Злодейка, которой не было

Пролог. Приговор, который устроил всех

«История редко бывает справедливой. Люди охотнее верят в ясный приговор, чем в сложную правду.» — Эдмун Варн, придворный летописец Империи

Колокол пробил шесть раз.

На площади перед императорским дворцом стояла тишина, какую не создаёт ни приказ, ни страх. Так молчат люди, которые пришли увидеть конец чужой истории и заранее знают, как именно должны чувствовать себя после. Под серым небом теснились горожане, придворные, стража и те, кто ещё вчера шептал имя принцессы Авроры с жадным любопытством, а сегодня произносил его уже как предупреждение.

Аврору вывели без короны, без украшений и без права называться дочерью Императора. На ней было белое платье, слишком простое для дворца и слишком красивое для казни. Золотые волосы лежали на плечах мягкими прядями. Лицо казалось спокойным. Именно это спокойствие позже назовут высокомерием.

Глашатай развернул свиток и прочёл обвинение: похищение леди Лилиан, преступный сговор, действия, приведшие к смерти невинной девушки и поставившие под удар честь Императорского дома. Каждое слово падало на площадь тяжело и чисто, словно уже было высечено в камне.

На балконе дворца стояли Император, наследный принц Кассиэль и герцог Люциан Астервальд. Император держался прямо. Кассиэль сжал руку на перилах так сильно, что побелели пальцы. Люциан не двигался. Его лицо не выражало ни торжества, ни жалости, ни гнева, и потому толпа решила, что перед ней достоинство.

Аврора не спорила. Не плакала. Не просила о пощаде. Когда прозвучало имя Лилиан, её пальцы дрогнули, но никто на площади не счёл это важным. Внизу, у края толпы, старая Марта закрыла рот ладонью и плакала не как служанка по опальной госпоже, а как женщина, потерявшая ребёнка.

Приговор был краток. Смерть.

Император опустил руку, подавая знак. На одно мгновение он закрыл глаза. Потом площадь увидела только меч, белое платье и золотой свет на мокром камне.

Так закончилась история принцессы Авроры.

По крайней мере, именно так её рассказывали миру.

Глава 1. Не сходится

«Следователь — это человек, которого не устраивает ответ “так получилось”.» — из личного блокнота Алексы Рид

— Нет… — тихо сказала Алекса, не закрывая книгу.

Она ещё несколько секунд смотрела на последнюю страницу, словно при достаточном упрямстве напечатанные строки могли измениться сами собой. Не изменились. Принцессу Аврору казнили. Леди Лилиан убили. Герцог Люциан получил своё правосудие. Императорский дом очистил имя от позора. Злодейка получила заслуженное наказание.

Красивый, законченный, почти безупречный финал. И именно поэтому он раздражал.

За окном лениво шёл дождь. На столике давно остыл кофе, а рядом с книгой лежал блокнот, где Алекса уже успела вывести несколько пунктов: «Мотив слишком простой», «Исполнители признались слишком быстро», «Молчание перед казнью не соответствует поведению раньше», «Кто настоял на смертном приговоре?» и, наконец, «Почему нет версии самой Авроры?»

Из кухни донёсся звук открывающегося холодильника.

— Что именно не сходится? — спросил Энтони, даже не выглядывая. Судя по звону стеклянных банок, он уже без разрешения проводил ревизию её запасов. — Если это опять про йогурт, то я согласен. Он подозрительный. Возможно, вооружён.

— Ты пришёл ко мне домой, залез в мой холодильник и оскорбляешь мой йогурт? — спросила Алекса.

— Я пришёл к напарнице, которая не отвечала на сообщения три часа, — отозвался он. — А йогурт оскорбил меня первым. Он посмотрел.

Энтони Брукс появился в дверном проёме кухни с бутылкой воды в одной руке и контейнером в другой. Выглядел он так, будто смена закончилась только формально, а усталость решила остаться при нём ещё на пару лет.

— Только не говори, что ты расследуешь убийство книжного персонажа, — сказал он, взглянув на обложку.

Алекса сделала глоток холодного кофе и поморщилась.

— Нет, — ответила она. — Я расследую плохо написанное дело.

Энтони несколько секунд молча смотрел на неё, потом поставил контейнер на стол.

— Вот теперь я беспокоюсь.

— Представь, что это настоящее дело, — сказала она. — Вся книга убеждает нас, что Аврора импульсивная, ревнивая, вспыльчивая и одержимая Люцианом. Такая женщина перед казнью должна была кричать, обвинять, умолять, проклинать. Хоть что-нибудь. Но она молчит.

— Шок? — предположил Энтони.

— Тогда автор должен был показать, как она ломалась. А он просто поставил точку. Удобную. Злодейка наказана, все свободны.

Энтони взял книгу, пролистал последние страницы и нахмурился. Алекса знала этот взгляд: он перестал слушать её как друг и начал смотреть как напарник.

— Доказательства появляются слишком аккуратно, — признал он. — Но я не сказал, что твоя книжная злодейка невиновна.

— Я тоже не говорю. Она могла быть виновна в мерзких поступках. Но убийство выглядит так, будто кто-то очень хотел, чтобы все перестали задавать вопросы.

Телефон Энтони завибрировал на столе. Он взглянул на экран, и лицо его изменилось мгновенно.

— Вызов, — коротко сказал он. — Отделение банка на Ривер-стрит. Вооружённый мужчина, заложники.

— Сколько? — Алекса уже тянулась за курткой.

— Пока говорят о шести. Среди них ребёнок.

Тёплая кухня исчезла. Остались только дождь, работа и открытая на столе книга с вопросом, на который в этом мире никто не собирался отвечать.

У двери Энтони задержал её взглядом.

— Пожалуйста, не действуй необдуманно.

Алекса застегнула кобуру.

— Постараюсь.

— Ненавижу это слово, — сказал он.

Она усмехнулась, но почему-то не ответила.

Глава 2. Ривер—стрит

«Иногда судьба не стучит в дверь. Она включает сирену.» — Энтони Брукс

Дождь усилился, пока они спускались по лестнице. Он бил по окнам подъезда, стекал по мутным стёклам неровными дорожками и превращал свет фонарей в дрожащие жёлтые пятна. Город за дверью шумел мокрым асфальтом, редкими машинами и далёкими сиренами.

В машине Энтони говорил коротко, без лишних слов. Эдриан Келлер, сорок два года. Бывший охранник. Уволен месяц назад после внутренней проверки. Сегодня вошёл в отделение банка на Ривер-стрит перед закрытием, потребовал управляющего и достал оружие. Один выстрел в потолок. Раненых пока нет. Требования сумбурные: документы, деньги, признание, «пусть вернут то, что украли».

— Он пришёл не грабить, — сказала Алекса, глядя на мокрую дорогу.

— Да, — ответил Энтони. — Он пришёл, чтобы его услышали.

— И взял для этого заложников.

— Поэтому не начинай жалеть его раньше времени.

— Я не жалею. Я пытаюсь понять, что удерживает палец на спусковом крючке.

Отделение банка на Ривер-стрит встретило их синими вспышками мигалок, мокрым асфальтом и толпой зевак за полицейской лентой. Журналисты тоже успели: несколько камер торчали над плечами патрульных, как хищные птицы над полем.

Старший на месте сообщил, что среди заложников девочка лет шести. Мать Келлер вытолкнул десять минут назад, а девочку оставил внутри. Алекса посмотрела на стеклянные двери банка, и всё стало хуже. Если он отпустил мать, но оставил ребёнка, значит, ребёнок был ему нужен — как рычаг, щит или случайность, которую он уже не мог отпустить.

Переговорщик застрял в дороге. Телефон банка был выведен на аппарат на капоте патрульной машины. Энтони повернулся к Алексе ещё до того, как она успела открыть рот.

— Нет.

— Я молчу.

— Именно поэтому нет.

— Нужно тянуть время.

— Переговорщик будет через десять минут.

— За десять минут человек в таком состоянии может сделать всё что угодно.

Он ненавидел, когда она так говорила. Не потому, что она ошибалась, а потому что слишком часто оказывалось именно так.

Алекса взяла трубку. На третьем гудке ответили тяжёлым дыханием.

— Эдриан, — спокойно произнесла она. — Меня зовут Алекса. Я хочу понять, что вам нужно.

— Не надо мне ваших имён.

— Хорошо. Тогда без имён. Что вам нужно?

Келлер кричал о банке, управляющем, подделанных документах и жизни, которую у него забрали. Алекса слушала и постепенно находила центр: не деньги, не сейф, не побег. Ему нужно было, чтобы мир признал, что он не вор.

— Эдриан, внутри есть ребёнок, — сказала она мягче. — Она не должна быть частью этого. Отпустите Мию, и мы будем говорить дальше.

На том конце кто-то всхлипнул. Детский голос. Едва слышный.

— Я могу войти, — сказала Алекса.

Энтони резко выпрямился.

— Нет.

Она не смотрела на него.

— Эдриан, я войду одна. Без оружия. Вы отпустите Мию, а я останусь. Так вы получите человека, который будет вас слушать.

После долгой паузы Келлер прошептал:

— Одна. Без оружия. И чтобы снайперы ушли от окон.

Энтони забрал у неё трубку и нажал сброс.

— Ты с ума сошла.

— Возможно.

— Это не ответ.

— Это единственный шанс вытащить ребёнка.

