Злодей и его амбиции. Рай на другой земле

Монстры

Тру лицо мокрыми от виски ладонями: секунд пятнадцать назад я облился и опрокинул стакан на барную стойку, потому что верзила с вытатуированными рукавами и красной физиономией треснул меня кием по спине. И все эти пятнадцать секунд я уговариваю себя не делать резких движений. Не вскакивать с места. Не бить под дых. Не стрелять.

Я оборачиваюсь. Фрэнк укоризненно хмурится, но пробирается сквозь толпу – думает, что мне понадобится защита. Я улыбаюсь – единственное извинение, на которое способен. Прости, братец, ты вытребовал обещание не лезть в драку, но на счёт оскорблений уговора не было. Верзила сам виноват: никакого самоконтроля, два слова о его мамочке, двух неграх и догги-стайл, и он крушит зал, доказывая свою альфасамцовость.

Народ предвкушает развлечение, только бармен и бородатый мужик бомжеватого вида продолжают перекидываться репликами, словно играя в пинг-понг: бросил-отбил, бросил-отбил. Остальные замирают, отлипают от девиц, отставляют бутылки. Девицы возмущаются, они хотят внимания, хотят, чтобы им ставили засосы на шеях и лапали сочные задницы, хотят больше выпивки и дешёвых комплиментов.

В этом баре живая музыка, и, когда выпивохи посмелее затихают, клонясь ближе к рычащему задире в ожидании моего ответного хода, а кто потрусливей – или осмотрительней – забиваются в тёмные и безопасные уголки, лишь хриплый голос размалёванной певички отскакивает от деревянных, поточенных короедом стен. Стоит ей заткнуться, и я вскакиваю, свищу, аплодирую. Она краснеет, она не видит в моём восторге иронии, в этом заведении её не балуют призывами спеть на бис, её едва замечают, и моя откровенная насмешка сходит за искреннее восхищение.

Но радость певички не длится долго, она обводит зал взглядом, и улыбка сползает с бледного скуластого лица. Она кладёт микрофон прямо на сцену, полы вечернего платья расходятся и открывают шикарный вид на красные стринги, когда она приседает. Она не выпрямляется, сидит на корточках и пялится в полумрак зала. Её смущает, что единственный поклонник, которым она обзавелась за пару лет выступлений на этой сцене, — самодовольный мажор, чужак, и Бенни-верзила рвётся намылить ему шею. Восторги чужаков здесь не ценятся; если ты очаруешь чужака, твоя репутация полетит в ад.

Мне наплевать на её репутацию, начихать, если завтра она станет парией, и последний бродяга откажется с ней заговорить. У неё наверняка есть личная трагедия, из тех, что прошибает слезу, может быть завязанная на больной матери, а может быть – на ошибках молодости. Она встаёт и отворачивается, и я любуюсь изящной линией спины, когда она отводит руку назад, показывая в пространство средний палец. Народ улюлюкает, справедливо решив, что жест предназначается мне, а я восхищённо хохочу, и на этот раз восхищение не поддельное, потому что, вашу мать, певичка послала к чёрту весь зал.

— В другое время мы бы так с тобой зажгли, что весь ваш дрянной городок не смог бы заснуть! – кричу ей вслед, и она спотыкается, прежде чем скрыться за дверью гримёрки.

Фрэнк вздыхает с обречённым видом, он прекрасно понимает, когда я сажусь на любимого конька. Его кашей не корми, дай пойти на попятную, извиниться, выправить ситуацию. Он возвышается над толпой, но его внутренний ботаник возвышается над ним, и поэтому завсегдатаи бара не беспокоятся: они видят огромного безобидного щенка, который умеет кусать разве что мамкину титьку. Примирительный оскал вкупе с атлетическим телосложением смотрится забавно, но я-то знаю – эпоха полюбовных расставаний прошла, и следы её присыпало пылью.

Я модифицировал брата, и виноватые улыбочки «ах, мой брат конченый ублюдок» — результат его помешанности на самоконтроле и великого чувства ответственности, которое не уничтожила наркоманская тяга к вампирской крови. Я подозреваю, у него есть список, включающий то, чего он придерживался раньше, находя правильным или благородным. То, чего придерживался и я — давным-давно, когда верил в победу добра над злом. Но надо же такому случиться – мы оба изменились, и теперь вся сущность Фрэнка жаждет драки, жаждет вбить кому-нибудь зубы в глотку, а я её всячески поддерживаю.

Я заказываю виски взамен пролитого. Бармен отвлекается от болтовни и словно бы впервые замечает меня, хотя за вечер я уже успел вылакать семь стопок его лучшего виски, который, впрочем, оказался редкостным дерьмом. В полной тишине бармен звенит стеклом, открывает новую бутылку, плещет виски в стакан и протягивает мне. Он не отдаёт его, удерживая между нами, как эстафетную палочку; наши пальцы соединены на стакане, а взгляды скрещены. Не будь бармен таким хилым, словно его без проблем сдует лёгкий бриз, и не копошись за моей спиной шакалы, выжидающие удобный момент для нападения, счёл бы это молчаливой угрозой.

— Угощаю, — произносит он и убирает руку. — Ты обеспечил вечерний аншлаг.

Звучит обыденно и зловеще. Я морщусь и выпиваю, подспудно сравнивая бармена с патологоанатомом, для которого рандеву со смертью – суровые будни, который так же обыденно и зловеще сообщает скорбящим родственникам, что мистер Смит, любящий отец и муж, подох от огнестрельного выстрела в живот и что, судя по сыпи на гениталиях, он болел сифилисом.

Фрэнк хлопает здоровяка-Бенни по плечу и говорит:

— Успокойся, друг.

Он отвлекает сборище пьяниц на себя, и я разбиваю стакан, потому что сегодняшний гвоздь программы – Коннор Престон. Осколки хрустят под подошвами, когда я приближаюсь к Бенни, оттесняя Фрэнка к выходу. Зал битком набит, наискосок от сцены я замечаю боковым зрением полицейскую форму, а Бенни замечает, что замечаю я, и демонстративно машет полицейским. Я рассматриваю их в упор, и полицейские вальяжно машут в ответ здоровяку.

— Коннор, — от Фрэнка не укрывается эта пантомима, он сжимает мою шею у основания спины ледяной лапищей – из-за вампирской крови у него нарушилась терморегуляция – и трясёт. – Мы мешаем отдыхать этим милым людям. Пойдём, у нас есть куда менее милые проблемы, вроде ведьм, оборотней и гулей.

Я оглядываюсь: реакция зала предсказуема, все смеются, сначала тихо и несмело – «нет, вы видели, какой клоун?», а потом громче и громче — «почему этого чокнутого засранца не упрятали в психушку?». Зал развлекается вовсю, за одним исключением. Щуплый паренёк через три столика вправо находится в полном неадеквате, трепыхается, рвётся наружу, но в баре яблоку негде упасть, и он только тыкается в потные помятые рубашки, не выпуская меня и Фрэнка из виду.

Фрэнк чует добычу, точнее видит, что добычу почуял я, и внимательно сканирует помещение; скоро он натыкается на паникующего паренька и шагает в его сторону. Следы от Фрэнковых пальцев холодят шею, и я передёргиваю плечами, потому что холодок стекает по позвоночнику и скапливается внизу живота – лёгкий страх, вызывающий сильный дискомфорт. Отсутствие чувств избаловало меня, и теперь, когда они дают о себе знать, я психую. Чувство страха пугает, я боюсь бояться за брата. Всё-таки следовало его прикончить.

— Билл? – уточняет Фрэнк. Мы выяснили имя, которым нарекла полугуля безвременно почившая мамаша. Я всадил ей кинжал в сердце. – Билл Деззил?

До двадцати лет он жил в подвале, без имени и права на солнечный свет, но на его совершеннолетие безумная мамаша ударилась в религию, начала бегать в церковь, чтобы замолить грехопадение с мерзким гулем, и перестала называть сына отродьем. Но, видимо, у безумия существует несколько ступеней: через пару лет она сбрендила окончательно, добавила в меню человеческое мясо и сделала из сына кумира, которому поклонялась, как языческому божку. Сын дураком не был, воспользовался мамашиным помешательством и сбежал.

— Его зовут Майкл Гаррисон, — поправляет Бенни. – Отвянь от него.

Народ в баре напрягается: все от мала до велика привстают со стульев, и можно без труда понять, кто таскает с собой оружие, — их руки тянутся к поясу, а в глазах сияет превосходство. Каждый в этом баре готов броситься на защиту Майкла Гаррисона и ждёт повода, чтобы размазать чужаков по стенке, словно жирных мясных мух. Тесная обособленная от мира коммуна непримирима к чужеродным элементам, она пощадит тебя, если ты быстро унесёшь ноги, и сотрёт в порошок, если не поспешишь. А чужеродным она считает всё, что не было её частью с рождения.

Они не нападают, потому что у маленькой справедливой коммуны есть правила, каждый в этом баре, не задумываясь, раскроит неугодному череп, но сделает это по установленному негласным законом порядку. Они уловили близкую кровь, но и мысли не допустили, что это будет их кровь; наша природа схожа, и поэтому мне нет нужды гадать, мучаются ли они угрызениями совести после убийства, я просто знаю – нет, не мучаются. Мы охотились на монстра, но нашли больше, чем ожидали.

— Не бойся, Билл, мы тебя не тронем, — обещает Фрэнк и незаметно показывает мне условный знак. Он врёт, потому что соединённый мизинец и большой палец означают – готовься к бойне. – Я и брат – мы помогаем таким, как ты.

Фрэнк врёт с кристально честной физиономией, вдохновляется своей ложью и врёт ещё честнее. Мы помогаем только себе; нет в поездках по родной Европе героизма и самопожертвования, мы сводим жертвы, которых требует наше буйное сознание, к минимуму. Благодаря охоте расстрельный список имени Фрэнка и Коннора Престонов не пополнился честными работягами и офисными клерками, никем другим, кроме монстров, мучающих, растерзывающих и пожирающих мирных граждан. Кто-то постигает нирвану, медитируя, а кто-то – кроша в капусту чудовищ.

Толпа разделяет меня с братом: Фрэнк продвигается к Биллу, и люди, сначала расступавшиеся перед ним, смыкают плотные ряды за его спиной. Когда он спотыкается и отступает, восстанавливая равновесие, они не шевелятся, и он упирается лопатками в их лица. В эту секунду Фрэнк паникует. Я полгода держал его в тесной тёмной каморке с затхлым воздухом и поил вампирской кровью; иногда пытал, иногда запускал в каморку тварь послабее. Неудивительно, что у него развились клаустрофобия и боязнь прикосновений.

Я вижу, как несколько посетителей ведут носом по воздуху: если лёгкую тревогу они не засекли, то аромат неконтролируемого страха буквально унюхали. Мои подозрения подтверждаются: кто-то из любопытных туристов не унёс вовремя ноги и остался здесь навсегда, удобрением для яблоневых садов, потому что трепещущие ноздри, жажда в глазах и напрягшиеся мышцы – это не эмпатия, это — инстинкт хищника, который уже пробовал кровь на вкус.

Фрэнк берёт себя в руки и продолжает идти. Посетители ему не препятствуют, но всё так же плотно обступают; они исподлобья посматривают друг на друга, словно спрашивая: «Ну, пора? Набьём наглецу морду?», но никто не решается ударить первым. Старушенция, затесавшаяся среди подвыпивших мужланов, покачивает седой головкой и прижимает к груди тряпичную сумочку, она выглядит здесь неуместней, чем слон на Северном полюсе, едва видная за широкими, в крупную клетку, спинами, и я бы не заметил её, но подвыпившие мужланы, все до единого, оглядываются на неё в поисках одобрения.

— Что, у вас тут типа старейшина? — я пялюсь на старуху в изумлении. – Ребята, вы в каком веке живёте?

— Мы уважаем старость, — Бенни тычет мне кулаком в плечо, а потом брезгливо вытирает руку. – Это вы, городские, плевать хотели на опыт поколений.

— Плевать мы хотели на философскую хрень, — я плюю на ботинки Бенни. – Важно то, что можешь пощупать, то, что действительно существует. А мудрые дурости и я сочинить могу, да вот сгодятся они, чтобы мозги идиотам засорять.

Бенни наотмашь бьёт меня по лицу, и я заваливаюсь на заставленный бутылками столик. Толпа свистит, но свист умирает в зародыше: старуха отлепляет задницу от стула, и Бенни отступает. Полицейские потягивают гейские цветные коктейльчики, уставившись в телевизор.

— Я бы понял, если бы вашей гнусной общинкой заправляла красотка с ногами от ушей. Ну, знаете – по-мужски. Но это… — я встаю со столика и переворачиваю его на сидящих. – Вы, грёбанные подкаблучники, не устали лизать вонючие морщинистые задницы? Да эту старую клячу пристрелить пора!

Зал возмущённо гудит, но старуха успокаивает свою паству жестом. Наступает оглушительная тишина, и голос Фрэнка слышен за тысячи миль вокруг:

— Билл, мы друзья, Билл, — брат выхватил чушь про имена из книжонок Карнеги: мол, если без конца повторяешь имя собеседника, быстрее втрёшься к нему в доверие. – Билл, ты особенный, но даже особенные должны соблюдать правила.

Фрэнк протягивает раскрытую ладонь – расслабься, я безоружен – и улыбается. Но Билл ему не верит и отшатывается, кричит:

— Почему вы стоите? Они же убьют меня!

И тогда Фрэнк ошибается: он сцапывает Билла за шиворот и тащит на выход. Выпивохи теряются от такой наглости и не двигаются с места, только вертят своими котелками, стараясь понять, что делают их соседи и что надо делать им. Когда-то я был свидетелем, как табун лошадей сорвался с обрыва, — одна нервная лошадка потеряла голову и понеслась, а остальной табун помчал вслед за ней. Я чувствую себя так, словно тот табун несётся на меня: с десяток растерянных, ничего не соображающих животных, которые могут и унести за собой, и пробежать мимо, не заметив. Но чего не было у тех лошадей, так это – вожака. Дряхлого, с отвислыми сиськами вожака.

— Схватить его! – скрипит старушенция, и меня впечатывают в барную стойку. – Да не его, болваны, хватайте лося!

Меня отпускают, и я сползаю на пол, кряхтя от боли. Бармен смешивает коктейль, а полицейские с интересом за ним следят. Три сломанных ребра срастаются за три минуты, рассечённая скула заживает за две, я готов к бою, и сверхъестественные вампирские возможности позволят мне устроить в баре мясорубку, но, пока я восстанавливался, толпа смела Фрэнка, и сейчас он безжизненным волосатым кулем висит между амбалами, которые приставили к его шее нож.

— Мы воспитываем в детях почтение, — говорит старуха, — и уничтожаем ересь, которая просачивается извне. Такова природа зла – отыскивать лазейки и разрушать благочестие, но мы держим ухо востро.

— Вы воспитываете фанатиков, — я толкаю Бенни, выпятившего грудь колесом. – Поёте гимны по воскресеньям? Приносите жертвоприношения? Нравится распинаться о зле – так заруби себе на носу, я с малолетства охочусь на эту пакость, и я перегрызу тебе глотку. Всем вам.

Старая сучка смеётся:

— Пустые угрозы. Ты типичный тупица-герой из кинофильма: в глазах — огонь, под курткой – пистолет, ума – кот наплакал. Мы не позволим разрушить нашу налаженную жизнь; всё, что ты видишь, — результат кропотливого труда, мы создавали это долгие годы, — создавали для своих потомков, чтобы они насладились раем на земле.

Я мысленно умоляю брата очнуться и показать, что он в порядке. Фрэнк не шевелится, а верзилы, которые его держат, перехватывают мои косые взгляды и гогочут. Верзила справа вырезает на щеке Фрэнка крест.

— Вы – мертвецы, — ору я. – Вы, — я указываю на держащих Фрэнка ублюдков, — потому что дотронулись до моего брата. А вы, — я обвожу рукой остальных, — потому что позволили им это сделать.

И я не лгу. Я дождусь, когда они расслабятся, и сотру их с лица земли, мокрого места не оставлю от этой коммуны.

— Вот чем одарил тебя твой мир, — говорит старуха. – Ненависть, агрессия и ярость. Ты разрушаешь, но великое таинство жизни заключается в созидании. Все, кто проезжали здесь до вас, — они ничем от тебя не отличались; в них кипела та же ярость, тот же иссушающий гнев. За стенами нашего дома вас миллионы, но вы все одинаковые. Одинаково бесполезные, опасные и порочные. Мы выстроили…

Я перебиваю её:

— Как ни разливайся соловьём, один чёрт – ты сбрендившая карга. У меня в бумажнике мышь повесилась, и, если я буду талдычить до мозолей на языке, что богаче царя Соломона, в кармане не прибавится долларов, пока не заработаю или не взломаю пару кредиток. Ты городишь красивые слова, маскируешь гнилую натуру за метафорами, в которых не разберёшься без хорошей порции виски, но от этого кучка сумасшедших убийц не превратится в слуг божьих, а ты – в мессию.

Её тельце словно склеили из видавшей виды обёрточной бумаги, она покачивается от сквозняка – а может, от немощи – и морщится: нос складывается неприглядной гармошкой, верхняя губа прижимается к носу, обнажая розоватые дёсны.

— Книги, на которых ты вырос, устарели. Вы тянете нас в прошлое и смеете обвинять, что мы сопротивляемся. Дремучая древность вам кажется верхом эволюции, но желание возвыситься, повелевать Вселенной старо как мир; миллионы лет назад человек мечтал приручить огонь и стать ровней богам, и сейчас он мечтает о том же. Пару тысячелетий он осваивал прямохождение, десятки – покорял Олимп, и до сих пор стоит у его подножья. Вы – тупиковая ветвь, — она чертит в воздухе прямую и обрубает её резким жестом. – Нас слишком мало, чтобы развязать войну и тем более чтобы в ней победить, но дать жизнь идее – для этого довольно и двух человек.

Кровь сбегает с Фрэнковой щеки на шею, пересекает адамово яблоко и скрывается за воротником. На рубашке расплывается небольшое красное пятно. Я аплодирую:

— Здоровская речь. Наверное, мать вместо колыбельной угощала тебя травкой.

Старуха меня игнорирует:

— Наше дитя слишком юное, и родительский долг – оберегать его, пока оно не возмужает. Мы не убиваем, а защищаемся, но перед тем как взяться за оружие – предупреждаем, и не наша вина, что вы не слышите. Вы появляетесь, вынюхиваете, а когда узнаёте правду – потешаетесь или боитесь, но всегда намереваетесь открыть нас миру, рассказать про чудаков, обитающих на краю света и отказывающихся от благ цивилизации, сделать из нас цирк уродов.

— Ну, я не такой. Я хочу сделать из вас мясной фарш.

— Очнись, — старуха не ведётся на провокацию. – Ты умрёшь, а за тобой последует и твой брат. В вашей компании ты всем заправляешь, не так ли? – она издевается, её впавшие в беззубый рот губы извиваются змеиной улыбочкой. – Он предан тебе? Можешь не отвечать, я не слепая. Он злится, но злость не помешает ему выменять у смерти твою жизнь на свою. А ты привёл его на верную гибель, ты подставил брата. Как ощущения?

— Феерические. Вот-вот начну пердеть радугой и…

Я проглатываю конец предложения, потому что Фрэнк мотает головой. Спутавшиеся патлы хлещут его по щекам, несколько волос прилипает к порезу. Он ещё не обрёл почву под ногами, но уже находит мой взгляд и подмигивает. Фрэнк веселится, и меня распирает от желания начистить ему морду: он, как утопающий за соломинку, держится за благородство и не набросится на отморозка, пока тот не развяжет ему руки. Фрэнка не вырубили, он наслаждался спектаклем, разворачивавшимся перед его попорченной физиономией, и теперь с него взятки гладки: даже для идиотов понятно, кто в этом помещении герой, а кто – чудовище.

Я успокаиваюсь и прочерчиваю на шее линию указательным пальцем, состроив жуткую рожу: когда-нибудь Фрэнк дошутится и я с него шкуру спущу, но пока моё сердце перестаёт стучать как бешеное, и я раскрываю карты:

— Кое-кто удрал от мясницкого ножа живым и здоровым. Они, правда, не просекли фишку про чокнутых фанатиков, но разболтали, что в милой деревеньке на западе Вайоминг бродят поднявшиеся из могил мертвецы, а родственники их радостно привечают, кормят ужинами на вынос и расспрашивают о загробных делах. Я и Фрэнк колесим по штатам не первый год и натыкаемся на мертвяков то тут, то там, но ни разу это не заканчивалось добром, — я достаю пистолет и направляю его на Билла. – Мы спешили сюда, чтобы спасти вас от монстров.

— Опусти пистолет, — ворчит старуха. – Кажется, Бог послал нам одинокого стрелка, вершащего правосудие, который спятил и теперь расстреливает монстров, порождённых больным сознанием. Воистину Божий промысл привёл тебя к нам, чтобы мы прервали кровавый крестовый поход и уберегли бедолаг, чей путь мог бы пересечься с твоим.

