Злодей второго плана

Глава 1. Девять дней

Проснулся я от кашля. Натужного, влажного, хрипящего где-то в самой глубине лёгких. Хуже всего, что кашляло будто чужое тело. У меня-то в тридцать лет со здоровьем всё было нормально, а тут — на тебе, захрипел как чахоточный старик.

Я полежал на спине, уставившись в доски над головой, пока до воспалённого мозга наконец не доползло: потолок-то чужой. Грубые тёмные балки, глубокая трещина на одной из них, а вдоль скола тянется бурое, засохшее пятно от старой протечки. Похоже, латать крышу тут забросили ещё пару зим назад, и за это время грязь расплылась, превратившись в подобие раздавленного паука.

И я эту крышу знал.

Не видел раньше вживую, но помнил наизусть. В третьем томе автор с какого-то перепугу накатал целых полстраницы унылых рассуждений о том, как герой каждое утро встречает взглядом это пятно. Я тогда ещё плевался в комментариях: ну и графомания, кому вообще сдался этот паук на дереве?

Оказалось, мне. Потому что книжка, судя по всему, решила отомстить и сделала меня главным действующим лицом.

Я поднял ладонь к лицу. Рука узкая, бледная, на костяшке подсыхает свежая царапина. Никакой щетины, подбородок гладкий, и делся куда-то шрам над губой, который я таскаю с двадцати трёх. Я озадаченно провёл языком по дёснам и насчитал на один зуб больше, чем привык чувствовать. Все зубы целые, молодые, не порченные стоматологами.

Семнадцать лет. Да уж. Опять этот дурацкий возраст, вот только паспортные данные у меня теперь кардинально изменились.

Имя всплыло в голове само, без малейших усилий, и от него у меня аж челюсти свело.

Аскольд Тенецкий.

Вслед за фамилией в голову хлынул остальной ментальный хлам, укладываясь тонкой плёнкой поверх моих собственных мыслей. Вечно злой голос отца за хлипкой перегородкой, въевшийся в подушку запах плесени, водянистая каша на воде — здешний «завтрак», который варили без соли ради экономии. Память прежнего Аскольда осела во мне, точно пыль на старой столешнице: чуть дунь — и покажется текстура дерева.

А под пылью, на самом донышке, копошилась та самая гниль, ради которой меня, судя по всему, и определили в это тело. Я ведь наизусть знал этот роман.

«Кровь и Корона». Пять томов убористого текста, три тысячи глав непрерывного пафоса. Я глотал её запоем ещё подростком, спорил на форумах с другими задротами, перечитывал по кругу. Я помнил наперёд каждую деталь: кто воткнёт нож в спину Императору в конце четвёртого тома, в какой именно сырой гробнице под столицей пылится легендарный клинок, которым в финале снесут башку главному гаду.

И Аскольда я тоже помнил. К сожалению, слишком хорошо.

Проходной утырок на пару страниц. Так его величали в фанатском сообществе. Спесивый недоумок из обнищавшего рода, который прямо на старте истории умудряется публично унизить безродного пацана на городском Смотре. А на девятые сутки этого самого пацана находит суровый покровитель, и за оскорблённого сироту впрягаются серьёзные люди. После чего Аскольда Тенецкого благополучно выносят ногами вперёд из глухого проулка за Багряной площадью со свёрнутой шеей. И всё, конец роли, один короткий абзац в тексте. Автор особо не заморачивался — труп дворянина нужен был чисто ради создания мрачной атмосферы, чтобы показать читателю: здесь вам не курорт, тут и благородных режут.

И вот ролью этого свежего покойника наградили меня.

Пока я пережёвывал эту мысль, дверь спальни распахнулась без малейшего предупреждения.

— Опять подскочили, ваше благородие?