Ей помогли надеть бронежилет под куртку. Оружие и телефон пришлось оставить. Перед тем как она пошла к входу, Энтони взял её за запястье.

— Пожалуйста, — сказал он тихо. — Не действуй необдуманно.

Она хотела пошутить, но не смогла.

— Я постараюсь.

Энтони горько усмехнулся.

— Ненавижу это слово.

Алекса подняла руки так, чтобы их было видно, и подошла к двери. Стекло перед ней было холодным и тёмным. На миг в нём отразилось её лицо — бледное, сосредоточенное, живое.

Потом дверь щёлкнула.

И открылась.

Глава 3. Дверь между мирами

«Иногда человек получает второй шанс не потому, что заслужил его, а потому, что в первый раз не успел сказать главное.» — неизвестный автор

Внутри банка было светло до боли — той стерильной, больничной белизной, что режет глаза после улицы. Лампы дробились в мраморном полу десятками маленьких солнц, множились в стеклянных перегородках. Воздух был плотным: мокрая шерсть пальто, пыль вентиляции, кислый запах чужого страха и — острее всего — гарь после выстрела в потолок, всё ещё висящая под лепниной.

Келлер стоял у стойки обслуживания. Пистолет он держал неправильно — слишком напряжённо, костяшки побелели, палец лежал на спуске там, где ему быть не должно. У стены, поджав колени, сидели четверо взрослых заложников, и почти неслышно, вжавшись в угол, дрожала маленькая девочка в жёлтом плаще. Она сжимала плюшевого кролика с одним согнутым ухом так, будто он один держал её на этом свете.

Миа.

Алекса не позволила взгляду задержаться на ней дольше секунды. Один лишний взгляд — и Келлер поймёт, кто здесь на самом деле имеет цену.

— Вы хотели, чтобы вас услышали, — сказала она ровно, без нажима. — Я вошла. Теперь говорите.

Он заговорил — сбивчиво, взахлёб, про документы, подписи, отчёты, про двадцать лет работы, стёртые одной проверкой, будто их и не было. И чем быстрее летели слова, тем крупнее дрожал ствол в его руке.

— Пока рядом с вами ребёнок, никто не станет слушать про документы, — тихо сказала Алекса. — Все увидят только девочку и мужчину с оружием. Это всё, что останется в новостях.

Слова попали точно. Келлер впервые за весь разговор по-настоящему посмотрел на Мию — не как на рычаг, не как на щит, а как на ребёнка, которым она и была.

— Я не хотел, — прошептал он, и голос дал трещину.

— Тогда отпустите её.

Он зажмурился. Пистолет опустился на несколько сантиметров — будто стал вдруг тяжелее.

— Пусть идёт.

Миа дошла до середины зала и застыла соляным столбом, глядя на стеклянную дверь, за которой метались тени, люди, отсветы оружия.

— Я не могу, — всхлипнула она, и это было самое страшное — тонкий детский голос, разбившийся о мраморную тишину.

Келлер дёрнулся, ствол снова пополз вверх.

— Эдриан, она испугалась, — твёрдо, не повышая голоса, сказала Алекса. — Я подойду к ней и доведу до двери. Это всё.

— Не подходи.

— Я не подхожу к вам. Я подхожу к ребёнку.

Он молчал — секунду, две, три, каждая тянулась как минута, — и наконец выдавил:

— Медленно.

Алекса опустилась перед Мией на одно колено, стараясь, чтобы движение выглядело мягким, а не резким.

— Привет, Миа. У тебя очень храбрый кролик.

— Его зовут Нильс, — прошептала девочка, и в этом шёпоте была вся её надежда удержаться.

— Хорошее имя. Нильс сейчас проводит тебя к маме. А я помогу ему.

Пальцы Мии, ледяные, вцепились в её руку так, что чуть не оставили следы. Они пошли к двери — шаг, ещё шаг, — и с каждым шагом воздух будто густел. До выхода оставалось всего ничего, когда снаружи кто-то резко, гортанно крикнул. Келлер вздрогнул всем телом, сорвался и вскинул пистолет.

Алекса не думала. Тело среагировало раньше разума — она развернулась и закрыла Мию собой.

Выстрел ударил по залу коротко, оглушительно, эхом расколовшись о мрамор и стекло.

Сначала был толчок — глухой, будто её толкнули в грудь кулаком. Потом — тепло, расползающееся под бронежилетом, ниже, там, где защита не доходила до конца. Кто-то выхватил Мию за дверь. Кролик выпал из детских рук и остался лежать на полу, нелепо раскинув лапы. Алекса потянулась поднять его — почему-то это казалось сейчас самым важным на свете, — но ноги подломились сами собой.

— Лекс!

Энтони упал на колени рядом, прижал ладонь к её боку, и боль наконец вспыхнула — белым, невозможным, застилающим весь мир светом.

— Миа? — прошептала она, и это было единственное слово, которое имело значение.

— Жива. Миа жива.

— Нильс… ей отдайте…

— Потом, — хрипло сказал он, и в его голосе Алекса впервые за долгое время услышала страх. — Сейчас ты останешься со мной. Слышишь? Со мной.

Мир распадался на осколки: свет, крики, холодный мрамор под спиной, тёплые руки Энтони, расползающееся красное пятно, брошенный плюшевый кролик с согнутым ухом. Алекса пыталась удержаться за голос Энтони, как за верёвку над пропастью, но темнота была ближе, роднее, звала настойчивее. В последнюю секунду ей вспомнилась книга на прикроватной тумбочке, принцесса в белом платье на обложке и собственный вопрос, нацарапанный на полях блокнота: почему нет истории самой Авроры?

Если бы у неё было больше времени…

Я бы смогла изменить многое.

Свет дрогнул, качнулся, как пламя свечи на сквозняке. А потом всё исчезло.

Алекса открыла глаза под хрустальной люстрой.

Не больница. Не банк. Не мокрый асфальт под спиной. Только цветы, воск, тяжёлые духи — и горький, металлический привкус яда, всё ещё стоящий во рту. На ней было роскошное платье цвета бледного золота, шёлк холодил кожу. Светлые локоны — чужие, не её — лежали на груди. Пальцы, вцепившиеся в ткань юбки, были тонкими, белыми и незнакомыми, будто она смотрела на них через стекло.

Кто-то присел в почтительном реверансе, шурша подолом.

— Приветствую вас, Ваше Высочество принцесса!

Принцесса?

Память ударила рваными, острыми обрывками: золотой кубок, вино цвета крови, шёпот фрейлины над ухом — «Выпейте, Ваше Высочество. Так будет легче». А следом — другое, чужое и в то же время уже своё: Лилиан, живая, связанная где-то в темноте, Старый лабиринт, северный вход, каменная беседка, оплетённая плющом.

Перед ней стоял мужчина в чёрном — высокий, застывший, с холодными серыми глазами, в которых не читалось ничего, кроме настороженного ожидания.

Люциан Астервальд.

Он протянул руку — механически, из одной лишь вежливости, чтобы поддержать принцессу, которой явно стало дурно. И в тот же миг память подбросила главное, самое важное: он не выносил прикосновений. Настоящая Аврора хватала его за рукав, слишком настойчиво вкладывала пальцы в его ладонь, снова и снова переступала расстояние, которое он изо всех сил пытался удержать между собой и миром.

Алекса испуганно отшатнулась.

Не с брезгливостью. Не с презрением. Так, как отдёргивают руку от чужой открытой раны — инстинктивно, чтобы не сделать больнее.

Люциан замер. По его лицу скользнуло что-то похожее на удивление — быстрое, тут же спрятанное. Он был готов к слезам, к сцене, к цепким пальцам на своём рукаве. Но не к тому, что Аврора сама отпрянет от его руки, будто боится причинить ему неудобство.

Времени не было. Совсем.

— Старый лабиринт, — прошептала Алекса, и голос дрожал, но не сдавался.

Люциан наклонился ближе, уже не касаясь.

— Что вы сказали?

— Северный вход. Каменная беседка… плющ… Она там.

— Кто?

— Лилиан. Она ещё жива. Никому… не говорите… что это сказала я.

Свет люстры рассыпался на сотни золотых искр перед глазами. И прежде чем темнота накрыла её окончательно, Алекса заставила голос прозвучать в последний раз:

— Позовите врача.

И только после этого — упала.

Глава 4. Чужое утро

«Иногда чужая жизнь начинается не с нового имени, а с человека, который слишком хорошо помнит старое.» — из заметок Алексы Рид

Алекса пришла в себя от запаха ромашки.

Сначала она решила, что это ошибка. Сознание вынырнуло слишком резко, мир ещё не успел собраться вокруг неё, и запах казался лишним, случайным. Больницы не пахли ромашкой. Они пахли спиртом, лекарствами, мокрой одеждой в коридорах и дешёвым кофе, который невозможно пить, но всё равно пьёшь, потому что другого нет.

Здесь было иначе.

Ромашка.

Воск.

Свежее бельё.

Сухие травы.

И горечь на языке — слабая, липкая, знакомая без всяких объяснений.

Яд.

Алекса открыла глаза.

Над ней был высокий потолок с золотой лепниной. Не больничная лампа. Не белые панели. Не потолок банка, где свет ударил в глаза за миг до выстрела.

Высокий потолок.

Балдахин цвета сливок.

Тяжёлые шторы, через которые пробивался серый рассвет.

Пыль в узкой полосе света.

Она моргнула.

Ничего не изменилось.

— Нет, — хрипло сказала она.