— Не то чтобы это их спасло, ведь после они могут напороться на вас, — парирует Фрэнк.

Он скользит ладонью по лезвию ножа, отводя его от горла; верзила сопротивляется, давит с видимым усилием на рукоятку, а когда это не приносит результата, в игру вступает верзила под номером два. Он бьёт Фрэнка по рёбрам, и тот свободной рукой швыряет его в другой конец зала. Мерзавец пролетает метра три, врезается в стену и стекает на пол. Красующаяся на стене вмятина и лёгкость, с какой Фрэнк отправил в полёт стокилограммовую тушу, — всё это отдаёт фантастикой, и народ таращится на него в священном ужасе. Глубокий порез на ладони и крест на щеке, заживающие с невероятной скоростью, добивают публику. Верзила с ножом шарахается прочь, а меня переполняет гордость за Фрэнка. Он… впечатляющ.

Весы склоняются в нашу сторону: фанатиков много, но на то они и фанатики, чтобы столбенеть от суеверного страха при любом удобном случае, и от оружия, которым они напичканы по уши, толку как от козла молока. Полицейские отвлекаются от напитков, однако замирают, стоит мне рявкнуть:

— Одиннадцать патронов и один меткий стрелок, — я навожу пистолет на старуху-старейшину, потом на Бенни и в конце – на милую блондиночку, жмущуюся к бородатой горилле. – Здесь найдётся одиннадцать добровольцев?

Фрэнк потягивается, разминает плечи и встряхивает растрёпанной гривой, он откровенно безалаберничает, словно не его пару секунд назад тискали амбалы; это подначка в мою сторону – мол, любуйся, братец, что со мной станется, я силач, охотник на нечисть, супергерой, а ты – нервничающая истеричка. Фрэнк подначивает меня, но соблазняется другой: я стреляю в придурка, подбирающегося к нему со спины, и придурок валится с дыркой в черепе.

— Спешите, — голосом торгаша, который суёт случайному прохожему залежалый товар, причитаю я, — осталось всего десять. Десять добровольцев. Кто следующий? – старуха бледнеет и, гремя костями, падает на стул. Мой черёд издеваться. – Ты красиво трепалась о родительском долге и защите. Ключевое слово — трепалась. Вы, злобные твари, прячетесь у чёрта на рогах, потому что ни с кем не уживётесь, сразу полезете соседу выпускать кишки. А силёнок-то нет, и количеством никак не похвастаться, и ясно, что кишки в итоге выпустят вам.

— Это не главное, — возражает Фрэнк. Меня бесит его непробиваемое спокойствие, и пустая болтовня тоже бесит – хочется приступить к десерту, помахать кулаками, в крайнем случае – проораться и выпустить пар, но не раскладывать по полочкам причины и следствия. Фрэнк читает меня как раскрытую книгу, и сказать, что не ловит кайф от моих потраченных нервов, значит соврать.

— Не перечь папочке, — огрызаюсь я и запускаю в него бутылкой пива. Фрэнк уворачивается и корчит кислую мину. Пока он ребячится, я беру под прицел столики рядом с ним, чтобы ни у кого не возникло дурной мыслишки воспользоваться его неосторожностью. – За плохое поведение папочка посадит тебя на голодную диету.

Я опускаюсь до шантажа, когда закипаю, выкладываю единственный козырь – запасы вампирской крови и его наркоманскую зависимость, желая укоротить хвост братцу, но Фрэнка роль жертвы категорически не устраивает, он не собирается примерять терновый венок и шантажирует меня в ответ:

— Тогда нужда держаться за папочку отпадёт, — бутылка оказывается крепкой, не разбивается, рикошетит от двери и катится к его ногам, он пинает её, и она исчезает под столами. – Неподходящий момент для семейных разборок, не находишь?

— Самое оно, — упираюсь я рогом. Полупьяные доморощенные маньяки прислушиваются к нашему спору, но не догоняют, о чём мы говорим; не нужно быть Полом Экманом, чтобы распознать недоумение на их лицах. – Ни звука. Ни звука о том, что я всё испортил. Ты повёлся, решил попробовать вампирскую кровь вслед за мной. Я развил мысль. Ведь ты надеялся стать таким, как я: крутым, свирепым и сексуальным?

— Я надеялся спеленать тебя как младенца, приковать к стулу в подвале и держать там, пока от одной мысли о суперспособностях ты бы выблёвывал потроха! – Фрэнк хватает за грудки первого попавшегося мужика и с яростью колотит его, не отпуская моего взгляда. Бедняга отбрыкивается, но что он может противопоставить моему братцу-лосю? Остальных мы запугали, как бы заумно выразился Фрэнк, своей нешаблонностью, а попросту – разорвали шаблон: судьба сводила их с людьми разных профессий, религий и политических убеждений, но все они были жертвами. Только Фрэнк и Коннор Престоны на жертв не тянут.

— Что вы такое? – старуху еле слышно, она задыхается, и её голос смахивает на белый шум в телевизоре – монотонное шипение, через которое пробиваются невнятные слова. П-ш-ш-ш-ш, что, п-ш-ш-ш-ш, вы, п-ш-ш-ш-ш-ш-ш, такое?

Болтаясь соплёй в руках Фрэнка, мужик невнятно бормочет, кашляет, и вместе с кровью из его рта вылетают осколки зубов. Фрэнк разжимает кулаки, мужик валится на пол, а я не могу отвести глаз от Фрэнка. Он думал получить оружие против сбрендившего меня; наверняка убеждал себя, что пару глоточков и – всё, никогда больше, и не считал сверхспособности, полученные от грязной вампирской крови, противоестественными, ведь для благих свершений, за добро, во имя всего светлого и бла-бла-бла. Он верил, что посадит зло на короткий поводок. И коммуна… Коммуна тоже.

— Это не главное, — соглашаюсь я с Фрэнком. – Вы не верите в монстров, но околачивающиеся по деревни трупы холите и лелеете. Что это для вас – волшебство феи-крёстной, милость небес или оружие массового поражения?

— Не понимаю, о чём ты, — хрипит старуха, и это последнее, что она говорит: её пальцы скребут по груди, изо рта вырывается стон, глаза то ли закрываются, то ли закатываются. Несмотря на тысячи судебно-медицинских экспертиз, прошедших через мои руки, в медицине я полный ноль, но вампирская сущность ликует: она не только подсказывает, что старуха схлопотала инфаркт, она козлом скачет от радости – ещё одна душа отправляется в ад.

И вот тут происходит неожиданное. Я торопею и никак не соображу, чем меня приложило по маковке. Очухаться не получается, уши закладывает, внутренности заливает раскалённой лавой, словно кто-то вонзил мне в живот крюк и дёргает его: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Я не знаю, возможно ли, чтобы сверхъестественное клеймо требовало смертоубийства, или у меня окончательно потекла крыша, но руку готов отдать на отсечение – вампирская часть внутри меня пылает от возмущения. Я царапаю кожу от запястья до локтя, и физическая боль отрезвляет: наконец-то удаётся понять, что меня мучает.

— Кристо! – надсаживается Фрэнк. – Кристо! Кристо! Познакомьтесь с порождением ада, детки! По старушке смерть плакала половину прошлого века, но нет, старушка жила, гремела костями, не желала откланяться. И вдруг – какое совпадение: скопытилась, едва соврала грёбаному вампиру. Вампиры любят лгать. Если подумать, то работа вампиров – это лгать, соблазнять и выпивать досуха, но они ненавидят, когда лгут им. Во всяком случае у брата на этом пунктик.

— Этот пунктик по наследству мне передал отец, сучка. Там, где горы вранья, нет семьи, — собственный голос доносится издалека: в голове взрываются фейерверки, и непрерывная трескотня складывается в призрачное «Кристо». – Мог бы попросить.

Толпа трепещет передо мной. Я подпрыгиваю, и они вздрагивают как один, взгляды мечутся от моих глаз – чёрных, нечеловеческих — к пистолетному дулу; непонятно, что страшит их сильнее. Мне льстит испуганное благоговение, но я не самовлюблённый придурок, даже в свой человеческий век я был придурком героическим, не тщеславным. Потрёпанные жизнью шлюхи и пьяницы струсили перед неизвестностью, долгие годы они существовали по плану, — плану, выверенному человеком, которого превозносили, считая на голову выше себя. План рухнул, а расписавший его человек окочурился, и любой незнакомец – коммивояжёр, дальнобойщик, фотомодель, — что мог появиться в этот момент, воплотился бы для них в грозного бога. Миром правят совпадения.

— Бенни, — зову я, — зачем вам нужен гуль?

— Гуль? – переспрашивает Бенни. – Что это?

— Ёжик, который в полночь пятницы тринадцатого вырастает до слоновьих размеров и крушит что ни попадя, — я не выдерживаю: прожить два месяца бок о бок с чудесами в решете и не поинтересоваться творящейся вокруг хренью! – Это парень, который явился два месяца назад с шумом и помпой, посулил вам золотые горы и обосновался около кладбища. Ещё у него крепкая дружба с лопатой и любовь к свежим могилам.

— Мы разработали эту версию, когда не имели понятия про вас, — перебивает Фрэнк. – Но изменилось условие задачи, а значит, она требует другого подхода. Два месяца назад к общине прибивается перепуганный паренёк лет двадцати, трясётся от каждого шороха и намёков не понимает, ищет работу и комнату на съём, уходить не собирается, весь из себя – оставленный на улице в дождь котёнок. Вы ему быстро растолковали, что к чему, оружием помахали для острастки, а не убили, видимо, потому, что вид был больно жалкий. Паренёк заартачился, может с кулаками полез, может обозвал как, и вы его почти пристрелили, но он сказал… — Фрэнк задумывается и хмурит лоб. — Что-то банальное, затёртое до дыр.

— Я могу быть полезен, — подсказывает Бенни. – Он это сказал, но мы же — ни сном, ни духом… Если бы знали, что он этот, как там его… Гуль, во! – только что Бенни слыхом не слыхивал про монстров, а сейчас уже ненавидит всю их братию. — Мы бы взашей чертяку, жизнью клянусь, или свинцом нафаршировали бы, рот паршивый не успел бы открыть… Ведь жалобно так сказал, гадёныш, – и давай штучки-дрючки свои показывать, то Беном, царствие ему небесное, обернётся, то стариком Дженом, упокой его душу, Господи, станет. Мать Бена в слёзы, просит пощадить кровиночку, Дженова вдова вопит, что есть мочи. Изуверы, изверги, мол… Ну, мы и это… смилостивились.

— Дурак, — качает головой Фрэнк с сочувствием. Обращается он к Биллу. – Это с самого начала было плохой идеей.

Вокруг Билла образовалась буферная зона, он, словно сдутый воздушный шарик, завис посреди зала с обречённым видом, но слова Фрэнка дают ему пинка под зад: он больше не съёживается, пытаясь стать незаметным, а, чёрт возьми, раздаётся – в высоту и вширь, — и это не штучки-дрючки, как выразился Бенни, ничего сверхъестественного; Билла распирает гнев.

— Да что ты понимаешь! — кричит Билл. – Вся моя жизнь – огромный затхлый подвал, я устал от сырости и темноты: нескончаемые перебежки из тюрьмы в тюрьму и единственные друзья – крысы. Я – не отец, и не хочу жить, как отец, и не обязан тянуть его грехи на своём горбу. Кто его дёрнул за язык? Он отнял у меня маму и дом, ведь если бы он промолчал и довольствовался малым… Если бы он вообще вспомнил, что у него есть сын! Я бы не скитался по стране, и в детстве у меня была бы колыбелька, а не груда тряпья, и мама никогда бы не захотела меня убить. Так почему бы вам всем не пойти в задницу?

Фрэнк дёргается, и я второй раз за вечер наблюдаю дело рук своих: то, к чему я его привёл. Я, отец и бесконечная охота на нечисть. Никто не поймёт Билла лучше, чем Фрэнк. Он – самый нормальный в семье, тот, кто не просто пытался жить вне охоты – в разное время я и отец пытались вернуться к среднестатистическому житью-бытью, — а тот, у кого действительно получилось бы спокойно жить, без убийств и жестокости.

— Девчонка, — цежу я, — да тебе не в барах ошиваться, а у психологов штаны просиживать.

Фрэнк выплывает из своих кошмаров, но не парирует. Он гипнотизирует гуля, а у меня мурашки по коже маршируют: Фрэнк сравнивает себя и Билла, меня и Биллову мамашу: почему будет жить он, Фрэнк, если Билла вот-вот четвертуют, и почему жив я, если Биллова мамаша разлагается под кустом роз на заднем дворе? Фрэнка отпускает через пару секунд, за которые я успеваю известись и взять на прицел его спину.

— Мы рождаемся каждый со своим подвалом, — говорит он и скручивает Билла, замечает направленный на него кольт и вопросительно поднимает брови.

— Вдруг бы ты решил, что мой подвал необходимо пронзить осиновым колом?

Билл извивается, пинает Фрэнка в голень и пыхтит, в другой ситуации я бы посмеялся – настолько он смахивает на ежа.

— Я пальцем никого не тронул, питался обычной человеческой едой, а трупами – только когда приспичит. Проникал в морги, отыскивал свежие могилы, и никогда, — никогда не навредил бы живому существу. Пораскиньте мозгами, будь я кровожадным маньяком, тысячу раз уже кого-нибудь разорвал бы в клочья и сожрал, но обходился падалью.

— Людоед? — шокировано ахают в зале. – Выходит, неспроста он вился у кладбища.

— Навешал лапши на уши, а сам обгладывал наших родственников! – подхватывает второй голос.

— Сжечь монстра! – рычат из дальнего угла. – Сжечь!

Ярость обрушивается на Билла, и он испуганно корчится в стальном захвате Фрэнка. Народ не вскакивает с мест и не тянется к оружию, всё ограничивается угрозами струхнувшему гулю. Они сулят ему кары небесные и ужасаются, что не всё мясо мирно сгнило на косточках их сестёр, бабушек и отцов; лохматый хиппи вспоминает, как на прошлой неделе покосился памятник Доусонов, и брюнетка с ярко-алыми губами – то ли племянница Доусонов, то ли внучка, а может быть внучатая племянница – всхлипывает, другие женщины подхватывают её плач, и начинается кошачий концерт.

Свора встревоженных псов ворчит, а у меня напрочь вылетает из головы, о чём вёлся разговор, поэтому я нем, как рыба, — ни перекрикиваю бушующую толпу, ни вставляю свои пять копеек. Было бы странно, раззявь я рот и завопи, будто плохая актриса из дешёвого фильма ужасов: если вы стараетесь орать громче кого-то, то, очевидно, в вашем крике должно быть больше смысла, чем в повторяющемся звуке «а». Фрэнк шепчет что-то на ухо Биллу и шевелить задницей не собирается, его всё устраивает: зубодробительная какофония, воинствующие выпивохи и стремительно бледнеющий Билл.

Я шваркаю стулом об пол. Фрэнк кривится – «чего буянишь, братец?», а остальные продолжают складывать словесный костёр для гуля. Шум долбит барабанные перепонки, никто не потрудился убавить громкость. Я на мгновение зажмуриваюсь, швыряю стул в витрину, снося выстроенные рядками бутылки, и вздыхаю – такими темпами впервые разгромлю бар до хорошей драки. Гвалт затихает, и я показываю толпе два больших пальца:

— Супер. А теперь мотайте на ус: он — наша добыча, а со своей добычей мы разбираемся сами, — никто не спорит, и я довольно хлопаю в ладоши: — Отлично, молчание – знак согласия. А ты, рыбонька, потерял дар речи? — у Билла глаза-блюдца, а с подбородка стекает слюна, вид форменного дебила. – Ну же, заключительное слово, речь для потомков, последний ужин – приговорённым к смерти полагается подачка в утешение. Ты первый, кому предлагаю, и не то чтобы я жадничал раньше – до тебя все отбрыкивались, пока голова на плечах держалась, возможности не представлялось.

Билл, видимо, находит в моих словах надежду на помилование и хнычет:

— Я не целовался – мне двадцать четыре, а я ни разу не целовался. Девчонки обходят меня за милю и отшивают, если знакомлюсь первым. Школу я не закончил, да что там – даже её порог не переступил, а без дипломов не видать приличной работы, как собственных ушей. У меня нет ни свидетельства о рождении, ни страховок, меня не существует в природе. Материнская утроба проблевалась мною… Но разве я прошу чего-то нереального? Если существуют подобные мне, то почему бы не сыскаться и любви для нас?

— Ты просишь пощады – скуля о своей тяжкой доле? – мне надоедает развернувшийся цирк с конями. – Прости, ты парень вроде бы неплохой, правда есть одна загвоздка: власть развращает, а власть абсолютная развращает абсолютно. Ничего не перепутал, Фрэнки? – брат кивает, но его перекашивает, как всегда, когда я вставляю ради красного словца услышанные от него цитаты. – Мы не отпустим тебя. Во-первых, та ничтожная власть, которой ты обладаешь – все эти прыжки из тела в тело, уже пустила корни вот здесь, — я тычу ему в лоб. – Сто процентов ты размышлял о мести, не конкретно своей мамаше, а о мести всем без разбора? Они же тебя не любят и презирают, они заслуживают наказания.

Билл плачет. Он сдался и не сопротивляется, лишь вытягивается на носочках вверх, чтобы скрученным запястьям было удобнее: Фрэнк – та ещё дылда, из-за разницы в росте Билл практически вздёрнут над землёй.

— Они опасные и могут ударить, — хлюпает он, — избить до полусмерти и поломать кости. С мертвецами безопасно и… Дисциплина. Я не разболтанный идиот, не накинусь на первого встречного, я вообще ни на кого не накинусь.

Пока он вещает, я подхожу вплотную. Мы стоим нос к носу, только вот непонятно с кем: Билл низкий и щуплый, а Фрэнк наклоняется, словно желая расслышать чётче, словно бы он и так не в первых рядах; дыхание Билла растекается у меня по ключицам, дыхание Фрэнка – по щекам.

— А во-вторых, — говорю я зло, смотря в глаза Фрэнку, — если ты свернул на кривую дорожку без году неделя, то нас с братом абсолютная власть уже развратила. Абсолютно, — Фрэнк отшатывается, а я кладу ладонь Биллу на грудь. – Слезами нас не разжалобишь. К тому же всякий срывается – иногда накатывает, сил нет, так и подмывает разнести в щепки, что под руку подвернётся. Рано или поздно ты тоже сорвёшься и оставишь после себя гору трупов. Мы не можем позволить этому случиться.

Билл расслабляется, его улыбка безмятежна, а пульс стучит ровно. Он смирился. На долю секунды я просто сжимаю его рубашку, а потом вырываю сердце. Женщины в зале визжат, мужчины одобрительно гикают. Когда я протягиваю сердце брату, оно ещё бьётся.

— Ты что-то напутал, — Фрэнк отводит мою руку. — Моё сердце на месте.

— А моё — нет, — тёплая кровь затекает за воротник, — поэтому я дарю тебе чужие.

Я смеюсь, как гиена, наблюдая за его вытягивающимся в брезгливой гримасе лицом. Он бьёт меня по руке, и сердце летит на ближайший столик, падает в тарелку с закусками, вываливается в арахисе и сушёной рыбе. Посетители бара всё ещё смотрят на нас со страхом и тем чувством, у которого нет названия — когда видишь кого-то сильного и внушающего трепет, но отвратительного. Однако их ужас снижается градус за градусом: они считают, что мы здесь закончили — убили монстра и, собрав манатки, сейчас же свалим. Думают, что останутся в живых.

Фрэнк поднимает руку. Условный знак — остановись, прекрати, подумай. Но вампирская кровь внутри меня поёт, будит жажду убийства и нажимает на курок. Десять выстрелов укладываются в пять секунд. Начинается паника, народ подхватывается, переворачивая стулья, и кричит, налетает на стены, ломится в окна и двери. Я наслаждаюсь тем, как щекочут дёсны растущие клыки, как выворачивает суставы в руках, как, прорывая кожу, из-под обычных ногтей лезут чёрные узкие когти. Мучительная трансформация, но осознание собственной мощи перебивает боль.

Человеческий глаз не способен уследить за мной, я двигаюсь со сверхъестественной скоростью, быстрее ветра и пули, быстрее света и звука — разрываю глотки, перебиваю позвоночники, выпускаю кишки и проламываю черепа. В баре становится тяжело дышать от невыносимо густого запаха железа, и боковым зрением я вижу, когда Фрэнка срывает — вампирская жажда побеждает окончательно и бесповоротно, задвигая человечность в уголок подальше. Вдвоём мы расправляемся с деревенскими за пять минут.

Я облизываю окровавленные пальцы. Божественно. Желудок голодно рычит, но я подавляю инстинкты — окончательно опускаться до вампирских ублюдков не собираюсь. Иногда, в пылу драки, на адреналине, когда запах смерти забивается в нос, — почему бы не попробовать каплю-две крови, не почувствовать триумф на вкус? Но становиться богомерзкой нечистью не в моих планах.

