый начальник, вывесил таблицу в общий чат:

- Делите календарь, девочки!

Само собой, август полагался Марине Леонидовне – двадцать лет стажа. Или умнику Витюше. Но нахальная выскочка немедля забронировала половину августа. А Михалыч посмеялся.

- Девочки, разбирайтесь сами.

И уехал в Кисловодск.

А мы запомнили прощальный совет шефа. И решили разобраться. Тем более, девочка продолжала нагличать. Отпросилась у Михалыча на полдня. Мол, сегодня у неё день рождения, к нам заглянет под вечер и разрешит себя поздравить. Начальник так настроился на шашлычок под нарзан, что одобрил и эту вольность.

Поздравим! Да так, что Лидочка не забудет! Обойдет половину психоаналитиков нашего города с единственной просьбой: сотрите из памяти этот день! А они вздохнут и ответят: всё, что ей может помочь, запрещено Роскомнадзором и прочими компетентными органами.

Мария Леонидовна разработала программу возмездия. Я заметила – не слишком ли, но Витюша ухмыльнулся, поправил тяжелые очки, заявил: «Есть фундаментальный труд философа Ильи Иванова: «О сопротивлении злу злодеянием». Сейчас именно тот случай». Витюша - главный гуманитарий офиса и с ним не спорят.

Лидочке - поделом. Не люблю, когда нагло чужое выхватывают. Когда с хищным похрустом пожирают чужие надежды, чужую любовь, чужую семью. Как было со мной десять лет назад…

Теперь живу одна и не подпускаю к сердцу ни-ко-го-шень-ки! Хожу волонтёрить в приют «Матроскин» — там настоящий Ноев ковчег, от хомяка до пони. Но домой не беру. Моё сердце закрыто. Замуровано и забетонировано.

Конечно, я добрая. Особенно к кошкам, которым надо вычёсывать колтуны и прочищать глазки. Но Лидочка, в моём бестиарии — бешеная гиена. И будет наказана по полной программе.

Гвоздём программы стали крысы. Оказалось, недавно Лидочка нервно отреагировала на шуршание в углу прошлогоднего кленового листочка, занесённого ветром в окно: «Ой, только не мышь!» Ну так в подарочной коробке будут совсем не мышки.

— И никаких белых! Только дикие серые пасюки! Коржавые ветераны сточных канав! — Витюша предвкушал расправу и цитировал какую-то книгу.

Я заметила, что диких крыс в зоомагазинах не бывает.

— А я уже заказал по интернету. Есть такое приложение «Бюро любых услуг». Надо встретить курьера на улице, для конспирации. Ещё спросит дурак на ресепшене: «В какой офис заказаны крысы?» Кстати, Аннушка, ты же мусофобией не страдаешь? Ты у нас юный натуралист, любишь любую фауну. Сходи, принеси заказ.

Я ответила: схожу, если Витюша возьмёт на себя муторный звонок в управляющую компанию. Витюша согласился. Догадываюсь, охмурит Марию Леонидову, перепоручит.

На улице царила антициклонная весна. Сосульки плакали от солнечных поцелуев, в лужах отражалось синее небо и обрывки облаков.

Я блаженно зажмурилась. Даже захотелось простить дуру Лидочку. Ладно, курьеру за крыс заплачу. И верну серых хвостиков в городскую среду обитания. Не пропадут. Вот что коллегам объясню? Не сочтут ли меня ещё большей предательницей, чем Лидочка? Не покарают ли нас двоих?

Интернет опять барахлил. Позвонил курьер. На вторую минуту прерывистого диалога поняла, что проще перейти улицу, чем объяснять ему, где я нахожусь. Правда, до зебры — шагов триста, но пользуются ею только дураки.

Не перешла наполовину, как позвонил Витюша:

— Анна Дмитриевна, мы выяснили, у неё любимые цветы — не тюльпаны, а хризантемы. Так даже траурнее. Купи шесть штучек.

Отключила. И тотчас же сквозь наушники прорвался дикий, конечно же, запоздалый скрежет тормозов. А в глубине сознания мелькнула старая шутка: не столб, отойдёт.

Лицо усатого водилы было огорчённо-понимающим. Даже успела прочесть его мысли: «Эх, дура, твои проблемы закончились, а вот мои — начинаются».

Удар. Да такой мощный и резкий, что можно и не сомневаться. Он прав.

УЖЕ НЕ ЗДЕСЬ, ЕЩЁ НЕ ТАМ

— Ну точно дура! Будто твой отпуск украли! Ты же в августе отдыхала только на школьных каникулах.

— Ну да, я дура. Решила наказать зло злодеянием. Как философ учил.

— Нашла злодеяние… Глупенькая, но добрая девчонка захотела с мальчиком в августе отдохнуть. А вы… Крысы, чётные цветы, брют со слабительным и заклинившая дверь в санузле. Мелкие злобные бесовки. Да, кстати, хочешь побыть настоящей злодейкой?

— А иначе?

— Иначе — суд по насущным грешкам.

— Ну, давайте, что ли.

— Ну, бери!

Глава 1

Как уютно. Как хорошо. Сон, побудь со мной ещё.

И ещё, и ещё, и ещё. А теперь надо просыпаться. И заодно вспоминать, что было перед уютным сном.

Какой-то душный разговор. Да и он не самое пакостное.

Стоп! Ведь до разговора…

А-а-а-а-а-а!

Конечно, я не заорала, хотя вспомнила всё. Раздирающий крик пронёсся в душе, да там и застрял. Губы остались сомкнуты, а вот глаза открылись.

Начнём с того, что это не гроб, хотя там мне самое место. Нет, нет, полная свобода для рученек и ноженек. А над головой никакая не крышка, а потолок небесного цвета, расписанный птичками и ангелочками. Крылатых младенчиков с голубками детально не разглядишь. Потолки высотой метров пять, а то и выше.

Нет, это не реанимация. Бывали, знаем. И даже не палата люкс. Шёлковое бельё, тончайшие кружева. И ни намёка на дрянные больничные запахи, что проникают даже в палату люкс. Не навязчивые ароматы, причём именно цветочки-лепесточки, а не эссенция на концентрате.

Да, ещё по соседству радио «Орфей» «Классика», чего уж точно в больнице не бывает. Мелодию не узнать сразу, скорее импровизация.

Ого, а музыка-то живая. Уж мне-то, с моими детскими страданиями в музыкалке, как не отличить консервы от исполнения онлайн. Только ради этого следует подняться.

И я поднялась. Заодно ощутила, как легко мне это удалось. Будто мою раздавленную тушку пересобрали и модернизировали.

Накинула халат, раздвинула полог, весивший меньше своей тени. Сунула ступни в тапочки, будто ждавшие меня, как собака хозяина у дверей. Огляделась.

Да, действительно, неподалёку старался оркестр, классический квартет. При виде меня парень лет двадцати в узорчатой белой рубахе — виолончель — чуть вздрогнул, смычок запнулся.

Музыкант испуганно взглянул на меня, тотчас поправился. Опустил взор, будто пытался просверлить взглядом свой инструмент, да и паркет — паркет, не плитку. Мне и глаз его не было надо видеть, чтобы понять: музыкант боится по-прежнему. Понимает, что даже мгновенная корректировка ошибки не отменяет провинности.

Надо бы ему ласково улыбнуться. Может, даже подойти, потрепать по плечу — всё в порядке, парень.

Странно, во мне появился незнакомый внутренний консультант. Беззвучный, но внушающий. И этот консультант мгновенно дал понять: так неправильно. Нельзя походя прощать даже случайные ошибки.

И я не улыбнулась. Лишь холодно кивнула. Что означало: увидела-запомнила. Простила или нет — думай сам.

Потом отвернулась от музыкантов и посмотрела на остальную группу, встречавшую моё пробуждение.

Ближе всех стояли две девицы в накрахмаленных сарафанах и передничках. Одна держала серебряный умывальник с небольшим таганом и мини-жаровней. У соседней служанки был такой же тазик, но без подогрева. И у обеих на руки накинуты полотенца. Я сразу оценила задумку: если клиент этого отеля люкс пожелает освежиться — для него обычная водица, а нет — будто из горячего крана.

А ещё возникла нерадостная мысль. Подогреватель на угольках — это, конечно, экзотика. Но как-то быстренько сообразила, что экзотика вынужденная. Никаких проводов, ламп, а также привычного шума. Петушки кричат, скотина ржёт и мычит, где-то звонит колокол. И никаких индустриальных звуков.

— Как изволили почивать, барыня? — хором спросили девицы.

«Проснулась в лучших условиях, чем легла», — хотела сказать я, но ответила:

— Недурственно.

А по обращению окончательно поняла, что занесло меня в какое-то изящное, но непростое и, пожалуй, недоброе прошлое.

Зачерпнула из нагретого тазика. Вода была чуть-чуть теплее комнатной — ненавязчивый комфорт. Уж не знаю, какой одиозной придирой следовало быть, чтобы назвать её холодной или слишком горячей.

Заодно втянула носом. Никакого дымного запаха. Угольки, как и всё прочее, наивысшего класса.

Взяла ближайшее полотенце, стала растирать лицо. И приглядываться к остальным незнакомцам.

Сразу за горничными стоял господин лет сорока, невысокий, полноватый, в цветном камзоле. На голове скромный парик. В руке у толстячка что-то вроде амбарной книги.

В самом тёмном углу комнаты — ещё двое. Тоже господин средних лет в сером камзоле. Рядом женщина в переднике такого же цвета.

Ладно, что у них за функция — разберёмся. Сейчас ко мне хочет обратиться толстячок.

— Доброе утро, Анна Дмитриевна. Что желаете?

«Объяснить мне, блин, что это за костюмированное пати?!»

Желание мелькнуло в голове молнией и было подавлено.

Зачем спрашивать? Зачем кому-то намекать, что этот люкс забронирован на другого и мне достался по ошибке? Дают — бери, дали — держи. А бить меня здесь пока что не за что. Надеюсь.

— Желаю посетить умывальную комнату, — сказала я голосом самоуверенной клиентки.

Одна из девиц изящно метнулась к почти незаметной двери. Именно изящно: без нервирующей суматохи, но тем паче без промедления. Отворила, с поклоном показала рукой. Спросила:

— Услужить?

— Не надо, — ответила я и вошла в умывальню.

В прежнем мире непременно принялась бы нашаривать выключатель. Тут не стала — зачем? Большие окна с лёгкими сиреневыми занавесками не мешали солнечным лучам. А когда я отодвинула ткань, то света хватило для всех уголков. За окном — лесистые горы. И ни одного строения рядом. Если кто и станет подглядывать, то лишь перелётные птицы.

Инфраструктура комнаты была на все потребности. Вот только, как и ожидала, никаких признаков водопровода, тем более горячего водоснабжения. Такой же локальный сосуд с подогревом — на тёплую ванну, пожалуй, хватит.

Но меня в первую очередь интересовало зеркало. Да, помолодела. Ничего не скажешь. Ради такой комплексной пластической операции можно пожить в мире, где воду греют на угольках.

Остался один философский вопрос: за что мне такая награда? Ну и масса бытовых. Ответы — за пределами ванной. Да и перекусить бы неплохо. А если здесь ещё и кофе подают, так вообще рай.

— Теперь завтракать, — сказала я, вернувшись в спальню.

Толстячок открыл дверь на выход. А я заметила на столике поднос, накрытый салфетками. От него шёл еле ощутимый кофейный аромат.

Похоже, был предусмотрен вариант завтрака в постели.

Нет. Ещё мама учила: где спим, там не едим.

* * *

В столовой стало окончательно понятно, что я — единственная клиентка этой удивительной гостиницы.

В мини-отелях, бывало, останавливалась и одна. Скудный шведский стол, заветрившаяся сыро-колбасная нарезка и главная проблема: полчаса ждёшь буфетчицу, чтобы принесла салфетки или дополнительный кофе. Как-то даже сердиться неохота — понимаешь: она и горничная, и прачка, и клининг на все этажи.

Здесь меня встретил кухонный цех в полном составе. Шеф-повар, его помощник, служанка и двое поварят.

— Что на завтрак пожелаете? — спросил повар, выйдя из глубокого поклона.

«Лангустов под авокадо», — хотела созорничать я, но не стала и пожелала кашу и яичницу.

Овсяную кашу подали почти мгновенно. Она была не просто сваренной — вытомленной и таяла во рту, как мороженое. Да к тому же сытной. И если бы омлет не был таким вкусным, то не доела бы. Совсем бы отяжелела, если бы не крепчайший кофе.

Вкушала неторопливо, приглядываясь, прислушиваясь, принюхиваясь. Нос сообщил, что на кухне готовится что-то ещё — возможно, заготовки дежурных блюд, если бы я не ограничилась омлетом. Ела я в одиночестве. Толстяк стоял в сторонке, а ещё дальше те, кого я назвала «серой парой».

Пригласить к столу? Надо бы понять, что это за люди. Имена узнать, для начала.

— Андрей Иванович… — донёсся до меня шёпот повара.

Толстячок шагнул на кухню. Ну хоть с одним именем определилась.

— Анна Дмитриевна, — сказал толстячок, — вы довольны?

Я ограничилась кивком. По тону собеседника поняла, что это вступление.

— На кухне говядинка скопилась, — продолжил Андрей Иванович, — пропадает. Велите её на волчий двор отнести или прикажете волчишек ещё в голодухе подержать для пущей лютости?

За недолгое пребывание в этом мире у меня не появилось ни одного недруга, достойного упокоения в волчьем желудке.

— Снести волкам. Сама схожу проведать.

Продолжения программы после завтрака мне пока не предложили. Прогуляюсь-ка в местный живой уголок. Если там собираются утилизировать подпорченную говядину, то волчий двор явно не метафора.

И опять восхитилась местной исполнительной дисциплиной. Не успела выйти из столовой, как мне принесли кожаные туфли.

А ещё внутренняя консультантка подсказала, что управителя следует называть не Андреем Ивановичем, а Андрейкой.

* * *

Волчий двор превзошёл все ожидания. Во-первых, это был спецобъект под охраной специального персонала. У входа дежурил псарь, а может, и волчарь — крепкий рослый мужчина в кожаной маске. Встал, поклонился, низко, уважительно, но без суетливого подобострастия.

Во-вторых, в огромной клетке сидели шесть волков. Увидев меня, а главное, кухонного мужика с корзиной, звери направились к решётке.

Сторож оттолкнул мужика, стал неторопливо раздавать еду. Делал без шуток-прибауток.

Ну а я глядела на волков обычным взглядом волонтёра приюта «Матроскин». Звери не исхудалые, фатальных серьёзных травм не видать, но проблемы есть. У одного глаза слезятся, у другого шерсть облезла, а третий подхрамывает.

Я сказала это Андрейке.

— Анна Дмитриевна, — улыбнулся он, — изъяны у них невелики и вашего обидчика скушать не помешают. А если не нравятся вам, то заменим. Мужики за полтину ещё приведут.

— Волки должны быть здоровыми. Эти волки, — холодно уточнила я. — Глаза следует промыть, пищу давать получше и выяснить, что с лапой у этого белёсого.

— Всё выполним, Анна Дмитриевна, — затараторил менеджер. Открыл тетрадь, стал быстро писать карандашом. Потом вырвал половину страницы, отдал сторожу.

«Должно быть, копию приказа оставил себе», — подумала я.

И увидела седьмого волка. На самом деле волчонка то ли трёх, то ли четырёх месяцев. Он с трудом поднялся со своего лежбища и заковылял в сторону мяса. Взрослые звери не то чтоб огрызались на мелкого, но и не спешили пропустить к кормушке.

— А его с чего в голоде держать? — удивилась я, приглядевшись к щенку. — Этот-то кого растерзает?

— Охотнички слукавили, — ответил управляющий с чуть заметной повинной интонацией, как когда вспоминают уже исперчённый инцидент. — Мужики из Бурино просили освободить от заводской работы, по дню за каждого волка, что живьём привезут. Принимали волчков без меня, впотьмах не заметили, что один — щенок ледащий, псами потрёпанный, к волчьей забаве неспособный.

— А чего тогда оставили? — спросила я, слегка удивившись, что так легко поддерживаю циничный разговор.

— Решили, что взрослые волчки его порвут и от свежей крови в особую лютость войдут, — вздохнул управитель, — а они пока не спешат.

М-да. Офисный мудрец Витюша, услышав такое, заметил бы, что, как писал философ Илья Иванов, «чем больше я узнаю собак, тем больше уважаю волков».

Но мне не до философии. Опять ощутила себя зооволонтером. Какое-то решение принимать надо — или лечить, или усыплять.

— Подать мне его сюда, рассмотреть хочу.

Честное слово, ощутила рефлекс Андрея Иваныча пожать плечами. Конечно же, он не пожал, а обратился к сторожу:

— Барыня волчонка видеть желает.

Вот масочник не выказал и тени удивления. Открыл дверь, вошёл в клетку, управитель закрыл за ним. Направился к волкам.

Насытившиеся звери неохотно расступились. Лишь самый матёрый самец остался на месте. Он не рычал, а просто глядел. Будто хотел сказать: «Свободу отняли, голодом мучают, на фиг лезть в личное волчье пространство».

Сторож остановился в шаге от зверя. Издал резкий, свистящий звук:

— З-зызс-с!

Матёрый волк тоже отошёл, будто увидел огонь. Масочник легко поднял волчонка, пытавшегося найти на досках мясные крошки. Андрей Иваныч открыл клетку, сторож вынес зверёныша.

Приказать принести факелов или свечей? Зачем, есть естественное светило.

Я велела вынести волчонка во двор.

— Вот тут и положить. Да не на землю!

Ещё от спальни меня сопровождали две горничные. Одна, услышав приказ управителя, быстро сняла передник и расстелила. А я присела над волчонком.

Для начала нужен контакт. Не то чтобы у меня имелись какие-то магические способности, зато опыта — поделюсь.

— Ты, серый хвостище, — сказала я, — порычать разрешаю, а кусаться нельзя. Жить-то хочешь? Тогда не кусайся.

Щенок взглянул мутным, но понимающим взглядом. Не то чтобы зверюшки равны нам по уму. Но иногда понимают: хуже уже не будет и с человеком спорить не надо.

Утешила себя этим, приступила к осмотру. Волчонок, как я и разрешила, слегка порычал, но никакой действенной агрессии. Решила, что, если выживет, буду звать его Рычак. Нет, это девочка. Тогда Рыча.

А по состоянию — ничего страшного. Обработать две ранки, верно полученные при поимке. Плюс усиленное питание при отдельном содержании. Только барское ли дело лечить волчат?

— Андрейка, — обратилась я к управителю, — псарь тут есть?

Думала, менеджер удивится странному вопросу, но он просто ответил:

— Простите, Анна Дмитриевна, нет у нас псарей.

— Псарни, что ли, нет? — решила я изучить вопрос до конца.

— Псы есть у ягдов, - пояснил управляющий, покосившись на сторожа в маске, но эти псы в особой конуре. — Была левретка у барина, так её утопили.

Ответ принёс новые загадки. Кто такие ягды, при которых псы? Да ещё был барин, у него — левретка, и если бедную собачонку утопили, то, верно, и барина уже нет, а я вдова. Причём вдова особой мизантропичности. Помнила по книгам и фильмам, что в барской усадьбе хватает различной родни, а я завтракала в одиночестве.

На фиг все вопросы. Сейчас только Рыча.

Велела принести тёплую воду, чистых тряпок и водки, причём уточнила, что водка должна быть без добавок. Ещё — свежего мяса, малыми кусками. Управитель распорядился, кто-то понёсся исполнять.

Я сидела над волчонком, тот нежился в солнечных лучах, а сама поглядывала по сторонам. Двор наполнился народом, в основном девицами-горничными. Так-то на дикого зверя не каждый день посмотришь, а волчарня была чем угодно, но не общественным зоопарком.

И опять серая парочка, в стороне, в тени. Вспомнила, что, когда вошла к волкам, они остались у входа.

Оставим до времени и эту загадку.

Между тем мальчишка принёс требуемое, поставил на небольшую лавку, поспешил отойти. Я позвала девицу, что стояла ближе всех и взирала на волчонка с наибольшим любопытством.

— Поди-ка сюда. Как зовут?

— Настя, барыня-матушка, — ответила девушка.

— Любопытно на волка смотреть?

— Любопытно, барыня-матушка, — со страхом сказала Настя. Причём со страхом настоящим, искренним, когда боишься чего-то большего, чем мелкая обида. Когда и хотелось бы приврать, но понимаешь: лучше сказать правду. Худшая вина — оказаться обманщицей.

— Тогда подсоби мне. Сначала я ей глазки промою, подавай воду.

— Не покусает? — спросила Настя, подавая лохань.

— Тебя — нет, — улыбнулась я. И принялась протирать морду волчонка. Рыча повизгивала, порыкивала, но не скалилась.

А я бросала взгляды на девицу. Она боялась по-прежнему. И всё же, кроме страха, появилось новое чувство — она делает что-то вместе с барыней. Даже чуть-чуть улыбнулась мне в ответ на очередную улыбку.

Добрым дурам везёт. Рыча не цапнула меня, даже когда я обработала рану и подула на неё.

— А он человека заесть может? — спросила Настя.

— Пока нет, — успокоила я.

— Барыня-матушка, можно его погладить?

Я кивнула. Настя коснулась головы Рычи, будто взяла горячий чугунок прохудившейся тряпкой. Волчонок взглянул на неё, опустил голову.

— Молодца, хороший зверёныш, — сказала я.

Дальше-то что? У барыни-вдовы должно быть побольше дел, чем возиться с волками.

— Андрейка, сделать ей отдельный вольер, с навесом для тени. Не привязывать, на цепь не сажать. Чтоб была свежая вода и мясо. Освободи Настю от прочей работы, пусть за ней приглядывает. Да, и молока ему дать.

— Всё сделаем, Анна Дмитриевна. Тут недавно одна скотница младенчика родила, всё ещё грудью кормит….

Я впала в секундный ступор, пытаясь оценить смысл этой информации. Потом поняла. И чуть не задохнулась от внутреннего гнева.

— Это уже не сосунок, — сказала я холодно, — распорядись коровьего молока принести.

Управляющий мгновенно отдал приказы. Потом шикнул на прислугу, и та отошла на несколько шагов.

— Анна Дмитриевна, — говорил он тихо, почти шёпотом, — не изволите ли нынче тайный погреб посетить?

В этой милой усадьбе, где кормящей матери могут приказать дать свою грудь волчонку, есть ещё один режимный объект, более тайный, чем вольер со зверями-людоедами? Надо бы и с ним ознакомиться. Да поскорей.

Глава 3

Тайный погреб оказался частью особого комплекса рядом с волчьим двором. Горничные из группы сопровождения остались снаружи каменной стены. Зато к Андрею Иванычу присоединился парень в белой рубахе, чем-то напоминавший музыканта квартета, изысканно и ненавязчиво игравшего в спальне. Вокруг было так интересно, что я поначалу к парню даже и не приглядывалась.

Приземистое здание из серого песчаника охраняли двое уже привычных молчаливых масочников. Они поклонились, отворили, я вошла.

И поняла, что этот корпус — одновременно и тюрьма, и застенок. Посередине было подобие гимнастического сооружения. Приглядевшись и сообразив, я поняла с лёгким ужасом, что это дыба. Колодки, скамья с прорезями для рук и головы, прочий инвентарь, созданный для причинения болезненного ущерба человеческим телам. По сторонам пыточного зала — зарешеченные камеры, к счастью пустые. Самой уютной и при этом самой омерзительной частью интерьера было обитое бархатом кресло с сервировочным столиком. Видимо, чтобы комфортно сидеть, пить, закусывать и любоваться.

«Всё равно на погреб не похоже», — подумала я и не ошиблась.

Служители в масках потянули стальную петлю на стене. Послышался скрежет, и часть пола легко отошла. Масочник неторопливо спустился, зажигая светильники. Я разглядела достаточно пологую и удобную лестницу, по которой можно было спускаться, пожалуй, даже не касаясь перил. Я всё же придерживалась за поручни, тем более лестница оказалась неожиданно длинной, с двумя промежуточными площадками. Да на такой глубине, пожалуй, крылатая ракета не страшна.

Что касается перил, они, подобно ступеням, были идеально протёрты.

Внизу отворилась ещё одна дверь. Помещение за ней было полутёмным, но скоро осветилось от множества дополнительных светильников.

Между ярким тайным залом и последней ступенькой была небольшая площадка. Я остановилась и замерла: после того, что было наверху, что я увижу там? Что за уровень, что за круг ада?

— Позвольте, Анна Дмитриевна, взгляну, как они там, — сказал управляющий. Прошёл мимо меня, оставив облачко запаха душистого табака. Заглянул, удовлетворённо сказал:

— Здесь они, живы-здоровы. Никто ни сорвался с цепи, ни улетел.

Я вошла…

Нет, я не давала себе обещания ничему не удивляться. Поэтому просто замерла без вопросов и междометий.

Во-первых, подземная зала была не только большая, но и высокая, что бывает на такой глубине разве что в метро. Своды даже поддерживались колоннами. Во-вторых, между двумя каменными столбами, почти под потолком, свисала огромная стальная клетка, а в ней была молодая женщина в дорогом, но грязном, изношенном платье. Дама взглянула на меня сверху, и, пожалуй, я ещё ни разу не видела столько ужаса, гнева и надежды в одном взоре.

Кроме подвешенной клетки, в подземном узилище был ещё один объект на полу: огромная собачья будка. Перед будкой — две миски, столб, а к столбу прикован мужчина, одетый так же статусно, как узница клетки. И я поняла общий принцип их гардероба: и пленник, и пленница содержались в тех же нарядах, в которых и были арестованы. Или пойманы — не помню, чтобы существовал кодекс законов, предусматривающий такие изысканные кары.

Узник дремал возле столба. Увидев меня, вскочил, шагнул, насколько позволила цепь, потом пал на колени.

— Аннушка, Анечка, — пролепетал он, — пощади меня. Бес попутал тогда. Не ведаю, чем околдовали меня в тот день, когда согласился… Когда в помрачении тяжком тебя отверг, когда сердце свое раскрыл и решился втайне от тебя...

Взглянул на клетку, замолчал. Показалось или нет, но закрыл рот после того, как женщина бросила на него презрительный взгляд.

Раздался скрежет цепей, и клетка медленно поползла вниз. Вот она коснулась каменного пола, так мягко, что вряд ли пленница ощутила толчок. Но, взглянув на её лицо, я поняла, что её вряд ли серьёзно огорчило бы и падение из-под потолка.

Между тем парень в белой рубахе вышел на середину зала.

— Ну-ка, Ванька, — сказал управляющий, — порадуй барыню даром Парнаса.

Парень шагнул вперёд. Показалось, будто поправил на голове невидимый лавровый венок, и прочёл в поэтическом экстазе:

Трезор на птиченьку взирает,

Мечтает в клюв расцеловать,

Да тяжка цепь ему мешает,

Он может лишь хвостом махать.

Управляющий несколько раз ударил ладонью о ладонь. Я на автомате тоже зааплодировала.

Парень поклонился мне, потом обратился к узникам красивым артистическим голосом. И я вспомнила, что в древности в некоторых особо жестоких странах приговорённого сопровождал на казнь не только палач, но и скоморох.

— Как живётся вам, птиченька да пёсик неверный? Доволен ли ты, что о тебе хозяйка позаботилась да наградила за верность цепью тяжкой? Довольна ли и ты, что на чужой брак покусилась? Как зёрнышки клюются, как косточки глодаются? Что может быть лучше счастья земного, чем с утра до ночи да с ночи до утра на любимого взирать и словеса любовные выговаривать? Песенки петь друг другу, в нежности признаваться.