Голос оказался чужим.

Тоньше. Мягче. Слабее.

От этого по коже прошёл холод.

Алекса медленно подняла руку. На одеяле лежали тонкие белые пальцы, почти прозрачное запястье, аккуратные ногти. Не её рука. Она коснулась лица: не её скулы, не её губы, не её подбородок. Волосы на подушке были длинные, светлые, золотистые.

Паника поднялась мгновенно.

Она попыталась сесть — и комната тут же поплыла. Свечи у окна вытянулись в мутные линии, потолок съехал куда-то в сторону, желудок болезненно сжался. Тело не слушалось. Оно было слабым, как после долгой болезни, и чужим, как плохо подогнанное платье.

— Ваше Высочество!

Женщина оказалась рядом почти сразу.

Невысокая, полная, в тёмном платье и белом переднике. Седые волосы убраны под чепец, глаза красные, лицо усталое, но строгое. Такое лицо могло бы пристыдить даже пожар, если бы тот посмел разгореться не вовремя.

Алекса узнала её раньше, чем испугалась.

Марта.

Имя пришло из чужой памяти не словом, а ощущением: тёплое молоко с мёдом, ладонь на лбу, шёпот у подушки.

«Тише, птенчик. Утро всё равно придёт.»

Алекса вздрогнула.

Воспоминание было не её. Но сердце сжалось так, будто боль принадлежала ей.

— Лежать, — сказала Марта, удерживая её за плечи. Мягко, но с такой уверенностью, что спорить было почти неприлично. — Ради всех святых, даже не думайте вставать.

Алекса хотела сказать, что вставать она не собиралась, а всего лишь пыталась выяснить, почему проснулась в теле книжной принцессы, которую должны были казнить.

Получился только хрип.

Марта тут же поднесла к её губам чашку.

— Маленький глоток. Не больше.

Алекса посмотрела на воду. Потом на Марту. Потом снова на воду.

Женщина поняла сразу.

— Я пробовала, — тихо сказала она. — Там ничего нет.

Алекса медленно подняла на неё глаза.

— Зачем?

Марта будто даже не сразу поняла вопрос.

— Чтобы убедиться, что вам можно пить.

— Вы могли отравиться.

— Зато вы бы не отравились второй раз.

Просто.

Без надрыва.

Будто речь шла о том, чтобы проверить, не слишком ли горячий чай.

Алекса на несколько секунд потеряла способность спорить. Она знала людей, которые закрывали собой других. Видела это на работе. Слышала в голосе Энтони каждый раз, когда он говорил: «Без героизма, Лекс». Но одно дело — выезд, дождь, кровь на полу, сирены. И совсем другое — служанка в чепце, которая считает нормальным пробовать воду после отравления принцессы.

— Не делайте так больше, — сказала Алекса.

Марта замерла.

— Ваше Высочество?

— Если кто-то снова попытается меня убить, мне понадобится рядом живой человек. Желательно не тот, кто добровольно пьёт подозрительные жидкости.

Марта смотрела на неё так, будто кровать внезапно заговорила чужим голосом.

Потом всё-таки поднесла чашку ближе.

— Выпейте, — сказала она тише. — А потом будете отдавать странные приказы.

Алекса сделала несколько глотков.

Вода была прохладной.

Настоящей.

И от этого становилось только страшнее.

Она откинулась на подушки и попыталась собрать мысли. Они не слушались. Разбегались, цеплялись за боль, за запахи, за чужую слабость в теле. Куски памяти вспыхивали один за другим.

Банк.

Выстрел.

Миа.

Крик Энтони.

Плюшевый кролик на белом полу.

Потом — другой свет.

Бальный зал.

Хрустальная люстра.

Золотое вино.

Женский шёпот у самого уха:

«Выпейте, Ваше Высочество. Так будет легче. Все увидят, как вам плохо. Даже он.»

Горечь.

Падение.

Люциан.

Его протянутая рука.

И собственный испуганный рывок назад, потому что где-то между страницами книги и чужими воспоминаниями Алекса знала: он не любит прикосновений.

Она закрыла глаза.

— Энтони…

Имя сорвалось само.

Марта нахмурилась.

— Кто?

Алекса замолчала.

Вот и всё.

Никакого Энтони. Никакого банка. Никакого Ривер-стрит за окном. Только эта комната, золото на потолке, свечи и женщина, которая уже смотрит слишком внимательно.

— Неважно, — сказала Алекса.

Марта не переспросила.

Но запомнила.

Конечно, запомнила.

Алекса заставила себя вдохнуть глубже.

— Лилиан, — прошептала она. — Она жива?

Лицо Марты изменилось.

Слишком быстро.

— Вам нельзя волноваться.

— Марта.

Женщина вздрогнула.

Наверное, Аврора произносила её имя иначе. Резче. Жалобнее. С привычной интонацией человека, который ждёт, что его всё равно простят.

Алекса сказала просто.

И это почему-то прозвучало хуже любого приказа.

— Она жива? — повторила она.

Марта сжала руки перед собой.

— Да. Её нашли ночью. В Старом лабиринте. Она сильно замёрзла, испугалась, но лекари говорят, что будет жить.

Алекса выдохнула почти беззвучно.

Жива.

В книге Лилиан умерла.

Здесь — нет.

Значит, история уже треснула.

Не исправилась. До исправления было ещё далеко. Но трещина появилась, и через неё внутрь попал воздух.

— Кто знает, что место назвала я?

Марта поджала губы.

— Герцог Астервальд. Он сам отправился туда с людьми почти сразу после того, как вы потеряли сознание.

— Остальные?

— Насколько мне известно, ваше имя не называли.

Люциан сдержал слово.

Хотя ничего не обещал.

Алекса закрыла глаза на секунду.

Хорошо.

Первое настоящее «хорошо» с момента пробуждения.

— Что сказали о моём состоянии? — спросила она.

— Обморок. Истощение. Потрясение.

— А на самом деле?

Марта отвела взгляд к столику с лекарствами.

Слишком быстро.

— Марта.

— Лекарь нашёл следы отравы, — сказала она тихо.

— Какой?

— Сонная чемерица. Настой. В малой дозе даёт слабость и сон, в большой может остановить дыхание.

Алекса запомнила.

Сонная чемерица.

Удобно. Очень. Можно выдать за успокоительное, можно списать обморок на нервы, можно потом удивлённо всплеснуть руками: ах, бедная принцесса опять довела себя.

— Кто мог дать мне кубок?

Марта молчала.

— Я помню запах, — сказала Алекса. — Фиалки и мёд.

Руки Марты дрогнули.

Попала.

— Имя.

Женщина закрыла глаза.

— Леди Селеста Вейн.

Сначала пришёл запах.

Сладкий, густой, липкий.

Потом голос.

Мягкий.

Сочувствующий.

Опасный.

«Ваше Высочество, вы слишком добры. Лилиан пользуется этим.»

«Если бы герцог увидел, как вы страдаете…»

«Иногда мужчинам нужно показать, что они могут потерять.»

Алекса почувствовала холод.

Не от яда.

От узнавания.

— Моя фрейлина, — сказала она.

Марта кивнула.

— Ближайшая.

— Она была рядом на балу?

— Да.

— Она могла дать кубок?

Марта долго смотрела на неё. Видимо, решала, сколько правды можно дать человеку, который проснулся с чужим лицом и задаёт слишком правильные вопросы.

— Могла, — сказала она наконец.

В дверь постучали.

Марта сразу выпрямилась.

В комнату вошёл пожилой лекарь с серебряной бородой и кожаным футляром. За ним — молодая служанка с подносом. Увидев, что Алекса не спит, лекарь остановился и поклонился.

— Ваше Высочество. Рад видеть вас в сознании.

Алекса посмотрела на него.

Старый. Внимательный. Не глупый.

Опасная категория.

— Я тоже, — сказала она.

Марта едва заметно напряглась.

Лекарь поднял брови.

Понятно.

Аврора так не отвечала.

Прекрасно. Меньше часа в чужом теле — и она уже собирает подозрения, как мелочь по карманам.

— Как вы себя чувствуете? — спросил лекарь.

— Как человек, который едва не умер.

Марта закрыла глаза.

Лекарь помолчал, потом кивнул.

— Довольно точное описание.

— Голова кружится. Горло болит. Слабость. Горечь во рту.

— После сонной чемерицы это ожидаемо.

Марта резко посмотрела на него.

Лекарь заметил.

Алекса тоже.

— Значит, точно она? — спросила она.

Он поставил футляр на столик и открыл. Внутри лежали пузырьки, тонкая серебряная трубка и полоски бумаги, исписанные мелкими символами.

— Следы соответствуют. Яд почти выведен. Вам повезло.

— Повезло?

— Доза могла оказаться смертельной.

— Утешительно.

— Я не утешаю, Ваше Высочество. Говорю правду.

Алекса чуть внимательнее посмотрела на него.

Ещё один человек, который не заворачивает всё в сахар.

— Тогда скажите ещё одну, — попросила она. — Кто мог иметь доступ к сонной чемерице?

Лекарь помолчал.

Этого хватило.

— Многие, — сказала Алекса.

Он вздохнул.

— В слабой концентрации её используют для сна. При дворе такие настои не редкость. Но то, что оказалось в вашем организме, было значительно крепче.

— Ошибкой это назвать нельзя?

— Нет.

Марта побледнела.

Алекса кивнула.

— Спасибо.