На пороге вырос плечистый, седой дед. Ручищи у него были такие, что ими сподручнее ломать подковы, а не держать подносы с едой. На подносе как раз исходила паром та самая пресная размазня. Захар — единственный верный слуга, не сбежавший из разваливающегося поместья Тенецких, когда для этого представился удобный случай. В книге ему уделили от силы строчки три, а тут он стоял во весь рост и упрямо буравил глазами пол. Аскольду ведь не полагалось смотреть прямо в лицо, хотя пальцы у старика заметно подрагивали.

— Лекарь велел не вставать, — ворчливо заметил он, пристраивая тарелку на тумбу. — Этот коновал, между прочим, вытряс из нас последнюю медь. Так что болейте с чувством выполненного долга.

— Какое сегодня число?

Мой голос прозвучал как хрип неисправного механизма. Захар на секунду замер. Ещё бы — прежний Аскольд никогда не задавал слугам вопросов. Он только раздавал пинки и команды.

— Двенадцатое листопада, — удивлённо отозвался старик после паузы. — Завтра с утра Смотр. Карету у Глеба я... в общем, уговорил дать под честное слово. Сами понимаете, платить нам нечем.

Дальше я его просто не слушал.

Двенадцатое число. Завтра на рассвете Смотр. Роман во мне мгновенно открылся на нужной странице, и я бы дорого дал, чтобы закрыть его обратно.

Смотр — это первая глава. Встреча с Соколовым. А дальше запускается таймер: ровно девять суток до того самого проулка.

Я опустил взгляд на тыльную сторону левой руки. Под бледной кожей отчётливо проступала чёрная метка: тонкий, будто вытатуированный иглой контур затмившегося солнца. Мой Дар. Тенецкая тень. Самая бесполезная и презираемая способность во всей Империи, из-за которой над Тенецкими издевались даже портовые оборванцы, но Аскольд почему-то умудрялся носить эту печать с таким апломбом, словно владел боевой магией высшего ранга. И в итоге довыпендривался.

— Ваше благородие? — Захар продолжал неловко топтаться у двери. — Опять плохо?

— Наоборот, — медленно произнёс я, поражаясь собственной ледяной интонации. — Кажется, я наконец-то начал соображать.

Разумеется, я безбожно врал. Внутри меня колотила крупная дрожь, а по спине катился холодный пот. Но в этой лжи крылась одна важная истина, о которой преданный старик даже не догадывался.

Я в деталях знал, как именно должен умереть Аскольд Тенецкий. И у меня было ровно девять дней, чтобы переписать этот дурацкий финал.

Глава 2. Сцена, которую я читал

К рассвету на Багряной площади собралось столько народу, что наша наёмная колымага застряла ещё за пару кварталов. Дальше пришлось топать на своих двоих. Захар угрюмо шёл следом, буквально дыша мне в затылок, и то и дело дёргал пальцами у бедра. Привык, дурак, что там всегда болтались ножны. Меч-то мы отнесли к ростовщику ещё в прошлый листопад, а вот рука слуги об этом извещении, похоже, так и не вспомнила.

Я отлично представлял себе это место по описанию в романе. Вот только буквы на бумаге лишены запахов. А реальность вовсю смердела сырым булыжником, лошадиным потом и горелым тестом от чьей-то дешёвой лепёшки. Прямо по центру, возвышаясь на сколоченном из досок помосте, красовался он — Печатный камень. Обычный серый монолит высотой мне по грудь, обкатанный, точно речная галька. Пока к нему не прикоснётся Одарённый, это просто кусок безжизненного гранита. Но стоит приложить ладонь — и глыба полыхнёт цветом твоей ауры. Почти вся толпа выбивает унылую медь. Те, кто посильнее — серебро. Золотую вспышку празднуют хорошо если раз в год, и тогда счастливчика ещё месяц обсуждает каждый кабак.

Каждый год к камню гнали всех подряд, кому стукнуло семнадцать. Родословная никого не волновала: и барчуков в шелках, и оборванную пьянь швыряли в один общий хвост. Дару-то все равно, какая у тебя карета и чей герб на воротах. Вспышка решала всё. Либо тебе открыта прямая дорога в Звонницкую академию, либо ползи обратно в свою канаву и меси грязь до самой смерти.