— Госпожа Бергштейн, вы не имеете никакого права самолично держать нас в заточении, — твёрдо прервала его узница. — Если вы считаете меня виновной в покушение на святость брака, вы должны были подать обвинительную жалобу в канцелярию губернатора. Мы не ваши заводские, не ваши крепостные, не ваша дворня, а свободные люди. Когда ваше самоуправство станет известно в Санкт-Петербурге, вас не спасут ни взятки, ни самое высокое заступничество. За такое своеволие, противное законам Бога и государства, ждёт вас пожизненная келья в монастыре!

Вообще-то, дамочка права. Тут налицо незаконное лишение свободы. Да ещё в такой изощрённой форме. Какой бы я ни была барыней-сударыней, у меня вряд ли есть право сажать людей в клетки и держать на цепи. Да ещё в подземелье.

На миг от головы отлила кровь. Потом мгновенная вспышка…

И загрузился файл от прежней хозяйки тела. В меня влилась чужая память.

-------

— Барыня, сегодня у них в егерском домике у моста амурная встреча назначена. Как стемнеет, верный человек махнёт издали, вошли они или нет. Да, подлец-камердинер, предал своего господина. Понимал, что лучше сообщить об измене его жене, чем остаться соучастником предательства.

Но я всё равно не верю. Древний, хоть и захудалый род, прозябавший пусть не в грязи, но в забвении. Мы соединили фамилии, я дала ему золото и должность, мы жили вдали от столиц, как будто оставшись в столицах. Как он мог? Только однажды встретил её на балу у губернатора?..

----------

Никто не увидит мои слёзы, кроме лесов, горных ручьев, пещер и заброшенных шахт…

- Ты хочешь им отомстить?

- Да.

- Ты отомстишь. Будешь делать то, что тебе велят. Сделаешь то, что хотела и ничего плохого с тобой не случится.

-------

Мы сошли с коней за двести шагов. Я в охотничьем костюме и охотничьих меховых сапожках. Когда в таких крадёшься осторожно, будешь в двух шагах от токующего глухаря — не заметит.

-------

Домик, окно. Я подошла и слышу каждое слово, будто сама в комнате, рядом с ними.

— Всю жизнь бы взирал бы на тебя, птиченька моя. Всю жизнь бы смотрел, слушал припевочку твою, хвостом вилял бы, как верный пёс.

Будто вижу, как мой любимый муженёк расстилается перед ней, хвостиком машет.

Тем временем мои молодцы управились с кучером-сторожем на крыльце. Пожалуй, можно войти не постучав.

— А-а-а… Аннушка!

— Привет, неверный пёсик. Привет, птичка-разлучница. Знаете, кто я? Волшебница. Нынче все ваши желания исполню. Взять их!

-------

— Доставь в усадьбу лучших горняков и грабарей. Полог натянуть, чтоб никто работы не видел, и чтоб за два дня и две ночи управились. Да на завод особый заказ кузнецам передать. Исполняй!

-------

Чужое воспоминание не просто вошло в мою память, а слилось с моей старой болью. Жгучей, не погасшей историей, а лишь слегка припорошенной пеплом.

В прежней своей жизни я не отомстила и не простила. А вот в этой — отомщу. За обманутую барыню Анну Дмитриевну. И за себя, бедняжку.

— Андрейка, — обратилась я к управителю, не глядя на «птичку», — они в тепле и сытости?

— Да, Анна Дмитриевна, в заботе и в бережении содержатся, — ответил управляющий.

Между прочим, он прав. Когда клетка опустилась, я углядела в ней матрасик с одеяльцем и подушкой — всё же бедняжка спала не на прутьях. И столик с посудой — не зёрнышки клюёт. Атмосфера в подземной зале, конечно, не санаторная, но принудительная вентиляция есть; доносятся вздохи какой-то машины. Вспомнила, что, когда дверь только что открылась, в помещении была не полная тьма — как иначе «пёсику» «птиченьку» разглядеть. Так что условия заточения — никак не гробница Аиды и Радамеса...

Лишь очи Птиченька отверзла,

Как бросила прегневный взор,

И возопила нелюбезно:

— А где же обер-прокурор?

Тем временем пиит Ванька сымпровизировал ещё один стишок и прокомментировал им претензии пленницы.

Это окончательно сломило Птиченьку.

— Анна Дмитриевна, — воскликнула узница, будто забывшая про недавние угрозы, — простите нас! Пощадите меня! И его пощадите! Выпустите на свет Божий! Богом прошу, помилуйте, пожалейте!

И разрыдалась.

А потом произошло самое неожиданное за этот день.

Глава 4

Я настолько была поражена необычными узниками, что не заметила, как в подземелье оказалась серая парочка. Прежде она просто ходила за мной. Теперь же господин что-то приказал свистящим шёпотом, и серая женщина быстрыми шагами направилась к «Птиченьке». В её руке была губка на короткой рукояти из красного дерева. Сначала она подставила губку так, чтобы на неё капали слёзы. Потом аккуратно, но уверенно провела по глазам дамы. Опустила губку в цилиндр, извлекла. И застыла рядом, собирая новые капавшие слёзы.

— Зачем? — удивлённо сказала я. — Андрейка, для чего это?

Управляющий не ответил, а серая женщина продолжила свою работу. Она была спокойна, как медсестра, делающая инъекцию в общей палате и не замечающая ворчания пациентов-соседей.

Убедившись, что узница перестала лить слёзы, серая женщина шагнула к плачущему «Пёсику» и так же собрала мокрую добычу.

В подземелье воцарилось молчание, прерываемое сухими всхлипами.

— Кормить хорошо, следить за чистотой, если что — докладывать немедленно, — заявила я уверенным командным тоном.

— Будет сделано, Анна Дмитриевна, — сказал Андрейка.

Я развернулась и пошла к выходу. Донёсся умоляющий стон:

— Анечка!

Но дверь, медленно закрывшаяся за спиной, отрезала все звуки.

* * *

После погреба с Пёсиком и Птичкой застенок наверху показался даже уютным. Тем более он пустовал. К тому же я обратила внимание на простенькую ручную вентиляционную машину.

Всё равно, когда вышла во двор, вздохнула полной грудью.

— Андрейка, — обратилась я к управляющему, — напомни, какие ещё дела на сегодня?

— Если в контору соизволите зайти, Анна Дмитриевна, там новости с заводов и шахт узнаете. Ничего плохого не случилось — вам бы уже поведали. Да ещё в дому одна девка провинилась, прежде предупреждённая и наказанная. Вам её судьбу решать.

Да уж, новая порция любопытной информации. Я-то думала, будто вокруг меня обычное феодально-аграрное производство: барщина, мужики, холопы, управители — что там ещё полагается? Так я ещё и хозяйка целой индустрии, с заводами и шахтами. Вот, кстати, откуда вентиляционная машина в тайном погребе.

Надо идти в контору и выяснять. И решить судьбу несчастной девки, с которой всё так сложно, что без меня разобраться не смогли.

По дороге навестила Рычу. Волчонок нежился под солнышком в уже сооружённом вольере. Рядом на небольшой скамейке сидела Настя. Штопала какую-то вещицу, но поглядывала на подопечную и, раз отложив штопку, отогнала мух от зверёныша листком лопуха.

— Два дела делаешь? — спросила я. И, увидев, как изменилось мечтательное лицо девицы, поспешила добавить: — Молодчина! Как она?

— Поели досыта и почивать изволят, — ответила Настя так, будто я спросила о барчонке. Сама же расплылась в улыбке, и я поняла, как непривычен местный персонал к обычной похвале.

Оставалось поблагодарить и пойти в контору. Но я решила заранее узнать о виновной девице. Спросила.

— Это Глашка, — вздохнула Настя, и я увидела на её лице искреннюю досаду доброго человека, которому предстоит сказать что-то очень нехорошее о ближнем. — Она девка с дурным норовом, очень других подводить любит. И надымить в людской, будто истопник заслонку закрыл не вовремя, и мух в барские покои напустить, будто окно не завесили. Других через неё секли не раз, потом углядели. Саму посекли, предупредили. А она за старое взялась. Сегодня утром простыни выгрязнила, чтобы Лушку наказали. Если Глашка в доме останется, опять созорничает.

Я вздохнула. Сперва, не разобравшись в проблеме, решила простить в последний раз. Но если в коллективе появился подставщик-рецидивист, то такого гнать. Или распускать сам коллектив.

Перед тем как уйти, нагнулась к дремавшей Рыче. Волчонка открыла левый глаз и лизнула меня. И я увидела в её взгляде не просто благодарность, но иерархическое понимание. Пусть волчица-Настя за мной ухаживает, я-то понимаю, кто в стае вожак.

И хорошо. Я вспомнила, как, вытомленная офисом, спешила в приют для потеряшек. Сейчас, увы, пообщавшись со зверёнышем, придётся идти в социум и карать.

* * *

Контора, или главный офис, как мысленно назвала я, оказался просторным, даже в чём-то привычным помещением. Огромный письменный стол, шкафы с тетрадями. Молодой человек в простеньком, но опрятном кафтане поклонился и начал доклад. Он чем-то напоминал сисадмина в большой организации, человека, знающего себе цену, на которого принято гневаться, только если он допустил косяк на своём направлении. А не потому, что начальник не в духе.

— Двести пудов меди выплавлено сверх казённой сдачи. Продадим, когда прикажете, Анна Дмитриевна. Скоро и по железу годовую казённую норму выполним. Горный уголь, что прошлой осенью изыскали на Оленьей горе, отдан в пробу на Михайловский завод. Если он скажется не хуже, чем древесный, можно будет двадцать углесидов отправить его добывать. И в остальном всё хорошо. Даже в Чёрной норе ничего дурного не случилось.

Я решила пока обойтись без уточняющих вопросов. Сообразила, что попала в эпоху, когда каменный уголь только-только был открыт и металлурги ещё не знали, что это полезное ископаемое лучше привычного им выжженного угля. Ну а углесиды — видимо, углежоги.

Заодно вспомнила машину, вентилировавшую подземелье Птички и Пёсика. Должно быть, взяли из шахты.

— …Так что всё в порядке, Анна Дмитриевна, — договорил докладчик по производству и перевёл взгляд на Андрейку.

— В усадебном хозяйстве тоже порядок полный, барыня, — ответил управляющий. — На конюшне три жеребёнка прибавилось, в стойле симментальской породы — пять телят. В парнике земляника-грунтовка поспела, коли желаете, к обеду отведаете. Если такая погода ещё дня четыре продержится, покос можно начинать. Вот только, Анна Дмитриевна, насчёт девки распорядиться надо бы. Потому как…

— Насчёт Глашки-то? — прервала я его. — Привести.

Не прошло и трёх минут, как две бабы втолкнули в комнату преступную девицу.

— Виновата я, барыня-сударыня, — забормотала она с порога. — Оговорили меня за верность вам, а я на клеветников не успела довести вовремя.

Надо бы повелеть ей поднять голову, показать бесстыжие глазоньки. Но мне и не требовалось. И так оценила её взгляд, и так сделала вывод. Да, девонька каялась и злилась на себя. Но только в том, что на этот раз попалась. Да ещё и мечтала отомстить обидчикам.

— Лушка, увидев, как она простыни грязнит, дворню к окнам позвала, поглядеть и свидетельствовать. Вся людская оговорила бедную, — с печальным сарказмом заметил управляющий. — Как же тебе дальше в усадьбе работать, если каждый — враль да клеветник?

Девица притворно заголосила, я её прервала:

— Не горничной тебе быть, так к какой работе тебя приставить? В свинарник отправить — поросят жалко. В птичник — цыплят. На огород — саженцы. Так куда?

— В Чёрную нору, — вступил в разговор управитель по производству. — Есть место на водооткачке, там и девка сгодится.

Глашка посмотрела на нас. Взвыла и бухнулась на колени.

— Ба-а-арыня! Анна Дмитриевна-а-а-а! Не надо в Чёрную нору-у-у! К самой грязной, к самой паскудной работе приставьте, только не туда-а-а-а! Посечь меня велите, хоть лозой, хоть плётками, только не в нору-у-у-у!

Про эту Чёрную нору я пока знала только то, что за отчётный срок в моём горнопромышленном комплексе на этом объекте не было ни одного ЧП.

Может, и вправду простить дуру? Приказать высечь лозой, то есть розгами? Но если такое прикажу, наверное, надо бы и проследить за процессом. А я никогда не била людей. И не хотела смотреть, как их бьют. В детстве двоюродного братца-вредину хотели выдрать, так я стала реветь громче него, пока дядя не махнул рукой и не повесил в шкаф так и не использованный ремень.

Ну а в случае нашей Глашки за рецидивные подставы надо карать без пощады.

Я опять не заметила, как в кабинете образовалась серая пара. Кстати, когда я недавно говорила с Настей и ласкала Рычу, она маячила вдали, не интересуясь моим волчеводством.

Теперь же серая пара оказалась рядом.

Опять прозвучала знакомая команда. И серая девушка рядом с рыдающей Глашкой.

На этот раз я смогла разглядеть таинственный процесс ещё лучше, чем в подземелье.

Губка стирает слёзы со щёк. Быстро выжимается в футляр-поршень. И показалось или нет, что я расслышала еле слышный стук, будто на столешницу просыпались горошинки или перчинки.

— Не надо в нору-у-у-у-у! — выла Глашка. — Анна Дмитриевна, оставьте меня, я буду слёзы вам лить с утра до вечера.

— И часа не пройдёт, как над барской милостью смеяться начнешь, — брезгливо заметил управляющий.

— Такое простить нельзя, — неторопливо сказала я.

— В ваших интересах оставить её в усадьбе.

Это впервые заговорил серый господин. Тихим уверенным голосом, на хорошем, внятном русском языке. Но бесцветном, без подмеси диалекта. Как бывает с людьми, старательно освоившими чужой язык.

Может, он прав. Может, так и надо. Но у меня свои правила и принципы. И решение принято. И если я тут главная, чужие реплики его не изменят. Кстати, повод проверить такая я ли тут безусловная госпожа.

— В Чёрную нору, — спокойно договорила я. На миг вздрогнула, будто коснулась чего-то мерзкого. Но приказ уже отдан.

Девица подвывала тихо и бесслёзно. Серая женщина отошла от неё, серый господин кивнул мне, и Глашку увели.

Глава 5

Экскурсия в тайный погреб и приговор Глашке ввергли меня в тоску. Пожелала кофе. Его приготовили быстро; на кухне, должно быть, горел особый, негасимый огонь.

Кофе я выпила в гостиной с большим окном и видом на парк с подстриженными деревцами и кустарниками, скульптурами и шарами. Даже из окна он смотрелся столь рассчитанно и регулярно, что хотелось прогуляться в лесу, хотя бы заболоченном.

Потом решила пройтись по основному зданию. Если бы я была злой и капризной барыней, ищущей, к чему придраться, то испытала бы разочарование. Полы вымыты и натёрты, стёкла блестят, грунт в горшках и кадках для пальм слегка влажен от недавней поливки. Заодно поняла, что прежние хозяева особняка могли мучиться любыми личными проблемами, но не финансовыми. Интерьер: мебель, светильники, портьеры — всё новенькое, без изношенности и ремонта. Ну и видны следы недавних перестановок: светлые пятна на стенах от отставленных шкафов и снятых картин. Кто-то усердно стирал память о прошлом.

Заглянула в библиотеку, полистала книги. Их было немного, в основном на французском, немецком и латыни, хотя попадались и русские: типография Академии наук, типография Синода. Датировка латинской цифирью. Если школьные и вузовские познания мне не изменили, то самые свежие издания — 30-х годов XVIII века. Тут надо напрячь головушку и вспомнить, какая немка восседала в те времена на российском престоле.

Не хочу напрягать головушку. Проветрить её пора.

Настенные часы показали полдень. Позвонила в колокольчик, прибежавший Андрей Иваныч предложил проехаться в ближайшее село — Ивановку, заодно выбрать там девку-горничную взамен выбывшей Глашки.

Экипаж запрягли так же быстро, как подали кофе. В лёгкую, как оказалось, почти не тряскую коляску, кроме меня, сел управляющий.

Едва выехали, присоединились четверо конников в масках, те же, что охрана волчарни и застенка. Двое в авангарде, двое сзади.

— Неужто так опасно? — спросила я. — Разбойнички шалят?

— Ныне не шалят, — ответил управляющий таким тоном, что стало ясно: не так давно шалили, да и на будущее лучше не зарекаться. — Но, Анна Дмитриевна, народец тут — ох! Не только приписные крестьяне, но и настоящие злодеи в шахтах трудятся, в цепях. Иной раз разобьют оковы, сбегут. Так есть и каторжане, что из Сибири бредут домой, да и такие буйные головушки встречаются, кто чает в Сибири укрыться. Так и кара-кайсаки наскочить могут, не большой ордой, так малой шайкой, если Линию прорвут. Одно слово — Урал.

Не то чтобы Андрейка меня успокоил. Спасибо, знаю хотя бы, в какой регион занесло.

И я просто любовалась пейзажем. Лесистыми горами, лугами на склонах гор, озером в долине. Селом на холме, до которого мы доехали примерно за час.

Какой должна быть типичная российская деревня в ту эпоху, я не имела представления, да и с эпохой окончательно не разобралась, но Ивановка выглядела более-менее благополучно: добротные, не покосившиеся избы, сады возле них, высокая белокаменная церковь на площади. Одно не радовало — реакция населения. Мужики и бабы, не успевшие уклониться от встречи, низко кланялись, а вот кто завидел нас издали — ускорял шаг и старался скрыться. Не ждал местный люд добрую барыню, ох не ждал!

На площади нас встретили сельский староста, или бурмистр, и священник. Управляющий соскочил первым, помог мне выйти, подошёл под благословение к батюшке. Я решила не оригинальничать и тоже позволила осенить себя крестом.

— Анна Дмитриевна, — сказал поп слегка дрожащим голосом, как человек, которому надо сделать что-то трудное, но необходимое, — нет новых душ, чтоб на вечную память записать?

— Честное слово, ни одной новой нет, — ответила я, слегка смутившись от вопроса. Всё же, как я ни злодействовала в усадьбе этим утром, свежих покойников для панихиды не произвела.

Батюшка просиял лицом, искренне перекрестился. Ну а я обратилась к старосте. Он сделал короткий доклад, узнал цель визита и уже скоро привёл десяток девиц — потенциальных прислужниц.

— Вам ведь горняшечка нужна не с Глашкиным характером? — спросил Андрей Иванович.

Я слегка прифигела от вопроса. Ради какой лесной феи мне надо брать в дом новый источник проблем и конфликтов?

— Подберите такую, чтобы не пришлось потом в слезах отправлять в Чёрную нору.

Управляющий взглянул на меня, как показалось, с лёгким удивлением, но стал совещаться со старостой. Ну а я приглядывалась тоже. Не то чтобы я была великим кадровиком, но кое-какие навыки есть.

Да, мой выбор и выбор управляющего совпали. Я решила ограничиться физиогномикой и мысленно отобрала трёх девушек из десяти, а Андрей Иваныч — двух из моей тройки. Умные чистые личики, никакого лукавства во взгляде. А что боятся — увы, я поняла, что с этой репутацией мне уже ничего не поделать.

Одну девицу звали Настя, вторую Татьяна. Я выбрала Танюшу, чтобы не путать с уже приглянувшейся мне Анастасией. Пусть знакома была с ней полдня, но уже ощущала: ей можно поручить что-то более ответственное, чем надзор за волчонком.

— В усадьбе поработаешь горничной, Таня, — распорядилась я. Откуда мне знать, как полагается рекрутировать персонал без заключения трудового договора.

— Ваша воля, барыня, — ответила девица.

— «Барыня-матушка» говорить надо, — уточнил управляющий.

— Барыня-матушка, — запричитала пожилая баба, — пощадите доченьку! Не берите её, одна она у меня отрадушка, одна работница.

Я растерянно замерла. Проблема в том, что у каждой из кандидаток в горничные тоже были маменьки, и они не скрывали радости, что увезут не их дочек. Заменить Таньку — огорчить другую крестьянку…

— В ваших интересах взять другую девицу, — услышала я знакомый голос.

Да, так увлеклась подбором персонала, что не заметила серую парочку, присоединившуюся к нам. Вот уж тут как тут. Не иначе верхом да краткой дорожкой, как волк к дому бабушки после разговора с Красной Шапочкой.

Бабы расступились, некоторые ворчали, зло, но тихо. Донеслось:

— Немец колдовской с ведьмой пожаловал.

— Какую? — слегка растерявшись, спросила я.

Серый господин замер, то ли принюхиваясь, то ли прислушиваясь. Потом указал на долговязую молодку, помеченную оспой. Её, кстати, я забраковала едва ли не сразу. Заметила, как она зло глядит на других юниц. Значит, и в усадьбе будет проблемой для товарок. Да и нечистоплотная, похоже.

Старушка неподалёку заголосила, завизжала. И это помогло мне с ответом.

Не помню, где слышала или читала управленческую мудрость, но, если решение уже озвучено перед коллективом, отказаться от него можно по очень веским причинам. А здесь был лишь необоснованный совет.

Может, и разумный, но время тратить не буду.

- Татьяна, собирайся в усадьбу, — сказала я спокойно, даже ласково, но твёрдо.

Танина мать зарыдала ещё громче. Серый господин кивнул, помощница подошла к ней, стала собирать слёзы тем же самым прибором. Пожилая баба сперва замахнулась на неё. Потом замерла, тихо сказала:

— Оставьте дочку. Мои слёзоньки хоть каждый день доите.

— Так ты же не будешь каждый день с ней расставаться, — со смехом заявил управляющий, и мне захотелось его ударить.

Вместо этого сказала девушке:

— Танюша, будешь честно служить, всё выполнять — никто тебя не обидит. Ни я, ни другим не дам в обиду.

— Правда, барыня-матушка? — спросила девка. По её щекам прокатились две слезинки, и я цинично подумала, что такая добыча не стоит сбора.

— Правда, — ответила я, — собирайся. Буду тебя к родимой отпускать на побывки.

Управляющий недоверчиво вздохнул, а я пошла к коляске. Старая баба вытерла остатки несобранных слёз, попросила дочку найти в усадьбе какую-то Петровну и слушаться её. Если у Татьяны там родственники-наставники, хорошо, в депрессии не завянет. Значит, с выбором не ошиблась.

* * *

— Воля ваша, Анна Дмитриевна, а всё же к Карлу Карловичу иногда прислушиваться надо, — сказал Андрей Иваныч, едва мы отъехали. Имя-отчество серого господина произнёс быстро, неодобрительно, чуть зло. Прозвучало оно как «Каркарыч».

С детского сада не любила выглядеть незнайкой. Но на этот раз отправлю-ка комплекс по синим лесам да по всем адресам. Лучше буду глупой девочкой, чем несведущей.

— Андрейка, так кто же он такой, Карл Карлович?

— Он контрольмейстер, Анна Дмитриевна.

Та-а-ак, пока не продвинулись. Понять бы, что он тут контролирует, что он тут мастрячит?

— Андрейка, а откуда этот мейстер в усадьбе взялся?

— Анна Дмитриевна, контрольмейстер он, — повторил управляющий. Не грубоватым тоном, как отвечают ребёнку на глупые вопросы, а умоляюще-безнадежным. Так мама говорит сынишке, что не купит мороженое. Денег на мороженое нет, а признаться в этом не хочет.

Так и тут. Ответил бы управляющий, да не может.

Ладно, сама разберусь.

Глава 6

В усадьбу прибыла до заката. Ещё до поездки я объявила свои обеденные пожелания, постаравшись обойтись не только без морепродуктов, но и без томатной пасты и картофеля — вдруг Колумбов обмен до этого региона ещё не докатился? Съела бульон с пирожками и добротную отбивную в сухарях. На десерт была земляника со сливками, сама по себе сладковатая, но без подсластителей. Заметила, что сахар — не привычный песок, а колотые кусочки.

Обедала и думала про недобрые взгляды в Ивановке, ну а здесь их, пожалуй, умело скрывают. Если у меня, в смысле у привычной для местного народа барыни, есть привычка отдавать людей волкам, как бы однажды самой не скормили прощальное блюдо. Отраву подложить — невеликая наука. Надо бы свой имидж улучшить.

Пока сегодня я его портила. Сослала девку в место ужаса и скорби. Что же касается добрых дел, вряд ли кто-то из дворни оценил заботу о волчонке.

Проведала Рычу. Заодно разрешила Насте отдохнуть. Кстати, если бы забыла, как бы девка не осталась ночевать возле вольера — приказа-то прекратить приглядывать за её питомцем не было.

Ну а сама решила насладиться тихим вечером. Прогулялась по прилизанному парку, углядела с аллеи наивысшую точку здания — прозорную вышку, или бельведер. Вернулась в дом, поднялась туда широкой винтовой лестницей. Села в кресло, оказавшееся ещё удобней, чем предполагала. Практически компьютерное: и кресло-качалка, и регулировка высоты, чтобы можно было вознестись выше стола и полюбоваться закатным солнцем.

Поигралась с режимами кресла. Постояла на балконе, восхитилась вершинами гор, порозовевшими от закатных лучей.

Поняла, что всё это время ощущаю дискомфорт. Ну да, у меня же нет мобильника. Отчасти аналогом его был колокольчик — звать слуг. Но я и его забыла в гостиной.

Решила спуститься, спросить бокал морса, вернуться и созерцать окончание заката. Но под лестницей встретила Андрея Ивановича.

— Анна Дмитриевна, — поклонился он с хитрой улыбкой, — не желаете послушать, что о вас людишки говорят? Скоро Петровна посуду на кухне домоет и примется новую горняшку учить.

Уж сколько раз я слышала и читала мудрость: нет ничего хорошего в том, чтобы узнать, что о тебе говорят за глаза. Но я же решила разобраться в том, что тут творится и у кого какая роль в происходящем. У меня, например.

— Желаю, — ответила я, — только сама чужую беседу прерву, если так решу. А ты не вмешивайся, будто никто ничего не говорил.

Управляющий кивнул — услышано. Жаль, мои глаза пока адаптировались к полутьме, лишённой даже дежурного электрического освещения. Понял он или ухмыльнулся — не разобрать.

Перед тем как войти в спецкоридор, Андрей Иваныч предложил мне спецобувь — меховые бахилы. Мы спустились по узкой винтовой лестнице, потом двинулись коридором, настолько узким, что приходилось идти гуськом, а я похвалила предыдущую хозяйку своего тела, что тушку особо не раскормила.

Клаустрофобия не то чтобы накатывала, но плескалась в сознании, и я, чтобы её обуздать, решила позже разобраться: кто же построил этот тайный ход и для чего? Не ведёт ли он в подземный тоннель? Да и, пожалуй, самый важный вопрос: кто о нём знает, кроме Андрея Иваныча? Объект никак не назовёшь заброшенным: мои пальцы, трогавшие узкие стены, ни разу не столкнулись даже с подобием пыли.

Сначала думала, что усадьба полностью утихла под вечер, но донеслось почти неслышное конское ржание. Со звукоизоляцией здесь порядок.

Ещё один короткий марш уж совсем узкой лестницы. И более широкое помещение.

— Пришли мы, Анна Дмитриевна, — донёсся шепоток управляющего. — Здесь служня всегда болтовнёй занята. Садитесь, давайте послушаем. Как сядете — скажите, после того мы молчать будем.

Невидимый управляющий опять обдал меня табачным запахом и посветил потайным фонариком. Я разглядела простенькую банкетку, осторожно села — мебель и не пыталась скрипнуть.