Лекарь снова посмотрел на неё с осторожным удивлением.

— За что?

— За то, что не соврали.

Марта у кровати стала совсем неподвижной.

Осмотр занял несколько минут: зрачки, дыхание, пульс, странная капля на запястье, от которой кожа на миг вспыхнула слабым голубым светом. Магия или местная медицина — Алекса пока не разобрала.

И решила не пялиться.

Пока.

— Сегодня никаких волнений, — сказал лекарь, закрывая футляр. — Никаких посетителей. Никаких попыток вставать. И, если получится, никаких расследований собственного отравления.

Алекса прищурилась.

— Вы догадливы.

— Я стар.

— Это разные вещи.

— Иногда удачно совпадают.

Марта посмотрела на лекаря так, будто он тоже решил сократить ей жизнь.

Алекса почти улыбнулась.

Лекарь оставил настойки, дал Марте распоряжения и ушёл. Молодая служанка унесла поднос, так ни разу и не подняв глаз.

Дверь закрылась.

Комната снова стала тихой.

— Мне нужен список всех, кто был рядом со мной на балу, — сказала Алекса.

Марта не двинулась.

— Вам нужен сон.

— Сон не даст мне имени.

— А список даст?

— Не сразу. Но с него можно начать.

Женщина подошла к кровати и поправила одеяло с такой силой, будто оно тоже участвовало в преступлении.

— Вы едва держитесь в сознании.

— Зато держусь.

— Это не повод.

— Это возможность.

— Для чего?

— Задавать вопросы.

Марта смотрела на неё долго.

Слишком долго.

Потом тихо спросила:

— Кто вы?

Алекса замерла.

Вопрос прозвучал не как обвинение.

Скорее как боль, которую наконец перестали удерживать зубами.

— Что? — хрипло сказала она.

Марта села на стул у кровати. Не позвала лекаря, не перекрестилась, не закричала. Просто села и посмотрела прямо.

— Вы не моя Аврора.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает свеча у окна.

— Марта…

— Нет, — сказала она. — Не отвечайте сейчас.

Алекса замолчала.

Марта сжала руки на коленях. Пальцы у неё дрожали, голос — нет.

— Я знаю её с детства. Знаю, как она злится, когда боится. Как плачет, если думает, что никто не слышит. Как просит прощения только тогда, когда уже решила попросить что-то взамен. Как тянется к тем, кто отталкивает, и отталкивает тех, кто остаётся рядом.

Алекса почувствовала, как чужое сердце болезненно ударило в груди.

— Она могла быть резкой, капризной. Жестокой тоже. От боли, от злости, от глупости — какая разница, если людям всё равно больно. Могла накричать на меня, а через час прислать пирожное, потому что не умела сказать «прости». Могла делать вид, что ей всё равно, хотя руки дрожали так, что чашка звенела о блюдце.

Марта сглотнула.

— Но она не спросила бы, зачем я пробовала воду. Не стала бы волноваться, что я могу отравиться вместо неё. Не говорила бы с лекарем так, будто допрашивает свидетеля. И не произнесла бы чужое имя сразу после пробуждения.

Энтони.

Алекса закрыла глаза.

Ошибка за ошибкой.

— Я не знаю, что происходит, — сказала она тихо.

— Верю.

Это было неожиданно.

Слишком.

Алекса открыла глаза.

— Верите?

— Я верю, что вы не понимаете, что происходит, — уточнила Марта. — Остальное пока не знаю.

Вот теперь звучало честно.

— Я не хотела…

— Не надо.

Марта резко подняла руку.

— Не извиняйтесь её голосом. Не сейчас.

Алекса замолчала.

Женщина отвернулась к окну. На несколько секунд лицо у неё стало совсем старым.

— Я не буду трогать эту тему, — сказала она. — Пока вы не поправитесь.

— Почему?

Марта посмотрела почти сердито.

— Потому что вы едва живы. Потому что если вы упадёте в обморок ещё раз, я сама позову лекаря и велю привязать вас к этой кровати. Потому что что бы ни случилось с моей девочкой, её тело сейчас передо мной, и я не позволю ему умереть.

Алекса не нашла ответа.

Марта наклонилась ближе.

— Поправитесь — поговорим. Кто вы, откуда взялись, где моя Аврора и почему знаете то, чего знать не должны. Но не сегодня.

— А если я совру?

— Соврёте плохо.

— Вы уверены?

— После того как вы сказали лекарю «я тоже» и попытались запретить мне умирать от яда? Да.

Алекса почти улыбнулась.

Почти.

Но в груди было слишком тяжело.

— Я не знаю, где она, — сказала она.

Марта побледнела.

— Я сказала: не сегодня.

— Это правда.

— Я сказала — не сегодня.

В голосе женщины дрогнуло что-то опасное. Не злость. Отчаяние.

Алекса замолчала.

Марта поднялась и подошла к столику. Налила воды, хотя чашка была почти полная. Просто заняла руки. Это Алекса понимала.

Через минуту Марта вернулась.

— Список я принесу, — сказала она. — Но после сна.

— Марта…

— Я не торгуюсь.

— А выглядите так, будто можете.

— Обманчивое впечатление.

Сил спорить почти не осталось. Тело тянуло вниз, в туман. Слабость расползалась под кожей, голова тяжелела.

Марта поправила подушки и накрыла её пледом.

Движения привычные. Уверенные.

Так она, наверное, укрывала Аврору сотни раз.

Алексе стало больно от этой мысли.

— Вы всё равно поможете мне? — спросила она.

Марта задержала руку на краю пледа.

— Я помогу вам не умереть.

— А расследование?

— Я помогу вам не умереть, — повторила Марта. — И если для этого придётся узнать, кто принёс яд, я узнаю.

— Кухня?

— Кухня, прачечная, девочки из южного коридора, старая Дора с бельевого двора. Вы удивитесь, сколько дворец говорит там, где господа уверены, что никто не слушает.

Алекса посмотрела на неё с уважением.

— Вы опасная женщина.

— Наконец-то хоть кто-то в этом дворце сказал разумную вещь.

Алекса не удержалась.

Улыбнулась.

Слабо, устало, но по-настоящему.

Марта увидела — и на миг в её глазах мелькнула такая боль, что улыбка сразу погасла.

Она видела не Аврору.

И всё равно искала её в каждом движении.

— Спите, — сказала Марта тише. — Завтра вам понадобится больше сил.

— Для чего?

— Чтобы не выдать себя перед всеми остальными так же быстро, как передо мной.

Справедливо.

За окном кричала птица. Свеча потрескивала. В комнате пахло ромашкой, воском и травами.

Не больница.

Не банк.

Не дом.

Чужая жизнь.

Чужая вина.

Чужое тело, которое кто-то всё ещё любил.

Перед тем как сон окончательно забрал её, Алекса услышала, как Марта подвинула кресло ближе к кровати.

— Я буду рядом, — сказала она.

Не как обещание.

Как факт.

Алекса хотела ответить, что не нужно. Что она справится сама. Что рядом с ней может быть опасно.

Но сил на старую ложь уже не осталось.

— Спасибо, — прошептала она.

Марта не ответила.

И когда Алекса снова провалилась в сон, последним, что она почувствовала, был запах ромашек.

Свежих.

Тихих.

Упрямо живых.

Глава 5. Фиалки и мёд

«Самые опасные люди редко толкают тебя в пропасть. Чаще они долго убеждают, что внизу тебе станет легче.» — из заметок Алексы Рид

Алекса проснулась ближе к полудню и сразу поняла: Марта победила.

Список лежал на столике у кровати, но добраться до него было не так-то просто. Бумагу аккуратно сложили пополам, сверху поставили чашку с водой, сбоку — тарелку с сухими хлебцами. Получилась не преграда, а почти оборонительное сооружение.

Марта всё предусмотрела.

Сама она сидела у окна с шитьём в руках и не шила. Просто держала ткань на коленях и смотрела в сад так, будто пыталась взглядом приструнить весь дворец.

Алекса пошевелилась.

Марта подняла голову.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала, — хрипло заметила Алекса.

— Вот именно.

Алекса медленно повернула к ней лицо.

— У вас с Энтони вышел бы отличный союз.

— Не знаю, кто это, но человек явно разумный, — сказала Марта и отложила ткань. — Лекарь велел вам спать до вечера.

— Я спала.

— Два часа.

— Для меня это почти отпуск.

— Для вас, может быть. Для этого тела — нет.

Алекса хотела возразить, но тело Авроры тут же предало её. Стоило приподняться на локте, как комната поплыла: потолок дёрнулся, окно съехало в сторону, а желудок неприятно сжался.

Марта оказалась рядом раньше, чем Алекса успела выругаться.

— Вот, — сказала она, поправляя подушки с видом человека, который предупреждал катастрофу, но его, конечно, никто не слушал. — Даже спорить толком не можете.

— Могу. Лёжа.

— Я уже поняла.

Она поднесла чашку. Алекса выпила несколько глотков. Вода прошла по горлу прохладной полосой. Горечь яда почти ушла, но память о ней держалась крепко, как запах дыма после пожара.

— Список, — сказала Алекса.

Марта посмотрела на неё с усталым терпением.

— Сначала бульон.

— Список.

— Бульон.

— Марта.

— Ваше Высочество.

Они молча уставились друг на друга.

Алекса сдалась не сразу. Просто вторая попытка выпрямиться вышла ещё более жалкой, чем первая.