Глазами я выцепил нужную цель почти сразу.

Игнат Соколов стоял в куче бедняков, зябко пряча покрасневшие ладони в подмышки. Пацан, который через пару сотен страниц нагнет и империю, и самого Императора. Сейчас — просто облезлый заморыш с острым лицом, в заштопанных обносках. Он и не думал, кем станет. Странно это: стоять рядом с оборвышем и знать про него абсолютно всё, до самой финальной строчки.

По канону тут никаких сложностей не намечалось. Соколов касается артефакта, тот выдает медь. Но медь такую, что здешнее серебро рядом тускнеет. Зеваки в крик от восторга. Аскольд же — завистливая тварь, у которой из Дара только понты — исходит слюной. Лопается от злости.

Тем временем очередь двигалась. Выкрикнули имя Соколова. Он нервно обтёр ладошку о штанину и коснулся монолита.

Снизу хлынуло мягкое медное свечение, ровное и тёплое. Людской муравейник восхищённо загудел.

Сброд вокруг дружно взвыл. И ровно в эту секунду моё тело словно сорвалось с катушек. Лопатки неестественно расправились, в глотку хлынул какой-то обжигающий, посторонний спазм, а рот сам собой искривился, готовый выплюнуть порцию отборного яда. Ощущение было дикое — меня утягивало в этот момент с силой горного потока. Словно вся моя воля превратилась в пшик, а невидимый кукловод уже дёрнул за лески, заставляя отыграть паршивую роль по чужому сценарию.

Вот только влезть со своей партией я банально не успел. Нашёлся другой шустрик.

— Спешите видеть, грошовая медяшка заискрилась, — раздался пренебрежительный, тягучий голосок из-под собольего воротника дорогой шубы.

Ростислав Белозерский, чтоб его черти драли. Холёный барчук с золотым Даром и наследник великого рода. На страницах романа этот павлин всегда радостно подгавкивал Аскольду, когда тот затевал очередную гнилую расправу над слабыми.

— Слышь, шавка. А ну, полай для благородной публики.

Парочка его шестёрок тут же надрывно загоготала, предвкушая зрелище.

Пацан так и замер у глыбы с прижатой ладонью. А тёплая медь под его пальцами мелко, рвано задёргалась. Насмотрелся я на такое. Как раз в подобные моменты внутри у людей что-то с треском ломается и разлетается в труху. А на смену растоптанной гордости приходит глухая, звериная злость. Из тех, что потом годами выжигает целые города.

И ведь меня прямо сейчас тащили в ту же яму. Шагни вперёд, ляпни гадость — и всё, считай, покатился под откос. Прямиком к тому переулку, где Аскольду однажды аккуратно свернут шею. Без шансов на переигрывание.

Шаг-то я сделал. Но глотку сорвал совсем на другие слова.

— Настоящая медь! — гаркнул я на всю площадь, аж у самого в ушах зазвенело. Толпа — и господа в первых рядах, и нищие на галёрке — мгновенно заткнулась. — Чистейшая, без единой грязной прожилки! За всю жизнь от силы раза три видел подобную чистоту.

Стигма на руке тут же дернулась, выдав глухую ледяную судорогу. Система или сам этот чертов мир явно не одобрили мой фортель. Плевать. Я растоптал их драгоценный сценарий прямо на глазах у толпы.

Белозерский перекосился от злости и наконец выдавил:

— Тенецкий, ты совсем белены объелся? Решил за чернь впрячься?

— Следующий! — зычно приказал старик-распорядитель, которому на наши дворянские разборки было глубоко плевать. — Тенецкий, к снаряду!

Я двинулся к ступеням, проходя мимо Игната. Тот проводил меня круглыми глазами. Никакой благодарности там и близко не было — один сплошной шок. Так смотрят, когда посреди ясного дня небо вдруг раскалывается пополам и оттуда лезет какая-то чертовщина. Да я его понимал, сам со вчерашнего дня ходил пришибленный.