Андрей Иваныч погасил фонарь. Донёсся шорох, он отодвинул деревянный щиток. Стало чуть светлее, сквозь узкие решётки я даже разглядела силуэты людей. Говорили они тихо, но отчётливо и разборчиво.

— Марья Петровна, а чего её все боятся-то? — Я узнала голос новой усадебной девки, Танюши. — Вроде бы людям не согрубляет, зверем на них не кидается.

— Ох, девонька, — ответила Петровна, слегка гремя посудой, — так и кошка до поры псом не бросается, не рычит. Потом прыгнет — и мышка в когтях. Ты запомни, на случае, если в буфетной трудиться будешь: видишь, где малые салатницы стоят?

Поскрипела дверца шкафа, погромыхала посуда, Петровна продолжила:

— Что прыгнет да скогтит — это ещё полбеды. Беда, что всласть наиграется с мышкой-то. Господи прости, не всякий сатана такое напридумает. Вот, например, помучит, помучит человека да спросит потом: «Такова милость моя — какой смертью помереть желаешь?» Если дело летом, бедолага скажет: «Хочу замёрзнуть насмерть». Хочешь — пожалуйста. Обычно в усадьбах ледники, чтоб мясо хранить, мороженое в кадке вертеть. А здесь, кроме того, есть особая ледяная камора. Прикуют человека к ледяному брусу, ледышками обложат и оставят. Так хоть кончина лёгкая. Она же может и волкам на терзание отдать. Сегодня волчарню навестила, выбрала самого лютого волчонка, велела поближе к себе держать, лучшим мясом кормить. Хочет особой зверюгой вырастить.

Похоже, моя экскурсия по усадьбе была неполной. Пыточный морозильник я не видела. А насчёт Рычи — что тут поделать? Какова репутация, такова интерпретация.

Татьяна что-то тихо спросила. Сообразительная девочка, поняла, что в злодейском усадьбе лучше шептаться.

— Нет, такие муки дворне не поручают, — ответила Петровна. — Особая охрана её служит, ягодной командой называется.

— А почему ягодной, Марья Петровна?

— Небось эти охотники волчьей ягодой кормлены. То ли из немцев, то ли других нехристей. А может, и наши среди них есть, только молчуны они. Люты да проворны, и не сладить с ними, и не спастись. Даже если за сто вёрст сбежишь, поймают тебя хозяйкины ягодки.

— А ежели за тысячу?

— А за тысячу вёрст, девонька, никто ещё от нашей хозяйки не сбегал. Об одном ведомо: нет хозяйки богаче в Горном округе. И страшнее нет… Смотри на эту полку. Здесь тарелки большие, да только не знаю, когда понадобятся — с тех пор, как барина в усадьбе не стало, барыня никого в гости не зовёт.

Петровна принялась и дальше учить девицу посудным лайфхакам. Я поняла, что «ягодная команда», «ягды» — от немецкого слова «охота», как ягдташ, ягдтерьер. Вот только лица у этих охотничков маскированы, как у спецназа.

— А правда ли, Марья Петровна, что барыня мужа в затопленную шахту скинула? — еле слышно спросила Татьяна.

— Никто этой правды не ведает, да и тебе, девонька, лучше её не пытать. Исчез барин, будто и не было. Так-то добренький был, занятный. Из Питербурха с барыней приехал, вместе дом новый отстроили. Людей почти и не обижал, любил разные придумки с мастерами заводскими. Да к тому же новинки эти не чудачества барские, а полезные: как воду побыстрей из шахты откачать, людей не утомляя, как воздух свежий в шахту гнести. Искал горный уголь, что не хуже древесного горит. Хозяйка, хоть и злодейка, ему тешиться этим не мешала. Пока господин не исчез, просто строгой была, без сатанинских лютостей.

Та-а-ак, управляющему надо выписать премию. Эта информация, пожалуй, интересней, чем о ягдах. Дом, да, более-менее новый, недавно перестроенный или построенный с нуля. И главная здесь барыня, если позволяла мужу тешиться. По праву наследственного владения?

Танюша что-то спросила опять.

— Да нет же, девонька, никто не знает, куда муж подевался. И куда шишмейстерская дочка пропала в ту же пору, никто не знает. А ты и подавно знать не можешь, ты в усадьбу позже этого взята. Всё равно, приедет опять начальство, станет спрашивать — отвечай: ничего я не видела, а слышала, будто барин срочно собрался и в Питербурх уехал.

Шишмейстерская дочка — наверное, та самая Птиченька. Что же касается инцидента в целом, то, похоже, исчезновение мужа расследуют, но как-то уж очень лениво.

— Марья Петровна, а зачем её дворня слёзы собирает? — задала Таня, пожалуй, самый интересный вопрос.

— Господи спаси, какая это дворня? — Мне показалось, будто я увидела, как Петровна гневно махнула рукой и перекрестилась. — Это неведомо какие чины, незнаемо какого ведомства. Девка, тьфу, в мужском седле ездит. Для чего дань слёзную берут? Наверное, чтобы барыне все её лютости с рук сходили.

Так-с, пока непонятно. Но догадалась я верно: серая парочка не крепостной домашний персонал и мне не подотчётная.

Новенькая опять что-то спросила.

— Ты, Танюша, и про барина забудь, и про этих чертей не спрашивай. А то станешь ледышкой или волчьей снедью. Или вообще в Чёрную нору попадёшь. А уж там не просто Господу душу отдашь, там как бы душу совсем не потеряла.

— Почему, Марья Петровна?

— Бесам туда ход ведом. Всем знаемо, что там золото добывают, ну и ты больше того не знай. В Чёрной норе каждому дело найдут. Я раз тебе про неё сказала, больше — ни гу-гу. И вообще, ничего от меня ты не слышала. Помоги-ка тазы отнести.

Татьяна и Петровна удалились. Опять прошуршала невидимая ставня, и затихавшие голоса стали совсем не слышны.

Засветился потайной фонарь.

— Пойдёмте, Анна Дмитриевна, разговоров больше не будет. Не намерены взыскать с дуры за болтовню?

— Если при мне такое скажет, на людях, взыщу, — ответила я, поставив ногу на первую невидимую ступеньку.

* * *

Я опять прогулялась по вечерней, вернее, уже ночной усадьбе. Вообще-то, неуютно, блин. Будет завтра новая барская причуда: не морозить летом, а лампы расставить, чтобы ходить ночью от огонька к огоньку. Если барин, мой неверный супруг, тусовался с местными умельцами, если этих умельцев ещё волкам не скормили, надо им этот ламповый заказ сделать, чтобы и эффективно, и бюджетно.

На минутку кусанула своевольная зверька по имени совесть. Я-то тут гуляю, делаю что хочу, планирую. А неподалёку в тайном бункере сидит прикованный человек… двое, вообще-то. Пусть в тепле, в сытости, пусть лампадка у них горит — не ослепнут во мраке, всё равно нехорошо…

Я предугадала внутреннюю атаку. И всё равно она была удушающей и жгучей.

«Как он мог! Как он посмел! А она? Я же ей благодетельница! Втёрлась, вкралась, украла сердце! Хотели быть вместе — исполнила! Так они и живы ещё при этом. А ведь сколько уютных шахт в округе пустует!».

«Отстань, — тихо сказала я чужому голосу. — Отстань, разберусь. Никого сегодня выпускать не стану».

Голос удалился с удовлетворённым тигриным ворчанием. А сама я подумала: если и выпущу, то по милости, а не от страха. Судя по разговору Танюши и Петровны, тайный погреб и вправду являлся секретным объектом, неизвестным не только властям, но и персоналум. Ну а охранники-ягды явно неболтливы.

Сколько вопросов. А заоконная тьма без электричества тянет ко сну.

Прощаясь, Андрей Иваныч дал мне колокольчик. Стоит встряхнуть — сразу явится горничная и поможет раздеться-умыться. Нужна ли мне такая услуга, сама, что ли, до постели не дойду?

Тем более кто-то идёт с фонарём. Горничная?

Нет. Это был Карл Карлович.

— Анна Дмитриевна, — сказал он, — настало время Ритуала Часов.

Глава 7

— Ну что же, — ответила я, — если время настало, давайте проведём Ритуал Часов.

Подробней не выспрашивала. И так скоро узнаю, какова моя роль в этом мероприятии.

Пока же просто пошла за Карлом Карловичем. Без особой радости, зато в тревоге. Помнила, как в детстве в больнице добрая тётя в белом халате сказала: «Сейчас, солнышко, посмотрим горлышко». И обратилась к другой тёте, уж потом я поняла, что ассистентке: «Ну что, начинаем тонзиллэктомию». Словечко запомнилось навсегда, потому что солнышку не только посмотрели горлышко, но и сделали бо-бо чем-то острым.

Операционная, верней, ритуальная оказалась близко. Контрольмейстер открыл зал, в который я ещё не заходила. Подошёл к стене, стал крутить небольшое медное колесо. Послышалось щёлканье, шипение, и почти одновременно загорелась дюжина масляных ламп. Точнее, одиннадцать, одна не сработала. Но всё равно эффектно для эпохи свечек и лучинок.

— Одна из разработок Пёсика, — бесцветным голосом заметил Карл Карлович.

Мне стало даже обидно: человек изобрёл такую прогрессивную систему, а его обзывают.

— Моего супруга? — уточнила я.

— Да, — кивнул контрольмейстер. Дернул за шнур. Разошлись шторы, закрывавшие стену, и я увидела огромный чёрный деревянный футляр. Из него доносились мерные звуки.

Контрольмейстер провёл рукой по нижней доске футляра, в каком-то месте слегка нажал. Два верхних щитка беззвучно отошли в стороны, как двери вагона метро.

И я увидела настенные часы, большие, почти башенные. Вместо рамок — широкий расписной барельеф. Домики и небольшие города, реки, морские берега, горы с шахтами. И то ли барельеф был умело подсвечен, то ли какая-то тайная механика, но он ожил. Ветряная мельница крутилась, по реке плыл кораблик, волны ударялись о берег. На башнях развевались флаги. А в одном из городков даже был пожар. Но стоило вглядеться, как картинка менялась: вместо реки — дорога с повозками, вместо города — лес...

— Вам не следует смотреть на раму слишком долго и пристально. Вы всё равно ничего не поймёте и навредите себе, - сказал контрольмейстер.

Да, Карл Карлович прав. Но, блин, хоть какие-то движущиеся картинки. Хоть какое-то кино.

Чтобы избавиться от круговерти в глазах, я сфокусировалась на циферблате. И только тогда заметила, что стрелок четыре. Ну да, в спорте такие нужны. Но если часы наручные. На стенных часах пока не встречала.

Три стрелки были выполнены в одном стиле и напоминали серебряные стрелы. А ещё одна, самая длинная, — заточенный клинок.

И со временем было что-то неправильное. Не то чтобы в моей головушке идеальные биологические часы, но солнце закатилось не так давно, а разговор Петровны с Татьяной никак не мог длиться часами. Сейчас девять вечера, может, чуть меньше, может, чуть больше. Между тем короткая стрелка, скорее всего часовая, приблизилась к полуночи. А стрелка-меч указывала на семь часов. Что за разнобой!

— Может, я ошибаюсь, — заметила я, — но механизм нуждается в часовщике.

На лице контрольмейстера появилась секундная улыбка, как у человека, дождавшегося вопроса или озвученного сомнения.

— Это не поломка. Часовой механизм показывает точное время, только не этой провинции, а другой территории. Разница — три часа.

Ну да, я же видела здесь и правильные часы, только попроще. Вспомнила, что на ресепшене во многих отелях стены с часами, показывающими время в мировых столицах. А здесь — только чужой часовой пояс.

Но в ответе контрольмейстера был дополнительный смысл, и мне показалось, что я его уловила:

— А что показывает не часовой механизм?

Карл Карлович кивнул. Обернулся к помощнице — как она так тихо вошла? Коснулся рельефной картинки высокой горы. И тотчас открылось маленькое отверстие.

Помощница шагнула к часам. Приставила к отверстию небольшую чёрную воронку. Высыпала в неё содержимое колбы. Я опять расслышала стуканье горошинок.

На одну секунду часы замерли. А потом стрелка-меч стала медленно, нехотя отступать. Со странным и страшным звуком, будто железную цепь волокут по ребристому железу.

Лязг!

Шесть часов.

Лязг!

Пять часов. Четыре часа.

Потом стрелка-меч сбавила ход. Задрожала, как мячик, катившийся по бетонной дорожке на пляже, а потом скатившийся на песок.

Но всё же указала на три часа. И замерла окончательно.

— Поздравляю, — донёсся голос контрольмейстера, — сегодня был очень весомый сбор. Вам повезло. Я ожидал два-три отскока, но вы сами видите — произошло четыре.

Я не понимала ни-че-го-шеньки. Задала самый простой и детский вопрос:

— Почему?

— Основной сбор — экспедиция в Погреб, — неторопливо начал контрольмейстер. — Упорство Птиченьки сменилось отчаянием, а глупая девица оставила своё притворство, когда узнала, что её отправят в Чёрную нору. Жаль, что вы не прислушались к моим словам. Негодяйку следовало напугать, оставить, и она принесла бы добычу как минимум ещё один раз. Потом — хоть в Чёрную нору, хоть к волкам. Неисполненные угрозы не пугают, зато расправа – впечатляет остальных.

Вот тут-то не поспоришь. Глашку вряд ли можно было бы ещё довести до слёз больше одного раза.

Но какой смысл во всей этой алхимии?

Между тем нормальные стрелки часов достигли двенадцати. Опять лязг. И стрелка-меч тоже переместилась на одно деление вперёд.

— Сутки прошли. Теперь у вас восемь дней, — сказал Карл Карлович. — Думайте о новой добыче для механизма.

— Восемь дней чего? Жизни? — спросила я.

— Вы правильно ответили на свой вопрос, — улыбнулся контрольмейстер.

— Но… — растерянно сказала я, — вы могли бы рассказать подробно?

— Я могу ответить на некоторые ваши вопросы. Но только относящиеся к делу. Вы намерены задать их сейчас?

Нет, блин! Уйти баю-баиньки и пожелать себе сладких снов о том, как я плодотворно проведу восемь суток. Если не заставлю кого-нибудь ещё разреветься и не получу новую отсрочку от этой адской машины!

— Если у вас нет неотложных дел, я готова задать вопросы сейчас, — сказала я в непринужденно-деловом стиле. Или мне так показалось. Голосок, не дрожи!

Контрольмейстер кивнул. Указал на столик и два кресла. Я заметила, что серая дама удалилась.

— Вы не возражаете, если я закурю в вашем присутствии?

Я открыла окно, впустив зябкий, но свежий воздух, а также ночные шорохи и далекое уханье лесных пернатых хищников. От этих естественных звуков стало чуть легче.

— Не возражаю. Курите.

А сама вспомнила времена, когда немало мужчинок обходились без такой вежливости. Впрочем, их и ныне достаточно. И чем гаже никотиновый продукт, тем меньше шансов, что спросят разрешения.

Контрольмейстер сел, закурил сигару. А я впервые пригляделась к этому человеку средних лет. Выбрит очень качественно. Ненавязчивый запах одеколона, без химии. Уверенный, но не властный взгляд. В моём мире был бы менеджер высокого уровня. Исполнительный директор, но всё же не генеральный.

— Кто вы такой? Дама в сером — ваша помощница?

— Этот вопрос не по делу, — ответил контрольмейстер и выпустил дым. Сигара — из хорошего табака. Ну или если у вас спросили разрешения закурить, тогда любой запах кажется приличным.

— Для чего вам нужны слёзы?

— Этот вопрос тоже не по делу. Откажитесь от любопытства и задавайте вопросы в ваших интересах.

— Вы превращаете слёзы в твердую субстанцию наподобие горошинок и дробинок?

— Их превращает коллектор. Да, жидкость переходит в твёрдое состояние, что облегчает хранение до того, как они переданы механизму, и подсчет в момент передачи.

— Механизму годятся любые слёзы?

На этот раз контрольмейстер улыбнулся. Открыл небольшой саквояж, вынул луковицу, достал маленький ножик.

— Вы желаете сделать опыт с вашими глазами прямо сейчас?

— В этой комнате так красиво, — искренне ответила я, — а вы предлагаете резать лук. Фу! Я готова поверить без эксперимента.

На этот раз Карл Карлович улыбнулся широко, едва ли не рассмеялся. Не глядя вышвырнул луковицу в открытое окно.

— Я рад, что вы верите. Да, вы могли бы потереть луком свои глаза или заставить десяток девок умыться свежей выжимкой из этого овоща. Пролилось бы немало слёз, но ни одна их капля не стала бы горошинкой. Как говорят, луковое горе? Луковое горе — невесомо. А Часам нужен вес.

- А если бы, — спросила я, удивившись циничности вопроса, — приказала вы высечь розгами десять ни в чём не виноватых девок?

— Да, это была бы добыча, — без улыбки ответил контрольмейстер. — Но очень легковесная. Одна, две горошинки, они бы лишь раскачали, но, скорее всего, не сдвинули бы главную стрелку. Иное дело, если бы девки испугались, что их засекут насмерть. Тогда к боли непременно добавится ужас и тяжесть шариков увеличится.

— А что дало бы максимальный вес? — беспечно спросила я.

— Представьте казус, нередкий для большой усадьбы. Горничная любит садовника или конюха, её хотят выдать за главного урода поместья. Горничная сговаривается о побеге, крадёт деньги, но влюблённых ловят у ограды. Юноша берёт вину на себя, его беспощадно наказывают на глазах у любовницы, а она – ревёт и умоляет прекратить процесс. При удачных обстоятельствах — если девица не упадёт в обморок, разовая добыча может быть равна по весу всей сегодняшней.

Я представила, как Настя или новая горничная Таня влюбятся в кого-нибудь, например, в крепостного музыканта из тех, что играли мне утром. Как соглядатаи доносят мне о любви… и замыслах побега, да, может, и провоцируют. Как несчастных ловят с поличным, и я приказываю…

Замотала головой так, что та закружилась.

— Существует немало способов получить нужный вес, но ни один из этих способов не прост, — продолжил контрольмейстер, будто не заметивший мою реакцию. — Ни ревущие младенцы, ни плакальщицы на похоронах не сдвинут эту стрелку. Не рассчитывайте на слёзы от боли и мелких обид — они могут оказаться недостаточным грузом. Ждите новых удач, таких, как сегодня. Но лучше создавайте их сами. В своих владениях вы властны над всем, кроме этого механизма.

Я пристально посмотрела на Карла Карловича. Вспомнила застенок на дворе ягдов. Интересно, сохранит ли этот манагер спокойствие при виде бича, крючьев и раскалённой стали, когда окажется в цепях он сам? Сможет ли повторить, когда будет растянут на дыбе: «Этот вопрос тоже не по делу»?

— Над всем, кроме механизма и его механиков, — добавил контрольмейстер, будто прочитав мои свирепые мысли. — Для вас дороже моей жизни может быть только ваша собственная. Можете считать, что вы смертельно отравлены, а я — хранитель противоядия. Ещё вопросы?

— Годятся ли мои слёзы? — спросила я, непроизвольно усмехнувшись.

— Годятся. Как вы понимаете, их источником не может быть лук или укус пчелы. Страх тоже не обязательно слезоточив, — пояснил Карл Карлович.

— Слёзы должны быть только человеческими?

— Да, — ответил контрольмейстер. — И считаю нужным предупредить: механизм реагирует именно на сухие слёзы, а не вес любых круглых предметов. Попытка обмануть его любым суррогатом окажется неудачной, единственной и последней.

Я, конечно, не планировала сыпать туда сухие горошинки. Всё равно, вдруг местный Кулибин — кстати, не жил ли он уже тогда? — смог бы синтезировать слёзки?

Ну и самый нерадостный, но необходимый вопрос:

— Предположим, сегодня вечером эта стрелка была бы на одиннадцати и механизм не получил бы новую добычу. Что произошло бы в полночь? Я бы упала замертво рядом с часами?

— Нет, —спокойно ответил контрольмейстер, — вы бы пошли спать, заснули и не проснулись. Точнее, проснулись, но уже не вы

.— А… А если…

Хотела задать идиотский вопрос: если не буду спатеньки? Увы, сама на него могу ответить. Не спасёт никакой кофе, никакой холодный душ и цитрусовый коктейль.

— А сколько женщин прежде не проснулись в этом теле?

Карл Карлович зевнул. Прикрыл рот ладонью.

— Извините. Этот вопрос тоже не относится к делу. Мне пора спать, да и вам тоже.

Я даже не поняла, был ли в его руке невидимый пульт. Или он приблизился к стене и тронул футляр. Но чёрные доски сдвинулись. А потом их закрыла занавеска.

…Самое удивительное, что я в эту ночь заснула почти сразу.

Глава 8

За две тысячи вёрст к западу. Берег Невы

Горничная Катти была счастлива. Во-первых, служила не абы кому, а самим Рецким — древнему княжескому роду, обладавшему особой мудростью. Ведь что сделали бы иные господа, узнав, что крестьянская девочка из их вотчины говорит с животными, метёт пол без метлы и слышит за двумя стенами? Отправили бы на самую дальнюю лесную заимку, чтоб носа на люди не казала. Или в монастырь на покаяние.

Но Рецкие знают: в Карелии, откуда родом Катти, каждая вторая девчонка не ведьма, так колдовка. Потому взяли в Петербург, прислуживать в усадьбе. Пусть девица будет под присмотром. А уж то, что в столице не надо волшебить за стенами усадьбы, это Катти сама понимает.

Во-вторых, сегодня утром в Питер вернулся Марк. И это было лучше цветных чепчиков и платьев, мятных леденчиков и даже хорошей погоды.

Марк для Катти был другом детства. Ну как другом? Она — служанка, он — младший сын древнего рода. Но когда такое мешало играм и проказам? И тем более взаимным выручалкам, иногда из-за проказ, иногда по делу.

Например, когда Катти было велено печь растопить, а вредный печник Семён спрятал огниво. Время шло, огниво не находилось. Катти, чуть не плача, обратилась к Марку. Он подошёл к печи, присел, приоткрыл заслонку, сунул руки. Катти увидела, как его постоянно смеющееся лицо на миг стало серьёзным, как под чёрной прядью волос, упавшей на лоб, скатилась капля пота. А потом в печи вспыхнуло пламя, охватило розжиг. Марк вынул ладони, подул на них, скривился, будто обжёгся. Испуганная Катти взяла его за запястья, посмотреть, нет ли следов огня. Ожога, конечно, не было, а Марк рассмеялся и чмокнул её в щёчку.

В другой раз Марк разбудил Катти.

— Как на твоём языке «оживлять»? — быстро спросил он.

— Еллато, нет, лучше еллайтя, — удивленно сказала девчонка. — Зачем?

— Позже! — крикнул Марк, убегая.

Утром он рассказал Катти, что этой ночью ягды курляндской царицы прискакали в усадьбу соседей — Метьевых. Марк собирал все пригодные слова, чтоб оживить волчью шкуру, напугать коней и дать время скрыться старому князю.

Потом Марк уехал, и надолго. Учиться в Европе, посещать волшебные сады, навещать ведунов из самой дальней родни. За день до отъезда он упражнялся на шпагах с Метьевым-младшим, клинок ранил руку, и Катти сохранила платок с каплями высохшей крови. Увы, сил, чтобы следить по этому пятнышку, ей не хватило.

Зато хватало обрывков подслушанных господских разговоров.

— …Ты ещё жаловался, что ему дали в дорогу так много усиль-песка! Он уже его потратил и требует прислать новый!

— …Он вообще понял, для чего его отправили в Европу?!

— …Смейся, бабушка, но нашего Марка опять надо спасать.

Бабушка не только посмеялась, но и велела спасти Марка в очередной раз. Его спасали, отправляли помощь, приказывали приехать домой. Марк благодарил и находил новые приключения в неведомых краях.

А потом Марк вернулся. Заглянул в усадьбу на считаные минуты — даже Катти его не увидала. И сразу понесся по друзьям. Вестовой, посланный на розыск, догнал его то ли у Метьевых, то ли у Рятинских и велел прибыть на вечерний семейный совет.

Катти ждала на крыльце. Отец, тёти, дяди, младший брат и бабушка — на втором этаже, в столовой. Семейство ждало с гневом, и гнев распалялся так, что почуешь за четыре стены. А вот Катти ждала с надеждой и тревогой.

Марк появился внезапно. Остановил коня у крыльца, бросил мальчишке-конюху повод и мелкую монету. Паренёк удивился так, что не поймал повод и чуть не выронил награду.

— Привык расплачиваться с прислугой, — сказал Марк. — Здравствуй, кукушка!

Обнял девушку, расцеловал, потёрся выбритой щекой, украшенной двумя шрамами. Катти не то чтобы была экспертом по клинковым ранениям, но догадалась, что они получены в разных драках.

— Марк, на тебя очень сердиты, — сказала девица.

— Да? А за что? — спросил он с такой же интонацией, как и лет семь назад, когда во время апрельского ледохода вскочил на льдину, поднял над головой растянутый кафтан, призвал ветер, переплыл на другой берег Невы, нарвал подснежников и вернулся. Жаль, подснежники предназначались не Катти, а Маше Метьевой.

— За что? За Кёльн, за Париж, за Шотландию, за Мадрид, за Венецию, — начала перечислять Катти.

— Так ты в моё отсутствие изучала карту? — искренне удивился Марк. — Когда совет закончится, мы погуляем, и я проверю твои познания. А теперь — поцелуй меня на удачу.

Катти так и сделала. А ещё чуть-чуть послюнявила щёку Марка и шепнула:

— Этах-корваль.

Потом прислонилась к стене, закрыла глаза. Нет, не запомнить сладкий поцелуй. А чтобы лучше расслышать.

Сначала в ушах отчётливо раздавались шаги Марка по ступенькам. Потом — скрип двери. Сдержанные приветствия и несдержанный ропот. И семейный совет начался.

Не такая уж сильная ворожейка Катти — иначе не служила бы горничной. Поэтому слышала не всё, а отрывки. Говорили в основном дяди и тёти, а отец и бабушка молчали.

Дядя Илья:

— Зачем ты свернул в Судетские горы и задержался там на месяц? И кто дал тебе право обидеть Рюбецаля?

Марк:

— Я хотел выяснить сам, кто прав — он или местные рудные гномы?

Дядя Артемий:

— И в итоге поссорился и с горным владыкой, и с гномами. А какой шут занёс тебя в Шотландию?

Марк:

— Английский принц-без-короны. Он замечательно пил, дрался и мог найти симпатичную девицу даже в деревне засохших ведьм. Кто мог знать, что при Каллодене штыки британских гренадер окажутся сильней шотландских палашей?

Отец:

— Кто мог знать?! Ты получил предсказание, что красавчик-принц не сядет на английский престол. Но ты всё равно пересёк море и участвовал в войне, зная, что она будет проиграна. Почему?

Марк:

— Но ведь так интересно сражаться за безнадёжное дело. К тому же я освоил шотландский кинжал дирк и научился готовить хаггис. Лучше него только наша няня с бараньими мозгами, с чесноком и перцем. Ну а что касается напитка уиски…

Тётя Дарья:

— Лучше скажи, зачем ты отправился в Испанию и вляпался в историю с инквизицией? И знаешь ли ты, сколько нам пришлось потратить золота и усиль-песка, скольких местных чародеев попросить о помощи, чтобы ты сейчас живой стоял перед нами, болтая про напиток уиски?

Марк:

— Ну кто же мог подумать, что жертвы инквизиции в благодарность за своё спасение захотят принести в жертву меня самого? Увы, на этот раз инквизиторы, похоже, были правы. Благодарю вас за то, что вы успели меня выручить. Кстати, я оказался в Испании не просто так, а чтобы добыть в Севилье розу Верности. Надеюсь, её черенок был благополучно доставлен в усадьбу.