— Вы жёсткий переговорщик, — пробормотала она.

Марта налила бульон в маленькую чашу.

— Я старая женщина, которая вырастила капризную принцессу. Иначе было не выжить.

Алекса замерла с чашкой у губ.

Фраза прозвучала сухо, почти буднично, но Марта тут же поняла, что сказала лишнее. Поджала губы, отвернулась к подносу и начала так внимательно перекладывать ложку, будто от неё зависел исход войны.

Алекса не стала давить.

Пока.

Бульон оказался тёплым, солёным, с лёгким травяным привкусом. Желудок принял его без радости, но и без бунта. Марта проследила за каждой ложкой. Только после этого развернула список и положила бумагу на одеяло.

— Все, кого я видела рядом с вами за час до обморока.

Почерк был ровный, аккуратный.

Леди Селеста Вейн. Лорд Эдмунд Хейл. Графиня Мириэль Оствик. Леди Эвелин Марш. Фрейлина Дорана Блейк. Камергер Роэн. Лакей Томас. Виночерпий Арлен. Герцог Люциан Астервальд. Наследный принц Кассиэль.

На последнем имени пальцы Авроры дрогнули.

Кассиэль.

Брат.

В памяти вспыхнул высокий силуэт у окна. Строгий голос. Усталые глаза.

«Аврора, я не могу каждый раз исправлять последствия твоих сцен.»

Не злость.

Хуже.

Разочарование.

Алекса медленно выдохнула и вернулась к первой строке.

— Селеста у вас первая.

Марта не ответила.

— Не случайно, — добавила Алекса.

Женщина поправила край простыни.

— Она была рядом чаще других.

— Только поэтому?

— Нет.

Алекса подняла глаза.

— Тогда говорите.

— Вам не понравится.

— В последнее время это почти традиция.

Марта села на стул у кровати. Спина прямая, руки на коленях. Вид у неё был такой, будто она наконец решилась сказать вслух то, что годами застревало в горле.

— Леди Селеста появилась при вас три года назад. Семья знатная, но обедневшая. Отец когда-то служил при дворе. Сначала она была одной из фрейлин, потом стала ближайшей.

— Почему?

— Она говорила то, чего вам хотелось.

Алекса молчала.

Марта посмотрела в окно, на мокрые после дождя ветви.

— Не то, что помогало. Не то, что было честно. Она выбирала нужные слова. Что вас недооценивают. Что герцог жесток, потому что не видит ваших чувств. Что леди Лилиан нарочно кажется кроткой. Что Его Высочество Кассиэль слишком занят долгом, чтобы быть вам братом.

Марта запнулась.

Алекса дождалась.

— И что я смотрю на вас как на ребёнка, — закончила она тише. — Мешаю вам стать женщиной, которую герцог сможет полюбить.

Память ударила резко.

Селеста стояла за спиной Авроры и застёгивала жемчужное ожерелье. В зеркале отражалось бледное лицо, припухшие после слёз веки, слишком напряжённые губы.

«Марта добрая, Ваше Высочество, но она привязала вас к детству. Мужчина не полюбит птенчика. Мужчина выбирает женщину.»

На следующий день Марта принесла чай и тихо спросила:

«Птенчик, вы опять не спали?»

А Аврора резко ответила:

«Не называйте меня так.»

Сразу пожалела.

Но рядом была Селеста. Улыбнулась. Одобрительно.

«Вот так. Нужно уметь ставить границы.»

Алекса закрыла глаза.

— Она отрезала меня от вас.

Марта резко подняла голову. Не из-за смысла — из-за тона. Аврора, похоже, не говорила так спокойно. Без обиды, без оправданий, без сцены.

— Она не заставляла вас, — сказала Марта.

— Нет. Только долго показывала, куда смотреть.

— Да.

— А я смотрела.

Марта промолчала.

И это было честнее любого утешения.

Алекса открыла глаза.

— Вы пытались предупредить?

— Несколько раз.

— Я слушала?

— Нет.

— Кричала?

Марта опустила взгляд.

— Иногда.

Чужая вина стала тяжелее.

Алекса не совершала поступков Авроры. Но сидела в её теле, говорила её голосом, слышала её память — и не могла просто отложить всё это в сторону, как чужой неверно заполненный протокол.

Аврора успела сделать дурное.

И всё равно кто-то вёл её дальше. Туда, куда она, возможно, сама бы не дошла.

— Что было с Лилиан? — спросила Алекса.

Марта побледнела.

— Я не знаю.

— Но что-то предполагаете.

— Ваше Высочество…

— Я не прошу меня защищать. Мне нужно понять.

Марта долго смотрела на неё. Потом сдалась.

— За несколько дней до бала вы почти не выходили из покоев. Плакали, не ели, то сердились, то просили никого не впускать. Леди Селеста приходила часто. После неё вам становилось то легче, то хуже. В тот вечер, перед балом, я слышала часть разговора.

Алекса напряглась.

— Какую?

— Леди Селеста сказала, что леди Лилиан нужно исчезнуть на несколько часов. Чтобы герцог испугался. Чтобы понял, что может потерять не только её, но и вас.

Холод прошёл по позвоночнику.

— И Аврора согласилась?

Марта вздрогнула от третьего лица, но не поправила.

— Я не слышала ответа.

Алекса поняла.

Марта не слышала.

Но знала.

Иногда этого хватало.

— Она не думала, что Лилиан убьют, — сказала Алекса.

— Я не знаю.

— Но похищение было.

— Да.

— Лабиринт. Верёвки. Холод.

Марта закрыла глаза.

— Да.

Бумага тихо хрустнула в пальцах Алексы.

— Значит, Селеста могла убедить Аврору, что это будет спектакль. А потом кто-то превратил спектакль в смерть.

— Леди Лилиан жива.

— Теперь — да.

Марта посмотрела на неё внимательнее.

— Вы говорите так, будто знаете другой исход.

Алекса замерла.

Проклятие.

Каждый разговор здесь был минным полем, а она после яда шла по нему босиком.

— Я знаю, что всё могло закончиться хуже, — сказала она.

Правда.

Только не вся.

Марта приняла её, но с трудом.

В дверь постучали.

Обе замолчали.

Марта поднялась.

— Кто там?

За дверью прозвучал мягкий женский голос:

— Леди Селеста просит позволения узнать о самочувствии Её Высочества.

Алекса медленно повернулась к Марте.

Та побледнела. Не от удивления. От страха.

— Не впускать, — почти беззвучно сказала она.

Алекса посмотрела на первую строку списка.

Леди Селеста Вейн.

Подозреваемая пришла сама.

Глупость или самоуверенность?

Алекса ставила на второе.

— Впустите.

— Ваше Высочество…

— Я не буду ничего есть и пить.

— Дело не только в этом.

— Знаю.

Марта сжала губы.

— Вы едва сидите.

— Значит, я выгляжу безобиднее. Пусть так и думает.

Женщина смотрела на неё так, будто всё сильнее сомневалась, что яд был худшим событием этой недели. Потом всё же подошла к двери.

И комната наполнилась запахом фиалок и мёда.

Леди Селеста вошла почти бесшумно.

Она была красива той красотой, которую сперва можно не заметить, а потом трудно перестать замечать. Тёмно-каштановые волосы уложены мягкими волнами. Лавандовое платье. Нежное лицо, влажные глаза, голос ещё до слов будто просил доверия.

Неподготовленный человек решил бы: настоящая подруга.

Алекса подготовленной не была.

Но у неё имелись годы допросов, мёртвый кофе и стойкая неприязнь к слишком удобным улыбкам.

Селеста остановилась у кровати и приложила пальцы к губам.

На правой руке блеснуло серебряное кольцо в форме переплетённых ветвей.

Алекса заметила.

Марта тоже.

— Ваше Высочество, — прошептала Селеста. — Какое счастье видеть вас в сознании. Мы все так испугались.

Алекса молчала.

Иногда лучший способ начать разговор — не начинать. Люди, пришедшие управлять чужой слабостью, плохо переносят тишину. Им нужен отклик: взгляд, вздох, слеза, хоть какая-нибудь щель.

Селеста выдержала несколько секунд.

Потом шагнула ближе.

— Вы так бледны. Бедная моя… После всего, что случилось с леди Лилиан, ваше сердце, должно быть, разрывается.

Марта у двери застыла.

Алекса чуть наклонила голову.

— Моё сердце?

— Конечно. Вы всегда были очень чувствительны, как бы ни старались скрывать.

Голос мягкий.

Почти ласковый.

Тем и опасный.

— Я принесла ваши любимые засахаренные лепестки, — сказала Селеста и достала маленькую фарфоровую коробочку. — Совсем немного. Чтобы вам стало легче.

Марта шагнула вперёд.

— Лекарь запретил любые сладости.

Селеста повернула голову. Улыбка осталась, глаза — нет.

— Разумеется, Марта. Я бы не осмелилась нарушить предписания. Хотела только порадовать Её Высочество.

— Её Высочество радуется тому, что дышит, — сухо ответила Марта.

Алекса едва не улыбнулась.

Селеста снова посмотрела на неё.

— Вы сердитесь на меня?

Хороший ход.

Не спросить о самочувствии. Не уточнить, что она помнит. Сразу поставить вину между ними: если Алекса оттолкнёт заботу, значит, будет жестокой к единственной подруге.

— С чего бы? — спросила Алекса.

Селеста чуть заметно моргнула.

— Вы смотрите на меня иначе.