Моя ладонь коснулась холодной грани Печатного камня.

Свечения не было. Камень не просто замолчал — он словно затух. По серой глыбе поползли жирные черные разводы, всасывая в себя дневной свет. Будто прямо посреди площади открылась дыра в пустоту, где нет вообще ничего.

Стоило мне разорвать контакт, как чернота мгновенно втянулась обратно, бесследно растворившись в камне. Окружающие глядели на меня с суеверным ужасом. Не просто как на врага — как на дохлую крысу посреди обеденного стола, как на вестника близкой беды. Именно в этот момент я до глубины души прочувствовал, почему оригинальный Аскольд превратился в такое законченное нечто. Среда обитания обязывала.

Я поднял голову и среди сотен испуганных лиц на окраине площади выцепил ещё один силуэт.

Мужчина держался поодаль, стараясь не привлекать внимания. На плечах — невзрачный серый плащ, любимая маскировка бывших военных или небогатых лавочников. Возраст за сорок, выправка идеальная, лицо — застывшая маска, лишённая эмоций. Но я его узнал. Платон Корф. Легендарный отставной мечник и будущий скрытый учитель нашего главного героя. А по совместительству — мой персональный палач, который должен прикончить меня ровно через девять суток, если сюжет не сделает крутой вираж.

По первоначальной задумке автора, сейчас Корф должен был провожать Аскольда ледяным, презрительным взглядом, мысленно ставя крест на никчёмном дворянчике.

Однако сейчас во взгляде Корфа читалось иное. Так смотрят на заученную наизусть картину, на которой внезапно обнаружился свежий, непонятно откуда взявшийся мазок чужой краски.

Знаете, обычную ненависть я бы перенёс бы гораздо проще.

Глава 3. Тень — это не слабость

Назад я возвращался в абсолютно паршивом настроении. И ведь позорился у всех на виду не я, а прежний Аскольд, но ощущение было такое, будто именно меня с размаху приложили лицом о камни мостовой.

Захар за всю дорогу не проронил ни слова. Но молчал дед настолько выразительно, что лучше бы он просто орал матом. Потрясающий талант стариков — умение давить глухой тишиной до тех пор, пока у тебя внутри не проснётся желание упасть на колени и каяться во всех смертных грехах. Стоило нам переступить порог, как старик не выдержал. Встал прямо в дверном проёме, намертво перекрыв проход своим широким плечом. Прежний Аскольд такого панибратства точно бы не стерпел.

— Зачем, господин? — негромко спросил он. И в этом тихом, хриплом вопросе было столько горечи, что меня едва не передёрнуло. — Была бы у нас полная казна, ладный меч на поясе, Дар боевой — ну тогда развлекайтесь, сколько влезет. А у Тенецких только имя пустое и осталось. И вы его сегодня перед всей площадью бросили Белозерскому под ноги. Ради уличного оборванца. На глазах у каждого кабацкого завсегдатая.

— Я знаю, что творю, — буркнул я, стараясь говорить максимально твёрдо.

И, честно говоря, соврал самому себе. Ни черта я не знал.

Я захлопнул за собой хлипкую дверь, отрезая деда. Обессиленно сполз спиной по шершавой стене, усевшись прямо на холодные доски под балкой с тем самым пятном-пауком. На кровати мысли разбегались, а мне сейчас была необходима холодная голова. Невидимый таймер уже запустил обратный отсчёт. И время играло против меня.

Разложим всё по полочкам. Тень. Моя единственная способность и одновременно — смертный приговор. Самый мусорный Дар на всём обитаемом континенте, над которым потешалась любая подворотня. В этом были железно уверены все: от автора романа до комментаторов на форумах. Три тысячи глав подряд эту силу мешали с грязью. Но в памяти крутилась одна малюсенькая зацепка.

Я мысленно полез в свои архивы — туда, где лежали аккуратные папки со всеми когда-то прочитанными главами «Крови и Короны».