Дядя Илья:

— Благополучно. Но тебя посылали в Европу не за этим. Ты сам знаешь, у кого и чему должен был учиться, а ты всего лишь пил, фехтовал и ссорил наш род с волшебными фамилиями Запада, с которыми мы жили в согласии со времен Герберштейна. Мы помирились, но ты даже не представляешь, сколько нам это стоило!

Марк:

— Представляю, а ущерб возмещу.

Отец:

— И это не самое главное. Ты помнишь, что ты сделал, когда вернулся в Россию?

Марк:

— Я поцеловал родную землю у причала.

Отец:

— Не только. Когда таможня нашла в твоем багаже самоходного ходунчика-прыгунчика, ты сказал, что везёшь подарок царевичу Иоанну. Нам было трудно спасать тебя от силезских ведьмаков, русалок Рейна, арденнских трупогрызов и бретонских живоглотов. Но поверь, труднее всего было сделать так, чтобы сегодня вечером ты стоял здесь, а не сидел в бастионе Петропавловки или Шлиссельбурга.

Марк:

— Я думал, что малолетний царевич во дворце, а не в заточении. Эту игрушку, подарок нюрнбергских домовых, я берёг три года. И решил подарить малышу, потому что взрослой императрице она не нужна. Дяди и тёти, родимый, дорогая моя бабушка… Наш род пережил Иоанна — покорителя Новгорода. Пережил Иоанна — покорителя Казани. Пережил Смуту, пережил Петра. Неужели он не переживёт его добрую, хотя и мнительную дочку?

Отец:

— Он пережил, потому что в нём никогда не было таких вертопрахов, как ты. Сегодня мы спасли тебя в последний раз. И я не намерен делать это снова. Не я лишаю тебя наследства, ты сам…

Бабушка:

— Слушала, слушала, а теперь скажу. Молчи, сын, мать говорит. Да, такого непутёвого молодца в нашем роду ещё не бывало. И провинился наш молодец, как никто другой. Ну так вину отслужить надо — удалью, отвагой да дерзостью, а дерзости молодцу не занимать. Помним же, какие вести с Большого Камня пришли, кто в тамошних горах объявился, да кто в тех горах пропал? Если внучек ничего не боится, так пусть тогда… Погодите-ка, ещё одно ухо в этой комнате чую. Вот мы сейчас…

Катти отлетела к стене. Так больно стало от могучей невидимой оплеухи, что какое-то время даже стонать не могла. Осторожно потрогала скулу. Ничего не поломано, и даже ухо немножко слышит. А всё равно болит-звенит.

Так и простояла неведомо сколько, пока по ступенькам не сбежал Марк. Такой же весёлый, как и когда поднимался.

— О, знатно тебе приложили. Узнаю рученьку, не утратила бабушка силушку.

— Что решили? — спросила Катти.

— Что-что. Я до заката должен покинуть Петербург.

— И куда твой путь?

— А тебе так интересно? Давай погуляем по берегу, посидим на травке, поговорим о хорошем. Сейчас белые ночи, и закат не скоро.

Глава 9

Восемь дней до конца моей жизни

Как ни странно, я заснула сразу, спала сладко, проснулась легко. И задумалась о зловещих часах, лишь когда донеслось ненавязчивое пиликанье оркестра. Рассмеялась, мысленно сравнила его с будильником, поставленным на определённый час и не отключённым вечером. Надо бы его отменить.

Тогда-то и вспомнила про часы.

Сколько мне ещё прожить положено? Восемь дней. Отличненько. Будем жить не тужить, а потом кто-нибудь мне ещё жизни наплачет.

Умылась, велела подать кофе в спальню. Выпила и принялась на свежую головушку изучать окружающий мир.

Начала с осмотра усадьбы. Никаких новых тайных комнат и залов не обнаружила. Разобралась с секретным коридором. Андрей Иваныч сказал, что сделан он «когда весь дом перестроить было велено». Строительная бригада — горные рабочие, командированные с дальнего рудника. После большой реконструкции трудяг вернули в шахту, и, по заверениям управляющего, они не поделились секретами с прислугой, которая во время стройки жила в ближайшем селе.

Заметила, что, когда заходила речь о недавнем прошлом усадьбы, Андрей Иваныч избегал уточнять, кто о чём распорядился. Просто говорил: «Было велено». И слово «барин», в отличие от кухарки Петровны, не произнёс ни разу.

Я обулась в бесшумные бахилы, взяла потайной фонарик и отправилась на исследования. Секретный путь имел два входа-выхода: рядом со спальней, куда и вошла прошлый раз, а также на самом нижнем уровне — в подвале. Точек прослушивания оказалось три: людская, кухонная подсобка и гостиная.

Заодно выяснила, кто поддерживает чистоту тайного коридора: дочка управляющего Арина, глухонемая девчонка лет пятнадцати. Сам Андрей Иванович оказался вдовцом. Я заметила, что, когда разговор касался дочурки, управляющий не то чтобы робел, но тревожился и глядел умоляюще: давайте сменим тему беседы!

Из разговора с Настей, я выяснила, что покойную супругу Андрей Иваныч любил, о другой не думает и обожает Арину.

— Она такой и уродилась? — спросила я.

— Нет, с ней немая глухота приключилась, когда родимая скончалась, — ответила Настя, и я заметила, как девушка насторожилась.

— А из-за чего?

— Барыня-матушка, всякое говорят. Вы прикажете мне глупости пересказать? — сказала Настя с интонацией человека, которому предлагают прополоскать бельё в проруби.

В тот момент я была озабочена чем-то другим и не стала узнавать глупости. Анастасия вздохнула, не скрывая облегчения.

Что же касается коридора, я решила сменить замки. Как-никак такое право — одно из главных отличий владельца от арендатора. Управляющий не спорил:

— Я Никитке прикажу приехать и замки новые поставить. Он хоть почти малец, но очень рукаст. И сообразителен. Прежде, когда новинками занимались, едва ли не первый среди мастеров был. Да и не болтлив.

Я приказала командировать в усадьбу Никитку. Ну и в очередной раз заметила, как не хочет управляющий уточнять, кто же велел новинками заниматься.

* * *

Заодно выясняла и другие «тайны мадридского двора». Конечно же, особо интересовалась контрольмейстером и его ассистенткой. Они жили в усадьбе, в небольшом флигеле рядом с основным домом. Я стала приглашать их к столу — трапезы в одиночестве откровенно надоели. Имя молчаливой серой спутницы пока оставалось неизвестным.

— Этот вопрос — не по делу, — ответил Карл Карлович, когда я спросила напрямую.

От приглашения они не отказались. Среди прочего мне были интересны их пищевые предпочтения. Узнать, что человек кушает, не менее важно, чем то, что он слушает, читает, смотрит, и всякая прочая всячина.

Некоторые выводы сделать удалось. Серая пара не отказывалась от любого предложенного блюда, но, если, например, в меню были ботвинья и суп с клёцками, они выбирали суп.

Зато беседы разнообразием не отличались. Я начинала болтать о салатах и соусах, о погоде, о горной добыче, контрольмейстер ограничивался короткими оценивающими репликами. Я присматривалась к лицу собеседника, если такое общение можно назвать беседой. Несомненно, Карл Карлович знал немало и разбирался в добыче руд лучше, чем в отличиях борща от свекольника. Но избегал проявлять компетенцию.

А однажды негромко сказал:

— Когда вы задаёте вопросы, я хотел бы как можно реже отвечать «этот вопрос — не по делу». Вам необходимо сохранять репутацию среди прислуги.

Спорить не стала.

Ещё приглашала к столу управляющего. Вот он отвечал на все вопросы, но был дискомфортным сотрапезником. Соглашался съесть всё, что предложат, постоянно оглядывался, будто не верил, что обедает за одним столом с барыней. Казалось, в любую секунду был готов к приказу взять тарелку и отправиться есть на кухню. А на предложение пригласить к обеду дочку отреагировал:

— Прикажете — приглашу, Анна Дмитриевна.

Но выражение лица было таким, будто готов упасть на колени: «Не надо». И я не пригласила.

* * *

О готовке я говорила с контрльмейстером не случайно, потому что ей занялась. Конечно же, не своими руками, а используя персонал. Если мне осталась жить неделя плюс-минус, то надо же провести её вкусно.

На второй день после обеда направилась на кухню. Шеф-повар вытянулся в струнку, подсобники чуть на колени не попадали.

— Гриша, — сказала я — уже выяснила имя повара, — обед и на этот раз отменный. Скажи-ка, поварская книга у тебя есть?

А сама огляделась по сторонам. На кухне было светло, чисто, прибрано. Вот кулинарный инвентарь старенький-престаренький. Понятно, нет миксеров и соковыжималок, но и мясорубки нет. И судя по прерванной работе поварёнка, он, надбив яйцо, отделял белок от желтка, не используя простейший сепаратор. Непорядок, заняться надо.

— Кухмистерская роспись есть, — с поклоном ответил повар. — Посмотреть изволите?

Я заглянула в большую рукописную книгу, умеренно засаленную, да и с прочими разноцветными отметинами — свидетельствами, что, когда готовят, она открыта. На каждой странице в левой графе — рецепты на французском, справа — транскрипция названия и вольный русский перевод рецепта.

— Гриша, а приготовь-ка галянтин де дендон о трюф и ещё грюо фриаболь де семуль. Супчик — потаж пюре доньон, а на десерт — пломьер де фрез.

Если бы не суровые реалии крепостничества, мой французский вызвал бы неумеренный смех. А так повар наморщил лоб. Потом улыбнулся — понял. И сказал, что всё сделает.

Кстати, серая парочка опять появилась следом. И застыла в пяти шагах, как падальщики поодаль хищника.

Кроме кухни, я осмотрела прилегающие кладовые, всюду совать нос — самое дело хозяйки поместья. И поразилась обилию и разнообразию. Было всё, кроме совсем уж экзотических фруктов и лангустов. Даже модный овощ томат, не говоря уж о картошке. Помнила, что лишь в XVIII веке сеньора помидора признали не только декоративным растением, но и вполне кулинарным. Тут же его ели. Нашлись и трюфели для индейки из первого рецепта — они хранились в оливковом масле.

С тех пор моя трапеза начиналась с дегустационных порций. Заранее предупредила повара:

— Если я отказалась от блюда, то не потому, что худо состряпано, а другое желаю. Предложите его Карлу Карловичу с дамой и Андрею Ивановичу. Остальное сами съедите, другую дворню доесть пригласите, ну а на ужин вот что состряпайте…

Гришка сиял лицом, записывал. А на лице контрольмейстера можно было прочесть не столько скепсис, сколько техническое непонимание: здесь сегодня слёзки точно не собрать.

Кроме кладовки и погребов, я, не без страха, исследовала морозильник. Устроен он был надёжно и просто: студёной зимой на озере выпиливали ледяные брусья, везли в усадьбу, опускали в самый глубокий сектор погреба с теплоизолирующими дверями. Лёд, почти не уменьшаясь в объёме, исполнял свои обязанности до следующего сезона. К счастью, в этом июньском царстве холода, где можно выпрямиться в человеческий рост, трупов-ледышек я не обнаружила. Или убрали до меня?

Не забывала я и волков. На второй день велела их опять накормить, на третий поговорила с управляющим.

— Народ и так тут боязлив, — издали начала я, — зачем волков держать и мясо переводить?

— Шкуры ободрать прикажете? — спросил Андрей Иванович.

Ну уж нет. Пусть никаких эмпатий-симпатий между нами не установилось. Уж не сомневаюсь: серые не отказались бы не только от мяса из моих рук, но и от меня как мясца. Но разве это повод уничтожать зверушек? Они и так в обиде, что оказались в усадьбе без всякого своего согласия.

— Выпустить в лесу, без ран и повреждений, только подальше, — распорядилась я.

— Повелите ягдам, они выполнят, — ответил управляющий.

— Не обидят волчков? — усомнилась я. — Ведь недалеко отвезти, пришибить и выкинуть — проще.

— Не сомневайтесь, Анна Дмитриевна, — ответил Андрей Иваныч тоном человека, который уверен в правоте, — как скажете, так и выполнят. Если ягду повелят с другого ягда шкуру содрать, так сдерёт, высушит, принесёт.

Процесс депортации волков я не наблюдала, но на другое утро волчарня опустела. А вечером прогулялась подслушным коридором и была награждена таким разговором в людской:

— Ох, барынька-то наша опять учудила. Раскормила волчишек человечинкой да велела выпустить, чтоб окрест людишек ели поедом. Чтоб народ зря по лесам не шатался, только в шахтах да на заводах работал. А самую лютую волчицу при себе оставила. Ведь, чтобы человека терзать, один волк даже мучительней будет, чем если разом стаю голодную напустить.

С технической точки зрения не поспоришь. Всё равно еле подавила печальный вздох.

* * *

Кое-что прояснила насчёт ягдов. Оказалось, что их два десятка, в усадьбе постоянно дежурят не больше семи, а остальные в разъездах, патрулируют окрестности заводов. У них есть свой капитан — Судрабс Сунс. Если его люди носили полумаски, то этот, по рассказам дворни, полностью закрывал своё лицо.

Пару раз мечтала проявить сумасбродство — вызвать в усадьбу и приказать: «Маску долой!» Не решилась. Узнала, что ягды в двойном подчинении — исполняют не только мои приказы, но и распоряжения контрольмейстера. Да, пожалуй, даже не приказы, а просьбы — например, вывезти волков в лес. Более серьёзное распоряжение они, перед тем как исполнить, подтвердят у Карла Карловича.

Появилась эта братия относительно недавно. Однажды я спросила Настю, а она тихо ответила, поглядев на маячившую вдали серую пару:

— Полгода вряд ли прошло, Анна Дмитриевна. Тогда разбой приключился — лихие люди, что на меди работали, цепи разбили, да ружья у сторожей отобрали. Охрана заводская их настигла, они пальнули, догонщики и разбежалась. После того, — голос Насти стал тише, — заводскую охрану разогнали и наняли лиходеев, от лихих людей стеречь. Уж эти-то ни ружья, ни Бога не забоятся.

— А Карл Карлович тогда же появился? — спросила я.

— Тогда, барыня-матушка, — ответила Настя привычно болезненным тоном.

* * *

Ягдов боялись, да ещё как. Однажды перед обедом я обходила огород — посмотреть грунтовую землянику. Внезапно услышала в отдалении веселый стеклянный дзынь. Скоро подбежала баба и в слезах рухнула на колени:

— Барыня-матушка, пощадите сыночка неразумного! Лопатой игрался дурень да оранжерею разбил. Не отдавайте его ягодам на расправу! Пусть его здесь, на огороде, накажут, хоть прутьями, хоть крапивой.

Появился огородный работник, тащивший за ухо виновника происшествия. Его мать лила слёзы, серая ассистентка их собирала, а мальчишка был столь перепуган, что не решался даже ныть или скулить.

Отдавать взрослой охране такого малого сорванца было бы полное иродство. Но прощать — поймут ли? И репутация опять-таки.

Кстати, баба упомянула крапиву…

— Ты к какой работе приставлен? — спросила я.

Мальчишка пролепетал, что он помощник истопника, но дел на сегодня нет. Я велела, раз уж пришёл в сад, вырвать крапиву на небольшом пятачке у забора и вскопать это место под небольшую грядку. Чтобы не казаться совсем уж мучительницей, добавила, что работать можно в рукавицах.

— Благодарю, барыня-матушка, — мамаша уже рыдала счастливыми слезами, — я прослежу, я лынять ему не позволю.

От радости навешала сынку материнских подзатыльников, раздобыла лопату, грабли и поволокла бедолагу к месту исполнения трудовой повинности.

— Добыча настолько мала, что проводить ритуал сегодня нет смысла, — заметил контрольмейстер с почти незаметным осуждением.

Зато на следующий день слёзная добыча оказалась существенно больше.

Глава 10

За тысячу вёрст к западу. Берег Волги

Пир горой начался в кабаке задолго до заката. Закатил его Пётр Иванович. Так-то он в бурлацкой ватаге Петька Нос Кривой. Но если человек два ведра вина выставил, да плотицы сушёной, да раков варёных, да икорки паюсной, что на нижней Волге обычная снедь даже самому простому народу, да калачиков-заедок, да хлебушка от пуза — конечно, он сегодня Пётр Иванович.

Нынче Пётр Иваныч сидит во главе стола. Рассказывает о своём фарте и, конечно, только правду говорит. Ну как соврать может человек, который всем вина хлебного поднёс?

А говорит он про утро — страшноватое, чудесное и удачное.

— Идём мы по бережку, баржу тянем потихоньку. Солнышко печёт, ветерок веет, мы ухаем да айдакаем. Всё как обычно. Ну а потом чудное началось. Оглянулся я, а Ванька, что сзади всех бредёт, на песочке сидит. За ним сели Васька, Федька, Гаврюшка. И тут сам мужика вижу. Он всех наших по плечишку хлопает. Берёт наши лямочки, к канату подбирается. Мне тоже говорит ласково: «Отдохни, добрая душа, я потяну». Ванька, так ведь было?

— Так, — подтвердил Ванька, шелушивший мозолистыми пальцами раковый панцирь.

— Ну я и отдал мужику лямку. Такому не лямку, всё отдашь. Мы на песочке сидим, солнышку песенки поём, он один баржу к берегу потянул.

— Один — и баржу? — донёсся из угла скептичный голосок.

— Федька, Гаврюшка, сами видели? Вот то-то. А кто не верит — пшёл от вина моего воду из Матушки пить, песочком закусывать. Так вот, тянет он баржу к берегу. Хозяин да рулевой ругаются с баржи, а мужик им: «Добрые душеньки, не мокро вам спрыгнуть? Али мне на сушу вытянуть?»

— Он что, баржу один на берег вытянуть мог? — прорезался другой скептик.

— Мог. Ну купчина сообразил: лучше зипун намочить, чем потом с берега сталкивать. Едва баржа на песок села, так в воду — по пояс ему вышло. Только «Караул!» проорать успел.

— А дальше? — спросил кто-то.

— А вот тут-то как раз караул явился — три верховых объездчика, казаки служивые. Таперича им от губернатора приказано берега объезжать, ловить беглых рекрутов, да прочих бродяг, да тех бедняжек из нас, кто баржи тянет без бурлацкого пашпорта. От хозяина всегда возьмут грошики да угощение винное и бумажку не потребуют. Ну, братия вольная, выпьем за то, чтоб нам с любым начальством встречаться пореже!

Крепкие кабацкие посудины радостно стукнулись. Как не выпить за такое!

— Казачки видят издали, что буян всего один. Поскакали на него. С холма несутся, может, и сообразили, что мужик-то не простой, так разогнались, не остановиться. Мужик на них глядит, потом рыкнул на первого казачка по-медвежьи, да так, что коняга вздыбилась и покатился болезный в кусты. Второй казак сабельку выхватил, рубануть приноровился. Мужик медведем был, а тут котом метнулся, присел, сабелька с берёзы веников нарубила. Мужик же встал тотчас, толкнул коня. Да тот и полетел вместе с вершником.

— Мужик коня опрокинул, да с седоком?

— Слушай али глину кушай! Опрокинул, как я эту стопку. Третий казак мимо пронёсся, повернул коня да и умчался. Сбитый служивый под кустом лежит, лошадка тоже поднялась, ржёт жалобно, ногу поджимает.

— Поломала? — спросил кто-то с искренним сочувствием.

— Я тоже подумал – поломала. А дальше — самое чудное вышло. Мужик к лошадке обернулся, стал её по гриве гладить. «Прости, Божия тварь, что я тебя обидел. Ты-то в чём виновата?». Гладит, чуть не плачет. Воды стребовал ведро. Полил на землю, сотворил грязь. Перекрестился, грязью ей ногу намазал да давай чего-то шептать. Лошадка заржала, а потом болезной ногой земли коснулась и пошла с лёгкой хромцой.

— Исцелил? — спросил кто-то, не забывая воздавать честь сушёным карасикам.

— Видать, да. Два казака глядят, выпучив глаза. А мужик подозвал седока, говорит: «Ступай в город, веди в поводу, дай ей неделю отдыха, корми овсом. Узнаю, добрая душа, что ты животину не берёг — ещё раз встретимся, вот те крест!

— Ни коней, ни ружья не отобрал?

— Просто отпустил. Казаки поблагодарили, убрались. Мужик к хозяину обратился: «Ну-ка, сказывай, добрая душа, бурлачный люд не обижаешь?» Купчина посмотрел на мужика, потом говорит: «Ну так-то кормлю, а насчёт оплаты — пашпортов не спрашиваю, а ведь среди них…»

Кабак неодобрительно загудел. Много таких жуков, что нанимают беглых да бродячих, чтобы заплатить меньше, чем тем, кто с пашпортами.

— Мужик его прервал: «Потому и держишь их в чёрном теле. А ну-ка, рассчитайся с ними, да до Нижнего, да по совести, а не хитрости своей. А вы, братушки-ребятушки, поклянитесь Богородицей, что исправно груз дотянете. Кто при мне обещал да обманул — не любит со мной встречаться. Ох, не любит!». Мы поклялись, хозяин нам заплатил, как будто у всех у нас пашпорта бурлацкие.

— Не на это гуляем? — удивлённо спросил оборванный пропойца.

— Не. Как до меня расчёт дошёл, мужик мне в глаза посмотрел, потом на хозяина. «Вспомни-ка, как Пётр на трезвую голову огонь на барже углядел, затушил, пока не разгорелось, ладоней не пожалел. И как ты его отблагодарил — чаркой да алтыном. Тебе же, добрая душа, бурлак товара на пятьсот рублей сберёг. А ну-ка, выдай ему десятину, пока я, глядя на тебя, не огорчился». Купчина вздохнул да выдал мне рублики. Мы и гуляем.

Рёв, стук посудин. Счастливый бурлак продолжил:

— Потом мужик вздохнул печально, поглядел на нас. Особливо на Ваську-угрюмца. Говорит хозяину: «Ты и с этим рассчитался?» Теперь у меня с ним свой расчёт выйдет. Взял Ваську своими руками за руки, взглянул в очи. Тот, как башкой ни вертел, не отвертелся. И спрашивает: «Кто же ты такой, добрая душа? Беглый? Да, да не только. Воровал? Да, да не только. Убивал? Да, да не только. Помнишь ту девицу в лесочке, как она тебя молила Богом да матушкой твоей? А ты приневолил». Васька мекает чего-то, мужик говорит хозяину: «Прости, добрая душа, тебе другого бурлака нанимать». Да и стукнул два-три раза.

— До смерти? — ахнул кто-то.

— Не, до травяного царапанья. Лежит Васька червяком, мужик говорит: «Теперь в сторожа девицам годится — не опасен». Потом — к хозяину.

— Сколько взял-то с купчины? — спросил пропойца.

Пётр допил, закусил. Потом хохотнул:

— Хозяин опять кошель развязал. Мужик говорит: «Я в степь иду, зачем в степи деньги? Хлебушка дай печёного». Мужику принесли с баржи, он умял три ковриги на месте да пять в мешок побросал. Луковок пяток взял, соли три щепоти. И просит хозяина: «Дай мешок зерна». Тот в радости, что так легко отделался: «Может, муки мешок возьмёшь, чтоб в степи зерна не молоть?» «Нет, — говорит мужик, — зерно — пташкам Божьим». И точно, вокруг него сойки летают, дрозды, мелочь певчая, а воробьи мошкарой вьются.

— И ушёл?

— Ушёл, — подтвердил Пётр. — Но сперва я его поблагодарил сугубо и спросил: «Куда путь держишь и как звать тебя, чтоб в молитве поминать?» Мужик говорит: «Крестили Иваном, а зовут, кто знает, Добрушей. Иду на Урал, грехи замаливать. Там страшная злодейка объявилась. Потолкую с ней по-свойски, авось Господь сбросит грехи с души. Я здесь всё по правде-совести управил, теперь дальше пойду».

— И ушёл?

— Да. Сперва только баржу столкнул с мели. Велел хозяину дать нам вечер роздыху. А сам на восход ушёл. Только песенку поёт, зёрна за плечо бросает, и птицы вьются за ним. Есть кто мне не поверил?

Кабак загудел — нет таких.

— Ну так выпьем за Добрушу — добрую душу. Чтоб ему дойти и свершить положенное.

Глава 11

Шесть дней до конца моей жизни

Пару дней спустя после первого визита я опять навестила Пёсика-супруга и Птиченьку-разлучницу. Состав делегации был прежним, за исключением поэта Ваньки.

Теперь я окончательно убедилась, что он — тот самый виолончелист, что запнулся при моём первом пробуждении. Парень оказался мастером на все руки, верней таланты. Рисовал, играл на всех струнных и смычковых, мог по любому поводу сымпровизировать четверостишие. Его даже отдали на учёбу в Анненбург — к ссыльному музыканту и ритору. Ванька легко постигал изящные искусства, но чуток гонорарничал на стороне и, не забывая о подневольном состоянии, пропивал заработанное. В итоге парня признали выученным, вернули в усадьбу и старались не подпускать к водке, с переменным успехом.

Ещё, как поведала Настя, Иван тянулся к девкам. Они с ним кокетничали, но потенциального супруга не видели: «Такому проще на скрыпке сыграть, чем забор поправить».

Во время второго визита я не стала мучить узников поэтическими экспромтами разностороннего гения. Не потому ли на этот раз слёзной дани не было собрано вообще. Дамочка воздержалась как от мольбы, так и от юридических угроз. Супруг молчал тоже. Только произнёс, указав пальцем наверх:

— Анечка, там уже осень?

— Лето, — коротко ответила я и ушла.

Наверху обратилась к Андрею Ивановичу. Постаралась избежать слова «ягд». В чужих устах оно звучало противно, а уж если сказать самой — будто крупная муха коснулась не просто лица, но и губ.

— Передай этим мой приказ: клетку спустить на пол, чтоб не качалась. Побольше свечей принести. Дать чернильный набор и бумагу, если захотят книг, то пусть напишут список. И ещё… Цирюльник в усадьбе есть?

— Его камердинер брил, Анна Дмитриевна, — пояснил управляющий, — но теперь не побреет.

— Что с ним? — с лёгким ужасом спросила я, приготовившись услышать про волчью трапезу, ледяную камеру и безымянную могилку.

— Вы же его, Анна Дмитриевна, в Чёрную нору отправили, — ответил управляющий с неудачно скрытым недоумением. С таким же, как в моей прежней жизни в известном кино царский дьяк Феофан-Крамаров, отвечал на вопросы князя Милославского-Куравлева, когда тот интересовался судьбой изобретателя или толмача-немчина.

Ничего. Барыня имеет право на причуды. На провалы в памяти, например. Тиран, ну, или тиранка, которая всё помнит, — явление опасное. Но тиранка с режимом «то вспомнит, то забудет» — лютый ад.

Так что трепещите, плачьте, напоминайте.

— Ну да, — веско заметила я после небольшой паузы, — отправила, и поделом. Всё равно, ему побриться пора. Не камердинеру, конечно, а преступному супругу. Надо найти на стороне брадобрея, в городе например. Заплатить, мешок на голову надеть, привезти.

— Как прикажете, Анна Дмитриевна, только надо ли искать далеко? Иные ягды — мастера на все руки. Они же не только охотники и палачи, им и другие ремёсла известны.

Я улыбнулась — хороший трудовой коллектив. Мой, кстати.

— Мне следует за это платить?

— Дайте рубль, — задумчиво ответил управляющий, — лучше побреют. Вообще-то, эти ребята в масках, они по своему закону живут: прикажет им начальник — без платы исполнят, ну а если такое повелеть, что начальник не разрешит — ни за какие деньги не сделают.