— Я многое вижу иначе после вчерашней ночи.

— Понимаю. Такой ужас… Лилиан, лабиринт, ваш обморок. Всё смешалось.

Алекса медленно провела пальцами по одеялу.

— Отравление.

Селеста застыла.

Совсем ненадолго.

Но достаточно.

— Что?

— Вы сказали «обморок», — спокойно напомнила Алекса. — А я сказала «отравление».

Марта не двигалась.

На лице Селесты появился безупречный ужас.

— Ваше Высочество… Кто вам такое сказал?

— Лекарь.

— Но он уверен?

— Вы надеетесь, что нет?

Улыбка фрейлины дрогнула.

— Я надеюсь, что вам больше ничто не угрожает.

— Как благородно.

Пауза стала острее.

Алекса видела, как Селеста перестраивается. Первый заход не сработал. Сейчас сочувствие сменится тревогой. Потом тревога — мягким нажимом. Потом всплывут «наши тайны».

Так и вышло.

Селеста опустила глаза.

— После такой ночи память может обманывать. Вам, наверное, кажется, что вокруг одни враги.

— А они вокруг?

— Нет, конечно.

Слишком быстро.

— Я ваша подруга, — продолжила Селеста и сделала ещё шаг. — Я всегда была рядом. Даже когда остальные вас осуждали.

— Особенно тогда.

— Да.

— Когда я решила, что Лилиан нужно исчезнуть на несколько часов?

Селеста не ответила сразу.

Попала.

Мгновение было коротким, но честным: страх, расчёт, новая маска.

— Ваше Высочество, — прошептала она. — Вы были так несчастны. Я хотела помочь.

— Помочь похитить человека?

— Нет!

Слишком резко.

Селеста тут же взяла себя в руки.

— Нет, конечно. Вы всё неправильно вспоминаете. Мы хотели лишь устроить встречу. Разговор. Чтобы леди Лилиан поняла, как сильно ранит вас своим поведением.

— В Старом лабиринте?

— Это было не моё решение.

— Чьё?

Селеста замолчала.

Ответ был.

Просто не для Алексы.

— Моё? — спросила она.

Фрейлина опустила глаза.

— Вы были в отчаянии.

Удобно.

Очень удобно.

— Я спросила, чьё решение.

— Ваше Высочество, вам нельзя сейчас волноваться.

— Удивительно, как часто это говорят люди, которые не хотят отвечать.

Марта у двери смотрела на Селесту так, будто мысленно уже выбирала подходящий яд.

Фарфоровая коробочка тихо скрипнула в пальцах фрейлины.

— Вы не должны говорить со мной так. Я единственная была на вашей стороне.

— На моей стороне или рядом с моим ухом?

Селеста побледнела.

— Это жестоко.

— Это вопрос.

— Вы больны. Вы не понимаете, что говорите.

— Возможно. Тогда отвечайте проще.

Алекса чуть наклонила голову.

— Кто должен был забрать Лилиан из лабиринта?

Вот теперь Селеста застыла по-настоящему.

Если план был напугать и вернуть, кто отвечал за возвращение?

Если никто — Лилиан оставили умирать с самого начала.

Если кто-то — у них есть исполнитель.

Селеста медленно выпрямилась.

И впервые за всё время стала почти настоящей. Не нежной. Не сочувствующей. Холодной.

— Вы действительно ничего не помните.

Марта шагнула к кровати.

— Леди Селеста.

— Нет, Марта. Разве вы не видите?

Селеста смотрела только на Алексу.

— Наша бедная принцесса проснулась и вдруг решила стать мудрой. Справедливой. Подозрительной. Как удобно. Стоило всему пойти не так, как вы сразу забыли собственные решения.

Алекса слушала молча.

Пусть говорит.

Подозреваемые редко дарят такие минуты.

— Вы плакали у меня на руках, — продолжила Селеста тише, уже без прежней сладости. — Говорили, что Лилиан забрала у вас всё. Что герцог смотрит сквозь вас. Что брату стыдно. Что отец видит в вас только проблему. Вы умоляли меня помочь.

Марта побледнела.

Алекса чувствовала, как каждое слово попадает в чужую память.

Да.

Аврора плакала.

Говорила.

Умоляла.

И всё равно это был не ответ.

— И вы помогли, — сказала Алекса.

Селеста наклонилась ближе.

— Я дала вам смелость.

— Нет. Вы дали мне оправдание.

Лицо Селесты исказилось.

На секунду.

Потом она снова улыбнулась.

— Вам нужно отдохнуть, Ваше Высочество. Мы поговорим, когда вы придёте в себя.

— Наедине мы больше не говорим.

— Простите?

— Вы больше не входите в мои покои без приглашения. Не приносите еду, напитки, лекарства, письма, цветы, советы и утешения. Всё через Марту.

Марта замерла.

Селеста смотрела так, будто Алекса вдруг заговорила на чужом языке.

— Вы не можете так со мной поступить.

— Могу.

— После всего, что я для вас сделала?

— Именно после этого.

Пальцы Селесты сжали коробочку. Побелели костяшки.

— Вы пожалеете.

Вот оно.

Щелчок.

Угроза, которую не успели как следует завернуть в заботу.

— Это предупреждение? — спросила Алекса.

Селеста тут же опомнилась.

— Забота.

— Ваша забота слишком часто звучит как приговор.

Марта открыла дверь.

— Её Высочеству нужен отдых.

Селеста ещё несколько секунд не двигалась. Потом присела в идеальном реверансе.

— Как пожелаете.

Она вышла.

Запах фиалок и мёда остался в комнате липким следом.

Марта закрыла дверь, повернула ключ и только потом прислонилась к створке спиной.

— Вы только что выгнали свою ближайшую фрейлину.

— Да.

— Женщину, которая знает почти все ваши слабости.

— Да.

— И, возможно, причастна к вашему отравлению.

— Именно.

Марта закрыла глаза.

— Святые небеса.

— Зато она разозлилась.

— Это вас радует?

— Это делает её менее аккуратной.

— Вы невозможны.

— По-другому, как вы сказали.

Марта посмотрела на неё и вдруг тихо рассмеялась. Недолго. Почти беззвучно. Скорее от нервов, чем от веселья, но всё-таки рассмеялась.

Потом быстро вытерла глаза краем фартука.

— Что же с вами случилось, птенчик? — прошептала она.

Алекса не ответила.

Не могла.

Правда стояла слишком близко.

А женщина, которая сказала это, любила не её. Она любила Аврору.

Алекса только посмотрела на список.

На первое имя.

Леди Селеста Вейн.

Рядом уже можно было мысленно поставить отметки.

Запах фиалок и мёда. Серебряное кольцо в форме ветвей. Знала о похищении. Подталкивала Аврору. Проверяла память. Испугалась слова «отравление». Сорвалась на угрозу.

Хорошее начало.

Скверная картина.

— Мне нужно знать, кто должен был забрать Лилиан из лабиринта, — сказала Алекса.

Марта выдохнула.

— Вам нужно спать.

— Потом.

— Сейчас.

— Марта…

— Сейчас, — повторила женщина таким тоном, что даже император, вероятно, лёг бы обратно.

Алекса хотела возразить.

Но сил внезапно не осталось.

Разговор с Селестой вымотал её сильнее, чем ожидалось. Тело снова стало ватным, голова тяжелела, слабость поднималась к горлу.

Марта подошла, забрала список и накрыла её пледом.

— Я поговорю со служанками, — сказала она тише. — Без лишних вопросов. Узнаю, кто из людей Селесты покидал дворец вчера вечером.

Алекса открыла глаза.

— Вы умеете расследовать.

— Я умею слушать кухню.

— Почти одно и то же.

— Глупости. Кухня знает больше.

Алекса слабо улыбнулась.

— Тогда у нас есть шанс.

Марта поправила ромашки в вазе.

— У вас есть шанс, если вы не умрёте от упрямства раньше, чем мы что-нибудь выясним.

— Я постараюсь.

Марта резко посмотрела на неё.

— Не люблю это слово.

Алекса закрыла глаза.

На секунду рядом будто снова оказался Энтони: мокрый от дождя, злой, испуганный.

«Пожалуйста, не действуй необдуманно.»

Грудь сжалась.

Не от яда.

Где он сейчас?

Жив ли?

Думает ли, что она умерла?

И если Аврора правда проснулась в её теле, кто теперь смотрит на Энтони её глазами?

— Ваше Высочество? — тихо позвала Марта.

Алекса не открыла глаз.

— Всё нормально.

Ложь.

Мягкая, почти необходимая.

Марта помолчала, а потом сказала:

— Я буду рядом.

Алекса хотела ответить, что не нужно. Что она справится сама. Что рядом быть опасно.

Но чужое тело было слишком слабым, а собственная душа слишком устала от одиночества.

— Спасибо, — прошептала она.

Марта не ответила. Только села в кресло у окна.

И когда Алекса снова провалилась в сон, последним, что она почувствовала, был уже не запах фиалок и мёда.

А ромашки.

Свежие.

Тихие.

Упрямо живые.

Глава 6. Серебряные ветви

«Если человек слишком спешит пожалеть тебя, посмотри, что он держит во второй руке.» — из заметок Алексы Рид

К вечеру дворец уже шептался.

Алекса поняла это по Марте.

Та вошла в комнату не с привычной чашкой, не с лекарством и даже не с видом человека, который сейчас заставит больную принцессу выпить очередную травяную мерзость. В руках у неё был сложенный лист бумаги, а лицо — слишком спокойное.