— Обязательно было?.. — Фрэнк не договаривает и блюёт прямо на чью-то раскроенную голову. Полупереваренный ростбиф растекается по розовато-серому мозгу. — Убивали не все. Мы смешали всех в кучу — убийц и невинных. Смешали и разодрали. Зачем, Коннор?

— Они знали! — меня распирает мгновенной яростью. Слабак, вечно жалеющий всех вокруг. Ничтожество. В гримёрке за сценой сдавленно всхлипывает певичка, но — плевать, тоже скоро сдохнет, никуда не денется. — Пока одни из них убивали, другие молчаливо поддерживали. Все в этом посёлке монстры! Все!

— Знаешь что? Отсоси! — Фрэнк сплёвывает и тычет в меня пальцем. — Я не собираюсь тебе помогать. Жду в машине. Приятной уборки, Золушка.

Когда он исчезает за дверью, я громко зову:

— Эй, дорогуша! Выходи! Сегодня вся выпивка за мой счёт.

Тушь размазана по щекам певички уродливыми чёрными разводами, помада расплылась алым пятном вокруг рта, нос покраснел и распух. Некоторым женщинам идут слёзы и потёкшая косметика, но не ей. Платье перекрутилось, разрез с бока переехал вперёд. Ноги дрожат, подворачиваются, словно у новорождённого оленёнка. Я разливаю виски по двум стаканам, жду, пока она возьмёт свой, чокаюсь и выпиваю залпом. Певичка повторяет за мной, закашливается, но тут же тянется к бутылке и пьёт прямо из горла. Сильна — вылакала почти половину и не поморщилась.

— Развлечёмся?

Я кладу ей ладонь на поцарапанное колено и веду вверх, по внутренней стороне бедра, туда, где в разрезе платья темнеют трусики. Она бездумно пялится на меня пару секунд, а потом опускает взгляд и с недоумением смотрит на мою руку, но быстро переключается обратно на бутылку, делает пару глотков, остатки выливает в мой стакан.

— Нет, заканчивай.

— Без прелюдии будет сложновато.

— Не юродствуй, — обрубает она с пьяным бесстрашием. — Только, пожалуйста, я не люблю боль.

— Всё в твоих руках, детка, — я успокаивающе хлопаю её по ляжке, как встревоженную кобылу, и направляюсь к выходу, стараясь не замарать ботинки. Раскидываю тела, образовавшие затор в проходе, и, наконец, выбираюсь на улицу, глубоко вдыхаю свежий ночной воздух. До неё доходит, когда я, подперев дверь снаружи, достаю канистру из багажника — певичка бросается в окно, только вот рыхлый толстый мужик насадился на стекло своим пузом и перегородил выход, а в другом окне — сразу четыре человека сплелись в последнем объятии, в отчаянной попытке сбежать.

— Всё в твоих руках, детка, — повторяю я и бросаю спичку, а она воет раненым зверем и пихает труп толстого мужика в зад, старается его вытолкнуть, но всё тщетно, и скоро огонь перекрывает ей путь, языки пламени лезут внутрь и обжигают её заплаканное лицо. Бар превращается в кострище.

Вечер субботы — священное время в этом посёлке, все собираются в баре и, попивая пиво, обсуждают сбор урожая, восставших из могилы родственников и жестокие убийства заплутавших путников. Райское местечко. Одна большая улица — по бокам милые деревянные домишки с черепичными крышами, а в самом конце — двухэтажное кирпичное здание, школа, где подрастающее поколение набирается сектантской мудрости. Судя по подслушанным разговорам, детвора туда переезжает с семи лет и до совершеннолетия живёт отдельно от родных, пересекаясь разве что на улице.

Бросаю канистру в машину и, достав из сумки запасные патроны, перезаряжаю пистолет. Когда щёлкает затвор, на пустынную улицу выползает заспанная баба в коротких шортах и футболке в облипку, с каждым шагом её живот дрожит, словно желе. Я стреляю. Гром выстрела будит тех, кто ещё не проснулся, и они с недоумённым выражением на физиономиях тоже выглядывают разузнать, что же случилось. Любопытство сгубило кошку. Шесть выстрелов. На всякий случай я последовательно обхожу все дома, обыскиваю каждый закуток. Никого.

В школе мне делать нечего — мелочь пузатая, что с них взять? Но интуиция подталкивает в спину, нашёптывает, что проверять следует от и до, что познавательная лекция про незаконность убийств маленьким сектантам не помешает — чужой пример не так впечатляет, как личный опыт. В просторном холле темно, выключатели клацают впустую — электричества нет. Поднимаюсь наверх.

Посреди лестничной площадки между первым и вторым этажами сидит мальчик лет восьми в пятне лунного света и причёсывает большую, с половину себя, куклу, распутывает её золотые кудряшки. Я притормаживаю, пялюсь на него, как кретин, постукивая пистолетом по бедру, и, пока пытаюсь хоть что-то сообразить, пацан откладывает расчёску и начинает плести косички. Откашливаюсь, и он поднимает на меня взгляд — жёлтые глаза с потусторонним зеркальным блеском, — по его лицу пробегает рябь, черты лица изменяются, плавно перетекают в другие, очень знакомые — на меня смотрит Билл Деззил с худого детского тельца. Я направляю на него пистолет.

Ребёнок фырчит, отшвыривает куклу и бросается вперёд со сверхъестественной скоростью, я не успеваю отреагировать и роняю пушку, когда маленькие острые зубки впиваются мне в запястье. Гадёныш урчит, я чувствую, как он облизывает место укуса, лакает текущую кровь, и бью его головой о перила. Пацан, разжав челюсти, падает на ступени, и скалится, его рот вымазан тёмно-красным, между зубами застрял кусок мяса. Моего чёртового мяса! Выпускаю когти и щерю клыки, подступаю ближе, когда его лицо снова дрожит и переплавляется во что-то новое — теперь я смотрю на самого себя. Хитрожопый перевёртыш — думаешь, рука не поднимется искромсать собственную морду?

— Свихнувшаяся мразь! — Фрэнк нарисовывается, когда я всаживаю когти мальчишке в гортань и проворачиваю. Отвратительный хруст. Кровь фонтаном брызгает вверх. Брат стреляет мне в спину. — Это же ребёнок! Чёрт возьми… Что мы творим? Почему? Коннор, мать твою, это же ребёнок!

Он запускает пальцы в волосы и тянет с отчаянным стоном, отводит дробовик влево. Почти не касаясь лестницы, я слетаю вниз, врезаюсь плечом ему в грудь, и мы падаем, боремся, с пыхтением катаемся по полу, и это не старая добрая драка, а до безобразия неумелая потасовка, и она быстро надоедает. Я оглушаю Фрэнка хуком справа и добавляю коленом в живот, хватаю за шкирку, вытаскиваю на улицу и, вытащив ремень из шлёвок джинсов, скручиваю ему руки, привязываю к трубе водостока.

— Жалеешь, что отказался от добавки? — я присаживаюсь на корточки, поднимаю его голову, придерживая за подбородок. — Ломался, как девка. Всё не признаешь, что крепко подсел? Давно пора бы смириться, расслабиться и получать удовольствие, братец. Вампирская кровь делает нас богами.

— Кодекс охотников! — орёт он мне в спину, когда я возвращаюсь в школу. — Мы не воюем с детьми! Вспомни про честь, чокнутый урод!

— Это не дети, — говорю я пустому холлу, — а нечисть.

В школе выходит всё быстрее, чем в баре, но и не так чисто — вместе с мутацией от гуля детям передалась и ярость хищника, но в них нет трусости Билла и его слабости, в них бьёт ключом желание выжить любой ценой, и они не бегут, не прячутся, не рыдают, а набрасываются скопом — визжащей толпой зубастых тварей с детскими личиками, — и у меня не остаётся времени для аккуратности, убиваю быстро и грязно и, когда всё заканчивается, я в буквальном смысле оказываюсь залит кровью с головы до ног. Чёрт, эта футболка мне нравилась.

— Никого не пощадил? — Фрэнк выпутался и, устало понурив голову, сидит на крыльце.

— Они заразили всех. Это был их выбор — превратить собственных детей в монстров. И трупы наверху тоже их вина.

— Вечно перекладываешь вину на других, — он вскакивает и широкими шагами идёт вниз по улице. — За твои заслуги тебя бы в большинстве стран приговорили к смертной казни.

— И ты бы жарился на соседнем электрическом стуле.

Фрэнк молчит, только челюсти стискивает так, что желваки играют, и оглядывается, когда думает, что я не вижу, — гипнотизирует тёмные провалы между деревьев, разыскивает что-то в проходах между домами и часто трогает наручные часы. Весь его вид выдаёт скрытое нетерпение, и мне правда хотелось бы ошибаться, но я знаю, чего он ждёт. Когда мы подходим к машине и Фрэнк бросает ещё один нервный взгляд по сторонам, я толкаю его в плечо:

— Неужели тебя разжалобили слёзки нечисти? Напомнить, что людей они считают за вкусную и питательную еду? — я отдал брату столько сил, вложил в него столько надежд. Верил, что он поймёт, надо лишь показать. — Жажда, которую пробуждает вампирская кровь, лишь сотая доля того, что сидит внутри этих тварей. Ты чувствуешь это. Ненависть, ярость, смерть. Они — это смерть.

Он продолжает молчать, но это не ожидающее молчание — мол, да, весьма интересно, пожалуйста, продолжайте, а равнодушная отчуждённость. Фрэнку всё равно, плевать он хотел на мои откровения и душевную боль, на то, какие страдания мне причиняет его глупая мягкосердечность.

— Не замыкайся, Фрэнк! Мы так давно не говорили… Вечные дела, дела, дела и жизнь от охоты до охоты. То чудища поболтать не дадут, то отец заводит шарманку и пытает нудными нотациями. Но сейчас отличный момент!

Я обвожу рукой пространство вокруг себя. Догорающий бар, домишки с тёмными окнами, трупы, чёрными пятнами лежащие на дороге. Но брат снова отвлекается, тайком сканирует местность, будто ждёт, что из кустов выпрыгнет Супермен и установит мир во всём мире. Я закрываю глаза, стараясь успокоиться, но бешенство накатывает волнами и, в конце концов, заполняет каждую клеточку моего тела. Притягиваю Фрэнка за шиворот, прислоняюсь лбом к его лбу — глаза в глаза, не отвернёшься, не отвертишься.

— Знаешь, что имеет значение? Семья и только она, Фрэнк! — я пытаюсь до него достучаться, передать свои мысли ему, открыть очевидную истину. — Наша планета гниёт и медленно разлагается, и виной всему эти монстры! Они зло, Фрэнк, и мы выжигаем это зло. Держимся вместе и выжигаем!

— Твой чёртов огнемёт давно пора заткнуть, — брат не спорит, а констатирует факт. Я вижу его отчуждение, почти на физическом уровне ощущаю, как он ставит на мне крест.

— Я вырастил тебя.

— Кем?

— Хорошим человеком.

— Монстром. Чудовищем по своему подобию, — Фрэнк скашивает глаза в бок, и у меня срывает чеку. Я бью его в пах, но он уходит вправо и прикрывается бедром, почти достаёт меня апперкотом и пытается дожать двойным джебом. Вампирская кровь всё ещё не усвоилась полностью, всё ещё течёт по его венам, но Фрэнк, как всегда, брезгует пользоваться сверхспособностями, снова борется за свою человечность, не осознавая, что истинная человечность — самопожертвование ради победы. Я отдал всё и отдам ещё больше, если потребуется. Если мой наивный младший брат не одумается.

— Кого-то ждёшь? — кричу и бью лбом ему в переносицу, а после одним ударом выбиваю коленный сустав. Секунду перевожу дыхание, подхожу к багажнику и достаю небольшую сумку, спрятанную под сменой одежды. С её насквозь промокшего дна срывается несколько тёмно-красных капель. — Может, её?

Когда я вытаскиваю голову, Фрэнк белеет, как мел, и начинает трястись, в полном молчании открывая и закрывая рот. При жизни вампирша была довольно-таки милой, с бледной кожей, чёрными волосами и медово-карими глазами. До красавицы не дотягивала — слишком крупный нос и тонкие губы, но влюбиться в такую — раз плюнуть. Очарует, задурит мозги, наобещает с три короба и убедит сбежать от родных, бросить семейное дело.

— Фрэнки, успокойся… Эй, Фрэнки! Дыши, вдох и выдох, вдох и выдох. Всё позади, Фрэнки, я сделал всё за тебя, — бросаю голову на землю, опускаюсь на колени и обнимаю плачущего брата, утешающе глажу по спине. — Она мертва и больше не обманет, не навешает лапши на уши. Тебе даже руки пачкать не пришлось, старший брат всё сделал за тебя. Семья на то и нужна, верно?

— Верно, — всхлипывает Фрэнк и сжимает меня до боли, а в следующую секунду вгоняет под рёбра нож. Вытаскивает и снова засаживает, но в этот раз метит в сердце. Лезвие натыкается на кость, соскальзывает и оставляет поверхностную рану. Мне грустно, я этого не хотел. Радость сменяется печалью. Перехватываю его руку, целую в лоб — так в детстве я отгонял от него кошмары — и говорю тихо:

— Мне жаль, Фрэнки.

Кровь брата горячая, вкусная, сытная. Чистая амброзия. И её так много, она льётся нескончаемым потоком, наполняет жизнью и силой. Терзавшая меня жажда затихает одновременно с братом — его тело застывает, лицо превращается в восковую маску. Я шепчу молитву, прося ангелов принять Фрэнка на небеса — несмотря на сотни убийств, он всегда был воином рая, истово сражаясь со злом. И, видимо, меня поглощает религиозное исступление, потому что я не слышу шороха позади и реагирую, лишь когда опасность в прямом смысле врезается в спину.

Окровавленный мальчик, я запомнил его лицо, когда вспарывал ему живот. Разъярённый маленький мальчик, которому желание отомстить дало силы проползти от школы до нашей машины. Умирающий мальчик, отвратительный монстр, который испортил всё. Он обессиленно падает мне на грудь, но я не могу столкнуть его, потому что не чувствую ног и рук, — не чувствую вообще ничего, могу лишь смотреть на звёздное небо, но зрение стремительно слабеет, и я понимаю, что, кажется, тоже вот-вот отправлюсь на тот свет.

Второй шанс

Мы никогда об этом не говорим. Прошло три чёртовых месяца, — месяца боли, беспомощности и злости, и мы ни разу об этом не заговорили. Отец приходит с охоты, разбирает сумку с оружием, умывается, ест, смотрит выпуск любимого реалити-шоу, и только потом очередь доходит до меня. Он молчит. В тишине, прерываемой нашим хриплым дыханием, меняет мне подгузники и протирает взопревшее за день тело влажной тряпкой. На этом — гигиенические процедуры заканчиваются. Интересно, он хоть раз постирал эту тряпку? Но я не спрашиваю.

Я не спрашиваю, потому что вижу по его глазам — он ответит, но расскажет не про тряпку, а про то, как сложил два и два в том затхлом посёлке. Чистенькую одежду Фрэнки и мои изгвазданные в хлам шмотки, жестокую бойню и бутылочки с кровью вампира, прокушенную шею братца и мой измазанный рот. Расскажет — и пристрелит, потому что такое не прощают. Поэтому я тоже молчу, хотя из-за плохого ухода и отсутствия движения на заднице и ногах появились пролежни. Хорошо, что я не чувствую боли. Честно говоря, я не чувствую ничего ниже шеи, не могу и пальцем пошевелить. Всё, что я делаю целыми днями — это моргаю и дышу. Пацанёнок, сука, даже здесь подгадил — не добил.

Врачи сказали — мне повезло, что я выжил. Как по мне, это — самое большое фиаско в моей жизни. Сидели бы сейчас с Фрэнки на том свете, попивали бы виски да в ус не дули, но нет — большая удача, повреждённый позвоночник и долгие годы впереди, которые мне предстоит провести тупым овощем. Перед уходом отец выключает телевизор — нечего тратить электричество попусту, и я сутки напролёт пялюсь в потолок и проклинаю всё человечество, потому что большая его часть — здоровые люди, которые могут ходить и самостоятельно подтирают зад.

В желудке тоскливо урчит — перед уходом отец забыл меня покормить, а вчера вечером я смог проглотить лишь две ложки отвратительной холодной овсянки. За три месяца такого здорового питания я сильно схуднул — мышцы сдулись, под кожей чётко обрисованы кости. В комнате холодно — отец держит меня в старом охотничьем доме в берлинском пригороде, отопление здесь только дровяное, но… Догадайтесь, что? Нечего попусту тратить дрова — тонкого одеяла достаточно. Ложь. Может быть, у меня начались проблемы с терморегуляцией или апатия переплавляется в холод, хотя кажется мне, что ответ куда проще — в этом чёртовом охотничьем доме стоит дикий дубак. Подступает осень, и солнце уже не прогревает землю.

В оконную щель пролезла муха. Летает, жужжит. Сидит у меня на лбу, моет лапки, зараза.

На крышу приземлилась какая-то птица. Ходит, шуршит. Улетела.

В подполье бегает мышь. Попискивает, чем-то хрустит, прогрызает куда-то проход.

Чешется нос.

Луч заходящего солнца светит в окно. Медленно движется справа налево. Светит прямо в глаза.

Чешется голова.

Муха куда-то делась, затихла и мышь.

У меня чешется всё лицо.

Я кричу.

Я смотрю в потолок, в перекрестье трещин, и ору что-то бессвязное. Мне очень и очень плохо, я устал, не хочу существовать неподвижным кровяным мешком, но и закончить всё не могу — желание жить, бессмысленная глупая надежда, что всё разрешится, окажется страшным сном, не отпускает, крепко держит в плену и не позволяет поставить жирную точку. Прокусить язык и захлебнуться кровью. Выложить отцу подчистую, с каким удовольствием я убивал своего непутёвого младшего братца. Отказаться от еды, наконец, и откинуть коньки от голода. Но нет. Подленький голосок внутри меня шепчет: вдруг, — вдруг случится чудо, и позвонки починятся сами собой. Вдруг я на самом деле супергерой. Вдруг отец предложит мне выпить немного вампирской крови.

И я продолжаю жить. Гнить. Ненавидеть.

Отец днями пропадает на охоте, и всё чаще случается так, что он не заскакивает домой на огонёк — переночевать, посмотреть своё сраное реалити-шоу и покормить меня. В первый раз Тот приходит в плохой день — отца нет уже третьи сутки, мой ослабленный организм окончательно сдал, перед глазами клубится туман, одеяло намокло от испражнений. Я считаю Того порождением своего воспалённого разума — рогатое существо в полтора человеческих роста, красная кожа, костяной шипастый гребень от затылка до копчика и бесстыдная нагота. Тот деловито обходит хижину, тряся причиндалами, перекладывает с места на место наши вещи, долго рассматривает висящие над камином фотографии.

Стон вырывается у меня против воли — мозгом не фиксируется странная внешность Того, и страх не ускоряет пульс, моё затухающее сознание хватается за спасительную соломинку — рядом кто-то живой, и он может помочь, подать стакан воды, обтереть лицо от липкой плёнки пота — да чёрт возьми, он может просто присесть рядом, дружески потрепать по плечу и сказать что-нибудь утешительное. Тот поворачивается к кровати, склоняет голову набок, словно любопытствующая сова, и подходит ближе. Водит надо мной руками, вырисовывая в воздухе закорючки и загогулины, и из его ладоней струится зелёный потусторонний свет.

Я замечаю, как что-то шевелится в районе моей груди, и где-то здесь мой затуманенный разум понимает, что происходит неладное и подаёт сигналы тревоги, но уже поздно — да и какой смысл? Футболка становится прозрачной, и я вижу, как от шеи до пупка расходится кожа, а за ней разваливаются и мышцы. Обнажённые рёбра одно за другим отламываются и падают к бокам. Зелёный свет срывается с пальцев Того, растекается прямёхонько по моей требухе и превращается в пламя. Через пару секунд в его языках проскакивают угольные искры — их всё больше и больше, и скоро огонь в моей груди становится иссиня-чёрным.

Тот, сложив руки на груди, наблюдает с довольной улыбкой, когда чёрное пламя уплотняется, сжимается, принимает форму покорёженной сферы. Оно крутится, вертится, изменяется, и вскоре я узнаю в этом сгустке сердце, — самое обыкновенное сердце, не в форме перевёрнутой жопы, а нормальное, анатомически верное. Тот берёт его и сжимает, довольно щёлкает языком. Сердце рассыпается в его пальцах, как хорошо прогоревшая головёшка.

Жар окутывает моё тело, и вслед за ним приходит восторг — я чувствую задеревеневшие пальцы ног и онемевшие колени, жжение охватывает бёдра и ягодицы, сбитая футболка щекочет живот, и главное — руки двигаются, я могу почесать нос и шею, и голову… Я могу почесать что угодно, подняться, дойти до ванны и принять душ. Тот продолжает улыбаться, придерживает меня, когда я вскакиваю на ватные ноги и едва не пропахиваю носом пол, — придерживает и выводит пальцем на моём лбу какой-то знак. Ко мне возвращаются силы. Я восстанавливаю равновесие и почти бегом направляюсь в ванну. Когда снимаю подгузник, меня тошнит от запаха, но блевать нечем, желудок сокращается вхолостую.