Да, и управляющему не нравится слово «ягд».

— Что же такое им можно приказать, что не исполнят? — спросила я. Надо же выяснить границы своей власти. — Приказать им перевешать друг дружку?

— Не знаю, Анна Дмитриевна. — Управляющий слегка усмехнулся моей шутке. — Наверное, из усадьбы убраться.

М-да, печально. Одно радовало: цирюльник среди масочников нашёлся, посетил погреб, побрил Пёсика да ещё дал отвар от бессонницы.

* * *

Слёзы удалось получить из другого источника. Я стала захаживать в офис, или в контору, и изучать хозяйство по ведомостям, отчётам, таблицам. Не то чтобы собиралась планировать надолго, но ведь надо чем-то заняться. Опыт прежней жизни давно меня убедил: никакое кино, никакие книги и даже готовка так не отвлекает от муторных мыслей, как циферки и бумажки.

Ещё до того, как вникнуть, поняла: мои активы делились на две группы: горнозаводские и агрокомплекс усадьбы. В тяжёлую промышленность решила пока не вникать, тем более менеджер Григорий внушал доверие.

Сложней оказалось с полями, хлевами и прочими закромами-сусеками. Аграрный управитель Степан старался меня избегать. Ну а я не торопилась требовать его с отчетом, а погрузилась в бумаги и занялась простеньким аудитом. Да ещё подслушала любопытный разговор в людской.

— Стёпка-то совсем совесть потерял. Выдумал скотский падёж, а на самом деле скотину на сторону продаёт. И солонинку, и живую угоняет. Недавно бугая в усадьбу Лыковых сдал, тамошних коровок покрыть, а те не вернули. Может, и бугая продал.

— С чего ты, Петровна, о барском добре печёшься?

— Так за барские убытки не с него спросят — с люда подневольного. Стёпка-змей подставить горазд: там коровка сдохла, там — покалечилась, а всё по вине скотницы. Теперь ещё и волков барыня навыпускала окрест. Стёпка скотину украдет, на волков навет, пастухам мука, что не устерегли.

Ох уж эти несчастные волчишки! Согласно отчёту ягдов увезли их за тридцать вёрст, где и дали свободу, да и я в прошлую ясную ночь воя не слышала.

Ладно, пусть про меня болтают. Но обижать от своего имени людей не позволю. Заодно подумала: откуда такая святая или, наоборот, чёртова уверенность, что, если начальник, верней начальница, тиран, никто при ней воровать не решится? Да ещё как!

Убедилась, что агроменеджер удалился в дальний объезд, провела блиц-расследование. Даже отправила нарочного в окружной город, и он скоро вернулся со сведениями, которые сложились в окончательный пазл.

На следующий день, убедившись, что Степан в своём флигеле, пожаловала в гости к растратчику.

— Здравствуй, голубчик, — сказала я с порога профессиональным барским голосом, — вопросы есть к тебе. Ну, пожалуй, с главного начнём. Полк пехотный недавно город проходил, интендант хотел солонину купить в поход. Ни один прасол, ни один купчина не говорит, что они продали мясо. Однако ж куплена солонинка. И видать, из моего поместья. А где мой доход?

Старый лис, не будь атака столь внезапной, наверное, придумал бы что-нибудь. А так сперва стал сумбурно отнекиваться. Потом сменил позицию: не успел управителю доход заявить.

— Не успел, — саркастично заявила я, — и не пытался. Вот, значит, какой скотский падёж был в моём поместье — в воровской карман доход падал. Пусть твоя семейка из флигеля выметается. Поработает руками в хлевах да на грядках. А ты в Чёрную нору отправишься.

Воришка застыл женой праведного Лота. А вот его супруга, толстая, но миловидная баба, пала на колени и зарыдала:

— Анна-а-а Дмитриевна-а-а, пощадите! Это я его подначивала — скопить да на волю откупиться. Да на приданое дочерям, да сыночкам на обзавод хозяйства. Меня казните, а его оставьте и деточек пожалейте.

Слёзы катились искренне и изрядно. Серая женщина — к этому сопровождению я уже привыкла — поспешно села рядом. Пожалуй, я впервые увидела на её бесстрастном лице подобие профессиональной радости. Будто долго бродила с грибной корзиной и наткнулась в подлеске на стайку боровиков, крупных, крепких и чистых.

Ну а я цинично подумала: к чему резать дойную коровушку? На квартире заведующего скотобазой — самая подходящая мысль.

Когда литься стало нечему, распорядилась:

— Прощаю последний раз. Доход от проданной солонины вернёшь. И бугая вернёшь или нового купишь. И чтоб не смел обижать персонал — людей подневольных. В следующий раз не вымолишь.

Новая порция слёз, теперь счастливых. Я уже знала, что они по весу как младенческий плач. Зато порция отчаяния с лихвой подкрепила недобор последних дней. И страшная стрелка снова отпятилась на четыре деления.

— Эта женщина была напугана, но не только, — пояснил контрольмейстер. — Вероятно, она действительно требовала от мужа совершать воровство, как преступная леди Макбет потребовала от своего супруга, чтобы тот убил короля. Жена управителя ощутила свою вину и жалела несчастного, потому что его любит.

Оставила без комментария. Только подумала, что продлитель моей жизни — с кое-каким образованием.

Шутки шутками, но до этого продления казалось, что слышу стук проклятых часов едва ли не в столовой. Теперь приутихли.

* * *

Всё же поручения надо записывать. Иначе я бы не удивилась, когда утром Андрей Иванович сообщил мне:

— Мастер Никитка в усадьбу прибыл.

Сообразила за пару секунд — я же вызывала сменить замки. А ещё забыла его характеристики, что простительно, когда думаешь постоянно об утекающем времени.

Ожидала увидеть бодрого подслеповатого старичка. Оказался щуплый мальчишка, может пятнадцати, но вряд ли шестнадцати годков. Поклонился, поднял голову, улыбнулся. Я отметила, что почти отвыкла от улыбок в этом доме.

— Что прикажете, барыня-матушка Анна Дмитриевна?

Я объяснила парню задачу. Он спросил разрешения допустить его в слесарную кладовую. Я позволила, парень скоро вернулся.

— Брыня-матушка-На-Дмитривна, я там старые замки нашёл, починю и вставлю, — протараторил он тоном профессионала, не любящего тратить время на ритуальные фразы.

Мне бы его одернуть. Но рядом ни управителя, ни контрольмейстера. И я улыбнулась парнишке, махнула рукой — вперёд. Только перед этим велела прислуге уйти с верхнего этажа, всё же секретная дверь.

Сама посидела в саду на солнышке. Вздремнула, открыла глаза, взглянула на солнечные часы…

Часы, будь они неладны. Может, Никитка знает, как другие часы остановить? Или вообще сломать ко всем чертям?

Вернулась в дом. Поймала себя на мысли, что приучила себя ходить тихо, да и ковры помогали.

Не успела войти в коридор, как услышала:

— Ой! Не ешь меня, пожалуйста! Матушка горевать будет, да и барыне я ещё пригожусь.

Никитка явно слегка напугался, но взбодрил себя шуткой. За эти дни уход и хорошая кормёжка сделали с Рычей чудеса. Волчонка оправилась от ран, увеличилась чуть не в полтора раза и выглядела полноправной молодой волчицей.

— Не бойся, паренёк, она даже трусишек не ест, — донесся голосок Насти.

Рыча соблюдала иерархию небольшой стаи: старалась держаться со мной и, только если я отсутствовала, ходила рядом с Анастасией. Сейчас проверим, как она её слушается.

— Не боюсь я, — донёсся смущённый голос Никиты.

— Не боишься — погладь.

— И поглажу. Только левой рукой. Я мастер, мне правая дорога.

Я вышла в коридор. Рыча сидела у ног Насти и со смиренным недовольством позволяла Никите гладить себя. Увидев меня, зверюга подняла голову, будто с вопросом: я правильно сделала, что его не кусаю?

— Правильно, — сказала я вслух. Подошла и тоже погладила волчицу.

Вот тут Никита испугался, да так, что Рыча вздрогнула. Вскочил с корточек, поклонился:

— Барыня-матушка, готова работа. Вот вам ключи.

— Благодарю, Никита. Сейчас проверю. Пока не решила, отпускать тебя из усадьбы или иную работу поручить.

Мальчишка напрягся в ожидании. А мне моё поведение показалось свинством. Трудился парень без платы и премиальных, теперь ждёт новой нагрузки и рад, что пока не рассердились и не наказали за вольное поведение.

— Настюша, погуляй пока с Рычей. Никита, иди с ней, если хочешь. Спросит садовник — я разрешила в саду гулять.

Пошла, проверила работу. Да, идеально. Ключ будто сам хочет войти в замок, и ни щелчка, ни скрежета.

Разрешила прислуге ходить по всем этажам, велела принести кофе. Вышла с чашкой на балкон, пригляделась.

У фонтанчика сидели Никита и Настя, а в ногах растянулась Рыча. Я сообразила, что Настёна вряд ли старше паренька. Просто высокая, статная. И выглядит взрослой, так как страх, пропитавший усадьбу, всегда взрослит.

Мальчишка опять погладил волчицу. Девчонка тоже погладила её. И вдруг их руки встретились на холке. Мордашки поднялись, и мне показалось, что я разглядела смущённые улыбки. И даже расслышала смех. Или догадалась о нём.

— Очень хорошо, — услышала я голос за спиной.

Опять он. Верней, он и она. И ведь не прогонишь, не знаешь, когда понадобятся. А если прогонишь, так немедленно велишь найти и вернуть. Не захотят — сама умолять буду, чтоб вернулись, едва услышу шорох часов.

Думала — сказано всё, но контрольмейстер продолжил:

— Полезная пара. И он, и она почти не боятся. И если так пойдёт дальше, станут бояться ещё меньше. У них появится надежда, потом окрепнет, а рухнувшая надежда — самый лучший источник. Держите их в запасе.

Я посмотрела на мальчика и девочку, почти прижавшихся друг к другу, на лизавшую их волчицу. И мне захотелось сбросить контрольмейстера с балкона. Ну или чтобы балкон рухнул с ним. И со мной.

Глава 12

Опять восемь дней до конца моей жизни

Никиту я решила не отпускать, а нагрузить творческой изобретательской работой. Уже в первый вечер он сходил со мной на кухню, выслушал мои объяснения, как должен выглядеть яичный сепаратор, а на следующий день принёс мне готовый, вполне функциональный инструмент. Так и сам его испробовал на нескольких яйцах. А я улыбнулась, слегка напугав поварят, и пригласила изобретателя к завтраку. Управляющий глядел ошарашенно, контрольмейстер — скептически, я продолжала улыбаться. Барыня-самодурка, что с неё возьмёшь.

После завтрака Никита получил техническое задание на изготовление мясорубки. Сначала соображал, наморщив веснушчатый лоб, потом стал набрасывать контуры на листе бумаги. Я чуть не смеялась: ввожу голосом данные, а он делает картинку, подобно программе…

— Анна Дмитриевна, — донёсся голос контрольмейстера, — распорядитесь, пожалуйста, чтобы он починил светильники в известной вам комнате.

Действительно, во время очередного ритуала погасли ещё две лампы — теперь не горели три из двенадцати.

— Никита, — согласилась я, — возьми чертёж этой мясорубки-мясокрутки, потом к ней вернёшься. Сейчас иди на второй этаж, почини лампы.

— Там, где… там, где их дюжина? — спросил парень, и на мордашке мелькнула усмешка понимания.

Я кивнула, мы пошли наверх. Контрольмейстер остался в коридоре.

Никита чинил сноровисто, правда, то и дело поглядывал на занавесь, причём без любопытства — знаю, что там. Уже скоро я приняла работу: хоть и день, но видно — горят отлично.

— Благодарю, Никитушка, — сказала я, когда контрольмейстер закрыл за нами дверь. — Сделай-ка мне такие же лампы в ванную комнату, в смысле в умывальню.

Мальчишка поспешил в ванную. Нарисовал карандашом кружочки на стенах, где должны быть лампы. Ещё я велела ему сделать крючок на дверях, изнутри запираться. А то что за санузел в спецучреждении?

— Будет сделано, барыня-матушка Анна Дмитриевна, — ответил паренёк. Понизил голос, спросил почти шёпотом: — А он ещё жив?

Мне не хватило ехидства задать уточняющий вопрос. Конечно же, «он» — мой несчастный неверный супруг, баловавшийся изобретательством и подбиравший помощников, среди которых Никита оказался самым талантливым.

— Жив, — ответила я сухо и строго. — Жив и здоров. Этот вопрос ты мне последний раз задал.

— Простите, барыня-матушка, — ответил Никитка и поспешно принялся за работу.

* * *

Уже на следующий вечер я наслаждалась ароматической ванной — немного розового масла — и приятным ламповым полумраком. Окно занавешено — Никита также постарался с карнизом и шторой, дверь заперта на крючок. Всё в порядке, всё под контролем… и, конечно, не проклятые часы тикают за десять стен от меня, а шебуршится какой-то насекомыш.

С централизованным водоснабжением — извините. Тут нужна серьёзная сантехническая бригада. Вот наплачут мне жизни на месяц вперёд — можно подумать. Пока же вода в ванне подогревается, ну и подлить холодной можно из автономного резервуара. Так что полный телесный расслабон.

И я его позволила. Задремала, даже замурлыкала в полудрёме.

Стало чуть прохладней, видимо, угольки в подогревательном очаге прогорели. Так-то ещё можно понежиться или крикнуть горничную — прибавь огонька. Но зачем превращаться в земноводное?

Встала, шагнула к зеркалу. По бокам горели две лампочки. Взглянула на себя-не-себя.

Ох, незнакомая мне Анна Дмитриевна, вы были молоды, ну или и сейчас молоды — вы ведь не состарились. Только морщинок не по возрасту. Очень уж тяжкий приключился стресс у вас в последние месяцы жизни. А если затея с часами началась при вас, то недели и дни.

«Что такое стресс?»

Где голосок-то прозвучал? В моей голове? Или в ушах — из угла донёсся?

— Это, подружка, когда на тебя жизнь давит-давит-давит. И всё плохое сразу произошло.

«Значит, гнетёт. Да, это было. Очень долго и очень страшно».

— Понимаю.

«Не понимаешь и не поймёшь. Я дала ему всё: богатство, покровительство, а главное — любовь. Он — князь, чей род в царской немилости. Я привезла его на Урал в свою вотчину, позволяла тешиться, чем он хотел. А он лизнул мне руки, как преданный пёс, и помчался на самую презренную помойку. И я надеюсь, я очень надеюсь, ты не намерена его выпускать!»

Голос был тихий, но ожесточённый. Под конец монолога стал даже пронзительным. Я чуть не затряслась, будто держала в руке миксер, включённый на полную мощность.

— Подружка, всё равно я понимаю тебя. И я не спешу выпускать его. И её.

«Это хорошо».

Тут бы закончить разговор — от него я обсохла, будто вытерлась. Только от полотенца тепло. А тут озябла.

Но мне давно хотелось задать вопрос. И если не предыдущей хозяйке поместья, то больше-то и некому.

— Скажи, а ведь всё случилось одновременно. Ты узнала про Птиченьку и решила отомстить. И вот тогда-то, когда свершилась твоя месть, вот тогда всё и возникло: и контрольмейстер, и ягды, и часы?

Пауза. Потом спокойный, равнодушный, немного насмешливый голос:

«Голубушка, тебе-то какая разница? Наслаждайся ванной. Пользуйся моим гардеробом. Мой винный погреб ты пока ещё не оценила. Следи за часами. Не будешь умной — я скоро получу менее занудную собеседницу. И кстати, не злоупотребляй зеркалом!»

Последние слова были уже не равнодушны, а, скорее, с испугом.

Я отошла от трюмо. Голосок в голове замолчал.

Да, почти обсохла. Всё равно схватила полотенце, растёрлась, как после холодного душа. Даже жарко стало.

Со школьных и студенческих лет я знала: слова «тебе-то какая разница» есть подтверждение догадки. Типа: «какая разница, с кем я гуляю, если с тобой гулять уже не хочу». Так что да, подозрение подтвердилось: барыня-матушка-злодейка получила возможность отомстить в обмен на очень интересные приключения. И как часто бывает в миг повышенной эмоциональности, не прочла мелкий шрифт договора.

И что мне от этого знания? Что делать-то?

А вот что! Обращусь к Никитке, привлеку мужиков помозговитей и рукастей — пусть сделают бак с подогревом. И кран со смесителем. И душ. Не я попользуюсь, так моя преемница.

Вот только, едва такая комфортная ванная комната будет готова, в неё надо будет привести человека, который инициировал изобретательство в этой усадьбе, а сейчас не знает, какое время года над толщей земли. Пусть вымоется по-человечески. А если не захочет выйти на волю без «Птиченьки»? И её тогда звать?

— Совесть! — сказала я вслух. — Ты хуже, навязчивей и прилипчивей любого призрака, любой нераскаянной, блуждающей души!

Хотя понимала: дело не только в совести. Вот захочу освободить узников — и такая атака последует… Прикончит меня и без часов.

Ладно. Тёплую воду обеспечу им в подземелье. А кран со смесителем установлю себе в ванной.

Если успею.

Глава 13

Семь дней до конца моей жизни

На следующий день я решила посетить Анненбург. Давно хотела увидеть главный город горной провинции, да и управляющий намекал — пора.

— Непременно надо порадовать губернскую канцелярию корзиночкой с ягодками и оранжерейными плодами. Земляничка у вас хороша. А жёлтеньких плодов, думаю, надобно не триста, как в прошлый раз, а четыреста. Или пятьсот, для надёжности.

Интересно, что за жёлтые фрукты-ягоды произросли в моих владениях к середине лета? И почему им нужен подсчёт?

На фиг умствовать! Первый день во взрослом мире, девочка? Это называется «взятка». Просто время бумажных денег ещё не настало.

Тем более источник жёлтых плодов я обнаружила на второй день новой жизни. В маленькой шкатулочке у изголовья было два ключика. Один подходил к ларцу, который открылся с изящным звоном, после чего засверкал и заблистал.

Помнила анекдот про мальчиков, для которых существуют две категории цветов: розы и все остальные. Конечно же, я не была девочкой, для которой камни — это «бриллианты и все остальные». Понятно — это изумруд, это — рубин, это — жемчуг. Должно быть, и местные экзоты.

Не хватает мне светской жизни — бала какого-нибудь, именин. Чтоб был повод покрасоваться в лучших друзьях девушек, ну и прочих разноцветных друзьях. Пока же заглянула в банк.

Именно жёлтые плоды хранились в ещё более солидном сундуке, разделённом на два отдела. В одном, основном, «плоды» были заранее собраны в столбики и обёрнуты пергаментом. Я не поленилась пересчитать один — сотня. Всего столбиков десятка четыре. Ну а в соседнем отсеке ласкала взгляд рассыпная золотая груда.

Не то чтобы обрадовалась, а удивилась. Впервые увидела такие богатства без приходно-расходной документации. Если опять умиротворюсь ванной и загляну в зеркало, то спрошу предшественницу: она сама держала в голове бухгалтерию своего холдинга или вместе с несчастным супругом?

А, и спрашивать не надо. Она и только она, непонятно, что ли? Муж баловался приборами и машинами, пока не нашёл более опасный предмет для баловства.

Взяла пять столбиков. Может, остальное пересчитать, записать?

Сама улыбнулась: зачем? Вот уж никогда не любила мудрости-занудности, мол, богатство в могилу не утащишь. И встретила эту мудрость на практике. Что мне сейчас купить на эти двойные червонцы? Насчёт эффективности плакальщиц уже услышала. А если удариться в благотворительность, так в лучшем случае спровоцирую бесполезные слёзы счастья и просто всеобщий оптимизм. Вот с ресурсом для продления жизни после такого возникнет проблема.

Отдала монеты горничной, оформлявшей дарственную корзину под присмотром Андрея Ивановича. Девица без всяких эмоций принялась раскладывать червонцы под тканью, как начинку для пирога. В одном мы с ней ровня: если что, никакие деньги не спасут её от моего гнева.

* * *

Верховому ехать в Анненбург было часа три. Моё колёсное путешествие, конечно же, оказалось дольше.

В лёгкой карете, кроме меня, ехал управляющий. Рядом — обычный эскорт из четырёх ягдов. Я также разглядела контрольмейстера и его спутницу — верхами.

— До границы владений нас сопроводят, — заметил управляющий.

— Дальше моей власти не будет и им нечего делать? — догадалась я. Андрей Иваныч кивнул.

Ещё до границы произошла неприятная встреча. Я увидела двух верховых. Ягды ехали медленно — конвоировали пешего. Если усадебные ягды были одеты в ливреи, то эти носили то ли куртки, то ли тужурки буро-зеленоватого цвета — подкрадываться к добыче хоть в лесу, хоть среди горных камней.

Добычей оказался заводской мужик средних лет. Дорогой его поторапливали, и он взглянул на меня не только со страхом, но и с облегчением: хоть недолго отдохну.

— Беглец из шахты, — сказал конвоир.

— Фёдор Косой, из Петровки, — добавил мужик хриплым прерывистым голосом. — Жена у меня на сносях, а дети малы, не работники. Хотел за день травушку накосить, к рассвету вернуться, а уж там детки как-то переворошили бы, сложили в скирдочки.

Управитель достал большую тетрадь в кожаном переплёте.

— Знакомо имя. Так ты второй раз бежишь в этом году.

— Свадьба была у брательника, — ответил мужик ровнее и тише. — На день отпросился, загулял ещё на один, мне побег и записали. Если бы не сенокос нынешний, ранний, я бы ни в жись…

— Анна Дмитриевна, — громко и строго сказал управитель, не замечая лепетаний мужика, — вы же знаете, как положено? За второй побег следует наказать так, чтобы кара была в поучение не ему, а остальным.

Я мгновенно вспомнила все подслушанные разговоры, голодных зверей, пыточный застенок. Видимо, да, за второй побег такая расправа, чтоб задрожали и те, кто увидят, и те, до кого слух дойдёт.

Мужик одеревенело стоял рядом с экипажем, то ли бормотал, то ли молился. Контрольмейстер и серая девица замерли в стороне. Я даже им слегка посочувствовала — если несчастный и будет молить о пощаде, то без слёз.

И тут один из конвойных ягдов соскочил с коня. Взял мужика за левое запястье, выхватил нож, сделал надрез. То ли безболезненно, то ли бедолага был в беспамятстве, но Фёдор не дрогнул.

Ягд перехватил его за локоть, стал слизывать кровь.

— Что это? — охнула я. — Зачем?

Управитель отвернулся. А я вспомнила всё, что знала о вампирах, от книг и фильмов до ночных рассказов в душной спальне пионерлагеря. Но ведь они пьют кровь по ночам! Сейчас — солнце в зените.

Какая разница, где солнце? Это же мой мужик, мой рабочий!

Хотела прикрикнуть, но поймала тяжёлый взгляд полевого ягда с окровавленными губами. Взгляд бойцового пса, поймавшего крысу на прогулке. Это не подачка, это законная добыча. Задушит — тогда отпустит.

— Ягдам не нужны слёзы, — донёсся голос контрольмейстера, — ягды пьют страх.

Чтобы отвлечься, взглянула на второго конвоира. У него через плечо висело ружьё непривычной формы. Или привычной, с карикатуры или сказочной иллюстрации – короткое, с раструбом.

Между тем охотник вытер нож об армяк мужика, достал фляжку, капнул на порез. Фёдор вздрогнул, но вяло, будто у него не выпили пару напёрстков крови, а ввели анестезию. Ягд, напротив, порозовел, взбодрился, как после кислородно-витаминного коктейля. Показалось или нет, даже улыбнулся.

Но я улыбаться не собиралась. Устыдилась секундного страха, вспомнила, что я — госпожа. Пусть не над этими головорезами, но над этим несчастным мужиком, которого использовали как донора, а сейчас мне следует приказать засечь его насмерть.

Фигушки вам!

— Вот мой приказ. Увести обратно в шахту. Наказать, но так, чтоб завтра мог работать. Сбежит в третий раз за год — заковать.

— А сейчас даже и цепи набить не прикажете? — изумлённо молвил Андрей Иванович.

— Что, говорю невнятно? — повысила я барский голос. — Чтоб завтра работал без цепей и здравый!

Управляющий вздохнул. Фёдор вышел из транса, даже порозовел, будто сам выпил чужой крови. Пробормотал:

— Бога буду за вас молить, барыня-матушка.

Ягды-конвоиры взглянули на контрольмейстера.

— Выполняйте приказ госпожи, — сказал он и добавил тише: — Вас перестанут бояться раньше, чем вы этого ожидаете сами.

Я промолчала. Было муторно, тревожно и тоскливо. Мне служат неподотчётные кровопийцы. Да и кто же сено накосит в семье, где малыши, а мать беременна?

Это в прежнем мире я не могла забыть и бродячих кошек, и собак-потеряшек. Теперь вот качусь в карете, любуюсь речками и лесами на склонах гор, а в голове — проблема незнакомой крестьянки.

Лишь раз на минуту отвлеклась-удивилась – карета прогромыхала на странном деревянном коробе, тянувшемся издали, как изолированная труба моего мира. Хотела спросить управителя, но он задремал. Будить спящего – слишком мелкое и недостойное злодейство.

Глава 14

Те же семь дней до конца моей жизни

На подъезде к Анненбургу моё настроение улучшилось. Почти половина пути прошла по чужим владениям. Убедилась, что, какой бы тиранкой ни слыла госпожа Бергштейн, её деревушки и сёла отличались от окрестных селений ухоженностью и благополучием. Вот уж не думаю, что это связано с её нынешним тиранством. Должно быть, дело в прежнем разумном менеджменте, при котором заводские крестьяне успевали и с сельскими работами справляться, и избу поправить.

Ну и обрадовало, что ягды остались дожидаться меня на постоялом дворе за городской чертой.

Анненбург напоминал обычный город старинной России, знакомый мне по картинкам. Вот только его окружал высокий вал с башнями, причём всё, что могло гореть на стенах, обложено кирпичом и обмазано глиной. Ближе к центру много каменных домов — нет проблем с материалом, улицы замощены камнем, протестантская кирка вровень с православным собором, да с площади видны лесистые вершины.

Кучер, не спрашивая, сразу повёз меня в главную горную контору. На крыльце встретил лакей дворцовой выучки. Поклонился, принял из рук управителя дарственную корзину, проводил в большой кабинет.

Я не запомнила чин моего будущего визави — какой-то обер-бергамот. В титулование входило ещё и «секретарь». Так его мысленно и называла, а обращалась — «Павел Иванович».

Для начала Павел Иванович меня поблагодарил. Взглянул на корзину, восхитился земляникой. Пристально оглядел другую часть подарка, провёл пальцами по лежащим столбикам. Поняла по бухгалтерскому опыту: не пересчитал, но оценил с погрешностью до десятки.

— Благодарствую. Не желаете ли чаю? Прохор, принести!

Разделил подарок на две части — съедобную и финансовую. Деньги со звоном вывалил в ящик стола. Потом заговорил приятельским тоном, иногда подбавляя ситуативной официальности:

— Как всегда, благодарю за то, что ваши плавильные заводы — самые надёжные мануфактуры в нашем округе. И железо, и чугун поступают в казну в достаточном количестве, а медь — даже и с избытком. Наслышан про ваши удивительные машины, которые приумножают прибыль да ещё делают горный труд не столь опасным, как на других шахтах. И это не говоря о том, что в отличие от остальных заводчиков вы ни разу не обращались в губернские хлебные магазины в неурожайные годы с просьбой продать хлеб для ваших приписных крестьян по казённой цене…

Секретарь продолжал живописать мои социально-хозяйственные достижения. Я отхлёбывала приятный красный чай из тоненькой фарфоровой чашки с изображением драконьей свадьбы и улыбалась. Вся эта преамбула — во-первых, не раз произнесённая прежде хвалебная речь. А во-вторых, сладостная прелюдия к чему-то не столь вкусному.