Вот это и выдало.

Люди с таким лицом обычно приносили новости, после которых хотелось встать и закрыть дверь на засов. Или открыть окно и сбежать через сад.

Сейчас оба варианта были недоступны.

Тело Авроры едва пережило попытку сесть без помощи. Побег через окно можно было внести в список фантазий сразу после возвращения домой и нормального кофе.

— Вы выглядите так, будто кого-то собираетесь похоронить, — сказала Алекса.

Марта закрыла дверь и повернула ключ.

— Пока нет.

— Утешили.

— Не старалась.

Она подошла к кровати и положила лист на край одеяла. Не сразу развернула. Сначала проверила чашку с водой, поправила подушки, посмотрела на свечу у окна — словом, сделала всё, чтобы ещё полминуты не начинать разговор.

Алекса ждала.

С Марты нельзя было вытрясти информацию. Её можно было только дождаться.

Наконец женщина села на стул рядом.

— Я сказала утром, что не буду трогать одну тему, пока вы не окрепнете.

Алекса чуть повернула голову.

— И?

— Я не трогаю. Но это не значит, что я перестала видеть.

В комнате пахло ромашками и лекарственными травами. За окном уже темнело, сад лежал в сером вечернем свете, мокрые дорожки блестели после дождя. Где-то далеко хлопнула дверь. Потом стихло.

Алекса молчала.

Марта развернула лист.

— Слуги говорят, что после бала леди Селеста не возвращалась к себе почти час.

— Где была?

— Официально — у своей тётки, графини Оствик. Та подтвердила.

— А неофициально?

Марта посмотрела на неё поверх бумаги.

— Неофициально графиня Оствик подтверждает всё, что ей выгодно подтверждать.

Алекса почти улыбнулась.

— Вы её не любите.

— Я многих не люблю. Это не мешает мне быть справедливой.

— Очень дворцовая фраза.

— Очень жизненная.

Марта снова посмотрела в лист.

— Камеристка леди Селесты, Нора, ближе к полуночи отнесла в прачечную тёмный плащ. Подол был в грязи. Прачка сказала, что грязь садовая, не уличная. С мелким белым камнем. Такой бывает у северной части лабиринта.

Алекса почувствовала, как слабость на миг отступила.

Не исчезла.

Просто уступила место делу.

— Кто видел плащ?

— Прачка Эмма и две девочки из бельевой. Сейчас они молчат. После того как Нора сунула им серебро, стали молчать особенно старательно.

— Значит, плащ существовал.

— Да.

— Он всё ещё в прачечной?

Марта покачала головой.

— Утром Нора забрала его обратно. Сказала, что пятно вывели плохо.

Алекса закрыла глаза на секунду.

Конечно.

Было бы слишком удобно, если бы улика лежала на полке с биркой «взять для расследования».

— Что ещё?

— Лакей Томас, тот, что был в списке, покидал дворец через северный коридор после второго танца. Вернулся через полчаса. Сказал, что относил распоряжение на конюшню.

— Кто подтвердил?

— Никто. На конюшне его не видели.

Алекса открыла глаза.

— Он чей человек?

— Служит при дворцовом камергерстве. Но последние месяцы его часто отправляли с поручениями от леди Селесты.

— Удобный мальчик на побегушках.

— Не мальчик. Ему двадцать восемь.

— Ещё хуже. Взрослый человек уже должен понимать, когда его используют.

Марта сухо посмотрела на неё.

— Взрослые люди во дворце понимают это реже, чем хотелось бы.

Алекса приняла удар молча.

Справедливо.

Аврора тоже была взрослой. Двадцать один год. Достаточно, чтобы отвечать за свои решения, даже если к этим решениям её аккуратно подводили чужие руки.

Она провела пальцем по краю листа.

— Томас мог привести Лилиан в лабиринт?

— Возможно.

— Или передать её кому-то у входа.

— Возможно.

— А Селеста?

Марта сжала губы.

— Леди Селеста могла стоять в стороне и сделать вид, что всё случилось само.

Алекса посмотрела на неё.

— Это уже звучит лично.

— Это и есть лично.

На миг между ними стало тихо.

Марта не отвела взгляд.

И вот тут Алекса снова вспомнила: эта женщина любила Аврору. Не образ, не титул, не девочку из портрета. Живую, неудобную, виноватую Аврору, которая кричала, отталкивала, потом присылала пирожное вместо извинения.

А теперь Марта сидела у кровати и помогала чужой женщине в её теле.

Не потому, что поверила.

Потому что не могла иначе.

— Вы уверены, что хотите в это ввязываться? — спросила Алекса.

Марта сложила лист пополам.

— Нет.

— Честно.

— Я старая, а не бесстрашная.

— Тогда почему?

Женщина долго молчала.

Потом поправила край пледа на коленях Алексы.

— Потому что если моя Аврора где-то есть, она тоже сейчас одна. И я надеюсь, что рядом с ней найдётся кто-нибудь, кто хотя бы принесёт воды и не станет сразу кричать.

Алекса не смогла ответить.

В груди стало тесно.

Не от яда.

От этой простой, почти бытовой надежды.

В дверь постучали.

Марта поднялась так резко, будто ждала удара.

— Кто?

— Герцог Астервальд просит аудиенции, — ответил мужской голос.

Алекса прикрыла глаза.

— Конечно.

— Я скажу, что вы спите.

— Не скажете.

— Скажу.

— Марта.

— Вы едва держитесь.

— Именно поэтому разговор будет коротким.

— У вас коротких разговоров не бывает. Вы начинаете с одного вопроса, а заканчиваете тем, что кто-нибудь бледнеет.

Алекса устало посмотрела на неё.

— Сейчас это может быть полезно.

Марта явно собиралась спорить.

Потом передумала.

— Я остаюсь.

— Я бы удивилась, если бы нет.

Марта открыла дверь.

Люциан вошёл один.

В тёмном сюртуке, с перчатками в левой руке. Волосы убраны назад, лицо спокойное до неприятного. Он выглядел так, будто ночь без сна его не коснулась, но Алекса заметила тени под глазами.

Значит, коснулась.

Ещё как.

Он поклонился.

— Ваше Высочество.

— Герцог.

Люциан остановился на расстоянии, которое уже стало почти привычным. Не близко. Не далеко. Ровно там, где разговор возможен, а прикосновение не требуется.

Алекса заметила.

И он, кажется, снова заметил, что она заметила.

Марта закрыла дверь и осталась у стены.

Не у окна.

Ближе к кровати.

Люциан бросил на неё короткий взгляд.

— Вы доверяете Марте настолько, чтобы говорить при ней?

— Сейчас я доверяю Марте больше, чем собственным ногам.

Марта тихо выдохнула.

Люциан задержал взгляд на Алексе.

— Странный критерий доверия.

— Зато честный.

Он не улыбнулся.

Но что-то в лице смягчилось на полсекунды и исчезло.

— Леди Лилиан сегодня снова приходила в сознание, — сказал он.

Алекса выпрямилась чуть резче, чем позволяли силы.

Комната тут же качнулась.

Марта шагнула к ней, но Алекса подняла руку.

— Что она сказала?

Люциан заметил и слабость, и жест.

— Мало. Она слаба.

— Но что-то вспомнила.

— Да.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист, но читать не стал.

— Женщина, которая вывела её из боковой галереи, была в тёмной накидке. Лица леди Лилиан не видела. Голос был приглушён. Скорее всего, тканью или маской.

— Запах?

Люциан поднял глаза.

— Фиалки и мёд.

Марта закрыла глаза.

Алекса медленно выдохнула.

— Селеста.

— Вы уверены?

— Теперь — больше.

— Это не ответ.

— Это пока всё, что у меня есть.

Люциан посмотрел на неё внимательнее.

— У вас?

— У нас, если вы не собираетесь портить дело поспешным арестом.

Марта едва слышно кашлянула.

Люциан молчал.

Потом медленно сложил лист обратно.

— Вы говорите так, будто ведёте расследование.

— А вы говорите так, будто это вас удивляет.

— Меня многое удивляет со вчерашнего вечера.

— Запишите, чтобы не забыть.

Марта у стены, кажется, перестала дышать.

Люциан посмотрел на Алексу долго. Очень долго.

— Раньше вы не шутили со мной.

— Неудачно?

— Непривычно.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

На этот раз пауза вышла почти живой.

Почти.

Алекса устала, но отступать не собиралась. Слишком много нитей наконец начали сходиться: Селеста, плащ, Томас, лабиринт, фиалки, яд.

— Лилиан вспомнила что-нибудь ещё? — спросила она.

— Кольцо.

Алекса подняла взгляд.

— Какое?

— Серебряное. Две переплетённые ветви. На правой руке женщины, которая поправляла накидку перед тем, как они вошли в галерею.

Марта тихо произнесла:

— У Селесты такое.

Люциан повернулся к ней.

Марта побледнела, но не отступила.

— Я видела его сегодня утром, — сказала Алекса. — Когда она приходила ко мне с засахаренными лепестками.

Люциан стал неподвижным.

— Она приходила?

— Да.

— И вы приняли её?

— Я лежала в постели после отравления. Это сильно ограничивало выбор манёвров.

— Ваше Высочество.

— Приняла, — сказала Алекса. — Не ела, не пила, дала ей поговорить.

— И?