Привожу себя в человеческий вид, возвращаюсь в комнату, прохожу на небольшую кухню — в хижине одно общее помещение, совмещающее в себе и спальню, и гостиную, жральню. Присутствие Того почему-то не беспокоит — ровно до того момента, пока Тот не ловит мой взгляд и не приказывает:

— Очнись.

Осознание реальности погребает меня под собой, обрушивается на голову неподъёмными булыжниками — мерзкая тварь заявилась ко мне домой, околдовала, помутила рассудок, злокозненно навела морок и теперь сидит, развалившись в отцовском кресле и закинув ногу на ногу. Я хватаю нож, которым резал колбасу и бросаюсь в атаку, но Тот — ловкий малый, отталкивается ногами от сидения, перелетает через спинку кресла и с самым невинным видом застывает посреди комнаты, поднимает в удивлении брови. Смотрю на пропоротую обивку и вылезший наполнитель, вытаскиваю нож, с досадой рычу. Почему-то больше всего меня злят его обнажённые муди. Бескультурная образина!

Во второй раз Тот не удосуживается защититься или отпрыгнуть, или отбить мою руку — когда лезвие пропарывает ему шею и вонзается по самую рукоятку, Тот стоит с самым невозмутимым видом, его отвратительная морда абсолютно безэмоциональна. Меня это бесит, и я, ощущая себя маленькой злобной собачкой, бросающейся на слона, яростно реву и проворачиваю нож. Тот тяжко вздыхает, и его поглощает зелёное сияние. Меня отбрасывает назад, швыряет под стол, и я сбиваю стулья, как шар для боулинга валит кегли. Когда поднимаюсь шея Того целая и невредимая, на ней ни царапинки, а нож пропал без вести.

Плюю ему в рыло, с удовольствие наблюдаю, как слюна стекает по красной щеке. Мне, как воздух, необходим хороший план — убить это гнусное существо, воплощение скверны, до того, как оно превратит меня в инвалида. Убить, закопать на заднем дворе, притвориться, что ничего не было, и убедить отца, будто ангелы, спустившись с неба, исцелили меня за всё хорошее, что я успел сотворить за свою жизнь. Но тот не даёт мне ни шанса — видимо, ему надоела глупая возня, мои жалкие попытки его убить, — достаёт из воздуха длинный белый посох, исписанный непонятными символами, и бьёт меня им по макушке.

Я лежу, снова парализованный. Неудобно — упал на живот, уткнулся щекой в пол. Угол обзора позволяет рассмотреть чёрные копыта и мощные икры. Самовлюблённой морды Того я не вижу, но в голосе сквозит густое удовлетворение, и легко представить, как его безгубый рот растягивается в змеиной насмешке.

— Бедняк кусает руку подающего, — говорит Тот, обходит меня кругом, постукивая посохом, и несколько раз пинает. — Бешеный неблагодарный пёс.

— Паскудная тварь, — цежу я сквозь зубы и жмурюсь, когда Тот присаживается на карточки рядом с моим лицом. — Портки натяни, демонское убожество!

— Совершенно позабыл про этикет, прошу извинить. Адский климат не располагает к одежде, сам понимаешь, — по комнате проносится лёгкий сквозняк, и, когда я открываю глаза, Тот облачён в тёмно-синюю длинную мантию с вышитыми золотом звёздами. Ни дать, ни взять — добренький волшебник. — Подумай прежде, чем отвечать. Я пришёл не с пустыми руками. Предложение выгодное.

— Ищи дурака в другом месте. Продать душу дьявольскому отродью? Я, по-твоему, похож на конченого идиота?

— Ты похож на червяка, которого вот-вот раздавит ботинок, — Тот опускает ногу мне на спину и давит, прижимает к полу. Дышать становится сложно. — Твоей душонке грош цена в базарный день. Такая дрянь даже в аду не котируется.

— Соловьём разливаешься, пока я лежу пластом. Ничтожество. В мои лучшие дни ты бы обосрался ко мне на километр приблизиться, трусливое чмо.

— А вот сейчас червяка бросили на раскалённую сковородку, и он извивается, переваливается с бока на бок, готовый сделать всё, что угодно ради спасения. Слышишь, как шкварчит? Это остатки твоей гордости, дружок. Такая топорная провокация — ни ума, ни фантазии.

— Куда уж мне до тебя. Страшный ужасный демон издевается над калекой. Всех грешников проводил до котлов с раскалённым маслом, больше заняться нечем?

Огромная когтистая лапища хватает меня за волосы и тянет голову вверх. Шею простреливает болью, и кажется, что позвоночник не выдержит, затрещит, переломится, но Тот вовремя останавливается. Мои мышцы напряжены, горло изогнуто под прямым углом, кадык вот-вот проткнёт шею, а дыхательные пути почти перекрыты. Я смотрю в чёрные блестящие глаза без белков и пытаюсь выглядеть дерзко, но готов поставить все свои нечестно заработанные деньги — храбрым и мужественным я выгляжу настолько, насколько шестилетняя девочка выглядит взрослой, напялив мамины туфли и разукрасившись её же помадой.

— Я предлагаю власть, богатство, женщин и почёт. Тебя будут считать богом, — Тот чеканит каждый слог. Замолкает. Облизывается. Восторженно улыбается, словно черти свергли самого Люцифера, а ему предложили занять трон. — Здоровье, могущество, обожание. Не хочешь хоть раз узнать, что такое настоящая любовь?

— Заливай красивую чушь романтичным дурочкам.

— Да, настоящая, — мечтательно тянет Тот. — Не когда тебя выращивают из маленького невинного поросёночка в здорового хряка и отправляют под нож, потому что — семейный бизнес и пора помочь папочке. Не когда ты — очередной случайный любовник, имя которого забудется через пару часов. Не когда от тебя готовы сбежать к первой встречной вампирше, ведь лучше — грязная нечисть, чем свихнувшийся ублюдок-брат.

— Тебе бы перепройти профессиональную подготовку. Уговоры и оскорбления работают по-разному.

— Действительно? И почему же ты уничтожаешь каждого, кого хоть самую малость любишь? О, человеческое лицемерие! Описываете ад, как обитель безнадёжности, ненависти и равнодушия, а сами варитесь в этом от рождения до смерти. Так приятно обвинять других в своих грехах… И легко — особенно если у обвиняемых копыта, рога и хвост.

— Обратись в профсоюз, пожалуйся, что ущемляют твои честь и достоинство.

Тот тяжело вздыхает, отпускает мои волосы, и я врезаюсь лицом в пол, прикусывая язык. Из носа течёт кровь, капает на доски, растекается лужицей. Мне становится страшно — к земле прибивает осознание, что я нахожусь в полной власти беспринципного, кровожадного, жестокого существа и ничего не могу ему противопоставить, кроме тупых шутеечек и оскорблений. Обойдя комнату по кругу, Тот притормаживает у каминной полки, чем-то тарахтит и скрежещет, и спустя секунду раздаётся тиканье. Старые механические часы, напоминание о маме. Мы не заводили их с её смерти.

— Жди меня в гости каждый вечер, пока они не остановятся, — острое навершие посоха слегка касается моей щеки. Не угроза, не нападение — почти ласковое поглаживание. На игольно-тонком кончике загорается крошечный зелёный шарик, быстро разрастается, раздаётся — внутри него, потрескивая, вспыхивают молнии. У меня в прямом смысле шевелятся волосы — статическое электричество поднимает их торчком. Я так сосредотачиваюсь на магическом шаре, пристально следя за его любым изменением, что пропускаю момент, когда Тот исчезает — только что копыто нетерпеливо отбивало незнакомый мотив на краю видимости, и спустя мгновение — я остался один на один со светящейся зелёной дрянью, занимающей больше половины гостиной.

Взрывается сфера бесшумно и без катастрофичных последствий, свет кольцевой волной проносится по всему дому, но не ломает, не сносит, не поджигает ни одной вещи, и сперва мне кажется, что ничего не происходит, но потом в зону обзора попадают призрачные ноги и копыта, ходят туда-сюда, и через пару секунд понимаю — неожиданный визит демона повторяется с точностью до наоборот. С хрупаньем восстанавливается обивка кресла, стучит какая-то ерунда, которую я не могу опознать, хлопает холодильник — видимо, колбаса вернулась на полку, звякает нож. В ванной журчит вода, одежда на мне меняется на ту, грязную и вонючую, под штанами материализуется подгузник и — я снова лежу на кровати, измазанный по уши в собственных фекалиях.

Почему-то я ничего не рассказываю отцу, и Тот продолжает беспрепятственно наведываться в хижину — с упрямством, достойным лучшего применения, он заявляется ежедневно, разглагольствует о судьбах мира в общем и моей — в частности, хохочет в ответ на мою ругань и ничего больше не предлагает. Ни-че-го.

В первые две недели Тот разжигает камин, подвигает к нему отцовское кресло и садится, удобно вытянув ноги прямо в огонь. Из-за отблесков пламени его глаза кажутся ярко-оранжевыми, а тени так ложатся на вполне человеческое лицо, что превращают его в козлиную морду. Форму рогов Тот меняет по желанию — прямые, бараньи, разветвлённые на концах, ветвистые. Модник. Так мы и сидим в молчании часов пять-шесть, пока у меня не сдают нервы — они всегда сдают у меня первого, это чучело огородное невозмутимо, хладнокровно и равнодушно — до поры, пока я не начинаю плеваться ядом, угрожаю убить, приказываю немедленно сваливать из моего дома. Вот тогда Тот мгновенно веселеет и методично доводит меня до белого каления.

— Слышал, британские учёные доказали, что ванны из святой воды увлажняют кожу, разглаживают морщины и улучшают тонус?

— В твоём положении поискать бы исследования про перелом позвоночника.

На третью неделю Тот притаскивает видеокассеты со старыми боевиками — в хижине только древний видеомагнитофон, — две бутылки Колы, несколько гамбургеров, картошку фри, жареные куриные ножки и четыре вида соусов. Я притворяюсь, что мне нет дела до его вредной жратвы и тупых идей, а от запаха не скулит на одной жалкой ноте желудок. Тяжело сглатываю. На экране в невероятном боевом танце выплясывает Джеки Чан. Рогатая скотина увлечённо пялится в телевизор и медленно, с удовольствием поедает джанк-фуд. Ох, Коннор, задумывался, как бы покрасивее сдохнуть? Пожалуйста, отличный вариант — захлебнуться слюной. Оригинально, небанально и нескоро забудется — на потеху потомкам. Только у меня никого нет, и могила моя зарастёт через пару месяцев густой травой.

— Учишься мужественности? Лучше Шварценеггера препода не найти, — я с жадностью наблюдаю, как Тот широко распахивает рот и высыпает в него всю картошку фри. Несколько ломтиков не помещаются, торчат в уголках губ. — Хотя нет, посмотри «Красотку». Наберёшься опыта, как отсосать своему рогатому начальнику, чтобы получить повышение.

— Теперь я понимаю, как твой отец стал среди охотников легендой.

День, второй, третий, четвёртый… В пятницу я выбрасываю белый флаг. Баста, ниже падать мне уже некуда — так часто пробиваю дно за дном, что скоро вылечу на другой стороне земли. Тот мгновенно унюхивает перемену, отворачивается от ящика — сегодня за бандитами гоняется Брюс Уиллис — и, вопросительно подняв бровь, протягивает надкусанный сэндвич. Пусть хоть облизанный. Я киваю и открываю рот. Несмотря на злость и отчаяние, всё равно жду, что сейчас сгорю от стыда и унижения — жую и гадаю, когда же мне станет плохо от собственного ничтожества. В итоге меня тошнит, но не остатками сгнившего достоинства, а восхитительным хлебом с маринованными огурчиками, жареной курочкой, горчицей и расплавленным сыром. Желудок отвык от тяжёлой пищи.

— Люди такие слабые, — говорит Тот, придерживая меня, чтобы я не захлебнулся блевотой. — И чем они слабее, тем более мерзкие.

— А вы точно сиделка? — с трудом выговариваю я между спазмами и глупо хихикаю. В конце концов, я — взрослый мужик, могу позволить себе похихикать, как полоумный.

Четвёртая неделя начинается с грохота на крыльце — Тот затаскивает в дом ржавую неустойчивую инвалидную коляску, подкатывает её к кровати, с нежностью гладит по спинке и смотрит со счастливой гордостью — как родитель на любимого успешного ребёнка. Я матерюсь, когда Тот меня поднимает, усаживает в кресло и вывозит на улицу. Ругань моя обрывается сразу же, как только я вдыхаю свежий прохладный воздух и вижу осенний лес во всей его золотой красе. Без подголовника моя шея, словно гуттаперчевая, сгибается то в одно сторону, то в другую, а иногда и вовсе заваливается вперёд, но мне наплевать. Я выбрался из затхлой темницы, получил глоток свободы.

— Плачешь? — Тот впивается большим и указательными пальцами мне в подбородок, приподнимает мою голову и ухмыляется. Ветер поднимает пыль, бросает в лицо, но я просто физически не могу закрыть глаза, упустить хоть секунду, прекратить любоваться окружающей красотой. Тот снисходительно хлопает меня по щеке и отходит. — Самая чёрная душонка не теряет способность к слезам.

— Поверю, когда зарыдаешь.

Пятая неделя пролетает в прогулках. Отец появляется всё реже, смотрит всё подозрительнее — ещё бы, не ем, не пью, не шевелюсь, а вид имею цветущий, довольный и почти счастливый, перестал жалостливо заглядывать в глаза, надеясь снова увидеть в них отцовскую любовь, и ни разу больше не пытался выклянчить ещё одну поездку до врача, ещё один небольшой осмотр — а вдруг изменилось, а вдруг улучшения? Пижамные вечеринки с демоном — самое действенное лекарство от беспросветной печали и ненависти к себе. Где-то глубоко внутри — в самом тёмном уголке своего сердца — я признаюсь, что было ошибкой превозносить семью на пьедестал. Судьба, беспощадная ты ироничная сука, почему те, кому я отдавался без остатка, первыми же меня и предали?

— Никуда не уходи, но если заметишь симпатичную девчонку, то обязательно подкати, — Тот смеётся, хлопая по бедру, довольный своей тупой шуткой, но серьёзнеет почти сразу, достаёт из кармана звёздчатого балахона кулон на цепочке — круглая серебряная штука, на которой выгравирована птица, распахнувшая клюв, — и надевает мне на шею. — Никто тебя не тронет, если не будешь скалить зубы.

Я не нахожусь, что ответить. Происходит какая-то хрень — новая и неизведанная и совершенно не вдохновляющая. Мы сворачиваем с привычной тропы, устремляемся вглубь чащи, останавливаемся на маленькой круглой поляне. Тот поводит пальцами и достаёт из воздуха посох — впервые за все дни, — три раза стучит им по земле и произносит чужеродную человеческому уху тарабарщину. На уровне его груди загорается крошечный фиолетовый огонёк, расширяется, пухнет и, увеличившись до размера яблока, схлопывается, но тут же появляется снова, с жутким треском словно разрывает пространство и вытягивается в прямоугольник метр на два. Портал.

Не успеваю ничего спросить — Тот скидывает мантию на траву, встряхивается, как собака, и его внешность становится в раз десять кошмарнее, плавно перетекает из «боже, это чудище или необычный костюм на Хэллоуин?» в «Как жаль, что я не позаботился о завещании» — удлиняются когти, вытягиваются руки и ноги и сейчас уже больше напоминают звериные, а не человеческие. Лицо удлиняется и раздаётся в скулах, нос вминается внутрь черепа, сливается со щеками, остаются лишь тёмные провалы ноздрей. Плечи подаются вперёд, на спине вырастает горб.

Я испуган и заворожён. Наша семья охотилась на адских исчадий, и пара сатанинских ублюдков у нас есть на счету — три у отца, по одному у меня и Фрэнки, — но никогда мы даже не могли предположить, что демоны владеют искусством перевоплощения, что их привычный нам облик — жалкая попытка маскировки, прикрытие, натужное старание сойти за своего. Тот шагает в портал. Час, два, три. Вечереет и холодает. Природные красоты вдохновляют не так сильно, как в начале прогулки. Мёрзнет нос, волной поднимается раздражение, но его перехлёстывает страх одиночества — месяца оказалось достаточно, чтобы я привык к компании. Отвратительной, нечестивой, кошмарной компании. Меня озаряет, что последние дни я ни разу не оставался один — либо спал и мне было насрать, либо перекидывался язвительными фразочками с Тем и пырил в телек.

Мои размышления прерывает голая красотка, вышагивающая из портала, — кукольное личико, точёная фигурка, ноги от ушей и копна шикарных густых волос до задницы. Я бы порадовался её появлению — визуальный оргазм, такую штучку не часто встретишь, если бы она не держала в руках секиру и не дышала с натужными хрипами, как дикий кабан. Её кожа засветилась, окрасилась в неестественно белый и пропала — или, может, стала невидимой, кто её знает. Живое анатомическое пособие — много трупов я повидал, разной степени тухлости, но ничего более жуткого не встречал — живой скелет обтянутый мышцами вращает глазными яблоками, осматривая поляну, и останавливает взгляд на мне.

— Меня ждёшь, котик? — спрашивает существо и без перехода или угроз замахивается секирой. Я автоматически просчитываю траекторию удара (расколет мне голову, как спелый арбуз), продумываю защиту (поднырнуть и уйти вправо) и планирую ответную атаку (два удара в печень, бросок через бедро), а потом закрываю глаза и расслабляюсь. Поток воздуха взъерошивает мне чёлку, острый металл касается лба и тут же исчезает. Раздаётся хлопок. Я решаюсь посмотреть, что происходит.

Существо лежит вверх тормашками в кустах напротив и пытается оттолкнуть секиру, которая внезапно обрёл самостоятельность и метит ему в горло. Шелестят кусты, хрустят ветки, возня выглядит смехотворной, но досада и лёгкий испуг на лице существа говорят — всё серьёзнее некуда. Я с наслаждением наблюдаю за представлением, внутренне болея за топор, и словно в ответ на мои мысли существо, вскрикнув, ослабляет хватку, и лезвие врубается ему ровнёхонько между ключиц. Ни крови, ни агонии, ни смерти. Существо как ни в чём не бывало выбирается из кустов, пару секунд стоит на четвереньках и, отдышавшись, спокойно поднимается. Топор разрубивший мышцы и, по всей видимости, застрявший в кости, совершенно его не смущает.

— Сын шакала и тупой ослицы! Тебя покровитель не учил представляться? — существо откровенно бесится, со злостью уставившись мне куда-то под подбородок. Скашиваю глаза вниз — медальон почернел, глаза у птички горят неоново-красным. Мы вдвоём пялимся, как тупицы, на опасную побрякушку, потом пересекаемся взглядами и я кривлюсь в самодовольной улыбке. Существо сердито ворчит что-то себе под ном и, выдрав из грудины секиру, исчезает в зарослях.

Следующие часы наполнены неприятными и нежеланными знакомствами. Нечисть курсирует в обе стороны — вылезает из портала и спешит занырнуть внутрь, и каждое страшилище считает своим долгом напасть на бедного несчастного инвалида. Некоторых я узнаю — сталкивался с их сородичами: вампиры, гули, дракон, химера, банши, парочка упырей, кицуне и русалка, — но остальные… Я не встречал даже их описаний или изображений на страницах старинных гримуаров, которых отец натаскал домой в избытке. Пришло понимание, что мои многоумность и осведомлённость — пустой пшик.

Трёхглазая женщина с огромными обвисшими грудями до колен.

Высоченный толстый мужик с синей кожей и единственным глазом на шее, одетый в длинную монашескую рясу.

Маленькие существа в виде женских голов на карликовых ножках, держащиеся стайкой.

Скелет ребёнка, сжимающий костлявыми пальцами томагавк.

Чудовищных размеров гриф с десятью головами, издающими непрерывный клёкот.

Ни один не прошёл мимо, не проигнорировал жалкого человечка, не способного двинуться, — бросались, пытались зацепить когтями и разодрать горло, атаковали магией и гипнозом, выводили странные пасы руками, цель которых я так и не смог понять, и на все их движения медальон отвечал беспощадным магическим ударом — не убивал, но сильно вредил, словно предупреждал, что второго нападения не стерпит, сразу отправит к праотцам. Очень скоро я осмелел и начал поддразнивать нечисть, распалять — они так забавно бесновались и бушевали, что я чуть не надорвал живот от смеха. И не заметил, как наступила ночь.

Когда на небосклон поднялась луна, я начал нервничать — потешаться над недалёкими монстрами наскучило — да и поток их значительно поредел, — а прохлада ночного леса пробрала до костей. Портал издевательски мне подмигивал, и очень скоро я готов был орать на него, как на виновника всех моих бед.