— Да, госпожа Бергштейн, — продолжил Секретарь официальным тоном, — вынужден в очередной раз вас огорчить: поиски вашего пропавшего супруга пока не увенчались успехом. Но они продолжаются. Ваше утверждение, что супруг направился в Европу, миновав российские заставы и таможни, пока не опровергнуто, но и не подтверждено.

— Я готова увеличить награду за его обнаружение, — непринуждённо заметила я. И поняла, что Секретарь не отказался бы и от ещё парочки увесистых столбиков.

— Госпожа Бергштейн, никто не собирается ставить под сомнение ваше предположение о том, где может находиться ваш муж, — ответил Секретарь с мимолётной улыбкой сытой лисы, отвечающей на вопрос бабушки-дедушки, не видала ли она Колобка. — Но существует ещё один беспокойный и навязчивый проситель.

Я искренне сделала вид, что не знаю, о ком речь. Впрочем, и вправду не знала.

— Григорий Гаврилов, шихтмейстер Крутогорского завода. Он уже третий месяц пытается найти свою дочь, девицу Елизавету. Во всех своих прошениях и жалобах Гаврилов говорит о странном совпадении: его дочь Елизавета исчезла в один день или, возможно, в одну и ту же ночь, когда ваш муж отбыл в Санкт-Петербург. Куда, напоминаю, он так и не прибыл. Поэтому любопытство шихтмейстера Гаврилова если и не обусловлено доказательствами, то по крайней мере объяснимо.

В эту минуту я как раз вглядывалась в изящный медный чайник, настолько блестящий, что увидела своё отражение.

И поняла, что кто-то внутри моего сознания требует предоставить ему слово. И моё согласие не очень-то и значимо.

Уста раскрылись не моей волей, и голос был почти не мой.

— Павел Иванович, я не сомневаюсь, что вы достаточно хорошо изучили повадки юной особы, ставшей предметом нашего разговора. Дочку горного мастера всегда отличала тяга к разнообразным приключениям. Судя по всему, одно из них привело не к самым радостным последствиям. Но я не имею ни малейшего понятия, где могло произойти это приключение. Да, я могу приказать своей охране присоединиться к поискам, исходя из сострадания к безутешному отцу. Но вряд ли я могу сделать что-то ещё. Или мне следует под присягой дать слово дворянки, что данная девица жива?!

— Никто этого от вас не требует, — с еле заметным ехидством заметил Секретарь. — Да и как вы дадите такое слово, если не знаете, где находится дочь шихтмейстера?

Ну ты, подруженька, удружила! Сама-то понимаешь, что я из-за тебя сморозила?

«Голубушка, извини. Не подумала. А этому хлыщу наглость не спускай. Ты десять таких, как он, с потрохами купишь и завернуть повелишь».

— Могу только повторить, — сказала я, выдержав паузу. — Я готова оказать любую помощь в розыске данной девицы. Но не имею ни малейшего представления, где может обретаться упомянутая вами особа.

— Не сомневаюсь, — ответил Секретарь чуть тише и мягче. — Уважаемая Анна Дмитриевна, прошу извинить меня за, скажем так, недостаточную тактичность. Хочу уверить вас в главном: все жалобы в правительствующий Сенат, а эти жалобы многочисленны, остаются в этих стенах. А если продолжают путь, то с такими сопроводительными сентенциями, что не представляют для вас опасности.

— Благодарю, — сухо сказала я.

Теперь паузу взял Секретарь. Скушал пару земляничин. Я же для успокоения оглядела кабинет. На стенах — коллекции руд и сверкающих камней. Но я обратила внимание на портрет коронованной дамы. Дальнозоркости хватило, чтобы прочесть имя царицы: Елисавет.

Хотя бы ясность с эпохой. Середина XVIII века.

— Да, насчёт вашей охраны, — сказал Секретарь. — Я благодарен вам за то, что вы соблаговолили оставить её вне пределов города…

«Но при этом…» — с улыбкой подумала я. И не ошиблась.

— …но при этом, понимаете, Анна Дмитриевна, ягды верно служили государыне Анне Иоанновне, светлая ей память. Ныне государство не нуждается в услугах этих… в общем-то людей. Вы же активно прибегаете к их помощи. И отдельные эксцессы, связанные с исчезновением девиц, правда крестьянских.

«А понимает ли этот хлыщ?»

«Молчи, подружка, — безмолвно воскликнула я, — справлюсь».

— Павел Иванович, — я говорила спокойно и весомо, — вы сами поблагодарили меня за высокие производственные показатели в плане выработки железа, чугуна и особенно меди. Надеюсь, вы понимаете, что любая стабильность даётся непросто и мои методы поддержания порядка — неизменная составляющая столь радующей вас высокой производительности.

Секретарь напрягся. Как будто включил мысленный переводчик. Потом кивнул — уразумел непривычную словесную конструкцию.

— Не буду спорить, Анна Дмитриевна, уж такой народишко. Что ваши ягды… Демидовы — так вообще оборотней нанимали беглых ловить.

— А кстати, ягды — не оборотни? — спросила я.

— Никак нет. Наоборот, мастера по оборотням. Впрочем, чего мне вам объяснять? Они ведь вам служат. Если будет возможность заменить их, замените всё же.

«Я вас услышала, — хотелось вежливо ответить. Или невежливо: — С чего мне их заменять, если я их не заводила?»

Но я никак не ответила. Просто отхлебнула чай и съела земляничину.

— В любом случае, — примирительно заявил Секретарь, — у нас с вами понимание и беспокоиться вам не о чём. А мне вот есть о чём. В Большой степи неспокойно. Караванщики, что ходят в Загорную Орду, говорят, что там точат сабли и копят стрелы. И надеются, что Межгорная Орда взбунтуется и подаст сигнал к большому набегу.

Поначалу я слушала рассеянно, с печальным внутренним юмором. Беспокоиться мне не о чём… Жить вот только неделя.

Вот с Ордой — интересно. Наскачет на меня могучий степняк с луком и саблей, захочет зарубить. А я ему: «И думать не смей! Мне ещё три дня жить положено!»

Не рассмеялась, а спросила:

— Но разве Линия не выстоит?

— Обычную атаку степняков, да, выдержит, — кивнул Секретарь. И добавил, чуть понизив голос: — Вот только если враг придёт с сюрпризами из-за Больших гор, деревянные крепостцы могут его и не остановить. Анненбург отобьётся, а вот заводчикам хорошо бы позаботиться о себе. Ваш супруг до своей… до своего отъезда говорил, что может вооружить не меньше трёх сотен заводских рабочих. Может, мне прислать капитана инвалидной команды — проверить ваш арсенал и готовность бойцов?

Я чуть не присвистнула от удивления. Мой подневольный люд — боевой резерв? Да если ему ружья раздать, он же меня прикончит за плётки и волков до того, как Орда прискачет.

Похоже, Секретарь понял моё удивление:

— Мужики будут за вас сражаться. Не только за деньги и винное угощение, но потому как сами боятся Орды. Ведь для кара-кайсаков то, чем занимаются ваши люди — пашут землю и добывают руду, — одинаковое преступление перед Твердью. Поэтому в ваших интересах сделать так, чтобы они не убежали под защиту стен, а защищали стены.

Я сказала, что арсенал проверю, а без капитана обойдусь. Мы ещё немного поговорили о горных делах, новостях из столицы, потом Секретарь пригласил меня на обед.

** *

Анненбург я покинула следующим утром и была рада. Вечер меня огорчил. До обеда я побродила по базару и лавкам в компании управляющего, обновила запас кофе и нашла сорт понравившегося чая.

Огорчение принесла не прогулка, а торжественный обед, спасибо без бала. Губернатор, казначей, судья, командир гарнизонной инвалидной команды, несколько заводчиков, конечно, их жёны… И все меня игнорировали, а ритуальные приветствия включали добрые пожелания моему супругу.

Лишь с одной дамой — супругой горного директора — удалось немного поговорить, и такой разговор был хуже молчания.

— Сочувствую вам, Анна Дмитриевна, — заметила она. — При супруге вашем, Алексее Ивановиче, мой подневольный народишко к вам норовил сбежать, а теперь наоборот случается. Уж не знаю, с чего такая перемена.

— В ваших интересах, чтобы мои люди возвращались в мои владения, — сухо ответила я. — Каждый случай промедления я рассматриваю как укрывательство.

Дама больше со мной не говорила, и я ела в одиночестве мороженое. Между прочим, не особо вкусное, всяко хуже приготовленного в моём поместье.

Переночевала в лучшем номере гостиницы, даже не пытаясь вообразить, что из себя представляли худшие. И в обратный путь.

За городской чертой присоединились молчаливые ягды. Возле красочного межевого столба, границы моих владений, нас ждал контрольмейстер и помощница.

Обратный маршрут составила ещё ночью. Кучер свернул в село Петровку. Я велела отыскать двор Федьки Косого. Да, баба на последней стадии беременности, мужик не соврал.

— Что с Фёдором, барыня-матушка? — со страхом спросила она.

— Фёдор ещё в шахте поработает, а ты денежки возьми, найми того, кто на твоём наделе сена накосит.

Протянула горсточку меди и серебра. Баба так просияла, что Андрей Иваныч поморщился и пронудел что-то насчёт баловства.

Но тут набежала толпа крестьянок, стала умолять отпустить мужей хоть на день на сенокос. Скоро началось коллективное рыдание, серая помощница произвела сбор.

— Отпущу, — со вздохом сказала я, и бабы издали радостный вой.

** *

— Добыча была большой, но легковесной. Если хотите, сегодня вечером вы убедитесь в этом сами, — сказал контрольмейстер.

— Завтра, — ответила я.

Усадьба была уже на горизонте, когда к экипажу подъехал гонец.

— Анна Дмитриевна, к вам пожаловал гость, — сказал он.

Глава 15

Марк

Я решил быть формалистом и покинул Санкт-Петербург до заката — подъехал к заставе ровно в ту минуту, когда солнечный луч начал гаснуть на Петропавловском шпиле. Кроме того, караульные нередко равнодушны к дневным путешественникам, зато к вечерним, тем паче к ночным, придирчивы. Не только спросят имя, но могут и шлагбаум не открыть.

Пусть со мной так попробуют.

Не выпустить меня, конечно, и не пытались, а имя спросили. Я представился, заодно выяснил, что меня пока ещё нет в арестном списке. Дщерь Великого Петра мила, забавна, отчасти добродушна, но ветрена и злопамятна. Пожалуй, я и вправду поступил не совсем осмотрительно, сказав таможенникам, что везу подарок несостоявшемуся императору. Ходунчик-прыгунчик остался у меня в багаже. Игрушка лёгкая, сделана на славу, заводится без скрипа, а немножко усилий — и будет действовать без завода.

На этот раз я обошёлся без шуток над караульными и дал рубль. Приятно знать, что ты пока ещё не прописной враг императрицы.

В путь я отправился не один — к чему эпатировать родное, хоть и разочарованное мною семейство? Слуга Прохор, ровесник и товарищ по детским играм, получил подробные указания ещё до отъезда.

— Без моего приказа в заварушки не вступай и не пей вечером больше трёх чарок без моего разрешения. Утром вари кофе на углях. Это самое главное.

— Запомнил, так и будет, — ответил Прошка с лёгким поклоном, а я оценил сообразительность парня. Он понял, что за время странствий по европейскому континенту я отвык и от отчества, и от обращения «барин».

А вот кучер Кузьма барином меня называл. Катти сказала, что он мог бы и лося запрячь, так что, не будь поездка столь далёкой и важной, отец выделил бы не столь виртуозного колесничего.

Пока я прощался с роднёй, Прохор привязывал к кибитке дорожные сундуки. Из всех пороков обвинить мою семью в скупости следовало едва ли не в последнюю очередь. И это касалось не только денег.

Например, мне дали в дорогу столько усиль-песка, что я не удержался от вопроса:

— Это чистосердечная щедрость или наследство?

— Понимай как хочешь, — буркнул отец и добавил: — Если с тобой произойдёт что-то дурное, то не потому, что мы о тебе не позаботились.

Я поклонился отцу едва ли не ниже, чем французскому королю-потопнику, и пошёл прощаться с остальной роднёй. Все давали мне советы, и лишь пятилетняя Дашенька просто пожелала доброго пути.

— И конечно, душенька, чтобы я поскорей вернулся и привёз тебе уральских камешков? — рассмеялся я, поднимая Дашеньку.

Ребёнок не улыбнулся. Наоборот, стал серьёзней некуда. Когда я поставил её на пол, пятилетняя сестрёнка подошла к Очагу. Все гости Рецких знают, почему у нас печь горит круглый год, а кто не знает — в гости не приходит. Точнее, их принимают не в этом зале.

Дашенька несколько секунд вглядывалась в пламя, бормоча и морща лобик. Потом обернулась:

— Ты не вернёшься.

Я опять рассмеялся, подхватил сестрёнку, подбросил, перевернул, поставил на ноги, поцеловал:

— А ещё?

— Но может быть, найдёшь счастье.

В комнате потемнело, большие длани огня превратились в скромные язычки на поленьях. Огню тоже надо отдыхать от предсказаний.

* * *

Путешествие обошлось без приключений, не считая мелочей, почти не стоящих упоминания. Так, в Тверской губернии я наблюдал погоню молодого мужлана за девицей. Наше общение было коротким, мужлан уже скоро оказался неразговорчивым, а заплаканная дева рассказала, что любит другого односельчанина, но староста заставил его работать при усадьбе, позволив своему сыну преследовать миловидную бесприданницу. Я немедленно отправился в усадьбу, легко нашёл общий язык с господином и договорился о маленькой прихоти. Управляющий согласился передать мне во временное услужение сына старосты:

— Хоть сейчас, сударь, начнёт вам служить.

— Сейчас не начнёт, — объяснил я. — У него в избе уже костоправ и бабка-травница — мне пришлось немного проучить невежу. Но не сомневайтесь, через две недели он будет вполне здоров.

Я договорился, уже с помещиком, о благодеянии. Девка получила из моих рук достойное приданое и в первый подходящий день отправилась в церковь со своим милым. На прощание я ещё раз извинился перед старостой за суровое обращение с сыном, но сказал, что непременно посещу это имение узнать, счастлива ли молодая пара и понят ли урок.

Вернусь или нет — неведомо, а вот любезный помещик искренне просил заехать ещё раз. Я умею завязать дружбу с любым незнакомцем, от лоцмана норвежских фиордов до неаполитанского лаццарони. Потому-то в пути, до Волги, да и в Заволжье, лишь пару раз останавливался в придорожных гостиницах. Причиной тому не клопы и тараканы. Разговор с этой усачей и кусачей публикой у меня был всегда прост. Я становился на середину номера и тихонько говорил:

— Давайте я сберегу свои силы, а вы сохраните жизнь. Поживите два дня на улице, от воробьёв проще спрятаться, чем от огня.

Насекомые расползались, избавляя меня от мелкой напасти, но что поделаешь с вдавленными кроватями и низкими потолками?

Поэтому ночевал в усадьбах, выбирая самые лучшие из тех, что можно посетить, ненадолго отклонившись от маршрута. Я угощал хозяина или хозяйку новостями об их родне в столицах или других губерниях и почти никогда не врал. Достаточно написать имя в тетради, кинуть малую щепоть усиль-песка — и рядом с именем тотчас всплывали любые сведения, которые я считал нужным получить: в каком полку служит брат, сколько детей у дочки, уехавшей в дальнее имение, как здоровье дядюшки, вернувшегося из ссылки. Всё это я и рассказывал. Заодно хвалил новую государыню за то, что правит без смертной казни и не использует ягдов. Слегка трепался о фаворитах.

Поведав хозяевам новости о родне и поделившись дворцовыми тайнами, я говорил:

— А не могли бы вы порекомендовать мне хорошую гостиницу в окрестностях?

После чего немедленно краснел и извинялся за предположение, будто такой дорогой гость будет направлен в некую гостиницу. Уже и постель застелена, и банька истоплена, веники замочены, и можно выбирать, кому парить: банщику или милой банщице.

Я, между прочим, во время своих европейских странствований пару раз нарочно изображал моряка, выброшенного на берег после кораблекрушения, естественно оставив багаж в надёжном отеле. Два раза бился об заклад, или, как говорят французы, заключал pari, что преуспею в сюжете «Одиссей и Навсикая». И выиграл оба раза: не проходило и суток, как я был накормлен, одет, снабжён небольшой суммой — само собой, возвращал, — а также рекомендательными письмами к самым влиятельным людям приморской провинции.

И никакого усиль-песка не требовалось. Буду я ещё брать на пляж волшебную присыпку, которая растворяется не только в воде, но и в воздухе. Ну а в гостеприимной русской усадьбе почти всегда удавалось обойтись не только без волшбы, но и без излишнего красноречия.

Наутро, умытый, выбритый, сытый, довольный, напившись кофе не хуже голландского, со сливками, гораздо лучше голландских, я продолжал путешествие на восход.

* * *

С каждой полусотней вёрст гостеприимных усадеб становилось меньше, пейзаж был красивей, настроение — тревожней.

Я помнил, как в детстве сидел с бабушкой у Очага. Она не рассказывала мне сказки, это удел няни. Она объясняла мне, что в сказках правда, а что нет. Как я запомнил, правдой было почти всё.

Особенно мне нравилось, когда бабушка рассказывала про Жар-птицу. Она протягивала руку, из Очага вылетал язык пламени, застывал рядом с её ладонью.

— Вот такие у ней пёрышки.

— Бабушка, можно потрогать?

— Можно, если на уроках не зевал и знаешь, как не обжечься.

На уроках я, конечно, не зевал, а читал спрятанные книжки или гонял божьих коровок. Но перо брал всегда. Обжигался — не подавал виду, а скоро научился и не обжигаться.

Бабушка улыбалась и говорила:

— Много сказок на свете, Маркуша. И никому не ведомо, в какую из них и когда ты попадёшь.

Я отвечал, что готов попасть в любую. Хотя, конечно, не в ту, где надо чугунные сапоги износить, чугунную трость стереть да чугунную ковригу изглодать — пусть и сказка скоро скажется, и дело поскорей сделается.

Потом сказки уступили место романам и балладам, совсем древним, как рыцарь бился с несметной мавританской ратью, и недавним, как англицкого купчину-работорговца выбросило бурей на остров и как он там жил один-одинёшенек. Их я читал сам, как раз на уроках.

Теперь же я понял, что попал не в рыцарский или авантюрный роман, а в сказку детства. Называлась она «Ступай туда, неведомо куда, принеси то, неведомо что».

Куда идти, верней ехать, я понимал: на юг Большого Камня, или Урала. На границу края, где люди вгрызаются в горы. И края, где конные лучники ненавидят пахарей и рудокопов.

— Тебе компас не нужен, ни морской, ни волшебный, — сказала бабушка на прощание. — Настанет час, когда сам поймёшь, куда свернуть.

— Понять-то пойму, — ответил я с той детской улыбкой, как когда обжигался огненным пером, но скрывал боль, — ещё бы понять, что делать надобно. Не допустить или перехватить?

— А этого, внучек любимый и непутёвый, сама не знаю, — ответила бабушка тихо и серьёзно, очень редко она так говорила. — Если не допустишь, тебя ждёт великая слава и благодарность от всех родов. Если перехватишь и присвоишь, наш род возвысится до пределов, какие не могу представить даже я.

Несмотря на серьёзность разговора, я не сдержал улыбки. Что-то может не представить бабушка?

— Если в решающий час ослабнешь и отступишь… что же, внучек, невелик секрет: нет благородного рода ни волшебного, ни простого, чей прадед с поля битвы не убегал. Кто до конца оставался под мечами и стрелами, тому почёт в песнях и летописях. Вот правнуков нет.

Теперь я улыбнулся уже печально. Вспомнил, как при Каллодене ударился в бегство, когда во фланг зашёл полк английских драгун. Понятно, большинство клетчатого воинства кинулось наутёк раньше меня, да и я бежал, вздёрнув вверх шпагу, со столь решительным видом, будто бегу в атаку, и ни один верховой не рискнул приблизиться. Всё равно такая память — не в радость.

— Но хуже всего тебе будет, — продолжила бабушка, — если и победишь, и перехватишь, да не овладеешь. — Представь, что Иванушка ночной кобылой не овладел бы, хоть и сидел на ней. И Жар-птицу держал, да не удержал. Посмел бы он после такого явиться к отцу или царю?

Я не стал ни спорить, ни соглашаться. Тем паче до отъезда меньше часа.

Насчёт компаса бабушка не ошиблась. Едва мы проехали первый перевал, как мне стало понятно, куда нужно ехать. Бывает так: ты идёшь по улице, и на каждом дворе топится печь. Но за перекрёстком горит дом, и эти клубы, этот запах не спутать с домашней дымцой.

Так и здесь. Происходит что-то очень сильное. И очень плохое. И даже не происходит, а должно произойти. Пожара ещё нет. Просто шальной уголёк выкатился из печи, поджёг лучинно-берестяной мусор и пошёл гулять по дровам. Приготовившись перейти на стены.

И да, я не обжигаюсь от огненных перьев. Но этот пожар — не перо и не крыло.

Может, мне в Анненбург? Нет. Город следует объехать.

Это я и сделал. И покатил, уже не сомневаясь, что еду по правильному пути.

Теперь мне ведомо куда. Осталось выведать, что следует найти, похитить, принести.

Глава 16

Шесть дней до конца моей жизни

Гость, в усадьбе?

В первую минуту новость меня не столько удивила, сколько обрадовала — хоть какое-то разнообразие.

Ещё заметила, что Андрей Иваныч насторожился. А контрольмейстер нахмурился.

У ворот усадьбы стояла кибитка с опущенным пологом. Кучер дремал на козлах, рядом слуга, а пассажир то ли тоже дремал, то ли нежился под летним горным солнышком.

Услышав шорох моих колёс, проснулись все трое. Слуга соскочил с кибитки, низко поклонился, протараторил:

— Марк Андреевич Рецкий — адьюк кадемии наук.

— Адъюнкт Санкт-Петербургской академии наук, — рассмеялся пассажир, изящно, но не столь глубоко кланяясь. — Это мой верный слуга Прохор, это — Кузьма, лучший колесничий российских дорог.

Я взглянула на адъюнкта. Длинные чёрные волосы, прямое, немного мечтательное, но серьёзное лицо. Чуть резковатый запах лосьона, что для путешественника не вульгарность, а необходимость. Милый мальчик, даже, скорее, юноша. Впрочем, и мне пора бы привыкнуть, что я сама в нынешнем обличье — милая, просто немного уставшая девочка.

— Здравствуйте, Марк Андреевич. Извините, что вам пришлось подождать меня у ворот.

— Ну что вы, Анна Дмитриевна, — улыбнулся гость. — Немного подождать у входа не страшно и не опасно. Есть иные привычки приёма гостей. Например, в Трансильвании живёт клан огров-быкоедов, который убивает каждого путника, если тот, подойдя к горным вратам, не произносит «Конваргон мегазэлэтермэт».

— «Конь-огонь мегагаз-термит»? — попробовала повторить я.

— Думаю, вам сохранили бы жизнь за вашу красоту, — ещё шире улыбнулся юноша. — Так вот, сравнительно с обычаями этого племени ваше гостеприимство восхитительно.

Что же, пятёрка по географии и хорошее воображение. А также грубоватый, но необычный комплимент.

— Что же касается причин, которые привели меня к вашим вратам, то это в первую очередь ботанический и минералогический интерес. Я путешествую по инициативе президента Академии наук господина Корфа. Он считает, что именно в ваших владениях могут встретиться некоторые растения и минералы, не столь распространённые в других местах. Думаю, вы не откажете мне в возможности осмотреть окрестные горы. Кроме того, и вы, и я устали с дороги и нуждаемся в небольшом отдыхе.

«Хочу посмотреть ваши камушки, а то так жажду и так голоден, что спать негде», — усмехнулась я внутренней мысли. Ладно, навязывается юный странник, так пусть навязывается. Поужинать с ним веселей, чем с робким управляющим и педантичным контрольмейстером.

— Я рада принять вас, Марк Андреевич, — сказала я и повторила реверанс. — Если желаете, до крыльца мы дойдём пешком. Вашу прислугу накормят в людской, а потом мы решим, куда вас пристроить.

— И вы тоже устали от поездки, — угадал Марк. — Пойдёмте.

И уверенно зашагал к крыльцу, задевая камушки ножнами шпаги. На вчерашнем балу в Анненбурге я поняла, что это романтическое оружие — уставной атрибут мундира. Но мальчишка по своим годам явно хотел выпендриться и путешествовал со шпажищей, скорей, напоминавшей меч.

— Красивее этого сада — только окружающий его пейзаж, не говоря уже о… Ничего себе! В ваших владениях люди дружат с волками, а волки — с людьми!

Из соседней аллеи как раз вышли Настёна, Никита и семенившая у их ног Рыча. Рейтинг Марка чуть-чуть поднялся в моих глазах. Он не сказал «как эта собака похожа на волка».

— Барыня-матушка, — сказал Никита так испуганно, будто навстречу ему из-за угла вышла громадная волчица, — ваша умывательная комната обмерена, трубы начерчены, заказ на завод послан. Завтра утром ранним привезут и трубы, и большую печь нагревательную. За три дня всё исполним.

Я не сразу поняла, почему так испугался юный мастер. Да, я ведь строгая госпожа. А он, пусть и с симпатичной девчонкой, гулял днём по господскому саду.

Что же так встревожило меня в его словах? «За три дня…» Если за шесть дней стрелку проклятых часов не отвести назад, мне никакие трубы и ванны не будут нужны.

Но к парню-то какие претензии? Кончил дело — гуляй смело.

— Хорошо, Никитушка. Потом про ванную комнату поговорим.

Между тем Рыча уставилась на Марка. Ей и вправду было интересно. Будто она никогда не встречала таких людей…

— Анна Дмитриевна, — донёсся тихий голос, не переходящий в шёпот, — это очень важно.

Подошёл контрольмейстер. Сказал и отступил на несколько шагов, предлагая отойти.

Я отошла.

— Анна Дмитриевна, — тихо, но уверенно сказал он, — в ваших интересах, чтобы этот человек как можно скорее покинул вашу усадьбу.

Вообще-то не поспоришь. Хорошо, если от рассвета до последнего луча будет слоняться по горам. А если останется здесь, станет ходить хвостиком за мной, болтать о загадочных племенах? При таком спутнике даже пригрозить кому-то Чёрной норой не комильфо.

Но не люблю прессинг. Человек устал, обещано гостеприимство. Взять и выгнать?

— Я услышала вас, я обдумаю услышанное и решу, как поступить.

— Но, Анна Дмитриевна…

— На сегодня разговор окончен, — отрезала я и повернулась к гостю.

За это время он установил полный контакт с Рычей. Волчица ластилась к нему, как добродушная овчарка, а он спокойно гладил серый загривок. Хотя с интересом бросал взгляды на контрольмейстера и спутницу. А они удалились.

* * *

Когда я умылась и переоделась к столу, ужин был накрыт. Я не делала особого заказа на этот вечер, но повар Гриша, как всегда, не подкачал. Стол был заставлен разнообразными холодными закусками с только что нарезанной зеленью и сбитыми соусами. Из горячего — позавчерашние кислые щи с грибами, ставшие только вкуснее из-за выдержки, и поджаренные котлеты, не в старинном понимании, а в привычном виде.