Четвёртый том. Где-то в середине — глава с номером, который я даже вспоминать побоюсь, чтоб не спугнуть удачу. По сюжету там шёл максимально занудный, серый диалог, который любой нормальный читатель пролистывал по диагонали за секунду. Кабинетный червь, дряхлый как мамонтова кость архивариус, пытался вбить в голову Соколову, почему великий род Тенецких в итоге скатился в нищету. И обронил тогда вроде как пустую фразу:

«Тень — она силой не принуждается. Кормится не злостью хозяйской, а веданием. Чем доскональнее ты знаешь того, на кого её насылаешь, тем мёртвой хваткой она цепляется. Тенецкие оттого и выродились — всё норовили мечами махать да кулаками стучать, забыв, что нужно просто знать. Гордый дух для тени — пища пустая».

Тогда на эти бредни сумасшедшего дедка никто из читателей внимания не обратил. Да я и сам зевал, прокручивая страницу дальше. А сейчас эта полузабытая строчка стоила мне собственной шкуры. В самом что ни на есть физическом смысле.

Я поднял левую руку, разглядывая запястье. Чёрная клякса на коже замерла, не подавая признаков жизни. Попробовал поймать эту силу не глазами, а какими-то внутренними ощущениями — словно пытаешься пошевелить ушами или напрячь спящую мышцу. Сперва было глухо. Но стоило сосредоточиться, как под рёбрами что-то зашевелилось — холодное, скользкое, похожее на притаившегося зверя.

Прежний Аскольд всю жизнь хлестал свой Дар плетью злости и ярости, и этой жалкой искры хватало разве что на то, чтобы напугать бродячую собаку. Но я-то пошёл другим путём.

Захар. Я знал старика вдоль и поперёк. Пусть не по своей личной памяти, но по тексту я изучил его до последнего хрящика. Как он тяжело шагает, как старается не нагружать больное правое колено, как машинально тянется рукой к пустому поясу, где когда-то висели ножны. Как безумно переживает за придурковатого барчука, которого таскал на руках с пелёнок.

Я мысленно сгрёб весь этот ворох фактов, спрессовал его в кулак и направил тень за дверь. Прямо в тёмные сени, где старик наверняка продолжал стоять, подслушивая.

Ледяная волна из груди скользнула в ладонь и рванула наружу.

И я увидел.

Не зрением. Просто толстая деревянная дверь вдруг перестала быть преградой. Я начал осязать Захара так чётко, словно держал его на ладони. Чувствовал ноющую боль в суставах, зажатый в его кулаке страх за моё будущее и ту глубокую, отеческую тревогу, в которой упрямый дед не признался бы даже под пытками. Я знал про него достаточно. И моя тень легла глубоко, намертво укоренившись в его душе.

Вот тут-то до меня и дошло.

Моя сила — это вообще не оружие ближнего боя. Это знание. В самом буквальном, лобовом значении. Чем больше я осведомлен о цели, тем плотнее и глубже её сковывает тень. А у меня в башке, на минуточку, забит весь сюжет романа! Я наизусть помню судьбу каждого встречного в этом городе — все их грешки, тайники, долги и даже даты, когда их понесут на кладбище. Моя тень ляжет на любого бедолагу так плотно, как ни одному Тенецкому в истории и не снилось. Самый презираемый Дар достался единственному человеку, который дочитал эту чёртову книгу до эпилога.

Я еле сдержал дикий хохот. Отличный расклад. Абсолютный чит.

Правда, радовался я недолго. За использование магии мне мгновенно выставили ценник. И расплата оказалась жуткой.

Ледяной поток втянулся обратно под рёбра, но на обратном пути он прихватил с собой кое-что ещё. Я попытался вспомнить одну важную вещь — тот самый проулок за площадью, девятый день... точное место, где Корф должен пустить Аскольду кровь. Ещё утром я знал это название назубок.

А теперь на этом месте зияла пустота.