— Весело тебе, чёртов ублюдок? — видит бог, я держался до последнего, но ярость подкатила к горлу и взорвалась словами. — Чокнутая тварь, сделай уже что-нибудь!

Вышедший в самый неподходящий момент из фиолетового света Тот недоумённо на меня уставился. Я растерялся. Так мы и замерли, буравя друг друга взглядами, — Тот наверняка пытался понять, почему его обложили, а я чувствовал себя взрывным дураком, рабом собственных эмоций, и прикидывал — продолжить ругань, притворившись, что так и задумывалось, или заткнуться подобру-поздорову. Тот пожал плечами и мученически возвёл глаза к небу, опять материализовал посох и превратился из хтонического уродца в рогатое человекоподобное нечто, к которому я привык. Наряжается в балахон.

До хижины Тот докатил меня в молчании, и неловкая тишина давила на уши.

Я почуял изменения ещё до того, как мы оказались внутри: инстинкт охотника, выработанные годами рефлексы и привычка замечать малейшие детали — примятая трава, отпечаток ботинка на крыльце, плотно закрытая дверь, которую Тот утром лишь слегка притворил. В комнате характерных мелочей становится больше — кто-то здесь был, перекладывал вещи, оставлял следы. Тот переложил меня на кровать и зажёг зелёный магический шарик, настал мой самый нелюбимый момент — отмотать каждое действие назад, чтобы всё выглядело неизменным и не вызвало подозрений у отца, но до того, как появились призрачные фигуры — моя и Того — время понеслось вспять, из ванны бесшумно выходит отец. В руках его блестит ангельский клинок, с кончика которого капает вода.

Это нечестно, думаю я и представляю, как завтра снова проведу день в одиночестве и засранном памперсе, голодный и разбитый, а потом вижу в глазах отца презрение, свирепую ненависть и решимость и понимаю — завтра не будет, конечная остановка. Почему-то я не забалтываю Того, не пытаюсь отвлечь очередным оскорблением, не прошу подать стакан воды, чтобы Тот угодил прямиком в демонскую ловушку, нарисованную на потолке. Я говорю:

— Осторожно, сзади.

Тот реагирует мгновенно — разворачивается и отшвыривает отца энергией, выпущенной из центра ладоней, аура могущественности и властности заполняет хижину, давит, приказывает смириться и подчиниться. Определённо, схватка будет короткой. Я не вижу, что происходит — драка переместилась в угол за дверью ванной, только слышу глухие звуки ударов, отцовские стоны, стекольный звон. Мамина ваза. В том углу стояла мамина ваза. Наступает тишина.

— Останови меня, — голос Того ровен, но в нём проскальзывает искренний интерес. — Одно слово, и я уйду.

— Уходи, — хрипит отец.

Я молчу и перестаю даже дышать. Чавкающий звук, с которым обычно нож входит в плоть. Потом ещё один и ещё. И ещё. Я провожаю взглядом Того до двери — на балахоне ни единого пятнышка крови — и вдруг понимаю, что часы на каминной полке замолкли. Тот оборачивается и спрашивает:

— Пойдёшь со мной?

И я отвечаю:

— Да.

История Того

Джером вывалился из кабака на свежий воздух, глубоко вздохнул и, задрав голову, с придурковатой улыбкой уставился на звёздное небо. Прекрасный день. Джером любил свою жизнь — работу, семью, друзей, собственное происхождение. Были, конечно, на светлом полотне его судьбы и чёрные пятна — например, начальник. От его напыщенного тупого вида подташнивало с первого взгляда. Джером терпеть не мог жалкого человечка, и это было взаимно. Начальник считал себя главным. Начальник любил командовать. Начальник руководил редакцией недальновидно и частенько принимал неверные решения. Приходилось терпеть — улыбаться, цедить согласие сквозь зубы и терпеть. Помогало знание того, кто на самом деле тут главный.

Джерома бесил начальник, и раздражало то, что другие директора, инкубовские, запрещали его привязывать к себе магией. Сестра, например, своего подопечного, владельца сети дорогущих ресторанов, захомутала, опоила и по струночке водит, а сама-то, видать, супружескую постель огибает по широкой дуге — вон, сколько мужиков всех рас в фаворитах ходит. Не то чтобы Джером готов на такой моветон — мужик с мужиком, да его ни один инкуб не поймёт! — но есть у начальника дочка — симпатичная девица, хвостом, правда, любит крутить, но пара заклинаний, и стала бы шёлковой.

Да, хороший день. В кабаке его ждёт парочка сочных дам — пышные формы, горячий темперамент, охота до чувственных наслаждений и сладкая густая энергия. Жаль, минули времена и покрылись пылью, когда таких кобылок безнаказанно можно было бы загнать до смерти, высосать досуха. Приходится довольствоваться малым. Джером огляделся и наискосок через улицу заприметил удобную лавочку — у частного дома, но хозяева, скорей всего, десятый сон видят и не будут против, если он примостит там зад и перекурит. В пачке болталось четыре сигареты, но на сегодня довольно и двух — скоро ему будет не до никотина.

Из-за угла перекрёстка чуть выше по улице, припадая на правую ногу, вышел старик в грязных лохмотьях. Седые волосы на его голове стояли торчком, всё лицо покрывали тёмные пятна, на ногах не было обуви, но зато были длинные загнутые ногти, которые поцокивали по каменной мостовой. Джером поджёг сигарету, глубоко затянулся и сделал вид, что с огромным интересом рассматривает стену дома и совершенно не замечает, как бродяга изменил курс и направился прямёхонько к нему.

— Не найдётся лишней сигаретки?

— Что?

Джером действительно до последнего не верил, что это опустившееся существо рискнёт выклянчить у него курево. Чёртова политика! Из-за чрезмерной осторожности вот такие жалкие существа (и дело не в бедности или чумазости, все люди для Джерома были низшими, грязными, ничтожными) не боятся прихромать к дьяволиадам и выпросить табачка. Но настроение было благодушным, перед глазами всё ещё стояли ярко-алые губки и крутые бёдра, так что Джером вытащил спрятанную было пачку и протянул старику:

— Сдачи не надо.

— А прикурить?

Чёртов дедок! Наглость, конечно, второе счастье, но меру тоже надо иметь. Джером, красуясь и предвкушая испуг человечишки, щёлкнул пальцами и зажёг небольшой яркий огонёк на указательном, медленно поднёс к кончику сигареты и с удивлением понял, что на лице старика, освещённом тусклым светом, не дёрнулся ни один мускул. Прикурив, тот мягко отвёл руку от своего лица — ошарашенный Джером не успел среагировать, избежать прикосновения чёрных пальцев — и развалился на скамейке рядом — именно так, развалился, широко расставив ноги и опёршись Джерому на плечо.

— Три папиросы — три истории, — заявил старик и повернул голову, выдохнул ему в ухо, обдавая поразительно чистым дыханием с нотками елового леса и дёгтя. — Трёх не наскребу, но одна найдётся. Длинная — за неё не грех и всю пачку сторговать.

— Обойдусь без твоих историй, — Джером поднялся и поспешно отошёл в сторону от лавочки. Интуиция вопила и требовала бежать, но выставлять себя дураком и трусом перед человеком не хотелось. — Меня ждут две страстные истории для жаркой ночки, а своими тупыми байками развлекайся сам.

Дверь кабака распахнулась, из неё на заплетающихся ногах, повиснув на каком-то хмуром амбале — то ли големе, то ли перевернувшемся кентавре, на бровях вышли две бабы — кровь с молоком, брюнеточка и блондиночка, с фигурками «песочные часы» и смазливыми мордашками. Они весело хохотали и норовили залезть своему кавалеру в штаны, абсолютно не беспокоясь о возможных наблюдателях.

— Эти книжки так горел прочитать? — ухмыльнулся старик и похлопал по скамейке рядом с собой. — Уважь мои пожилые лета, не люблю ходить должником. Коротенькая история, всего на семь дней.

Джером, проводив расстроенным взглядом свою компанию на сегодняшний вечер, с трудом унял вспыхнувшее раздражение и смачно плюнул на подъездную дорожку.

— Повезло тебе, — сказал он и уселся на противоположном от бродяги краю. — Расписание освободилось, послушаю твой рассказ. Только, эй! Ты меньше минуты назад заливал про историйку на целую пачку, а сейчас уже переобулся и поёшь о коротенькой. Обдувало, вот кто ты! Тебя разве за язык кто тянул?

— Иные истории занимают семь дней, а длятся целую вечность. Другие же тянутся со дня сотворения да уместятся в пару секунд, — старик невозмутимо пожал плечами и придвинулся, заговорщицки зашептал: — Эта история живёт долго, а мертва — ещё дольше, но очень скоро она возродится и многие лягут в её могилу.

В его глазах светилась непоколебимая уверенность в своих словах, которая может подкрепляться либо знаниями, либо безумием, и Джерома продрало дрожью вдоль позвоночника — его, сверхъестественное могущественное существо, впервые охватил мистический ужас. С заурядной человеческой физиономии на него с мягкой насмешкой смотрели глаза векового создания — мудрого, всепонимающего, жестокого.

— Так уж вышло, что с моей историей мы ровесники. В первый раз я открыл глаза, когда она зарождалась. Я был огнём, и огонь был мной, и первое, что я увидел — бесконечное пламя. Огромный костёр пожирал всю землю от горизонта до горизонта, и я чувствовал только жар, треск своей кожи и абсолютное одиночество. Вокруг меня шевелились сотни и тысячи таких же, как я, — брошенных и горящих, только-только появившихся на свет и оказавшихся в геенне огненной. Первый мой день был мучительно неизмеримым. Он длился, длился и длился, и, когда последняя надежда — хоть я и не знал ещё тогда такого понятия — на освобождение умерла, раздался голос:

«Дети мои, отправляйтесь в человеческие угодья и восхваляйте своего отца! Берите всё, что вам не принадлежит, распоряжайтесь всем, чего не заработали! Не цените чужих жизней, предавайтесь похоти и чревоугодию, завидуйте и возгордитесь своими заслугами! Через ваши деяния, через ваш соблазн откроется дорога для вашего отца и его подданных!»

Мои братья и сёстры возрадовались, закричали радостно, приветствуя голос, облагодетельствовавший нас смыслом жизни, и я поддержал их восторженные крики, но странная мысль не отпускала меня — проникнет ли в тот мир через открытую нами дорогу это адское пламя? Я никогда не видел человеческих угодий, но отчего-то знал — там зелёные равнины, голубое небо и множество животворящих рек, и даже намёка нет на всепожирающий прожорливый огонь. Голос прервал мои размышления, снова разнёсся над пылающей долиной:

«Летите же, дети мои, и всегда помните о родном доме и любящем отце. Забудьте про злой огонь, терзающий ваши тела, но каждый раз, наслаждаясь чем-то в человеческих угодьях, помните, что здесь вас ждут удовольствия в десять раз лучше и ярче. Вино — слаще, женщины и мужчины — красивее, а еда — вкуснее. Пойте же песнь, прославляя своего отца!»

И закончился свет, и потухло пламя, и во второй раз я открыл глаза в следующем дне. Я лежал, свернувшись калачиком, под огромным кустом, в вырытой у его корней ямке, а вокруг шумел лес и шуршала мелкая живность, занимаясь обыденными делами. Голубое небо, прозрачный ручей, зелёные заросли — всё оказалось таким, как и рисовалось в воображении, когда я горел вчера в своей колыбели. Человек бесшумно вынырнул из зарослей слева от меня — молодой, лет двадцати, но вокруг его рта уже залегли суровые складки, а в движениях читался многолетний охотничий опыт — нет, не охотничий, а военный. Я отчего-то знал, что так мягко, крадучись, но держа спину прямо и гордо, ступают воины. Правая рука его постоянно соскальзывала к поясу, словно желая обхватить рукоять меча.

— Так странно, что судьбоносные события не зависят от способности мыслить. Судьбе всё равно, она продолжает вращать свои жернова, даже пока мы спим или ничего не соображаем из-за юного возраста, — старик печально улыбнулся и достал вторую сигарету, жестом попросил прикурить, и Джером неожиданно для самого себя молча выполнил его просьбу. — Да, так странно…

Что-то не отпускало Джерома, не позволяло ему подняться, отправиться на поиски новых жертв — подобрать других горячих цыпочек, укатать до бессознательности и забыть к чёртовой бабушке о странном старике и его тревожащей истории. Ни Джером, ни один из его знакомых дьяволиадов не помнил своего рождения, первые воспоминания сохранились об этом мире, и никто из них не знал, откуда он пришёл и зачем — каждый находил свои причины существования.

— Я был одинок, и мне, как любому ребёнку, хотелось родительской любви и ласки, так что, увидев другое разумное существо, отдалённо на меня походящее, я вскинул руки и заголосил, затребовал внимания и ухода. Мой крохотный неразвитый разум не допустил даже на секунду, что молодой воин не будет благосклонен к дитю чужой расы и скорее свернёт ему шею, чем возьмёт на руки и прижмёт к груди, — старик сделал паузу, докурил сигарету в три затяжки и щелчком отбросил окурок на середину тротуара. — Его имя было Абель. Он присел на корточки и заполз под куст да так и замер надолго. Смотрел на меня, а его губы что-то беззвучно шептали.

«Нечестивое отродье», — сказал он, наконец. — «Деревенский священник приказал бы прирезать на месте и не раздумывать. Ха! Поглядел бы я на него — хватило бы духа заколоть младенца, пусть он и красного цвета да с рогами на голове?»

«Не убивай меня, жизнь моя только началась, не обрывай её так рано», — попросил я, но из моей глотки вырывались пронзительные вопли и неразборчивое агуканье.

Молодой воин поднял меня и понёс прочь из леса, схоронил на окраине деревни, пообещав обратиться назад через пару часов, и уже под покровом ночи вернулся за мной, протащил украдкой в свой дом. Жил Абель один, вёл холостяцкий быт, сторонился других сельчан — отличался он от других, издалека это было видно. Манера вести себя, говорить, держаться с королевским достоинством — уже тогда в нём можно было угадать лидера, будущего великого полководца. Он смастерил мне лежанку на печке, сообразил простенький ужин и даже выстрогал забавного болванчика.

«Нелепое создание, рыльце, как у поросёночка, чьи это ушки шевелятся, а? И хвостиком дёргает, будто кошка злится! А животик какой мягонький… Ах, щекотно тебе? А сейчас? А сейчас?» — пока я пытался забрать из его рук самодельную игрушку, Абель посмеивался, щекотал меня и смеялся ещё громче, когда я взвизгивал, извивался, но продолжал тянуться за болванчиком. — «Нелепое создание, но больно уж милое. Магия какая-то — будь ты хоть чёртом лысым, а ребёнком всё равно умилителен. Ой, что такое? Пяточки пощекотать?»

Мой второй день завершился на тёплой печке, но третий начался в трясущейся телеге, накрытой плотной тканью на манер балдахина. Напротив сидел помолодевший Абель — лет десяти-одиннадцати, — с исследовательским интересом наблюдал за мной, иногда тыкал меня то в ногу, то в руку длинным гибким прутом, а потом повторял эксперимент на себе и с недовольством тёр наливающиеся красным царапины. Он не сразу заметил, что я проснулся, лишь минут через пять встретился со мной взглядом, на мгновение замер и, подскочив, заорал:

«Папа! Папа! Скорее сюда!»

Телега остановилась, вдоль неё по камням захрумстели шаги, и полог приподнялся, откинулся в сторону, пропуская внутрь симпатичную смуглую женщину с чёрными, как смоль, волосами и второго Абеля — только этот был повзрослевшим, заматеревшим, раздавшимся в плечах, лоб его пересекали глубокие морщины, которые говорил о часто мучившем его беспокойстве, а задубевшие руки выдавали в нём работягу — ремесленника или крестьянина. Я в растерянности приподнялся, стараясь сообразить — стоит ли довериться этой семье или срочно бежать, и осознал, что в сравнении с предыдущим днём поток моих мыслей упорядочился и стало легче и проще думать, а тело моё выросло, вытянулось, и я, вероятно, сравнялся ростом со старшим Абелем. Я повзрослел.

«Горазд же ты спать! Соображаешь уже чего? Чего молчишь? Кивни, если понимаешь. Вот, отлично, раз соображаешь, то давай знакомиться. Я — Абель, подобрал тебя в лесу пятнадцать лет назад. Это — моя жена Регина, а из угла на тебя зыркает Беатрис, моя дочь. А тебя звать-то как?»

При рождении мне не дали имени, а сам я выбрать его не успел, о чём и сказал без утайки.

«Будешь Андросом», — без раздумий ответил Абель. — «Берёг это имя для сына, да не получилось у нас с женой его родить».

Как оказалось, Абель с семьёй переезжал из родной деревни в столицу империи — в ходе неспешных бесед во время длинного путешествия я выяснил, что родился в империи Железного Феникса. Правила в тот век всё та же династия Сомоса Дебайле, что и сейчас, только в прошлом их звали не Солнцеликими, а Кровавыми — они управляли государством твёрдой жестокой рукой и без малейших сомнений казнили каждого, кто открывал против них рот. Многие за глаза — шёпотом и в одиночестве — называли их диктаторами, но никто не рисковал против них восстать.

Для нечестивых — тех, кого нынче зовут дьяволиадами, — времена были особенно суровыми. Гадес Дебайле объявил всему сверхъестественному войну и целенаправленно, беспощадно его истреблял. Будь ты жар-птицей, приносящей счастье и удачу, или добрейшей души домовиком, или дриадой, заботящейся о лесах, исход для тебя всё равно был бы один — смерть. Священники ходили из села в село, из города в город и без устали проповедовали, что человек — создание божье, а любое другое разумное существо, отличающееся по виду и умениям, — порождение дьявола.

— Скажи, — взгляд старика прояснился, из него исчезла ностальгическая задумчивость, — какое чувство исцеляет быстрее лекарств и убивает вернее пули?

Джером замялся, не зная, что ответить — не хотелось выставлять себя сентиментальным дураком перед городским сумасшедшим и разглагольствовать о чувствах, но нагонять лишней жути, красоваться и демонстрировать крутой нрав смысла не было. Странный мистический страх развеялся в пыль, всё объяснялось до банального просто — люди любили страшные сказки о несуществовавших вещах и непроисходивших событиях и обожали представлять, как замечательно было бы единолично править всем миром. Нет-нет, но всплывали легенды о массовых уничтожениях богопротивной нечисти, хотя в истории не сохранилось ничего подобного, а все религии давным-давно вместе с божками канули в Лету.

— Глупый человечишка, ты спрашиваешь про чувства у инкуба, — ухмыльнулся Джером и пошло повёл бровями, решив ответить на странный вопрос шуткой. — Наша специальность — страсть, а орудие труда — собственное тело. Конечно, оргазм называют маленькой смертью, но про его лечебные свойства я не слышал.

— Врёшь, — констатировал старик и коротко приказал: — Подумай лучше.

Джером уже открыл рот, чтобы жёстко его отбрить и поставить на место, но против своей воли вспомнил о сестре и её улыбке, о том, как она в детстве защищала его от проказливых бесенят и анчуток, как из командировок по соседним странам обязательно привозила ему вкусности и гостинцы и как разбилось его сердце, когда она года два назад пришла к нему домой пьяная в хлам и разрыдалась на его плече из-за того, что никогда не сможет иметь детей, а он, Джером, тупо повторял «Успокойся, милая», гладил её по спине и ровным счётом ничего не мог сделать.

— То-то же, — удовлетворённо протянул старик. — Любовь может поднять в небеса, а может сбросить в ад. Притворяйся кремнём, тверди, что уж тебя-то она не коснётся, обойдёт по широкой дуге, но всё равно в самый неожиданный момент окажешься перед ней беспомощным. Не успеешь закрыться или отклонить её удар, свалишься побеждённым и насмерть влюблённым. Любовь — тварь, которую нет нужды защищать, она себе лучший защитник. Сколько бы ни старался — не выкорчуешь, не вырвешь, так и живёшь всю жизнь с острым шипом в сердце.

Я познал её в третий день, и знакомство мне не понравилось, потому что принесло с собой уязвимость, которую не убрать ни одним доспехом — словно кто-то ранил меня и я истекаю кровью, но раны не вижу и не понимаю, где она, лишь знаю, что болит, досаждает и ослабляет. Мой третий день продлился восемь человеческих лет. Я остался с Абелем и его семьёй, помогал им на новом месте обустраивать дом и вести хозяйство. Скрывался от людей, но и к своим на глаза не показывался — больно уж обычная человеческая жизнь пришлась мне по душе.

Мы росли бок о бок с Беатрис, и я воочию наблюдал, как её черты становятся более женственными, а фигура — округлой, и из сорванца, вечно измазанного мальчишки, она превращается в красивую девушку. Сперва мы воспринимали друг друга как брата с сестрой, но через время я начал засматриваться на её грациозные движения, изящный изгиб шеи и молочную кожу и нередко ловил на себе и её взгляды — что-то между задумчивостью и любованием. Мы долго ходили вокруг да около, прощупывали почву, и, кажется, оба боялись реакции Абеля и Регины.