Оказалось, Никита, кроме обмерных трудов в ванной, сделал примитивную, но функциональную мясорубку. И ещё боялся, что на него рассердятся!

Марк ел не жадно, но много. Не скрывал, что голоден. Похваливал солёные грибочки и мочёные фрукты, сохранившиеся с прошлого года, буженину, мягкий рассольный сыр. Сравнивал мой сыр с моцареллой, фетой и брынзой, находил отличия в лучшую сторону.

А потом задал неожиданный вопрос:

— Анна Дмитриевна, извините за бестактность, но я вроде бы не заметил турецкого флага над вашим домом.

— Простите… — искренне удивилась я.

— Тогда простите за двойную бестактность: вы соблюдаете обет, запрещающий вино?

Вот оно в чём дело! Тут мне извиняться надо: на столе по умолчанию квас и морс, но путник имеет право слегка расслабиться.

Как там говорила примолкшая предшественница: «Мой винный погреб ты пока ещё не оценила».

И не собиралась. Никогда не понимала восторгов: «Девочки, посидим за винишком!» А уж напиваться одной — простите. Особенно от тоски и страха. Не люблю такие наркозы.

Но тут впервые за эти дни появился симпатичный собутыльник.

— Давайте-ка вместе пройдём в винный погреб, и вы выберете наиболее симпатичный вам напиток.

— Охотно, — ответил Марк, откладывая вилку и вытирая губы салфеткой.

По пути в винный погреб я чуть-чуть волновалась — вдруг там висит неучтённый скелет? К счастью, в прохладном полуподземелье оказались лишь многочисленные стеллажи для больших и малых бутылей. Кроме того, у стен стояли две бочки, одна с переносным краном.

— Так, — заметил Марк, снимая с крышки ковшик и самостоятельно нацеживая из краника, — что это за сокровище? Тёмный эль? Вполне достойный. Если бы я уже мысленно не нацелился на вино… Анна Дмитриевна, попробуйте.

И протянул мне ковшик.

«Что за школьные приключения — с незнакомым мальчишкой в подвале тянуть пивасик?» — подумала я.

И отхлебнула. Эль был и правда хорош.

А ещё, как хозяйка-владелица я сообразила, что бочка наполовину пуста. Что же это за расход спиртного? Мне пока ещё чёрное пиво к столу не предлагали.

— Гриша, — спросила я, — это для дворни варят?

— Никак нет, — ответил кухмистер с привычным испугом в голосе, — его ягоды пьют. Им настойки наши и вино не по нраву, зато пиво любо.

— Ягоды? — переспросил Марк.

В полутьме я разглядела, как он застыл от удивления. Причём это было удивление не человека, впервые увидевшего пингвина, а орнитолога, наблюдавшего пингвинов в Антарктиде и внезапно встретившего эту птицу на побережье Ледовитого океана.

— Да, кстати, о ягодах — винных, — продолжил он тоном человека, желающего побыстрей сойти с неприятной темы, — дайте-ка лампу, я разгляжу коллекцию. Нет, пояснять пока не надо. Я умею узнавать по бутылкам и пробкам. О, что я вижу! Григорий, извлеки нам одну бутылку из жаркой Андалусии и одно бордо.

Мы вернулись в столовую, открыли бутыль испанского вина. Марк покатал вино по бокалу, поднял его:

— За вас и ваш дом, уважаемая Анна Дмитриевна. Не правда ли, замечательно?

— Да, благодарю, — чуть кашлянув, ответила я, — только крепко и сладко.

— И очень полезно после долгой дороги. Обожаю испанские вина. Кстати, вы знаете, почему в моде не они, а французские?

Я не знала.

— Испания была надёжным поставщиком вин в Голландию, пока Соединённые провинции не подняли известный мятеж. На платёжеспособность нидерландских купцов он повлиял не сильно, но у врага покупать вино не с руки. А под боком Франция, где вина не столь сладкие, зато их можно доставить сухим путём. У французов и прежде вина делали в избытке, но лягушатники не особенно следили за качеством… Гриша, подлей. Вам тоже?

— Пока достаточно, — ответила я, ещё не решив, насколько мне интересна эта историческая лекция.

— Так вот, после мятежа качество французских вин оценивали любители сыра, селёдки и тюльпанов, а они, как любые толстосумы, придирчивы. Всё равно, как бы ни было хорошо французское вино, всегда предпочитаю испанское. А знаете, Анна Дмитриевна, я не устаю вас благодарить. Например, за архитектуру вашего прекрасного дома. Не так часто в России можно пить прекрасное вино в прекрасной компании и видеть в окне горную вершину. Горы… Пусть здесь они невысоки, но ради них можно проехать и две тысячи вёрст.

Марк допивал третий бокал. А во мне медленно закипало раздражение. Может, отчасти потому, что в столовой не было уже привычного контрольмейстера и помощницы.

Да, вроде бы приятно. Я вернулась в студенческие годы: сама девочка, а рядом симпатичный болтливый мальчик, к тому же мальчик со шпагой. Вот только девочке жить недолго, и хочется с этим что-то сделать.

С прежнего мира сохранила простой приём: объясняй неприятное поведение друзей-приятелей физиологическими проблемами. И их, и своими. Да, парень устал, заснул на жаре. Наелся, сейчас напивается, в пути общался с кучером, слугой и лошадьми, потому болтлив. А у меня чуть болит голова от мыслей и поездки; пусть принесут крепкого чая.

Всё равно, первоначальная симпатия растворялась, как сахар в стакане. Юный хлыщ путешествует по России со слугой и кучером. Что-то в этом знакомое. Чичиков? Пожаловал за мёртвыми душами? Ну, я ему их найду.

Впрочем, по возрасту и поведению скорее Хлестаков. Ещё бокал — и начнёт просить деньги.

— Анна Дмитриевна, вы перешли на чай? Ещё бокал — и я попрошу указать мне место ночлега.

С ночлегом было понятно — гостевой флигель рядом с парком. По приказу управляющего его едва ли не за час привели в жилой вид: вымыли, заправили бельём кровать.

— Давайте я вас провожу, — сказала я. Надо же быть гостеприимной хозяйкой.

Мы вышли из дома. Шпага слегка скрежетнула о ступени, напомнив о себе. Подошла Настя с Рычей, сказала, что Никита трудится в мастерской.

— Передай ему, пусть отдохнёт, поужинает, — улыбнулась я. И принялась слушать болтовню Марка, углядевшего с нового ракурса невидимую прежде горную вершину.

— Извините, не могу насмотреться, как уроженец равнины. Я вас не слишком утомил?

«Самую малость», — хотела сказать я, но не успела.

Раздался грохот, нарастающие крики ужаса. А через секунду я увидела источник смертельной опасности.

Глава 17

Шесть дней до конца моей жизни

К парадному крыльцу нёсся бык, вырвавшийся со скотного двора. Возможно, вороватый главскотник Степан вернул отданного бугая. Возможно, это был бык, купленный вместо краденого и приведённый под вечер в усадьбу.

Какая разница? К нам летело четыреста килограммов разъярённой чёрной массы. Может, меньше, но это не имело никакого значения.

Да, взбесившийся бычара углядел нашу маленькую группу и решил её атаковать. Может, из-за Рычи, прижавшейся к Насте. И я не обвинила бы в трусости даже прижавшуюся львицу. Или льва.

«Какая чушь вышла с этими часами, — успела подумать я, жмурясь от страха. — И шесть дней не прожить».

И увидела, как Марк шагнул вперёд. Скинул плащ, выхватил шпагу.

Ещё увидела, как в его левой руке что-то блеснуло. Пламенный шарик вылетел из пальцев, ударил быку в голову, опущенную для атаки.

Конечно, такой огонёк зверя не остановил. Но дезориентировал.

Марк чуть сместился, как в танце, резко выкинул шпагу. И сила удара сплюсовалась с силой быка, налетевшего на клинок.

Я не зоолог, но поняла, что удар в другое место, кроме сердца, не привёл бы к такому эффекту. Бык сделал ещё шаг и рухнул к моим ногам, как волна утреннего прибоя, когда ночной шторм утих.

Марк освободил клинок, вытер о шкуру зверя. Чуть вытянул руку, осмотрел оружие — не сильно ли искривилась шпага.

— Эсток не подвёл, — сказал он с той же лёгкой непринуждённостью, с которой минуту назад обсуждал равнины и горы. — Кстати, когда я сделал так в Мадриде, мне аплодировали.

Я ударила в ладоши. Настя удивлённо взглянула на меня и последовала примеру.

* * *

Аплодисменты закончились. Так как я не упала в обморок, пришлось распоряжаться.

— Гриша, — обратилась я к повару, выбежавшему из дома среди прочей дворни, — позови пособников, разделай быка на месте, возьми мяса, сколько нужно на жаркое, и чтобы утром тут было чисто. Андрей, — обратилась к управителю, — сходи на скотный двор, узнай, кто виноват, но доложи завтра. Гриша, погоди. Настойки у нас есть? Чтобы покрепче вина.

— Так точно, барыня-матушка, — сказал повар дрожащим голосом.

— Вели ставить на стол. Сейчас приду. Марк, пошли.

И как-то мне легче стало оттого, что первый раз назвала его по имени, без отчества.

— Минуточку. Аня, как вы относитесь к стейкам?

К стейкам? На одну секунду открылась дверь в прошлый мир, со своими проблемами, но без проклятых часов. Летние улицы, когда из ресторанов тянет поджаренным мяском.

И лёгкая тоска, что некому взять да и пригласить. Пару раз кушала на корпоративах, разок у подруги на даче в сугубо дамской компании, но как-то не то.

— Положительно, если медиум велл.

Марк задумался, потом улыбнулся.

— Хорошая средняя прожарка? Согласен, если есть возможность хорошо поджарить мясо, пусть оно будет прожарено как следует. Сырое, с кровью, отдадим ей.

И указал на Рычу. Юная волчица отошла от шока и с интересом приглядывалась к поверженному быку.

— Гриша, — велела я, — нарежь бычатины, как покажет барин. Марк, жду в столовой.

И вошла в дом, попутно хваля саму себя, что более-менее уверенно переставляю ножки. Пока они были не то чтобы из ваты, но из какого-то ненадёжного материала. Зато головушка прошла, и ощущался общий бодряк, как после мощного душа.

Гриша остался возиться с быком, зато отряжённый им буфетчик хлопотал вовсю. Не хуже официантки Октоберфеста, он принёс пять-шесть бутылок сразу и аккуратно поставил на стол.

— Барыня-матушка! Гвоздичная, полынная, миндальная, данцигская, анисовая…

— Стоп, столько не выпью, — сказала я. Буфетчик от незнакомого слова опрокинул одну бутыль, но успел подхватить.

— Простите, барыня-матушка. Что откушать изволите?

— Из этой налей, — указала я на ближайшую бутыль.

Пить полагалось из дамских ликёрных рюмочек на двадцать миллилитров. Сам напиток до водочной крепости недотягивал, но был хорошо настоян и умеренно подслащён.

Видимо, анисовая. Первую рюмку опрокинула залпом. Велела налить ещё, взяла за тонюсенькую ножку и стала смаковать напиток, по примеру Марка поглядывая на уже еле различимую горную вершину.

М-да, поспешные оценки подлежат пересмотру. Я поторопилась, обозвав его «Чичиковым» и «Хлестаковым». Но тогда тем паче не проще. Вряд ли этот бродячий матадор и любитель стейков заглянул ко мне в надежде одолжить пару тысяч. Но в версию камушков и цветочков я не верила по-прежнему.

Проверим. И я совсем не обрадуюсь, если он изучит окрестности, соберёт коллекцию, а завтрашним вечером скажет, что продолжит путь. Мальчик, с которым не соскучишься…

— Нет, части в корзине в лЕдник класть не надо. Оставьте на кухне отлежаться. Утром промокните салфеткой и поджарьте во дворе на открытом огне.

В столовую вошёл Марк. Потребовал воды омыть руки.

— Не поломался, лишь погнулся слегка, — сказал он, показывая на шпагу, и я поняла, что Марк называет оружие в мужском роде. — Анечка, вы сменили жанр, — указал на настойки. — Я, с вашего позволения, и дальше воздам честь любимой Андалусии. Не меньше буду благодарен, если в вашей замечательной усадьбе найдётся горн и толковый кузнец.

Бокал был наполнен и тотчас осушен наполовину.

— Вы были великолепны, — искренне сказала я.

— Благодарю. Впрочем, скотинка оказалась не такой и сложной: её не готовили для боя с людьми и не раздражали бандерильями. А завтра мы узнаем, насколько она вкусна. Не сомневаюсь, у этого виртуоза своего дела, — указал он на Гришу, — найдётся чугунная лопатка с длинной ручкой.

— А может, поджарить на решётке? — предложила я.

— На каминной?

Я рассказала Марку, что где-то в дальних краях мясо жарят на особой двойной решётке с кольцом-запором и рукояткой.

— Интересно, — заметил Марк и добавил чуть тише: — Вы хотите что-то ей приказать?

Я обернулась и чуть не покраснела от стыда. Всё это время, надеюсь не очень долгое, в столовой стояла Настя, а у её ног лежала неотлучная Рыча.

Что ей приказать? Ещё погулять? Так поздновато.

— Настёна, ты очень испугалась?

— Да, барыня-матушка, — прошептала девчонка. — Он нас всех на рога бы поднял. Спасибо вам, барин.

Ну, если мы вместе пережили стресс, значит, и из него выйдем вместе.

— Настёна, садись за стол. Не стой, садись! Налей ей вина. Немного, глоточек. Но нужно, Настя, после страха такого-то.

Настя присела, заняв столько пространства на стуле, что я еле удержалась от народного: «Садись на всю ж…» Она осторожно отхлебнула вино, героически не поперхнулась.

— Сладкое, барыня-матушка. И крепкое.

Буфетчик уставил стол заедками: сыром, пирожками, цукатами, изюмом и прочими коварными приятностями, опасными для фигуры. Я указала на них Насте, та закусила пирожком. Съела цукат. И несмело обратилась:

— Барыня-матушка, можно пирожок Никите отнести? Он заработался, и его сегодня покормить забыли.

— Бери, конечно. Ещё сухофруктов возьми.

Настя удивилась неизвестному слову, потом поняла, что это — изюм и курага. Попросила у буфетчика миску, чтобы сложить…

— Настёна, оставь, — благодушно сказала я. — Пусть сюда придёт.

Крепостная девчонка взглянула на меня так, будто я предложила ей полетать под потолком. И поспешила за Никитой. А я бросила взгляд на дверь и с радостью убедилась, что серая пара по-прежнему отсутствует.

— Приятно взглянуть на ваши отношения с прислугой, — заметил Марк, подставляя бокал под новую порцию сладкого вина. — Тем более ещё недавно я имел дело исключительно с нанятыми лакеями. К нашей крепостной дворне, вернее обхождению с ней, привыкаешь не сразу.

— Это в тех краях, где вы убивали быков, а вам аплодировали? — спросила я, протянув рюмочку к его бокалу.

— Именно там. Давайте выпьем за то, чтобы самые неприятные приключения в нашей жизни завершались так, как недавнее.

— За то, чтобы ваш клинок был всегда верен и счастлив, а вы были рядом со мной? — кокетливо улыбнулась я.

Анечка, чего так раззадорилась? Срочно заесть и запить горячим чаем!

— Интересное уточнение, — медленно сказал Марк, касаясь стеклом стекла. — Э, они не разнесут столовую?

На пороге появилась Настя. Она вела за руку Никиту. Мальчишка вряд ли сопротивлялся — просто лишний повод для девчонки взять его за руку. Рядом прыгала Рыча, окончательно отошедшая от стресса, а может, и полакомившаяся свежим мясом. Волчица освоила собачье поведение — кружила вокруг ребят и действительно опрокинула стул.

— Ко мне! — приказала я. Рыча направилась к «вожаку стаи» и улеглась возле ног. — Настя, Никита, садитесь.

Настя подняла упавший стул, придвинула к столу, указала на него Никите. Тот пробормотал скороговоркой: «Здрасьте, брыня-тушка, здрасьте, брин», но садился будто на муравьиную кучу, так что я еле сдержала смех. Настя быстро накидала ему на тарелку пирожков, сыра, паштета.

— Парень, винца тебе поднести? — спросил Марк.

— Не надо, барин… если можно. Родимый от зелена вина помер, матушка наказала не пить.

— Ладно. Вино для тех, кто быка видел. Пей чай. Да, ты же мастер? Мой эсток надо выпрямить. Да, Анна, расскажите ему про вашу решётку для мяса с кольцом-запором.

Я дала Никитке несколько минут утолить аппетит. Потом он достал из сумки лист бумаги, расстелил, нашёл чистый клочок и стал на нём набрасывать карандашом гриль-решётку.

— В мастерской много прутьев железных. Мне медная работа знаема, я согну кольцо вторую решётку держать. Если мне печник поможет — он в паяльном деле разбирается, — до вечера работу покажем. А ваш меч, барин, сам выправлю.

— А я прикажу подготовить террасу для вечернего барбекю, — зевая, сказала я.

— Барбекю? — Марк напрягся, вспоминая где-то слышанное слово. — Да, так готовят свиней на открытом огне в британской Северной Америке. Надеюсь, к вечеру моя прогулка по окрестностям завершится. Сейчас же, если позволите, допью и откланяюсь.

Марк допил, откланялся и удалился в свой флигель.

Я тоже допила чай. Погладила волчицу, ластившуюся к моим ногам. Взглянула на Никиту и Настю — они обсуждали что-то важное и интересное.

— Детушки, спать я пошла. Андрей Иваныч, не велите со стола убирать, пока они не доедят.

Сама удивилась своим словам. Управителя следует называть «Андрейка». Но на миг представила, как эту грубость слышит Марк, и расхотелось. Хоть Марк и ушел.

Никита и Настя дружно встали, поклонились. Управляющий взглянул на меня даже не с осуждением — с неизлечимой тоской.

А я направилась к выходу. К чёрту часы — лечь и спать-спать-спать.

— Анна Дмитриевна…

Я обернулась. Надо же так подпортить вечер!

— Да, Карл Карлович.

— Вы обдумали услышанное и решили, как поступить? — спокойно спросил контрольмейстер.

— Да, обдумала и решила. Что немаловажно, я приняла решение ещё до того, как этот человек встал на пути смертельно опасного чудовища. Марк Рецкий будет гостем моей усадьбы столько, сколько этого захочет сам.

— Это нежелательно и опасно, — ответил контрольмейстер тем же ровным тоном.

— Опасней бешеного быка? Для кого: для меня или для вас?

— Для вас — в первую очередь.

— Если вы захотите обосновать ваши сомнения, то сделайте это завтра. Сейчас я иду спать, — сказала я. И зевнула без всякой жеманности.

Легла не сразу. Постояла у окна, прокрутила в голове самые важные дневные события. Остановилась на ролике «тавромахия». Дистанцировалась от слепящего ужаса, когда на меня неслась чёрная туша, заново увидела все действия Марка.

Чем же он так опалил скотину? Зажигалкой в левой руке? Я таких карманных огнемётов и в прежней жизни не видела. Впрочем, как слёзок-для-жизни и питья крови-страха.

Заглянула в зеркало, готовая к активизации разговора. И он состоялся.

«Какой милый и храбрый юноша. Ко мне такие гости не заезжали. Всё больше заводчики из купчишек и чинуши горной канцелярии».

Я оставила реплику без внимания.

«А знаешь, загляни-ка с ним в тайный погреб. Как это впечатлит нашего Пёсика! Он-то, небось, думал, что твоё сердце навсегда если не разбито, то закрыто. И тут такая забавная неожиданность!»

— Вообще-то, твоё сердце, — уточнила я усталым голосом. — Может, лучше простить?

«Ты-то сама простила? То-то. Думаешь, с тобой всё случилось просто так?»

— Всем спать пора, — сказала я и завесила зеркало. Хоть в усадьбе был лишь один покойник — бык, пошедший на стейки.

Глава 18

Опять семь дней до конца моей жизни

Утро началось по моему сценарию — без оркестра, зато тазик с водой и полотенцем и кофе поданы в спальню. Это было не просто прихотью: умывальня в эту минуту превращалась в привычную мне ванную. Рабочую площадку отгородили ширмой. Доносился умеренный грохот, запах паяльных работ, кряхтенье, без обсценных междометий. Всё же моя репутация барыни-тиранки пока никуда не делась.

И Андрей Иванович, и серая пара ждали меня за дверьми.

— Доброе утро, — сказал контрольмейстер, подчеркнув тем самым, что его власть приоритетней власти управляющего. — Вы всё-таки приняли решение относительно незваного визитёра?

«Приняла, благодаря вашему занудному прессингу!»

Конечно, так не сказала. Не хочу даже намекать, что мной можно манипулировать и прямо, и опосредованно.

— Да, приняла и еще вчера. Господин Марк Рецкий произведёт исследования в моих владениях, признает их результаты удовлетворительными и только после этого покинет мой дом.

Показалось или нет, при словах «произведёт исследования» в глазах контрольмейстера мелькнули скептицизм и злость одновременно. Но он, как всегда, сдержал эмоции.

— Я услышал ваши слова. Теперь о том, что важнее для вас любых гостей, званых и незваных. Вчера, после инцидента со взбесившимся быком, я посетил скотный двор. Его работники были очень напуганы произошедшим и приготовились к жесточайшим карам с вашей стороны…

А контрольмейстер обучаем. Как легко позаимствовал формулировку «я вас услышал».

Что же касается скотного двора, да, без наказаний не обойтись.

Расспросила управителя. Он сообщил, что агроменеджер купил бугая на стороне. Бычище был на пике гормонального прилива, его даже вести своими ногами не решились, а доставили на телеге, со связанными копытами. От этого бычара обиделся и прогневался окончательно. При выгрузке путы разрезали, скотник накинул петлю из гнилой верёвки, бык вырвался, потоптал работника, выломал воротца и помчался искать двуногих обидчиков, коим не повезло спрятаться.

— Нам удалось собрать хорошую добычу. Молочницы плакали, ожидая, что барыня будет сердиться — они даже не путались остановить быка.

— Вы собрали слёзы в моё отсутствие? — спросила я тихо. Хотя управляющий и слышал, да и знает об этой практике.

— В ваше отсутствие, но не без вашего участия. Скотницы искренне рыдали, узнав, что бык чуть не убил вас. Но вы понимаете, что это не только любовь к вам. Для раба нет худшего преступления, чем создать смертельную опасность для господина. Такое не оставляют безнаказанным.

Что же мне надо сделать? Распять молочниц на Стезе Страданий? Скормить муренам или крокодилам? Или хотя бы пригрозить подобными карами?

Дел других нет!

— Андрейка, — резко сказала я, — запомни или запиши. Скотник, что за верёвками не проследил, жив остался?

— Жив. Только нога сломана и рёбра.

Уф-ф!

— Объяви всем, что он только из-за своего увечья избежал наказания. Главному скотнику за то, что не привёл крепких парней быка встречать, — работать неделю, навоз грести в коровнике. Если вместо себя другого наймёт или кому-то перепоручит работу — в подсобные скотники навсегда.

— Может, вы это хотя бы сами скажете работникам скотного двора? — спросил контрольмейстер. — И пригрозите им на будущее.

— У меня немало дел, например, к войне готовиться надо, — сказала я. — Кроме того, в усадьбе гость.

— Ваша воля, — слегка кивнул контрольмейстер, — теперь и скотницы узнают, как вы скоры на прощение.

Управляющий ушёл. Я не решила, стоит ли реагировать на шпильку, как контрольмейстер продолжил:

— Не желаете прямо сейчас провести Ритуал? Добычи пока достаточно.

Артист! Незаметный акцент на слове «пока».

А насчёт Ритуала — почему бы не провести?

* * *

Самое мерзкое и загадочное чудо становится привычным при повторении. Я даже не сразу вспомнила, какой по счёту Ритуал Часов: третий или четвёртый? К тому же сегодня он прошёл утром и потому был лишён зловещего антуража.

Я уже поняла, почему контрольмейстер прежде предлагал проводить его около полуночи: сутки заканчивались и я наглядно теряла день жизни. Сейчас циферблат говорил, что на сегодня осталось пять. Ну, если быть формалисткой, четыре дня и две трети с малым.

Можно похвалить себя за беззаботность. Доброе утро, моя радость!

Как всегда, пригляделась к рамкам картины. Показалось или нет, но живой барельеф выглядел тревожней обычного: на море высокие волны, в двух посёлках пожары.

Между тем «хны-хны концентрат», как я называла продукцию, скатился в механизм. Уже привычный скрежет. Стрелка откатилась на круг, потом на второй. Пошла было на третий, но закачалась и вернулась. Жаль.

Всё равно, неделя. Целая неделя жизни! Тра-ля-ля!

— Один день — плачущие бабы в Петровке, второй — вчерашние телятницы, — прокомментировал контрольмейстер.

Я ожидала, что он произнесёт очередную мудрость-занудность насчёт вредоносных последствий доброты.

Ошиблась.

— Вы что-то говорили о войне, — заметил контрольмейстер.

— Да. Меня предупредили, что возможен прорыв Орды и надо вооружить заводских мужиков.

— «Возможен», — вздохнул контрольмейстер. — Возможное всегда сбывается реже, чем хотелось бы. Если бы война и правда началась, это бы облегчило добычу. Война — смерть и страх, боль и надежда. И самая большая боль, когда надежда рухнула. Вот тогда прольются наиболее веские и ценные слёзы.

Я представила, как сначала вооружаю мужиков и посылаю в бой. А потом хожу по деревням, разношу похоронки. Следом спешит серая дама и собирает добычу с вдов, невест, матерей.

Печально усмехнулась. Ещё подумала: а так ли нужно мне самой разносить эти повестки? На скотный двор сходили без меня, и вполне успешно.

И вообще, кому нужна эта слёзная добыча? Почему я до сих пор не разобралась, есть ли у неё заказчик и конечный потребитель?

Но задала другой вопрос:

— Кто поспорит, война и горе неразлучны. Почему вам не организовать сбор слёз там, где война уже идёт?

Ещё не договорила, как будто услышала ответ: «Этот вопрос не по делу».

И опять ошиблась.

— Вы сами выбрали это место, когда настала минута выбора? — спросил контрольмейстер.

— Я выбрала только продолжение жизни в теле злодейки, — сказала я, едва не стуча зубами: вспомнила те секунды в безвидном пространстве, когда решалась моя участь.

— Есть вещи, которые не зависят от вас. И это относится не только к вам.

Да уж, будь моя воля, выбрала бы для вселения злодейку попроще. В смысле не с такими жуткими злодейскими возможностями. Ректора вуза, директрису школы, чтобы добывать обильные слёзы без плёток, волчарен и Чёрных нор. Нет директорского кабинета, в котором не плакали.

А пока надо дожать вопрос.

— И я не выбирала это место, и вы оказались в моей усадьбе потому, что для вас ценна добыча, полученная именно здесь?

— Этот вопрос не по делу, — наконец сказал контрольмейстер. — Сбор принесён и принят механизмом. Вам надо выходить на новую охоту.

Ну да, пора. Понятны слова «пойду плакать». А как сказать «пойду расплачу кого-нибудь»? Ну или «пойду проливать чужие слёзы»?

И пошла.

Глава 19

Я вышла из комнаты Ритуала и встретила в коридоре Андрея Иваныча.

— Анна Дмитриевна, я исполнил ваш приказ на скотном дворе. Тут ещё такое дело. Вы же говорили, что если он захочет книг из библиотеки, то может список написать.

Управитель лебезил, слегка дрожал. А мне стало его жалко. С барыньки-самодурки станет отдать приказ, а потом о нём забыть. Особенно когда касается такой деликатной темы, как заключённый бывший супруг.