Там, где минуту назад в мозгу светилась чёткая строчка, расплылось мутное, серое пятно. Словно кто-то пролил воду на чернила, и все буквы поплыли. Я точно знал, что помнил это название, но само слово вспомнить не мог хоть убей.

По спине пробежал липкий холодок. Я сидел на грязном полу, судорожно сопоставляя факты, и математика выходила паршивая. Моя тень жрёт знания. Те самые воспоминания, за счёт которых она и питается. За каждую активацию я плачу не физическими силами, а единственным козырем — сюжетом книги. Чем чаще я буду развлекаться с Даром, тем быстрее ослепну.

В сенях глухо скрипнула старая половица. Захар всё-таки не удержался и приоткрыл дверь.

— Господин...

И тут же замолчал, во все глаза уставившись на мою левую руку. Я опустил взгляд. От чёрной печати вверх по предплечью, прямо под бледной кожей, ползла жирная тёмная вена. Секунду назад её там точно не было. Она вяло пульсировала в такт пульсу, постепенно бледнея и растворяясь в плоти.

Дед побледнел так, будто увидел выходца с того света.

— Спрячьте её... Немедленно спрячьте, — прошептал он дрожащим голосом. В его тоне прорезалось что-то такое, чего в оригинальном тексте книги не было вообще. — Точно такая же дрянь ползла по руке вашего отца. В ту самую зиму, когда он преставился.

Я молча наблюдал, как чернота уходит под кожу, а в голове крутились две очень нехорошие мысли.

Первая вселяла надежду: у меня в руках козырь, способный перевернуть всю игру. Пусть даже за каждый ход придётся платить собственной памятью.

А вот вторая мысль выморозила меня похлеще любого ледяного Дара. Потому что в романе отец Аскольда скончался задолго до начала сюжета. Умер тихо, в своей постели от обычной хвори — скучно, обыденно и строго по тексту.

Но Захар глазами рассказал совсем другую историю.

Глава 4. Долги мёртвого Дома

Ночка выдалась та ещё. Спать я даже не пытался.

Лежал бревном на жёстком, точно доска, тюфяке, косился на «паука» на потолочной балке и бесконечно пережёвывал одну и ту же мысль. Девять дней. Минус прошедший — осталось восемь. Тенецкая магия, которая за каждый фокус откусывает куски от моей памяти. И папаша, который, если верить Захару, загнулся совсем не так, как мне эту смерть скормили в книге. Шикарная диспозиция для парня, который ещё три дня назад лениво грыз сухарики перед монитором и думал, что суровее пропущенного рабочего дедлайна в его жизни ничего не случится.

Новый организм тоже объявил мне бойкот. Это тело вообще казалось каким-то дёрганым, чужим, а сухой кашель выворачивал наизнанку каждые полчаса. Хуже всего, что я начал ориентироваться в этой спальне даже без света — чисто на ощупь. Вот щель в деревянной ставне, откуда мерзко сквозит прямо по лопаткам. Вот пронзительно скрипит третьей половица у двери. Прежний хозяин делился со мной своей памятью без спроса, нагло, словно радовался, что в его шкуре наконец-то поселился кто-то дельный.

Часа в четыре утра я окончательно плюнул на попытки уснуть и отправился проводить инвентаризацию своего нового наследства. Правда, инвентаризировать оказалось решительно нечего.

В романе владения Тенецких описывались красивой фразой: «некогда славное, но ныне захиревшее гнездо». Красиво, спору нет. По факту же это был огромный, промозглый особняк, где тепло держалось от силы в паре-тройке комнат. Во всех остальных гулял ледяной ветер, пахло мышиным помётом и сырой макулатурой. Я бродил по тёмным коридорам босиком, в одной сорочке, стуча зубами от холода. Практически вся мебель была укутана в пыльные чехлы — и, как я вскоре сообразил, не ради чистоты, а потому что её безуспешно пытались пустить с молотка, да покупателей не нашлось. По стенам, где когда-то красовались портреты предков и раритетные клинки, сияли унылые светлые прямоугольники. Портреты сдали в ломбард, а призраки прошлого оставить забыли.