Всё разрешилось быстро и глупо — в один из дней, разгорячённые долго сдерживаемой влюблённостью и запалом молодости, мы столкнулись в дверях сарая, но не отпрянули со сбивчивыми извинениями и не отвели взглядов, а шагнули ещё ближе и поцеловались. Я потерялся в ощущениях и перестал следить за реальностью — всё моё внимание сконцентрировалось на том, как её мягкая грудь прикасается к моей груди, а её бёдра льнут к моим.

«Совет да любовь», — голос Абеля прозвучал выстрелом пушки. Мы отскочили в разные стороны, прикрывая рты, словно это были улики, доказывающие нашу вину. Впрочем, так оно и было — красные припухлые губы выдавали нас с головой.

«Да что же вы испугались, будто я инквизитор?» — возмутился Абель. — «Неужели считаете, я поставлю суеверия и предубеждения выше счастья своих детей? Воля ваша, и ни я, ни Регина не собираемся вас осуждать, так мы решили сразу, как заприметили все эти переглядки. Но коли разойдётесь, нытьё слушать не желаю, ясно?»

Вечером третьего дня мы поженились в городской ратуше — я скрыл свой истинный облик, навёл морок на чинуш, магией сотворил фальшивые документы, и всё вышло складно, Беатрис и Андрос Вертеры официально стали мужем и женой. Соседи иногда шептались, что мужа Абелевской девицы редко видать — я старался не злоупотреблять магией и не сближаться с другими людьми, — однако в целом мы были обычной семьёй, заурядной даже, и лишнего внимания не привлекали. Но не минуло и полгода, как я, засыпая после сложного рабочего дня, понял — в следующий раз проснусь очень не скоро. Слабеющими руками я притянул Беатрис в крепкое объятие и провалился во тьму.

Четвёртый день встретил меня войной — я очнулся в палатке, полог которой трепал сильный ветер, вдалеке гремели взрывы, грохотали выстрелы и кричали от боли люди, а в воздухе стоял густой запах железа и греха, — греха не в порочном смысле этого слова, нет, а той тяжести, что берёт человек на свою душу, когда во имя великой и благородной цели совершает что-то ужасное. С трудом шевелясь, я поднялся на ноги и добрался до выхода, но там упал и сил снова встать не нашёл, так и выбрался наружу на четвереньках, очумело мотая головой. Палатку разбили на возвышенности, и мне открылся отличный вид на поле боя.

Я часто заморгал, не веря собственным глазам — множество рас сошлись в кровавой битве против императорских воинов. Демоны, нежить, драконы, гарпии, нимфы, гоблины и великаны — все они объединились, чтобы… Что? Почему я оказался здесь? Где Абель? Где Беатрис? У меня подломились руки, и я распластался на траве, с беспокойством ожидая исхода сражения. То была великая битва, решающая в войне против диктатуры Сомоса Дебайле, и закончилась она победой нечисти — ни один императорский воин не покинул поле боя живым, да и мёртвыми отправились к Гадесу всего трое — генерал, ведший армию в бой, и его оруженосцы, в качестве устрашающего послания. Остальных сожгли, чтобы родственники погибших не смогли погрести их по правилам.

Абель, наткнувшись на меня у входа в палатку, ничего не сказал, молча затащил внутрь, бросил на кровать и принялся стаскивать с себя окровавленный доспех. Сейчас никто бы не узнал в нём земледельца и торговца, он стал тем могучим воином и полководцем, которого я разглядел в нём в свой первый день.

«Спрашивай», — велел он.

«Где я?»

«У подножья великой горы Лоринро, там, где начинается великая долина Требгвар».

«Где Беатрис?»

«В мёртвых землях за рекой забвения. Твой сын забрал её с собой».

У меня перехватило дыхание от боли — душевные страдания были столь велики, что стали физическими. Я замотал головой, не желая признавать ужасную правду.

«Прошло три года, Андрос. Через месяц после того, как ты заснул, Беатрис узнала о беременности. Мы с Региной умоляли убить существо, росшее в её чреве, но она стояла на своём решении твёрдо. Как бы мы не уговаривали, как бы не объясняли, что только ты, обладающий магией, сможешь уберечь и сокрыть магического ребёнка… Ни одно наше слово не было услышано».

Я согнулся, скрючился на кровати, словно меня ударили в живот, и спрятал лицо в ладонях. Голос Абеля был спокоен и ровен, — голос человека, смирившегося со своей потерей, научившегося вставать по утрам, несмотря на желание умереть.

«Она родила его в начале весны, на деревьях только-только зазеленели почки. Мы назвали его Ванко. Роды прошли хорошо, через пару дней Беатрис уже была на ногах, ухаживала за сыном, а он… От тебя на лицо он ничего не взял — обычный человеческий мальчишка. Рыжий, правда, да родинок много. Мы с Региной облегчённо выдохнули, тетёшкались с внуком, поддерживали Беатрис и врали соседям, что ты отправился на заработки. Рано радовались».

«Выбросы силы?»

«Верно. Восемь месяцев ему стукнуло, и начала из него рваться сила. Мы уже и детскую в погребе устроили, и на улицу гулять его не вывозили, но соседи заметили странности, через забор заглядывали всё чаще, уже не расспрашивали мягко и вскользь, а натурально выпытывали, что да как у нас там творится. Беатрис предложила переехать, и мы согласились — делать-то было нечего, — но не успели… Пару каких-то часов не успели. Ванко буквально взорвался мощью — синий волшебный огонь полыхнул по всему двору, и его увидели многие. Через считанные минуты в наши ворота стучали императорские солдаты».

«Прошу, скажи, что их не пытали и они умерли быстро», — приподнявшись на локте, взмолился я, снизу вверх заглянул в хмурое лицо Абеля, в его ледяные глаза. Он криво усмехнулся.

«Мгновенно. Солдаты не дождались, пока я открою калитку, сняли её с петель и ворвались с оружием наперевес. Даже я почувствовал исходящие от них ненависть и угрозу. Может, это было и обычным страхом за свою семью, но тот момент… В тот момент я был уверен, что ощущаю их ярость. И Ванко, видимо, тоже ощутил. Беатрис как раз вышла из дома, чтобы сесть в телегу, да так и застыла. Солдаты наставили на них мечи, каким-то образом сразу вычислив сверхъестественное существо, и Ванко закричал. В этот раз огонь не был безвредной волной энергии, он сжигал всё на своём пути».

«Ему было всего восемь месяцев. Он не удержал силу».

«Верно. Нас с Региной отбросило за клумбы перед домом, поэтому мы и выжили. Все остальные обратились в пепел. Мне жаль, Андрос, мне очень жаль. И одновременно я хочу, чтобы тебе было очень и очень больно. Ты должен был подумать, предугадать… Хоть как-то подстраховаться и уберечь нашу дочь от самого себя. Я столько раз хотел выбросить тебя, спящего и беззащитного, на обочину, но тогда я лишился бы и сына. Ох, Андрос…»

«Прости, отец. Я даже не мог представить…» — я запнулся, понимая, что слова утешения опоздали на пару лет, а искать оправдания своей беспечности и самоуверенности — низко и гадко. — «Мы поговорим об этом позже, отец. Просто знай, что никакое слово не сможет описать мою боль, и я готов принять от тебя любое наказание, потому что сам бы наказал себя в десять раз строже. Но сейчас не время и не место. Скажи мне, отец, что за страшную битву я видел? Там, в долине Требгвар, кровь лилась рекой».

«Я никогда не одобрял истребление нечестивых. Кто мы такие, чтобы называть другое существо богопротивным? Но своя рубашка ближе к телу, и я даже не помышлял перейти от осуждения к действиям. Выйти против династии Дебайле и поднять восстание — всерьёз об этом я впервые подумал, когда собирал пепел Беатрис и Ванко в погребальную урну».

«Чтобы вспыхнуть, империи нужна была лишь одна искра».

«Да, тёмные времена наступили легко и быстро», — Абель грустно покачал головой, поднялся и подошёл к столу, налил себе вина, расплескав его по столешнице. Винная лужица переливалась рубиново-красным в тусклом дневном свете. — «Нечестивые объединились с людьми, чтобы свергнуть диктаторов. Война идёт уже второй год, страна измучена сражениями и погромами, но наша победа близко. Каждое утро я встаю с мыслями, что…»

— Твоя история скучна и занудна, и конец её мне известен, — перебил старика Джером. — Не быть тебе писателем, ведь каждый знает, что удачная история — это история с неожиданной концовкой. А что у тебя, старик? Дебайле до сих пор на троне. Итог твоей выдуманной войны кристально ясен!

— Да? Никогда не думал над этим с такой стороны, — старик достал третью сигарету, покрутил её, понюхал. — Но всё-таки позволь мне её закончить. Недолго осталось, всего три дня, ведь четвёртый уже подходит к концу. От долины Требгвар до столицы империи войско Абеля шло с триумфом. В каждом городе его встречали ликующими криками и радостными возгласами — люди верили, что Абель, ставший живой легендой, принесёт в страну мир, покой и справедливость. Нечестивых уже не боялись, не проклинали, не гнали из поселений. Ещё не считали равными, но и не сторонились.

Почти весь этот путь я прошёл плечом к плечу с Абелем — продумывал операции, составлял планы битв, тренировал новых бойцов и прикрывал ему спину в боях. Пять человеческих месяцев пролетели мгновением. В одном из сражений, на подступах к столице, на меня насели сразу семь противников и я отвлёкся, а когда обернулся к Абелю, над ним уже занёс меч подкравшийся сзади императорский воин. Я действовал инстинктивно — не успел обдумать, то, что собираюсь сделать, просто рванул вперёд и принял удар на себя. Лезвие разрезало моё сердце, и так закончился четвёртый день.

Пятый был Смертью. Молодая прекрасная девушка с венком на голове взяла меня под руку и повела сквозь тьму к далёкому свету, но тот не желал приближаться — как бы быстро мы не шли, расстояние не уменьшалось. Я всё время оглядывался назад, и меня не отпускало чувство, будто я что-то забыл, отложил на потом какое-то важное дело, а после так его и не выполнил. Девушка нетерпеливо тянула меня вперёд и, напевая приятный мотив, улыбалась, но с каждым шагом мелодия становилась грубее и резче, а улыбка медленно гасла.

«И зачем ты сюда пришёл?» — Смерть резко затормозила и раздражённо выдохнула, закатив глаза. Поправила сбившийся венок, снисходительно похлопала меня по щеке и вдруг резко нажала на рану в моей груди, засунула в неё палец. — «Или маленький демон заявился умирать по человеческому лекалу? Сердечко проткнули — и баиньки?»

«О чём ты?»

Она внимательно осмотрела свой окровавленный палец, облизнула его и снова улыбнулась — с довольством и благодарностью.

«Чую, многих гостей ты ко мне отправил, а в будущем отправишь ещё больше. Так и быть, в знак признательности просвещу тебя, демонский невежа. У каждого демона свой срок становления. Во время него ваша порода много спит, много ест, активно познаёт мир. Тела, магия, разум у вас в это время только формируются и не могут умереть. Просто то время, что потратилось бы на развитие, уйдёт на восстановление».

«Но я здесь».

«Да, ты здесь, жертвенный маленький демон. Но не каждая жертва заканчивается вечным покоем. Иногда суть её — мучительно длинная жизнь. Возвращайся же назад, демон, и пришли мне взамен славных воинов, которых бы я смогла проводить на тот свет», — она толкнула меня с неожиданной для столь хрупкого стройного тела силой, и я отлетел назад, упал на спину и проснулся в шестом дне.

Шестой день был тёмным и мрачным, со всех сторон меня обступала непроглядная чернота, и невозможно было дышать. Испугавшись, я начал барахтаться и осознал, что у черноты запах и вкус земли и что она подаётся под моими пальцами, шевелится, рыхлыми комьями осыпается по моему телу. Похоронили меня неглубоко, и поэтому вылез я очень скоро, но не достаточно — войско Абеля уехало вперёд на день пути. Мне стало невообразимо горько, когда я представил, как тяжело он переживает мою смерть, и желание побыстрее сообщить о своём чудесном спасении захватило меня с головой. Мои размышления о том, как бы раздобыть хорошего скакуна, прервал голос, который я слышал целую вечность назад, в первый день, в своей огненной колыбели.

«Сын мой, встань и иди», — повелел этот голос. — «Пробуди в себе силы, от коих так упорно открещивался, перенесись в Йортеборн, в императорские покои, и скажи Гадесу, что спасёшь его трон и убережёшь его юную кровь. Ни один волос не упадёт с голов семейства Дебайле, если они принесут клятву верой и правдой служить нечестивым. Выполни же это, сын мой, до того как Абель захватит столицу. Выполни своё предназначение!»

Голос исходил одновременно отовсюду и ниоткуда, побуждал преклониться в почтении и немедленно броситься выполнять поручение, но любовь к Абелю, верность тому, кто за несколько дней стал мне семьёй, помогла сбросить морок. Я очнулся, когда уже стоял на коленях, прижимаясь лбом к холодной сырой земле, и подскочил, с гневом оглядываясь и потрясая кулаками.

«Предательство — вот что ты требуешь, но разве должен я предавать своего названного отца, долгие годы меня оберегавшего, и делать это ради существа, которое никогда и не видел? Демонская кровь — единственное, что нас связывает, и слушать её я не намерен! Диктаторы Дебайле будут свергнуты, и память о них умрёт через сотню лет!»

«Демонская кровь?» — казалось, голос был искренне озадачен, но тут же расхохотался и продолжил: — «И всякий, кого бы я ни создал, отчего-то стремится разделить мир на чёрное и белое, хорошее и плохое. И даже себя и подобных себе относит к какой-то из сторон. За тысячи лет с сотворения мира никто не уразумел, что жизнь — бесконечный круговорот, и создатель у этого круговорота один. Плохое и хорошее, доброе и злое — всё это сотворил я, и каждое слово произносится по моему замыслу».

И больше голос ничего не сказал.

Осознание было ужасным, и на пару секунд я горячо пожелал никогда не рождаться, хоть и знал, что моё желание ничего не изменит. Но смирение пришло быстро, опутало паутиной тоски и покорности — с самого своего первого дня я был лишь крохотным винтиком в неумолимом механизме судьбы. И тогда, концентрируясь и отыскивая в себе источник силы, чтобы перенестись в столицу, я ни на мгновение не подумал ослушаться — сама мысль выступить против задуманного порядка вещей была чужеродной и неправильной.

Йортеборн встретил меня тишиной. Улицы были пустынны и мертвы, ни в одном окне не горел свет, все лавочки и магазины стояли закрытыми. Вдалеке изредка грохотало — у крепостных стен велись бои, Абель, видимо, уже осадил столицу. Стражников у главного входа в императорский дворец я усыпил, как и нескольких слуг, попавшихся мне на пути в покои Дебайле.

Гадес растерял уверенность и метался по своей спальне — всклокоченный, всё ещё одетый в ночную сорочку, то и дело нервно зачёсывающий спутанные волосы назад. Увидев меня, он закричал, бросился на балкон и полез на перила, но, глянув вниз, передумал и метнулся обратно в комнату, ринулся к стене с коллекцией оружия. Отодвинув лезвие от своего горла, я схватил Гадеса за шиворот и бросил на кровать.

«Сиди смирно, господин император, и твоя шкура останется целой. Возрадуйся, я принёс тебе надежду на жизнь. Великая слава династии Сомоса Дебайле пролетит сквозь века, и твоих потомков будут восхвалять, как божественных посланников», — слова возникали в моей голове сами, словно я давным-давно заучил торжественную речь и вспомнил её, когда наступил подходящий момент. — «Я принёс тебе мир, господин император, но к нему я принёс и договор. Подпиши его, поклянись, что весь твой род отныне и во веки веков будет служить нечестивым, и я уничтожу Абеля».

Обещание сорвалось с моих губ просто, словно пустяковый зарок, и я знал — несмотря на то, что всё моё существо протестовало и наполнилось отвращением к этим словам, я исполню данную клятву, — исполню и весь остаток своих дней буду себя ненавидеть и презирать.

«Никогда род Дебайле не преклонится перед нечестивыми!» — закричал Гадес с негодованием, но отодвинулся подальше, к изголовью кровати, и больше не пытался схватиться за меч. — «Я доведу до конца святую войну…»

«Недолго тебе осталось. Конец войны близок. Слышишь, в главные ворота бьётся таран? Слышишь, предсмертные крики воинов? Слышишь, скрип твоего шатающегося трона? И что же ты выберешь, проклятый тиран? Я предлагаю тебе смерть и бесчестие или всеобщую любовь и вечную власть. Не тяни».

Гадес открыл рот, но не успел ничего сказать — за окном раздался кошмарный грохот, словно небо упало на землю и гром загремел над самым моим ухом. Я вышел на балкон, и Гадес последовал за мной, наши сдавленные проклятия прозвучали синхронно. Войско Абеля катапультами закинуло в город три огромных булыжника, объятых адским магическим огнём. Валуны размером с небольшую деревенскую хату разрушили множество зданий, оставили после себя полосы из каменных обломков, магический же огонь перекинулся на уцелевшие строения и стремительно разгорался. На улицу высыпали люди, бегали, кричали. Образовалась давка.

«Империя Дебайле падёт, но останется империя Железного Феникса».

«Я согласен», — невнятно пробормотал Гадес, поникший и напуганный, но, встретившись со мной взглядом, потряс головой, будто намокший пёс, и выпрямился, задрал подбородок. — «Давай свой договор. Выбирая между гордостью и жизнью, я выберу жизнь».

Договор появился, стоило мне этого пожелать, и в императорской спальне, за антикварным туалетным столиком, я и Гадес Сомоса Дебайле заключили соглашение, на котором больше пяти тысяч лет держится империя Железного Феникса и власть нечестивых в ней. Я ставил подпись, не ожидая подлости, — считал, что хуже быть не может, но ошибался.

— Что бы ты сделал, заставь тебя могущественная сила целую вечность слушаться претящих приказов? — обратился к Джерому старик и снова понюхал последнюю сигарету. — Ты ненавидишь рыбу, но каждый день на протяжении тысяч лет тебя заставляют её есть. Только вместо рыбы — служение отвратительным людям, в честь которых принёс бесценную жертву.

— Самоубился? — пожал плечами Джером и подумал, что неплохая бы вышла статья о безумном бродяге, едином создателе и воцарении дьяволиадов в империи, но вслух добавил лишь: — Жить продолжил бы либо трус, либо герой.

— Жалкий росчерк чернилами — и я превратился в слугу Дебайле, — старик жестом попросил прикурить, и Джером опять молча исполнил его просьбу. — После подписания договора пришёл черёд омерзительного обещания — уничтожить Абеля. Я чувствовал замысел своего отца — того, который отец и тебе, и любому другому живому существу на планете, — знал этот замысел, словно сам продумал его. Абель должен был не просто умереть, а превратиться в чудовище в глазах тех, кто его боготворил сейчас, и решение было простым.

«Прости, Регина», — сказал я в ночном безмолвии, когда её сонный взгляд остановился на мне и засветился радостью. Мои руки тряслись, а из глаз непрерывно лились слёзы. Она была моей матерью, но я всё равно занёс над ней нож.

«Прости, Абель», — сказал я в шуме орудий, когда его растерянный взгляд остановился на окровавленном мешке в моих руках. Солдаты вокруг настороженно держались за оружие, но пока не направляли его на меня. Даже ночью жизнь в лагере кипела, а около стен столицы раздавались взрывы. Мои глаза были сухими и болели, словно в них кто-то насыпал песок.

«Прости, Абель», — повторил я, вытащил голову Регины из мешка и, бросив ему под ноги, перенёсся на другой край света. Моё участие в этой истории закончилось — я всё тем же неведомым образом знал, что запустил неостановимый ход событий, которые приведут к гибели и бесславию Абеля и бессмертию династии Дебайле. Остаток шестого дня я изо всех сил сопротивлялся влиянию договора, не желая прислуживать Гадесу, держался подальше от боевых действий и избегал любых новостей, но всё равно до меня долетали слухи, что великий освободитель Абель беспричинно и необъяснимо сошёл с ума и обратил оружие против своих.

Его разум помутился, не выдержав гибели дочери и внука, а сразу после — предательства названого сына и жестокого убийства жены. Абель, всю свою жизнь считавший нечестивых равными себе и не одобрявший их истребления, мгновенно воспылал неописуемой яростью ко всему нашему роду и устроил бойню прямо под стенами столицы, позабыв об осаде. Он убивал тех, кого недавно вёл под своими знамёнами, но пролитые реки крови не уменьшили его душевной боли, и тогда Абель покинул остатки своей армии, ушёл странствовать в поисках средства, которое бы сделало его невероятно могущественным — настолько, чтобы разом вычистить всю землю от поганых нелюдей.