— Она испугалась слова «отравление», попыталась проверить мою память, подтвердила, что знала о плане с Лилиан, и не ответила, кто должен был забрать её из лабиринта.

— Вы спросили это прямо?

— Да.

— У человека, которого подозреваете?

— Да.

Люциан посмотрел на неё так, будто у него заболела голова.

— Вы понимаете, что могли спугнуть её?

— Она уже пришла проверить, что я помню. Значит, спугнулась до меня.

Марта у стены еле заметно кивнула.

Люциан заметил и это.

Вообще он замечал слишком много. Неприятный человек. Полезный, но неприятный.

— Что сказала Селеста? — спросил он.

— Что была моей единственной подругой. Что я плакала у неё на руках. Что Лилиан забрала у меня всё. Что я сама умоляла помочь.

Люциан не сразу ответил.

Когда заговорил, голос стал тише:

— Это правда?

Алекса посмотрела на свои руки.

Тонкие пальцы. Чужая кожа.

Чужая вина.

— Частично.

Марта резко повернула голову.

Люциан тоже изменился в лице.

Не ожидал.

Наверное, прежняя Аврора отрицала бы всё. Плакала бы. Кричала. Обвиняла Лилиан, Селесту, судьбу, самого Люциана — кого угодно, лишь бы не себя.

Алекса не имела права прощать Аврору.

Но и врать за неё не собиралась.

— Я была причастна к похищению, — сказала она. — Не знаю всех деталей. Не помню или помню обрывками. Но причастность была.

Марта опустила взгляд.

В комнате стало тяжело.

— И вы говорите это мне? — спросил Люциан.

— А кому? Портрету на стене?

Марта тихо зашипела:

— Ваше Высочество…

Алекса поморщилась.

— Простите. Устала.

Люциан не отреагировал на извинение так, как должен был бы. Он смотрел на неё, и выражение его лица стало совсем другим.

Холод никуда не делся.

Но теперь за ним было что-то ещё.

Не доверие.

До доверия им всем было идти пешком, босиком, через весь лабиринт.

Скорее — трещина в старой уверенности.

— Вы признаёте вину, — сказал он.

— Я признаю факт. Вина — штука сложнее.

— Лилиан едва не умерла.

— Знаю.

— Из-за вас.

Алекса заставила себя выдержать его взгляд.

— Да.

Слово вышло тихим.

Но не сломалось.

Марта закрыла глаза.

Люциан долго молчал.

Потом сказал:

— Тогда почему вы её спасли?

Алекса посмотрела на ромашки у окна. Несколько лепестков уже начали подсыхать по краям.

— Потому что она не должна была умирать.

— И этого достаточно?

— Нет. Но с этого можно начать.

Он отвернулся первым.

Ненадолго.

К окну, за которым темнел сад.

— Лилиан задала тот же вопрос, — сказал он. — Почему вы её спасли.

Алекса почувствовала, как что-то неприятно сжалось под рёбрами.

— Что вы ответили?

— Что не знаю.

— Честно.

— Неполезно.

— Иногда это одно и то же.

Он снова посмотрел на неё.

— Вы изменились.

— Мне уже говорили.

— Я не о манере речи.

— А о чём?

Люциан помолчал.

— Вчера, в зале, я подал вам руку. Вы отшатнулись так, будто я сделал вам больно.

Вот.

Добрались.

Марта напряглась.

Алекса медленно провела большим пальцем по краю одеяла.

— Вы не любите прикосновений, — сказала она.

Люциан не двинулся.

— Вы вспомнили это только вчера?

Опасный вопрос.

Очень.

— Вчера я вспомнила много неприятного.

— Раньше это вас не останавливало.

— Знаю.

— Раньше вы искали любой повод коснуться.

— Знаю.

— Раньше вы не считали это нарушением.

— Знаю.

Третье «знаю» вышло почти шёпотом.

Не потому, что Алексе было стыдно за себя.

Потому что телу Авроры было.

И эта чужая, липкая, старая вина поднялась так резко, что на секунду стало трудно дышать.

Люциан заметил.

Конечно.

Он вообще был создан для того, чтобы замечать не вовремя.

— Кто вы? — спросил он.

Марта шагнула вперёд.

— Ваша Светлость.

— Я спрашиваю её.

— Она больна.

— Я вижу.

— Тогда не добивайте.

Он перевёл взгляд на Марту.

— Вы тоже видите разницу.

Марта побледнела.

Алекса вмешалась раньше, чем женщина успела сказать что-нибудь опасное:

— Герцог, если хотите выяснить, кто пытался убить Лилиан и меня, сейчас не время решать загадку моей личности.

— Значит, загадка есть.

— У всех есть загадки. У вас, уверена, тоже целая коллекция.

На этот раз он почти улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

И всё равно это было заметно.

— Вы уходите от ответа.

— Да.

— Прямо признаёте?

— Экономлю силы.

Люциан смотрел на неё ещё несколько секунд.

Потом, кажется, решил отступить.

Не отпустить.

Именно отступить.

Разница была очевидна.

— За Селестой уже наблюдают, — сказал он. — Неофициально. Без ареста.

Алекса выдохнула.

— Хорошо.

— Томаса тоже проверят.

Она подняла глаза.

— Вы знали про Томаса?

— Я знаю, что он исчезал из зала. Не знал, что Марта уже успела расспросить половину дворца.

Марта сухо сказала:

— Не половину.

— Треть? — предположила Алекса.

— Кухню, прачечную и двух девочек из южного коридора.

— Значит, важную половину.

Люциан посмотрел то на одну, то на другую.

— Вы двое опасны.

— Сказал герцог с собственной сетью наблюдения, — пробормотала Алекса.

Марта тихо кашлянула, скрывая то ли ужас, то ли смех.

Люциан всё же позволил себе короткую тень улыбки.

Не больше.

Но для него, кажется, и это было почти неприлично.

— Я пришлю к вашим дверям людей, которым доверяю, — сказал он.

— Мне или ситуации?

— Ситуации.

— Честно.

— Вы просили не лгать?

— Просила лекаря, но можете присоединиться.

— Учту.

Он направился к двери, но остановился.

— Ваше Высочество.

— Да?

— Я не знаю, что с вами произошло.

Алекса молчала.

— И не уверен, хочу ли знать прямо сейчас, — продолжил Люциан. — Но если вы снова вспомните что-то о Лилиан, Селесте или лабиринте, сообщите мне.

— Даже если это будет выглядеть плохо для меня?

— Особенно тогда.

Вот теперь он был похож на себя из книги.

Холодный. Справедливый. Безжалостный.

Но книга снова упрощала.

В этом холоде была не жестокость. Скорее дисциплина. Странная, раздражающая, но надёжная.

— Хорошо, — сказала Алекса.

Люциан открыл дверь.

И уже на пороге добавил:

— И не принимайте больше сладости от подозреваемых.

Алекса приподняла бровь.

— Это официальный совет?

— Личный.

— Тогда благодарю.

Он ушёл.

Дверь закрылась.

Марта несколько секунд смотрела на неё, потом медленно опустилась на стул.

— Он подозревает.

— Да.

— И вы почти не скрываете.

— Я, если честно, делаю что могу.

— Страшно представить, что будет, если вы перестанете.

Алекса устало откинулась на подушки.

Сил почти не осталось. Разговор с Люцианом вытянул последние крошки. Горло саднило, виски ломило, тело снова становилось чужим и тяжёлым.

— Нам нужно узнать, куда Томас ходил после второго танца, — сказала она.

— Вам нужно спать.

— Марта…

— Нет.

— Хотя бы…

— Нет.

— Вы даже не дослушали.

— Потому что ответ всё равно нет.

Алекса закрыла глаза.

— Жестокая женщина.

— Живая женщина. И хочу, чтобы вы тоже оставались живы.

Тут спорить было нечем.

Марта подошла, забрала лист, на котором всё ещё были её заметки, и спрятала в карман передника.

— Я продолжу утром.

— А если ночью что-то случится?

— У дверей будут люди герцога.

— Это не успокаивает так, как должно.

— Меня тоже.

Алекса приоткрыла глаза.

Марта стояла у кровати, усталая, бледная, с упрямо сжатыми губами.

— Вы боитесь? — спросила Алекса.

— Очень.

— Но остаётесь.

— Да.

— Почему?

Марта посмотрела на неё так, будто ответ был очевиден и ужасен одновременно.

— Потому что я уже однажды не удержала свою девочку от края. Второй раз не хочу опоздать.

Алекса не нашла, что сказать.

За окном сад совсем потемнел. В стекле отражались свечи, кровать, силуэт Марты — и лицо Авроры на подушках.

Бледное.

Чужое.

Живое.

Марта поправила одеяло.

— Спите.

— А вы?

— Посижу.

— Вы тоже устали.

— Я старая. У старых женщин есть тайные запасы упрямства.

— Поделитесь?

— Вам и своего достаточно.

Алекса закрыла глаза.

В этот раз сон подступил быстро. Не мягко — тяжело, как тёмная вода. Но перед тем как провалиться, она успела подумать о Люциане, который сдержал слово. О Селесте, которая слишком рано сорвалась. О Томасе, исчезнувшем после второго танца. О Лилиан, задавшей правильный вопрос.

Почему она спасла меня?

Алекса пока не знала, что ответить.

Но знала одно: если Лилиан захочет услышать правду, ей придётся однажды прийти и сказать её.

Даже если правда будет некрасивой.