Старый слуга отыскал меня в парадном зале. Я стоял посреди этого филиала нищеты и тупо разглядывал выгоревшие обои.

— Завтрак подавать? — уныло спросил Захар.

— Погоди с кашей, — я повернулся к нему. — Присядь-ка. И выложи мне начистоту: сколько у нас долгов?

Старика аж перекосило, пальцы на подносе судорожно сжались. Бедолага хлопал глазами, пытаясь переварить услышанное — Аскольд ведь никогда не интересовался семейным бюджетом. Прежний барин умел только швырять тарелки и орать, когда у него заканчивалось карманное золото.

— Господин... вам бы поесть сначала...

— Захар, сядь. Пожалуйста.

Он нехотя опустился на самый край хлипкой табуретки, готовый в любой момент подскочить по стойке смирно. И начал выкладывать цифры.

В принципе, общую картину я помнил по книге. Но одно дело — скользить глазами по сухим цифрам на экране телефона, и совсем другое — слушать тихий, дрожащий голос реального человека, у которого от безысходности дёргается веко. Сумма там нарисовалась такая, что даже если бы я продал усадьбу целиком вместе со своими почками в придачу, мы бы всё равно остались в минусе. Слугам не платили с весенней капели. Земля заложена, дом перезаложен. Должны аптекарю, лавочникам, даже извозчику Глебу за вчерашнюю колымагу — и то пообещали отдать с получки.

Но самое паршивое крылось в именах кредиторов. Практически все наши долговые расписки скопились в одном месте.

У Белозерских.

Вот эту деталь я вспомнил мгновенно, без подсказок памяти реципиента. Клан Белозерских годами целенаправленно скупал наши векселя у мелких торговцев. Медленно, расчётно, как хищный паук стягивает нити вокруг запутавшейся жертвы. В романе они в итоге так и сожрали Тенецких — чистенько, через суды, не пролив ни капли крови. Пришли судебные приставы и забрали последнее имущество за бесценок.

И вот за этих славных людей, а если точнее — за их наглого золотого наследника, я вчера не впрягся на глазах у половины города. Обложил матом при всём честном народе.

Мысленно я выписал себе медаль за гениальное стратегическое планирование.

— Захар, — я заговорил тише, тщательно подбирая слова. — Кое-что спросить хочу. Тайный подвал под восточным флигелем, которого нет ни в каких бумагах усадьбы... Он ведь существует?

Слуга буквально заледенел.

Он медленно, с каким-то похоронным изяществом опустил поднос на угол стола. Руки у старика ходили ходуном. Было видно, что от неосторожного движения он сейчас рассыплется сам.

— Откуда у вас эти сведения, господин?

Отличный вопрос. Сказать правду — «прочёл во втором томе романа, где, кстати, подробно описано, как тебя заколют» — было бы явным перебором.

— Птичка напела, — уклонился я от ответа. — Так что там спрятано? Наше семейное наследие?

Захар долго молчал. В зале стало так тихо, что я услышал, как за окном шуршит падающий снег.

— Туда ваш отец спускался, — наконец глухо произнёс он, глядя в пол. — Всего один раз. В ту лютую зиму, перед смертью. А когда вернулся оттуда... на ладони у него проступила точно такая же чёрная жила, какую я вчера заметил у вас. Не ходите туда, господин. Заклинаю вас, не надо.

И старик ушёл. Быстро, даже не спросив разрешения, чего раньше никогда себе не позволял.

Я остался один посреди пустой, холодной залы.

В книге про этот подвал не упоминалось вплоть до середины второго тома. И нашёл его вовсе не Аскольд, а Соколов, когда Тенецких уже давно закопали, а дом стоял заброшенным. Но я-то могу взломать этот тайник уже сегодня ночью.

Конечно, это дикий риск. Отец полез туда — и сгнил заживо.

Но у меня осталось всего восемь дней. А когда на кону стоит твоя собственная шея, безумные идеи начинают выглядеть как вполне рабочий план.