Понимание, что всё это сотворил я, мучило меня ежесекундно — ослабляло, выматывало, с изощрённостью измывалось, и в какой-то момент я осознал, что не могу более сопротивляться влиянию договора. Всё внутри меня требовало явиться к Гадесу, упасть к нему в ноги и просить указаний, и, чтобы избежать этого, я заснул. Шестой день закончился.

Седьмой день был началом и концом, рождением и смертью. Я проснулся на том же месте, где и заснул — в подземной пещере на окраине империи. Знания об окружающем мире появились в моей голове сами собой — я знал, что династия Дебайле воспользовалась сумасшествием Абеля, изменила политику и объединилась с нечестивыми. Я знал, что Абель ещё много лет бродяжничал по всему континенту, собирал запрещённые ритуалы чёрной магии и некромантии и, в конце концов, провёл один ужасный обряд, который полностью лишил его человечности и превратил в чудовище. Я знал, что Абеля убили, а на его могилу насыпали столь много земли и камней, что она превратилась в гору, которой дали имя — Могила Великана. Я знал, что нечестивых уважительно называют дьяволиадами.

Также я знал, что должен подняться и отправиться к сыну Гадеса, занявшему престол, и прислуживать ему до его смерти, а потом прислуживать его сыну, а потом — сыну сына, и так до бесконечности, и всё во мне воспротивилось этой мысли, и я решил умереть, но вдруг в полумраке пещеры заметил прекрасную деву. Она, скрестив ноги, сидела на высоком булыжнике, и вертела в руках цветочный венок.

«Ты обещал мне славных воинов», — сказала Смерть.

«Нет, это ты просила, но я не обещал ничего», — злость горьким комом подступила к горлу. Если бы она забрала меня сразу, то ничего не случилось бы. Кому как не Смерти спорить с непостижимым замыслом? — «Но хорошо, что ты пришла за придуманным должком. Забирай меня, чтоб не пришлось ходить дважды».

«Ты обещал мне славных воинов», — секунда — и Смерть сидит передо мной на корточках, надевает венок мне на голову и ласково, снисходительно улыбается. — «Ты обещал и ты приведёшь, императорский раб».

«С чего бы? Второго господина я не ищу».

«Ты ищешь утешения, и я его предлагаю. Ты не умрёшь, и жизнь твоя будет мучительно долгой. Я дарю отраду, которая поможет не сойти с ума и дождаться часа отмщения. Забери у них то, что отняли у тебя, а потом отправь их мне — выпотрошенных, раздавленных и разбитых».

«Чужая любовь не вернёт мне мою».

«Но их боль позволит тебе продержаться».

— И я согласился, — старик в последний раз затянулся и отбросил окурок к двум предыдущим. — Месть сама по себе не даёт ни надежды, ни сил, но вот жестокость… Бессмысленная яростная жестокость наполняет всё существо ликованием и восторгом. Смотри-ка! Смотри! Им так же плохо и больно, как было когда-то мне. На этом злорадстве я и дожил до часа, когда прогресс открыл дороги в другие миры. Межпространственные порталы… Если в этом мире никто не может восстать против предназначения и судьбы, я отыщу такое существо в параллельной вселенной.

— Оно станет частью нашего мира и попадёт под влияние его законов, — Джером забеспокоился, тревога его нарастала, требовала немедленно подорваться и бежать. Уличные фонари потускнели, звёзды погасли, и небосклон превратился в чёрное однотонное полотно.

— Я отыщу настолько чёрную мерзкую душонку, что наш мир не захочет её принять, — старик наклонился к нему, дыхнув табаком прямо Джерому в лицо, и провёл грубыми мозолистыми пальцами по его лбу. — Иди же, инкуб, и принеси жертву, восславь мои трудные поиски и будущий приход мессии. Он перевернёт привычный ход вещей, свергнет единого создателя и посеет хаос, и будет свобода…

Джером слышал старикашку словно издалека, мысли его смешались и спутались, перед глазами заклубился серый туман. Почему-то опять вспомнилась сестра — его любимая младшая сестрёнка, но в этот раз Джером не перебирал в памяти приятные воспоминания, а совершенно не к месту, необъяснимо подумал — интересно, каким цветом у неё внутренности? Если вспороть ей живот, брызнет ли кровь во все стороны или аккуратным ручейком потечёт по бокам? Вывалятся ли кишки, словно толстые горячие черви, или останутся лежать свёрнутыми внутри тела? Джерому невыносимо захотелось это проверить. Он встал, не прощаясь, и поплёлся по улице вверх, к дому своей сестры, лишь мельком глянул на прекрасную девушку в цветочном венке, что стояла у дверей кабака и напевала весёлый мотив.

Перерождение

Я проснулся на шикарной кровати с тяжёлым балдахином — мягчайшая перина, шёлковое постельное бельё, нежно скользящее по коже, тёплое одеяло. Наслаждение. Потянулся, сладко зевнул… и тут словно обухом по голове жахнуло — шевелюсь! Осознание, что я снова стал хозяином своего тела, разлилось от маковки до пят искрящимся наслаждением — будто вместо крови мне залили в вены шампанское, и миллионы крохотных пузырьков, лопаясь, щекотали меня изнутри.

Комната была незнакомой — шикарная комната, в общем-то, достойная королей, царей, императоров… Властителей мира, умостивших задницу на трон и получающих за это плюшки. И я бы не против потеснить их и усесться на освободившееся местечко, но кто ж разрешит — закон, чёрт возьми. Пусть королёк будет распоследним ублюдком, прикончить его никто не даст. А если и получится — так на трон не посадят, в тюрьме сгноят. Нет, наплевать, что за роскошные апартаменты — пока не выгоняют, буду пользоваться. После нескольких месяцев инвалидности и голодовки в нашем семейном охотничьем домике на первый план выходят не незнакомое место и возможные опасности, а вернувшееся здоровье, тепло и удобный матрас. А с опасностями разберёмся — где наша не пропадала.

В открытое окно дует лёгкий ветерок, перебирает занавесками и приносит великолепный цветочный аромат — отличная альтернатива мышиной вони и прогнивших досок. Приподнимаюсь на локтях, и мой взгляд падает на руки, — тонкие смуглые руки. Чужие руки. Паршивый расклад. Откидываю одеяло в сторону. Ничего неожиданного, но всё равно шокирует — тело тоже чужое. Шевелю пальцами, чтобы, так сказать, проверить настройки управления — работает исправно, но больно уж хилое тельце, выглядит даже более хрупким, чем моё, то, которое из прошлой жизни, иссушённое болезнью и недоеданием.

Прошлая жизнь... И тут до меня доходит — позднее зажигание, этого у меня не отнять. Раньше мозги тренировались во время охоты, но за долгие месяцы простоя одеревенели вместе с телом. Я продал душу? Демон договор не подсунул. Альтруистичная тварь мне попалась — бесплатно закинула в райскую обитель и — спасибо огромное — тело выбрало мужское. Пышная грудь мне нравится, но не у себя. Запоздало возвращаются воспоминания о смерти отца, совесть поднимает голову, качает ею укоризненно — мол, чего не остановил красномордого, он же спрашивал? Потому что ещё четыре дня назад решил согласиться и свалить с демоном под ручку.

Семья — всё, что было у Коннора в прошлой жизни, а вот у семьи Коннора походу не было. Вычеркнули без жалости. Убрали. Считали, что свихнулся, а я и молчал, жалел их — слабаки, что с них взять? Слабаки, но любимые. Один чуть с вампиршей богомерзкой не сбежал, а другой убить не решился, но делал всё, чтобы я вроде как сам сдох. Хитрецы! Предатели! По заслугам им. И мне — тоже. Праведников на небе ждут райские сады, безмятежность и спокойствие, и не будут они ни в чём нуждаться и ничем болеть, земные страдания останутся в прошлом. Что же, я готов наслаждаться загробным эдемом.

Сел, осмотрел комнату — огромная, двадцать на двадцать метров, как минимум. Мебель с искусной резьбой, ковры пушистые, здоровенный камин и шкура какого-то зверя перед ним и позолота везде, словно Мидас сюда пробрался и лапал всё, до чего мог дотянуться. Кровать стоит ровно посередине, изголовьем к стене на улицу. Справа окно высотой до потолка, а слева такой же высоты арка, ведущая на балкон. В углу, недалеко от камина, небольшая дверка — сильно отличается по дизайну, выглядит чёрным пятном на фоне сияния роскоши и богатства. Вытесана грубо из дерева, не обработана почти — так, чем-то вроде лака сверху покрыли. Дверка приоткрыта, но заглянуть в другую комнату с моего места невозможно, угол обзора не позволяет.

Поднимаюсь. Голова кружится, перед глазами темнеет — слабое тельце мне досталось, никудышное, но сила — дело наживное. Никогда не давал спуску слабакам. Жалеть? Неуместное чувство — жалость; ты либо помогаешь стать сильнее, либо добиваешь, и ни в том, ни в другом случае жалость не следует привечать. Отпинывать — да. Злостью заменять — да. А нюни распускать и раздавать поглажки — нет. Некоторые особо одарённые соглашаются, но добавляют, что сочувствие — самое то, что сочувствие не унижает и не обижает, а поддерживает. Нет! Сочувствие расслабляет и расхолаживает, родная сестра жалости. Бей или беги, а если упал — не серчай, когда тебя в две секунды затопчут.

Встряхиваю ногами, руки завожу за голову, выгибаюсь и потягиваюсь. Суставы ноют, мышцы — как желе. Задираю рубаху — ночную такую, длинную, до самого пола, и портков на мне нет — пересчитываю выпирающие из-под кожи рёбра. Двенадцать штук. Анатомия вроде бы человеческая, хотя наощупь всё не пересчитаешь — может, почки четыре, печени две, а сердца и вовсе ни одного и вместо него кровь прогоняет какой-нибудь искусственный механизм? Зеркало, где же зеркало? Не любил малец свою внешность, ни одного большого зеркала, одно крохотное блестит на письменном столе. Хотя что это за письменный стол, если ни сверху, на столешнице, ни в ящиках ни одной книги или тетради — разноцветные безделушки, флакончики, статуэтки. Я точно не женщина? Начинаю сомневаться.

Я человек толерантный, считаю, что бы у человека между ног ни выросло, он имеет право заниматься, чем угодно — хоть кинжалы коллекционировать, хоть вышивать, хоть наряжаться в костюм собачки. Но женщине больше прощают. Конечно, если она подстелется под мужика. Ну, что поделать — везде свои недостатки, сплошных преимуществ нигде нет. За баночки-скляночки, заколки, фигурки, бантики меня бы отец лично сгноил, потому что несколько лет подряд вымаливал у высших сил сына, а не сопливую и слезливую девчонку. Помощника вымаливал. Наследника. Сильного, верного принципам, волевого. Родил, воспитал, не понравилось. Ироничная ты сучка, судьба.

Кое-как рассмотрел себя в зеркальце — светлая кожа, миндалевидные зелёные глаза с тяжёлым веком, орлиный нос, тонкие губы, высокие скулы. Волосы белоснежные и длинные — собраны в пучок на макушке, поэтому сразу и не понял, что стрижка непривычная. По отдельности всё смотрится великолепно. И нос прекрасный, и от кожи глаз не отвести, и губы красивые, и скулы завораживают, но всё вместе смотрится несуразно и как-то безлико, светлые волосы сливаются со светлой кожей, брови вообще не видно. Серая мышь. Гадкий утёнок. Моль. С одной стороны, я привык к своей внешности — той, которая на раз-два впечатляла симпатичных девчонок и как бы говорила другим мужчинам: «Поостерегись, в этом баре один папочка, и это не ты». С другой стороны, безликим простачкам проще затеряться в толпе, а женщины… Женщины клюнут на деньги, у этого мальца золота явно полные подвалы.

Обыскал одну половину комнаты от пола до потолка, и первое воодушевление отошло на задний план, радость сменилась беспокойством. Ничего личного, ничего, что охарактеризовало бы моё тело — точнее того, кто раньше жил в нём — как человека, личность, индивидуальность. Продуманный интерьер, демонстративное изобилие, нарочитое излишество и пустота, как в гостиничном номере.

Я в раздражении проверяю, не упустил ли чего — может, тайного прохода, или замаскированного сейфа, или дневника с душещипательными откровениями, но интересностей не обнаруживаю. Страшненькая кукла живёт в своей прекрасной коробке — точь-в-точь такой же, как и у сотен других кукол. В таких покоях либо живут пару дней в году и отправляются проверять остальные владения, либо существуют, как в тюрьме, в золотой клетке, где теоретически можно обзавестись своими вещами, но практически это грозит неприятными последствиями.

Вываливаю из шкафа все наряды, а это именно что наряды, а не повседневная одежда; я такие видел в модных журналах — непонятно, что к чему крепится, пёстрые краски, где-то оборвано, где-то надрезано, сумасшедший ансамбль, но сочетается, на удивление, гармонично. Легчайшие прозрачные ткани, вышивка золотом и серебром, кружева. Копаюсь в этой куче, которая осчастливила бы какого-нибудь Ив Сен-Лорана, выбираю штаны поприличнее с удобными карманами и что-то похожее на футболку с треугольным вырезом до пупка — единственное, в чём я бы не засветил ни задницу, ни соски. Остальная одежда просвечивается и скорее подчёркивает, чем скрывает. Может, здесь принято заворачиваться в десяток одёжек, будто капуста?

Без оружия чувствую себя дискомфортно, самый завалящий ножик добавил бы уверенности, но приходится обходиться своими харизмой и неотразимостью, хотя… В ящике стола валялась статуэтка сантиметров тридцать — стройная обнажённая нимфа с букетом цветов. Заматываю её в одеяло и бью о подлокотник кресла так, чтобы отскочили голова и плечи и образовалась розочка. Оглядываюсь, ожидая, что заскочит встревоженная шумом охрана, но ни звука, ни шороха не раздаётся, и входная дверь остаётся недвижима. Запинываю под кровать одеяло и осколки, примериваюсь к нимфе — за ноги её удобно держать, но уж больно маленькая ударная часть получилась и зубья туповатые.

Балкон оставляю на сладкое, направляюсь к чёрной двери — ставлю на ванную или туалет, хотя и бассейну бы не удивился, богатство оно фантазию здорово добавляет — один древний джинн в своём загородном особнячке устроил опочивальню в лучших традициях Джиперса Криперса: освежёвывал своих жертв, растягивал их кожу по стенам и украшал драгоценными камнями. Рубины, изумруды, бриллианты, сапфиры! Фрэнк говорил, что там около пятидесяти видов камешков было, но названий я не запомнил, а вот зрелище, как человеческая кожа переливалась в свете красной лампы, врезалось в память навсегда.

Распахиваю дверь без предосторожностей, в абсолютной уверенности, что ничего не обнаружу, кроме ночного горшка, но меня ждёт неприятный сюрприз — проход ведёт не в отхожее место, а другую спальню, чуть поменьше и без окон. Тусклая потрескивающая свеча освещает небольшой платяной шкаф, тумбочку, стол, колченогий стул и кровать. Милая обстановочка, и была бы ещё милее, если бы на обычной двуспальной кровати вповалку не спали человек двадцать. Один на одном, словно их бросили в гигантскую бочку, старательно перемешали и высыпали, а их так закружило, завертело, что сил не осталось расползтись по углам и улечься нормально. Все в чёрных длинных балахонах — то ли мантии, то ли рясы — и лысые. Рядом с тумбочкой вперемешку валяется обувь.

Выхожу, тихонько прикрываю дверь, оборачиваюсь и застываю — входная дверь распахнута, словно огромный беззубый рот, и в её проёме топчутся два стражника, рты раскрыли, алебарды выставили, разглядывают меня, как музейный экспонат и молчат. У одного в глазах медленно разгорается радость… нет, счастье настоящее разгорается, будто растратил до последнего цента свою получку, а судьба подкинула ему потерянный кем-то кошелёк, лопающийся от налички. А вот второй боится — до трясучки, дрожащих ног, испарины и поджимающегося живота, — уж я-то страх распознаю на раз-два, по щелчку пальца, и боятся так сильно либо приговорённые к смерти, либо суеверные дурачки, которым в полнолуние пятницы тринадцатого перебежала дорогу баба с пустыми вёдрами и чёрной кошкой подмышкой.

— Здравствуйте, — максимально вежливо говорю я, отвожу руку с разбитой статуэткой назад, прячу за спиной и мило улыбаюсь. Смотрите-ка, а трусишку от моей ухмылочки пробрало, так дёрнулся, что доспехи задребезжали. Как бы невзначай выяснить, кто я такой и какой у меня статус? Не надурил ли меня красномордый, не облапошил ли? Слава, богатство, почёт… Не спрашивать же напрямую, уважают ли они меня. Я смотрю на стражников, стражники пялятся на меня, молчим. Минуту, вторую, третью. В итоге самым глупым образом повторяю: — Здравствуйте.

Осознаю, что слова изо рта вылетают совершенно незнакомые, чистая абракадабра, на слух — какая-то дикая смесь китайского и русского, щедро приправленная арабским. Единственный язык, который я знаю, — английский, но полное отсутствие у меня таланта к полиглотству не мешает мне говорить тарабарщину и прекрасно её понимать. Автоматическая адаптация — отличная штука. Сколько бы я потратил на изучение местных наречий? Хороша была бы сцена — просыпается человек, а за ночь он и жизнь свою позабыл, и происхождение, и болтает по-инопланетному.

— Ваше Высочество! — счастливый стражник плавно опускается на колени, склоняет голову и, закрыв глаза, что-то шепчет.

— В-ш-соч-ство, — испуганный стражник еле шевелит языком и проглатывает целые слоги, бухается на пол с хорошего размаха, не пытаясь притормозить, и по комнате разлетается грохот. — Рады видеть вас в добром здравии.

И тихое спокойное утро заканчивается — разбуженные громыханием, из соседней комнатки вываливаются люди в чёрных мантиях, каждый из них выставляет вперёд импровизированное оружие — зонты, вилки, стул. Один закручивает тонкую золотую цепочку на манер пращи, другой озадаченно разглядывает зажатый в руке огарок свети, третий размахивает тапком и прыгает на одной ноге, чтобы не коснуться пола босой стопой. Они все небольшого росточка, метра полтора, их макушки блестят на солнце, а красные из-за лопнувших капилляров глазки беспокойно бегают по всей комнате, словно не способны остановиться на чём-то одном. Я будто ускользаю от их внимания — они пялятся то на стражников, то на кровать, и так по бесконечному циклу.

Откашливаюсь и тут же оказываюсь в перекрестье взглядов — мгновенно, и это жутко. На секунду мелькает мысль, что у человечков один общий разум на всех и управляет ими тщательно спрятанная матка. Профессиональная деформация — везде вижу мистику, монстров, дурные замыслы. Человечки начинают гомонить одновременно, всплёскивают руками, причитают и закатывают глаза. Штук восемь подбегают ко мне и ощупывают с головы до пят, проверяя, не ранен ли я, и розочку в моей руке благополучно игнорируют. Пятеро падают в обморок и глухо шмякаются на ковёр. Один залезает на спинку кресла и, балансируя, читает пафосные и бездарные стихи. Трое держатся за руки, весело смеются и водят хоровод, закручиваясь всё быстрее. Четверо сорвали простыню с кровати и перетягивают её словно канат. Раздаётся треск ткани, и они валятся в разные стороны, сжимая в руках белые лоскуты.

В первые секунды я растерян, поэтому застываю и позволяю вертеть себя, изучать и рассматривать, но быстро прихожу в себя и скидываю беспардонные руки, выставляю розочку вперёд, вожу ею перед их длинными носами — а они у всех человечков длинные, загнутые, с каплевидной формой кончика. Братья они, что ли? Восемь приставал не отшатываются, расплываются в безумных улыбочках и по очереди расцеловывают разбитую статуэтку — не острую часть, конечно, а уцелевшие спину и грудь.

Один из тех, кто потерял сознание приходит в себя, с неопределённым возгласом указывает на происходящее сумасшествие и торопится к нему присоединиться — с ворчанием ползёт на четвереньках, расталкивая своих товарищей. Но доползти первым ему не удаётся — привлечённые его вскриком человечки тоже спешат расцеловать глиняную нимфу. И всё это без одного внятного слова. Стражники за моей спиной застыли в коленопреклонённой позе — счастливый всё так же молится, трусливый всё так же трясётся, без изменений. То, что они никак не реагируют, успокаивает — видимо, безумные человечки в чёрном обязательный атрибут богатой жизни в этом мире. Статуэтку целуют по второму кругу, и теперь каждый поцелуй сопровождается хвалебным возгласом:

— Божественный наместник!

— Посланник небес!

— Властитель земли и облаков!

— Эдельвейс среди ромашек!

— Сын великой династии!

Я закрываю глаза, считаю до десяти. Сбиваюсь, считаю снова. Сбиваюсь. Шум тормозит мыслительные процессы, голова не варит, из неё вылетают названия цифр, но на их месте возникают сто способов убить человека и сто способов спрятать его труп. Знания, которые останутся со мной до смертного одра. Но убивать своих подданных в первый же день перерождения несколько недальновидно — следует подождать немного, затаиться, чтобы ни у кого не возникло подозрений, и вынюхать, кого за большие и малые грешки пришибить сейчас, а кого попозже. Мой опыт говорит, что все люди достойны смерти — просто некоторые достойны не сейчас, а были в прошлом или будут в будущем. На десять сверхъестественных монстров обязательно попадалось одно чудовище в человеческом обличье.