— Готов список? — спокойно спросила я.

— Да, вот он, — обрадовался управитель, протянув лист бумаги.

Темно тут у вас. Где мои очки? Глазоньки с ночи ещё не протёрла.

Какие ещё могут быть отмазки для промедления? Мой бедолага-супруг скрипел пером не за письменным столом, да и любая тюрьма не лучшее место упражняться в каллиграфии. Вообще-то, написано всё разборчиво. Вот только на французском.

Сконцентрироваться, приглядеться. Дефо, Рабле, Мольер. Данте — в заточении самое место читать про круги ада. Незнакомый Лесаж, видимо француз.

И кто всё это найдёт в книжных шкафах?

— Андрейка, передай список библиотекарю.

Мне опять пришлось услышать напуганный вздох и тихий ответ: нет в усадьбе библиотекаря.

— А кто подобрать книги может? — спросила я, скрывая тревогу. Не окажется ли так, что никто, кроме барыни? Ну или Марка. Но этого уж совсем не хотелось бы.

— Ваньке-пииту приказать можно.

— Он на французском читает? — спросила я, не скрыв удивления.

— Когда в город отправили, велели французскому учиться. Он и других языков нахватался.

Я послала за поэтом-музыкантом-полиглотом, а заодно велела подать мне ещё кофе, если остался. Или заварить новый.

Уже скоро явился Иван. Был он выбрит, умыт, с лёгким мятным запахом и прочими признаками замаскированного похмелья. За пять минут такого не достичь, и я поняла, что парень, рано проснувшись, сам привёл себя в состояние «вдруг барыня потребует».

Сегодня потребовала.

— Иван, — сказала я, — нужно книги подобрать.

— Подберу, барыня-матушка, — поклонился он.

Когда мы вошли в библиотеку, я вспомнила о втором приказе. За нами робко семенила Татьяна, новенькая горничная, с подносом, а на нём — кофейник и две чашки.

— Барыня-матушка, вам подать?

Я распорядилась, горничная подала. Иван взглянул на список, положил на стол, сам себе кивнул — запомнил. Пошёл к шкафам.

Таня с кофейником шла рядом. Я заметила, как чуть-чуть напряглись ноздри Ивана. Будто голодный почуял запах свежеиспечённого хлеба или жаркого.

А ведь с похмелья этот напиток тоже полезен.

— Вань, кофе хочешь?

— Барыня-матушка Анна Дмитриевна, — парень удивлённо взглянул на меня, — если вы распорядитесь…

Гадкий чёртик чуть не заставил меня съехидничать: «Хочешь или если?» Я удержалась.

— Распоряжусь. Таня, налей ему кофе.

Горничная удивилась, но наполнила вторую чашку остатками напитка, с добавкой гущи.

— Благодарю, барыня-матушка, — тихо сказал Иван, благоговейно поднося чашку к губам. Что-то хотел сказать, но промолчал. Взял поднос из рук горничной, поставил на стол, на него — недопитую чашку и повернулся к шкафам. Почти сразу достал том, положил. Я открыла книгу, взглянула на титульный лист, где был изображён великан-обжора. Ну да, Рабле, кто ещё?

— Ты французский знаешь. А ещё какие языки?

— Немецкий, барыня-матушка. Латынь. Итальянский стал учить, но мне велели в усадьбу вернуться.

— Потому что пил?

— Пил и подрался, барыня-матушка, — ответил Иван, поворачиваясь к другому шкафу.

Хотела спросить: и в усадьбе пьёшь? Не стала.

Кстати, вспомнила недавнее опасение, не проболтается ли Ванька спьяну об узниках подземелья. «Нет, — успокоил меня тогда управитель, — он всегда один пьёт».

Между тем Иван подёргал ручку шкафа, потыкал ключом в замочек и сказал:

— Барыня-матушка, замок попорчен. Мне только силком открыть.

— Не надо ни силком, ни силой, — заметила я, — сейчас мастера вызовем. Танюша, найди Никиту, наверху или в кузне, скажи: замок надо починить в книжном шкафу.

И тут на пороге библиотеки возник кухонный мальчишка:

— Барыня-матушка Анна Дмитриевна, барин Марк Андреевич на кухне хозяйствовать изволят.

Я улыбнулась, хотя поняла, в какую затруднительную ситуацию попал кухмистер. Не предсказать, на что обидится барыня-самодурка: на то, что среди кастрюль и сковородок своевольничал чужой, или, наоборот, что дорогому гостю что-то не разрешили.

— Барин Марк Андреич есть хотят, — добродушно сказала я. — Накрыть на двоих.

И ушла, оставив в библиотеке Ивана.

* * *

На кухне действительно хозяйничал гость. Я издали расслышала голос Марка:

— О, у вас кроме майорана есть ещё сухая душица? Маленькую горсточку. Сейчас я её разотру ладошкой, сверху посыплю. Анна, доброе утро!

Повар Григорий растерянно глядел на Марка, стоявшего у плиты. На меня взглянул с испугом.

— Марк, доброе утро. Да вы ранняя пташка.

— Бодрящий горный воздух и много дел впереди, впрочем, одно уже сделано. Я заглянул на кухню, проверить, как поживают будущие стейки. Ваш замечательный кухмистер предложил мне чирлу — так здесь называют яишню. Я предложил сначала поджарить порезанные томаты и шпареный лук, а яиц взять на двоих. И не ошибся. Так, пора снимать — пересохнет.

К радости удивлённой дворни, мы покинули кухню и сели за стол как баре.

— А какое дело уже сделано? — спросила я.

— Юный мастер Никита сходил на кузню и выпрямил шпагу. Надеюсь, вы теперь понимаете, почему я хожу с таким оружием, а не мундирными ковырялками. Мне приходилось парировать своим эстоком не только дуэльный клинок, но и штык. Вот и наша чирла!

Подали яичницу. Едва мы доели и допили кофе, появились Настёна и неотступная Рыча.

— Привет, зверюшка, ты ещё подросла? — засмеялся Марк, опрокинув волчицу набок, а та весело взвизгнула и имитировала укус.

— Барыня-матушка Анна Дмитриевна, Никита передать велел, что шкаф починен.

— Пойду приму работу, — сказала я, поднимаясь из-за стола.

И запоздало сообразила, что Марк пойдёт за мной, как Рыча за Настей. Кстати, экскурсию по усадьбе для гостя я ещё не провела. А ведь «здесь у меня столовая, вся мебель в ней дубовая» — обязательный жанр гостеприимства.

Ладно, крепостные Иваны — не дураки. И этот не проговорится, для кого подбирает книги. А Никитка не в курсе.

* * *

В библиотеке весь книжный подбор стоял в стопке на столе, рядом с бумажкой. Иван и Никита были заняты одним делом — оба у окна с раскрытыми книгами.

— Всё готово, Анна Дмитриевна, — сказал Иван.

— Здравствуйте, барыня-матушка Анна Дмитриевна. Шкаф я починил, если нет другой работы на этажах, пойду наблюдать, как мясную жаровню делают.

Мальчишка говорил плавно, не скомкал мой титул. Да и не это главное. Показалось, будто он что-то скрывал. Или совершил шалость, или, скорее, задумал и боится случайно проговориться. Есть хитрецы и плутишки, что заплетут любую интригу, и голос не дрогнет. Никитка был из тех, для кого тайна — тлеющий уголёк в кармане.

— Спасибо, Никитушка, — сказала я, — в доме дел больше нет.

Мне и самой хотелось поскорей покинуть библиотеку, будто бумажка, написанная в подземелье, могла стать уликой. Да, что я скажу Марку, если он начнёт спрашивать, для кого стопка книг.

— Иван, Никита, надо в оружейную сходить.

Не скажешь же «покажите мне, где оружейная?».

— В библиотеку вернусь, — сказал Марк, — но оружейная — приоритет. «Езда на остров любви»? Достойная книга, и автора видел недавно.

Мне самой стало интересно. Книга, которую читал Иван, была на русском, автор — Василий Тредиаковский. Никита проглядывал книгу на латинском, с изображениями каких-то физических приборов.

Книги оставлены, мы пошли за Иваном.

Оружейная оказалась рядом с библиотекой. Я и прежде заглядывала в этот зал, но не сообразила отодвинуть занавеси. Оказалось, они скрывали великолепную коллекцию, в шкафах и на стенах. Мечи, сабли, бердыши, мушкеты, пистолеты, кинжалы.

— Этим, что ли, вооружают мужиков, когда приходит Орда? — удивлённо спросила я.

— Извините, барыня-матушка, — сказал Иван, — большая оружейная в усадьбе - там, где кузня и мастерская. Здесь — отборное оружие.

Марк с восторгом в глазах снял одну из сабель, велел Ивану отойти, пару раз разрезал воздух. А я глядела на единственный шкаф, закрытый на врезной замок.

— Тут, должно быть, особый экспонат, — предположил Марк. — Меч-кладенец? А ключ от него – под камнем, на острове-Буяне?

— Где ключ — не знаю, — смущённо сказал Никита, — но в прошлом году я замок менял по приказу…

Паренёк замолчал, чтобы не произнести имя того, кого не следовало называть.

— Могу без ключа открыть, — быстро закончил он.

— Открой, — велела я.

Никита нашарил в сумке простое лезвие. Короткий скрежет — и дверца шкафа распахнулась.

На крюке висел огромный кожаный чехол с золотой росписью.

— Так вот где он хранится! — воскликнул Иван. — Сагайдак хана Рысабая.

— Расскажи гостю о нём, — велела я. Не показывать же, что не знаю семейных легенд.

Иван рассказал коротко, без прикрас. Когда дед нынешней хозяйки Пётр Бергштейн начал строить заводы, хан Межгорной орды Рысабай пошёл в набег. Бергштейн хотел не только прогнать ордынцев, но и отбить охоту навещать вотчину. Ему удалось заманить кочевников в ущелье, отрезать выход, выпустить живыми, но отобрать оружие, коней и семейную реликвию хана — лук со стрелами в старинном футляре. Униженный хан предлагал любой выкуп, грозил новым набегом. Дед отвечал, что тогда предаст огню сагайдак, и род хана, согласно пророчеству, исчезнет.

— Но я слышал, он уже прервался, — закончил Иван.

Марк напряжённо глядел на сагайдак, и я поняла его мысль. Если вынуть оружие, то захочется натянуть лук. Марк, наверное, не умеет стрелять — чего позориться?

Так что сагайдак вернулся на место.

— Никита, открыл — закрой, — сказала я. — Пошли смотреть большую оружейную.

Глава 20

Визит в большую оружейную был недолог. Да, действительно, рядом с усадебной кузницей в деревянных коробах хранились десятка три ружей-фузей, завёрнутых в промасленную холстину, а также наконечники для пик. Никита сказал, что оружие делают не в усадьбе, а на главном заводе — там также куют инструменты для шахтных работ. Там и главный арсенал.

— Ну и всякие придумки полезные делали в недавнее время, — заметил он.

Марк уехал за своими растениями и камнями. Хотела с ним, но в другой раз. Из-за моей поездки в Анненбург в усадьбе накопились разные дела. Я выслушала доклады о птичьем дворе и огородах, велела купить нового бугая, причём в день покупки главному скотнику оторваться от навозной лопаты и лично сопроводить животное до стойла.

И при каждой беседе поглядывала на робких работников-работниц. Задумывалась, удастся ли в каком-то из случаев развести их на ценные слёзы. И каждый раз понимала: нет.

Впереди ещё семь дней, впрочем шесть с половиной. Какой-нибудь случай да случится. Я вспархивала душой в весёлой беспечности. Но тут же падала вниз под грузом проклятой логики.

«Теперь и скотницы узнают, как вы легки на прощение».

По социальному закону сообщающихся сосудов должны узнать все. Что делать-то? Собрать мужиков в деревнях и не сказать бабам для чего? Или сходить в подземелье, как-то огорчить Пёсика и Птичку? Тоже непоследовательное мучительство: то свечи и книжки, то плакать заставлю.

Книги уже были отправлены узникам. Я похвалила Ивана за то, что он справился с подбором.

— Что дальше делать, Анна Дмитриевна, прикажете? — тихо спросил он.

— А чем ты обычно занят?

— Если играть не надо и стихи писать, то обычно на посылках, — ответил парень, глядя в землю.

— Ну сегодня ты точно на посылках не будешь, — улыбнулась я. — Нынче у нас барбекю — ужин на лужайке. Собирай свой квартет, поиграешь нам.

Иван воссиял лицом, удалился. Обрадовала, а не прослезила человека.

Между прочим, серая парочка, притаившаяся, пока я ходила с Марком, опять возникла в окоёме. Я ожидала упрёков, замечаний, но контрольмейстер то ли не видел повода, то ли признал меня неисправимым ребёнком. Он задал только один вопрос:

— Этот господин уехал?

— Да, — ответила я. — Но вернётся вечером.

И опять никаких комментариев.

* * *

С барбекю вышло замечательно. Первое условие — идеальная погода, тёплый, солнечный, не ветреный вечер. Грамотно сделанная площадка, гриль, решётки.

Стол начали накрывать, когда вернулся Марк.

— Как вам наши горы? — спросила я, не сказав, что сама в горах толком не побывала.

— Горы хороши. У них своё лицо, свои обычаи и правила, как у Карпат, Альп, Пиренеев. Впрочем, не скрою двух разочарований. Во-первых, я рассчитывал — уточню, не твёрдо рассчитывал, но допускал встречу с одной дамой. Она не состоялась.

Честное слово, не ожидала такого прилива чувств: мелкой обиды, гнева и удовлетворения — хотел встретиться с некоей сударыней, да не встретился. Ах ты флиртунишка!

— Я понял, — продолжил Марк, — что у этой дамы есть правило: она, своей воле, встречается с кем захочет, но предложить ей встречу может только хозяйка этих мест. Я, любопытствующий путешественник, пока её не заинтересовал.

— Кто же хозяйка этих мест?

— Вы, кто ещё, — удивлённо сказал Марк. — Вы хозяйка этих владений и людей, живущих на вашей земле.

Так кто же эта дама? Интересная загадка. Но от игры в намёки пока воздержусь.

— И каким было второе разочарование любопытствующего путешественника? — с лёгкой усмешкой спросила я.

— Я так и не посетил самую известную и загадочную вершину в округе. Её обычное название — Голая гора. Но с недавних пор к ней добавилось новое, более зловещее. С тех пор гора очень хорошо охраняется. Караульный заметил, что все, кроме его коллег, входят в эту гору и не возвращаются. Я ответил, что меня не пугают любые условия. Но прибыл начальник, кстати не главный. И заявил, что допуск сюда невозможен. Я спросил: «Даже для хозяйки?» Мне не ответили, но начали окружать. Я удалился. Впрочем, бесполезных неудач не бывает. Поездка подтвердила одно из моих предположений. Не скрою, я узнал то, что допускал, но верил, что это не так. Увы…

— Вы говорите про Чёрную нору? — перебила я.

— Да, — спокойно ответил Марк. — Сударь, вы желаете присоединиться к нашему разговору?

Вопрос был адресован контрольмейстеру. Серый господин приблизился к нам, будто и вправду желал вмешаться в беседу. Но он покачал головой и отошёл.

— Мы поедем туда завтра и пройдём на этот спецобъект по моему праву хозяйки, — резко сказала я. Если туда отправляют людей в наказание, должна же я наконец его увидеть.

— Спецобъект, — с интересом повторил Марк незнакомое слово. — Интересное обозначение отчуждённой территории. Да, буду вам премного благодарен. Ну а сейчас, как я вижу, всё готово для ужина.

— Всё, кроме мяса, — улыбнулась я, — но его поджарим быстро.

* * *

Поначалу повар Григорий не то что стеснялся, а глядел на меня с напуганным недоумением — не шутит ли барыня?

Барыня приказала поставить стол без скатерти, сервировать его самыми простыми закусками из свежих овощей, рассольного сыра, копчёной рыбы. А сама вместе с барином, повязав передник, хлопотала у жаровни, где жарились стейки. Мы делились опытом: Марк — военно-походным, я — выездов на шашлыки.

— Готово?

— Не, ещё минутку. Вот прямо сейчас поперчить. И открытый огонь убрать.

А потом, сами слегка подкопчённые, сели дегустировать плоды совместного труда. Очень неплохо!

Управителя усадить за стол не удалось — приказывать не хотелось, а сам он не стремился. Серая парочка куда-то ушла. Не без труда я заставила сесть Настёну и Никиту. Настя сразу стала учить парня:

— Смотри, как господа вилкой едят. Попробуй. Не бойся, уронишь — Рыча доест.

Волчица, возможно, была удивлена, зачем испортили огнём такое хорошее мясо, но от упавших кусочков не отказывалась.

Ещё одними участниками-не-участниками ужина стали члены квартета. В какой-то момент я и Марк синхронно усовестились и пригласили музыкантов к столу. Они сели поближе к Насте и Никите.

— Волка меньше боятся, чем нас, — заметил Марк, а я кивнула.

Иван-пиит оказался ко мне ближе всех.

— Хорошая музыкальная импровизация, — улыбнулась я, — а стихами?

Иван встал, прижал левую руку к груди и возгласил:

И небосклон и гор чреда

Душе пиита столь потребны

Взирают с негой господа,

Как склоны эти благолепны

Мы зааплодировали. Ванька продолжил:

Величествен пейзаж, закат ещё не скоро,

Взгляд услаждают облака и горы,

Жаркое, сыр, копчёные миноги,

Пирующие счастливы, как боги.

Я улыбнулась. Да, миноги помогли поэту с рифмой.

Марк серьёзно сказал Ивану:

Оставь служитель Аполлона, лиру,

Бери бокал, совокупляйся к пиру,

Сегодня каждому из нас весьма прилично

Возрадоваться от лозы вакхичной.

Сначала я подумала, что Марк зачем-то оскорбил поэта, предложив совокупиться. Потом сообразила: это же XVIII век, поэзия совсем не гладкая. До Пушкина ещё долго.

Между тем Иван взглянул на Марка искренне и печально. Вздохнул, выдал:

Увы, возрадуюсь я если преизрядно,

Вкушу от лОзы, да не виноградной,

Когда упьюсь я, как божок премудрый Силен,

Отодран буду на конюшне сильно.

Марк посмотрел на Ивана и ответил:

Бедняга ты, Катулл, с Эзоповой судьбою,

Не буду спорить в рифму я с тобою.

Иван печально улыбнулся:

Тогда в залог благоговенья знака

Вели поднесть мне от ржаного злака.

Марк понял суть просьбы быстрее, чем я. На отдельном столике была выставлена целая экспозиция напитков: белые вина и настойки в лохани со льдом. Буфетчик налил не только бокал для Марка, но и чарку перцовки для Ивана. Двое музыкантов тоже попросили водки, ещё один несмело решил попробовать вино.

— Вань, закусывай, — сказала я.

А потом тихим голосом задала вопрос, мучивший меня весь день — с того часа, когда пригляделась к Ивану в библиотеке.

— Ты злые стихи про барина сочинял, дразнил его. Почему так? Он обижал тебя?

Заранее решила не сердиться на предсказуемый ответ: «Одно дело — стишок обидный сочинить, другое дело — в подземелье человека держать». Но скажет ли такое крепостной?

— Правду сказать, барыня-матушка? — почти шепнул Иван, дыхнув на меня мятой. — Обидел меня барин. Велел из Анненбурга в поместье вернуться за пьянство, а я хоть и подрался, да втрезвую с чиновником проезжим. Мы о поэзии заспорили. Я говорю: «Лучший поэт — Тредиаковский». Он: «Лучший поэт — Кантемир, он княжич, а твой Тредиаковский — попович, считай, мужик, как и ты». Я ему: «Вы и дворянин, и в чинах, а всё равно со мной ровня: нас забудут, а Тредиаковского в веках помнить будут». Он драться палкой, я палку отнял, сломал… Чинуша пожаловался, меня и погнали от науки как бы за драку пьяную.

— Иван, выпей ещё да не плачь, — в растерянности сказала я.

— Благодарю, барыня-матушка. — Иван смахнул слезу. — мы тогда поиграем ещё. От музыки печаль пройдёт.

Марк, услышавший часть разговора, заметил, что Тредиаковский никак не слабей Кантемира и Ломоносова. Ободрённый Иван опрокинул ещё чарку, похлопал по плечам музыкантов — пошли дальше играть.

— О чём задумались, взгрустнувшая Анечка? — спросил Марк.

— О несправедливости поспешных суждений, — ответила я.

— Вот уж о чём не буду спорить, так об этом. Всё же наш Эзоп, наш Андроник неправ в одном.

— В чём? — Я догадалась, что Андроник — тоже раб-сочинитель, и приготовилась защищать Ивана.

— Закат уже скоро. Если вы не оставили намерения посетить завтра Голую гору, то нас ждёт непростое путешествие. Предлагаю поднять бокалы, допить и последовать в царство Морфея. Часть жаркого возьмём в завтрашнюю экспедицию, а остальное предложим тем, кто потрудился над праздником. Вы позволите моим людям участвовать в трапезе слуг?

Я, конечно, позволила. Доела стейк, допила вино, уже и вправду темнело. Попрощалась, направилась в дом. Перед этим поблагодарила музыкантов за хорошую игру и Никиту, что сделал почти идеальный гриль по чертежу.

Да, насчёт Ивана я поторопилась: приняла его сначала за подлого Ваньку-холуя, гораздого смеяться над низвергнутым барином. А тут всё серьёзно — за поэта пострадал.

Заодно поняла, почему у него невесты нет. Не потому, что забор или дверь он не починит. Непонятно, кто он такой, Иван. Если не приказали музицировать, то мальчик на побегушках. Какая же приличная семья, даже крепостная, отдаст дочь за человека без статуса?

И что мне с ним делать? Мне ведь и завещание не составить. Только не давать его в обиду, пока жива.

Пока жива…

Может, я зря не доверилась Марку? Не рассказала обо всём. То ли не поверит. То ли сразу укатит подальше от прОклятой женщины.

В спальне решилась заглянуть в зеркало. Внутренняя собеседница вступила в разговор деликатно, но решительно:

«Так ты решила завтра посетить Голую гору?»

— Чего же по владениям не прогуляться?

«Расспроси Андрейку, да хоть Ваньку, раз смогла его разговорить. Оба тебе скажут: беда одной персоны началась с Голой горы. Заигралась персона с порохом. И доигралась».

— Душенька моя внутри душеньки, — искренне сказала я, — ты сама должна видеть: я хмельная и усталая. Скажи прямо: не чего ты боишься, а чего ты от меня хочешь?

«Береги моё тело. Если не терпится расстаться с жизнью, засни на этой кровати в свой последний день. А не лазай по горам. И не ищи встреч, с кем не надо».

— Услышала, — зевнула я и задёрнула зеркало.

Спать и вправду хотелось.

Глава 21

Я допустил небольшую оплошность. Разрешил слуге Прохору присоединиться к лакейскому пиру, а тот спросил:

— Марк Андреич, больше трёх чарок дозволите?

Парень вчера обустраивал флигель с местной служней, лёг без чарки. Потому я махнул рукой:

— Дозволяю.

Лакейский пир оказался недолгим, но усердным. Не прошло и часа, как Прохор был доставлен в мой флигель. Шёл своими ногами, но с неизбежной двухсторонней поддержкой со стороны кучера Кузьмы и поэта Ваньки.

— Он чуть к ягдам во двор не свернул, — заметил Иван, державший Прошку под правый локоть.

— Благодарствую, — сказал я. Одарил поэта-музыканта серебряной полтиной. А заодно отметил, что он правильно называет чёрную команду.

— Как услужить, Марк Андреич? — еле выговорил Прошка.

— Из этой кружки выпей, — сказал я, удержавшись от критики — сам виноват. — Потом ложись, как проснёшься — допей что в кружке. Тогда послужишь.

Прохор поблагодарил столь же заплетавшимся языком. Кучер, более трезвый, довёл его до ложа, а сам пошёл спать в малую конюшню при флигеле, к лошадкам поближе.

Я же ещё раз тихо поругал себя. Нет, в камердинерских услугах я сейчас не нуждался. Но у Робинзона бывают моменты, когда ему не только надо держать мушкет заряженным, но и чтоб верный Пятница был рядом, с мушкетом.

Что за глупое сравнение! Не люблю огнестрелы. Так что пусть Пятница выспится. Управлюсь, если что.

Небо над головой ясное. Но что-то вроде грозы намечалось. Такое я чувствую.

Иван, да, интересный малый. Рифмовать, водить смычком — ладно. Он ещё и верный, как Прошка. Даже если сам Ванька этого не понимает, то я-то вижу. Может, его купи… не, не люблю это слово. Выкупить и нанять как свободного. Только ещё выяснить: он просто дворня или к заводу приписан?

О поэтах-рабах — потом. Есть дела поважнее. «Прийти туда, не знаю куда» — уже пришёл. Осталось принести то, неведомо что. А вот с этим ещё до конца не ясно.

Сегодня я, да, срывал горные цветики, находил камушки. За этим занятием кое с кем пообщался.

Она дама своенравная, но оценила то, что я признал её сразу. Потому-то и поговорили.

— Не вопрошай меня, заезжий княжич. С тобой говорить не буду.

— А будешь с хозяйкой?

— С хозяйкой поверхности. Я хозяйка на глубине. Уже послала ей приказ. Посмотрю, как отзовётся. А ты и дальше собирай цветочки. И поберегись.

— Тебя?

— Меня ты ещё не обидел. Обидел бы — лежал бы под каменным одеялом в двадцать саженей вверх.

— Не надо меня под одеяло каменное, — искренне сказал я. — Жить хочу, да и если бы не хотел, но семейство хоть меня не любит особо, но отомстит.

— Меня ты ещё не обидел, — повторила Хозяйка, — а кое-кому дорогу уже перешёл. Поберегись.

На этом расстались, и я направился в усадьбу жарить стейки.

Пора бы на боковую, но не спалось. Не так давно я растёр в ладонях немножко усиль-песка, а это — как добротная чашка кофе.

Ничего. Заснуть можно и после кофе.

Пока же я бродил вокруг флигеля. Мои вкусы совпадали с Анечкой — нам одинаково не нравились древеса и кусты, беспощадно обкромсанные ножницами. Но неподалёку росли несколько тополей и дубков, не включённых в план сада. А один дуб-старожил разросся в дубище.

Называйте меня мальчишкой — не привыкать.

Я аккуратно повесил плащ на спинку скамейки. Шпагу, конечно, оставлять не стал. Я с ней залезал и на стены замков.

Чуть разбежался. Раз!

Хорошая, крепкая ветвь. И ухватиться руками. И встать, дотянувшись до следующей. И дальше, дальше, выше, выше.

Жаль, Голая гора закрыта ближайшим хребтом. А то именно сейчас, ночью, я, может быть, и увидел бы издали то, что днём не разглядишь даже у подножья. Ночью и днём очень уж разные обзоры.

Голую гору не разглядел. Зато увидел кое-что другое, гораздо ближе.

Всадника, покинувшего усадьбу. Или всадницу. Усадьба — не замок, ни рва, ни стен, а ночью караулят ягды, это я уже знаю. И догадываюсь, что они пропустят всадницу без вопроса.

А вот куда она едет, что везёт… Есть предположение.

Стоп, кто-то внизу заинтересовался моим плащом. И это никак не мышка, не каменная куница, направлявшаяся на птичий двор. И явно этим нужен не плащ, а я сам.

Пожалуйста, получите!

Путь вниз оказался недолог и нетруден.

Я спрыгнул. Присел. Приподнялся.

Еле слышный свист. И я ощутил аркан на шее.