— Заткнитесь! — рявкаю я, отшвыривая на балкон статуэтку, и человечки с расстроенным стоном валятся на пол, утыкаются лбами в ковёр. Разворачиваюсь кругом на пятках, ангелом возмездия нависаю над стражниками: — Плохо выполняете работу! Чудики лобызаться к высочеству полезли, а вы и ухом не повели, морды спрятали и притворяетесь, что ослепли.

— Но позвольте… — начинает счастливый стражник, чью радость мой ор нисколько не притушил, и запинается, смотря на человечков и явно подбирая слова. Переводит взгляд на меня и ласковым тоном, как маленькому ребёнку, говорит: — Разве вы не желаете насладиться истинной правдой? Убедиться, что ваше великолепие солнечными лучами озаряет серые будни народа? Позволить слугам выплеснуть любовь к вам, которая их переполняет?

А высочество-то затейник с огромным самомнением. Надеюсь, питается он не одними восхвалениями.

— Я желаю позавтракать, — отвечаю я и повышаю голос: — Слышали? Позавтракать!

Человечки подскакивают и бросаются врассыпную, сбивая друг друга с ног, — куда-то торопятся, но чёткого направления нет, бестолково бегают по комнате, и паническое желание угодить господину написано на их физиономиях. Один человечек выбегает на балкон и ни с того, ни с сего бросается на перила, переваливается через них и с визгом падает вниз. Остальные человечки инцидент с товарищем игнорируют и продолжают мельтешить. Стражники поднялись, вытянулись по струнке, наблюдают за ними с превосходством и лёгким презрением, поглядывают на меня, ждут приказа.

— С глаз моих скройтесь, — терпение моё на исходе и на человечков я форменным образом рычу, стараясь удержаться в рамках — тех, которые придумало общество и которые в общем и целом примерно одинаковы для всех культур. Охотиться проще. Никаких масок, никакого притворства. Охотник не подбирает слова, а начищает оружие, чтобы не давало осечек. — Быстро! Убирайтесь!

Меня едва не сбивает с ног — сперва мне кажется, что человечки ломятся к выходу и за энтузиазмом не замечают меня, но спустя секунду влажные губы присасываются к запястью моей правой руки и с громким чмоканьем отстраняются. Левой руке не удаётся избежать такой же участи. И снова ни одного чётко произнесённого слова — невнятные причитания и бормотание с умоляющей интонацией. Я вырываюсь, отталкиваю их и впервые осознаю, насколько слабо моё новое тело — человечки даже не пошатываются от моих ударов, руки до локтя прошивает лёгкая боль. Прячусь за спинами стражников, командую:

— Уберите их.

— Вы уверены? — спрашивает счастливый стражник и строит сочувствующую мину. — Лекарь сказал, что яд, которым вас отравили, туманит сознание, вызывает тревогу и уверенность, что кто-то невидимый вас преследует.

— Раз уж меня отравили, то кто-то, без сомнений, преследует, — зло отрезаю я, сохраняя внешнюю хладнокровность, но внутренне холодею и покрываюсь тонким ледком. Первым делом следует создать должность королевского дегустатора. Выстрел, взрыв, проникновение под покровом ночи с целью перерезать горло — всё это удары издалека, когда противник либо боится действовать с близкого расстояния, либо не имеет такой возможности. Яд же — это что-то личное. Смертельное послание от кого-то, кто ходит рядом, здоровается по утрам, желает приятных сновидений по вечерам и имеет доступ на кухню или достаточно хорошо знает работников дворца — к кому подступиться, что предложить, чем соблазнить.

— Новую партию организуют не раньше понедельника, — осторожно замечает испуганный стражник и старательно не смотрит мне в глаза, гипнотизирует моё плечо и бледнеет почти до синевы. — Мастер Геральт гарантировал бесплатное обслуживание. К вечеру ваши слуги осознают свои промахи.

— Нет! — меня передёрнуло, когда я представил, как человечки будут бестолково носиться по спальне, готовясь ко сну, и окончательно её разнесут: раздерут перину, разломают кровать, оборвут шторы. Да им в хлеву самое место — взбесят пару раз лошадь, она взбрыкнёт, лягнёт от души и, быть может, вобьёт что в их пустые головы. Я притянул испуганного стражника за жёсткий ворот, заставил наклониться пониже и прошипел: — Убрать недоразвитых.

Стражники отдали честь и вклинились в стенающую толпу человечков, подхватывали их под локти и буквально выволакивали в коридор, бросали посередине прохода и шли за новой партией. Брошенные человечки не вставали, так и валялись на мраморном полу и мелко тряслись — все в соплях и слезах, шмыгающие носом и ноющие. Мерзкое зрелище. Собрали бы мозги в кучку и сказали бы хоть слово — ещё бы подумал… Верными слугами разбрасываться вредно и опасно, однако к верности необходимо прилагать и острый ум, а эти бестолочи — заревут, захнычут и все тайны врагам выдадут.

Когда стражники тащили в коридор двух последних человечков, в спальню залетел тот, который свалился с балкона, — запыхавшийся, чумазый, с веткой, торчащей из ворота. Он очумело заозирался, бешено завращал глазами и снова бросился на балкон, с разбега прыгнул рыбкой вниз. Я жестом велел стражникам убираться и закрыть дверь, сам же вышел на балкон и перегнулся через перила. Внизу росли пышные клумбы, которые располагались так, чтобы вместе составлять необычайную картину — фрески, но выполненные не из камня, а из цветов. Человечек барахтался в одной из клумб — лежал на спине и дёргал руками и ногами, словно жук, перевёрнутый на панцирь вверх брюхом.

Вдоль аллей росли высокие стройные деревья — породу я не узнал, но отметил сильное сходство с клёном. Высадили их так, чтобы создавали тень на дорожках, но не мешали расти цветам. Изящные скамейки, красивые фонтаны, статуи животных и людей. Метров за пятьдесят от дворца клумбы заканчивались, деревьев становилось больше, и с балкона за деревьями уже не было видно, как обустроен парк. Прекращаю любоваться природными красотами, оцениваю своё положение — от раздражающих помех избавился, странное отношение стражников к себе отметил, союзниками не обзавёлся. Всё ещё абсолютно ничего не знаю о местных обычаях. Из доступных помещений не исследовал ту каморку. Решаю немедленно исправить досадное упущение.

Кровать с голым плоским матрацем, стол без ящиков, пустая тумбочка — отвратительный улов, не клюёт. Придурковатых слуг для патетичных воспеваний принято держать, как любимые игрушки, под боком, в общем ящике? Тупик. Заваливаюсь на кровать и, пялясь на золотистый балдахин, кричу:

— Эй, красномордый! — затаив дыхание, жду ответа. Тишина. Досадно, хоть и ожидаемо. — Я тебе ничего не должен, учти. И на будущее, претензии свои сверни в трубочку и засунь туда, где солнце не светит.

Вспоминаю его слова. Что там рогатая скотина сулила мне в новой жизни? Здоровье, могущество и обожание. Благодарю, обожания уже накушался так, что в горле встало и просится наружу. Накатывает слабость, живот скручивает острой болью, словно кто-то воткнул в него кинжал и провернул несколько раз — тело не слушается, не могу вдохнуть, горло намертво сжалось, спину выгнуло так, что позвоночник захрустел, ноги вытянуло и ступни свело судорогой. Я провалился в темноту. Плыву по чёрному бесконечному морю под чёрным бесконечным небом, вижу только себя и то смутно — бледная кожа словно подсвечивается изнутри, белые волосы водорослями путаются по водной глади. Мой внутренний свет усиливается, накаляется, и от кожи исходит невыносимый жар, забивается в нос и рот, заставляет жмурить глаза. Я превращаюсь в огненную лаву и погружаюсь в чёрную воду, тону.

За последние месяцы смерть слишком часто подбиралась ко мне вплотную, и с каждым разом моё желание жить росло в геометрической прогрессии — не то чтобы какая-то цель не отпускала меня на тот свет, я до сих пор не нашёл восхваляемого в умных книжках смысла жизни. Нет, ни цели, ни миссии — охоту к этим категориям я не относил, она была у меня в крови, давно стала образом жизни. Желание жить подпитывалось упрямством — назло выживу, выправлюсь, возрожусь, выстрою себя заново, но плясать под чужую дудку не собираюсь, даже если она принадлежит лично смерти. Я сам — жнец и собираю чужие судьбы, мои ножи окроплены кровью тысяч людей и тварей, я — вершитель. Я — судья.

Бултыхаюсь в воде, отчаянно гребу и, когда лёгкие начинают гореть, выныриваю на поверхность, любуюсь прекрасным закатом — темнота отступила, и небо окрасилось в нежно-золотой, солнечные лучи падают мне на лицо. Протираю глаза и понимаю, что закатный небосклон — балдахин, а солнце действительно изменило положение, и его лучи падают наискосок в окно, поджаривая мне нос. Боли нет, тело слабое, клонит в сон, глаза закрываются сами собой. Через силу сажусь, перед глазами в который раз темнеет — этому телу показаны ежедневные тренировки. Растяжка, силовые, боёвка, как минимум. Неплохо было бы изучить азы владения каким-нибудь оружием — пистолет здесь, скорее всего, не сыскать, больно уж обстановочка средневековая, а с мечами и шпагами я даже шапочно незнаком.

Промаргиваюсь, встречаюсь взглядами с незнакомцем, который, пригнувшись, заходит с балкона в комнату, — в тёмно-синих одеждах, на голове намотан нелепый тюрбан, лицо прикрыто платком так, что видны только голубые глаза, горящие яростью. Я всё ещё не отошёл приступа, он, как подозреваю, не ожидал увидеть меня в сознании и относительном здравии, поэтому пару секунд мы пялимся друг на друга в полном молчании и неподвижности. Первым реагирую я — отталкиваясь пятками, скольжу по кровати назад, падаю на пол, больно ударяясь задницей, и лихорадочно оглядываюсь в поисках хоть чего-нибудь, что отсрочит мою бесславную гибель. Привычка надеяться только на себя сейчас сыграла со мной злую шутку — забыл про стражников, болван, не позвал сразу на помощь.

— Убийца! Спасите! Стража! Убивают! — надрывая глотку, ору я и с превосходством скалюсь, когда наёмник дёргается к балкону, чтобы сбежать, поджав хвост. Но, видимо, кодекс чести не позволяет ему свалить вон и признать поражение — он тормозит, склоняет голову и закрывает глаза, словно набираясь смелости перед смертельной схваткой, и разворачивается к входной двери, вытаскивает из-за спины небольшой клинок — длиной не больше руки от кончика пальцев до сгиба локтя. Моё ликование сходит на нет, когда никто не спешит на спасение высочества — ти-ши-на, разве что птички за окном чирикают. Наёмник недоумённо склоняет голову и хмыкает. Платок не скрывает его мимику — я вижу, как он ухмыляется.

Меня мутит, на языке разливается горечь, и я блюю желудочным соком и желчью себе на колени. Не нахожу сил даже на отвращение и на то, чтобы вытереть рот, — с отупелым равнодушием смотрю, как наёмник издевательски неспешным шагом подходит к кровати и становится на неё грязными сапогами, пинает подушку, вытирает подошву о простыни. Почему мне так плохо? Это последствия отравления или щуплое королевское тельце разваливает на запчасти с рождения? Красномордый обещал здоровье! Почему я чувствую себя, как столетний старик, перенёсший десять инфарктов и загибающийся от подагры? С детства отец вбивал мне в голову, что демонам нельзя верить — обман с их стороны дело привычное и ожидаемое, и всё равно на меня накатывает иррациональная обида, наполняет желание закричать, как маленькому ребёнку: нечестно, нечестно, нечестно!

Но эта слабость длится считанное мгновение — в следующую секунду её место занимает ненависть и упрямство. Врёшь! Выживу, размажу убийцу ровным слоем по стенам спальни и выясню, кто его послал — и тогда пусть не серчают, выпотрошу и подвешу на собственных кишках. Глаз цепляется за механизм балдахина — обвязка по остову кровати, фиксация на крюках по всей длине столбиков и ни одного узла. У изголовья с моей стороны висит красивая золотая верёвка с пушистой кисточкой. Наёмник наставляет на меня остриё и принимает пафосную позу.

— Империя Тариан не знает чести, — ледяным тоном произнёс он. Таким зачитывают приговор серийным маньякам — без малейшего сострадания и с надеждой, что смерть будет мучительной и в загробном мире повторится раз так миллион. Он внимательно изучал моё лицо — не знаю, что он искал. Возможно, раскаяние. Возможно, страх. — Грязные лапы Дебайле дотянулись до самых укромных уголков континента, но на тебе, Ладвик Дебайле, беспредел творимый вами закончится. Твоя империя рассыплется и обратится в пыль, и через несколько лет никто не вспомнит твоего имени.

— Что уж говорить обо всех, если даже я узнал своё имя только сейчас, — я прикинулся, что ослаб окончательно и завалился на бок, незаметно подполз поближе к изголовью кровати, сокращая расстояние так, чтобы добраться до него одним мощным рывком. Подгрёб под себя одни из тех стриптизёрских штанов — хорошо, что разбросал одежду, как свинья, ищущая трюфели, землю, — скомкал их и швырнул в рожу наёмнику. Его секундной заминки хватило, чтобы я допрыгнул до заветной верёвки с кисточкой и дёрнул её изо всех сил. Дёрнул второй раз. Третий. Ничего не произошло. Балдахин не пошевельнулся. Четвёртый раз дёрнуть не успел — наёмник выпутался из штанов и замахнулся мечом. Я отшатнулся, и клинок врезался в столбик кровати ровнёхонько туда, где секунду назад была моя голова.

Убежать — мой единственный шанс на спасение. Я подскакиваю и бросаюсь к креслу — в честной драке не выиграть, придётся мухлевать, ужом ускользать, и обязательно, чтобы между нами была хоть хлипкая, но преграда. Спотыкаюсь и заваливаюсь в кучу белья. Неуклюжесть — это что-то новенькое, уровень выживаемости стремится к минусу бесконечности. Хватаю, что под руку попадётся, и бросаю в наёмника — он откидывает вещи свободной рукой, бьёт мечом, но я отползаю, с большим трудом уворачиваясь от ударов. Мне везёт — удачливый я сукин сын! — убийца становится на глянцевую рубашечку и поскальзывается, заваливает назад, падает в ворох одежды. Под его дикую ругань добираюсь до стола — сам бы выматерился, но дыхалка не позволяет, от недостатка кислорода перед глазами белые мушки. В боку неприятно колет.

Вытаскиваю из верхнего ящика стола бюст — мужик с пышными усами и закрученным чубом, — тяжёлая вещь, основательная. По весу походит скорее на гранит, чем на гипс, да и по внешнему виду тоже. Бросаюсь к входной двери — заперто. Чёрт возьми! Я под домашним арестом или имперские традиции отличаются особой оригинальностью? Бегу к балкону, но прыгать в качестве выбора вообще не стоит: высочество — форменный слабак, убьюсь как пить дать, ни одна клумба не спасёт. А если и выживу, так ногу обязательно сломаю — верный приговор, наёмник спустится и добьёт, как хромую лошадь. Пытаюсь закричать — изо рта вылетают сипы и хрипы, правую руку оттягивает статуэтка так, что мышцы побаливают, приходится переложить в левую. В каморке защёлки изнутри нет, а удержать дверь я не смогу — вычёркиваем из списка, тупик.

Наёмник в раздражении щерится — платок слетел с его лица. Прямой нос, тонкие губы, узкий подбородок. Вдоль челюсти — вязь незнакомых символов. В памяти всплывает одно слово, тоже незнакомое, — Дунхам. Кажется, опыт этого тела сохранился. Жаль, что драк высочество чуждался и тяжелее ложки ничего не поднимал. Выставляю бюст вперёд, как щит, наблюдая, как наёмник решительным шагом, по-бычьи склонив голову, идёт ко мне — и опять по кровати, невоспитанная скотина. В этот раз, правда, не выпендривается, речи не толкает, пафосом не брызжет — настроен снести мне голову с плеч без попыток впечатлить напоследок. Биться буду до последнего — хоть поцарапаю, но просто так не сдамся. Императоры без боя не подыхают!

Время замедляется, когда наёмник заносит ногу над краем кровати, готовясь спуститься… — и балдахин, наконец, падает — накрывает его с головой, прибивает тяжёлой тканью к перине и оглушает. Я, подволакивая внезапно онемевшую правую ногу, дохрамываю до кровати, подбираюсь к наёмнику, который пытается разрезать балдахин клинком, и, замахнувшись, бью его по голове. Удар слабый, убийцу не вырубает — он вслепую тычет мечом сквозь ткань и грозится убивать меня долго, мучительно и во всех смыслах незабываемо. Спокойно жду, когда он развернётся в другую сторону и остриё не будет целиться мне в горло, и бью ещё раз. Раздаётся хруст, наёмник прекращает дёргаться.

Жду ещё немного, убеждаюсь, что он не представляет угрозы, забираюсь на кровать с ногами и сажусь рядом — удобно получилось, кровь не разлетится, не заляпает мою одежду, я с ней как-то уже сроднился. Закрадывается мысль, а не снять ли с будущего трупа штаны — хорошие такие штаны, подходящие для занятий спортом или охоты, отличный вариант, если потребуется в ночи убегать от монстра по дремучему лесу. На порядок лучше вышитого прозрачного тряпья из шкафа. Потом понимаю, что ростом высочество не вышел, чтобы наёмничьи штаны таскать. Жаль. С худой овцы хоть шерсти клок, а здесь и волоска выгадать не удастся. Заношу руку с бюстом повыше и с силой опускаю. Балдахин пропитывается кровью — медленно, постепенно. Сначала появляется маленькое пятнышко, потом оно расползается, расширяется, а в его середине возникает небольшая, с ноготь, лужица.

Размеренно поднимаю и опускаю левую руку, пока не перестаю чувствовать плечо. Страшная одышка сгибает меня пополам, и кажется, что вот-вот начнётся приступ астмы, которой у меня отродясь не было. Тело наёмника чётко обрисовывается под балдахином, только вот на месте головы здоровенная багровая клякса и ткань лежит почти вровень с остальной кроватью. Левая рука полностью отнимается, но время для расслабления не настало — и не наступит до тех пор, пока я не вычищу всех императорских врагов подчистую, под корень не вырублю. Пошатываясь, встаю, откидываю край балдахина, вытаскиваю из неподвижных пальцев меч и тащу его к шкафу — закидываю внутрь и закидываю вещами, кое-как захлопываю створки.

Я измучен, истощён, выпит до донышка, но одновременно — взбешён до крайности, до помутнения рассудка и красной пелены, накрывающей удушливым одеялом. Ещё вчера мне казалось, что нет ничего ужаснее, унизительнее и кошмарнее, чем валяться на кровати и срать под себя, но у того мерзопакостного образа — вынужденности — жизни было оправдание — инвалидность. А здесь у меня двигаются руки-ноги, я целый император, властитель судеб, а вокруг настоящий дворец с шикарной обстановкой, а не берлинский охотничий домик, и я всё равно… червь, ничтожество, хлюпик, не способный за себя постоять. Мыльный пузырь — слегка прикоснись к нему, и он лопнет. Бах!

Оседаю около входной двери, опираюсь на неё онемевшим плечом и костяшками рабочей руки стучу по цветочным резным узорам. Два стука. Три стука. Ещё два. Скрежещет замок. Двери распахиваются, я падаю спиной вперёд, звонко стукаюсь затылком о мраморный пол. Надо мной нависает молоденькая служанка; в глазах двоится, но женскую красоту я оценю и в наипаршивейшем состоянии — она писаная красавица, кровь с молоком. Румяная, черноволосая, чернобровая, с огромными серыми глазищами и пухлыми красными губами. Когда земля перестаёт вращаться и потолок возвращается на своё законное место, на меня холодным душем обрушивается осознание — в её глазах не страх и не волнение за своего императора, а гнев и досада. Так смотрят крысу, которую накормили ядом, а сверху ещё и ногами избили, а она всё никак не откинет лапки.

В коридоре пусто, кроме нас никого нет; до нас это доходит разом, и она заносит ногу у меня над головой. Тонкий квадратный каблук с железной подмёткой врезается мне в левую скулу, скользит чуть ниже, разрывает щёку и скрежещет по зубам. Режущая острая боль вспыхивает в челюсти, языком я ощущаю каблук, его холод и острые грани, и ору. Адреналин выплёскивается в кровь, к нему присоединяется эндорфин, они смешиваются в дикий коктейль, и моё тело просыпается — на короткое время, но оно готово сражаться. Впервые с пробуждения я не слаб и не загибаюсь от боли — сейчас я вообще ничего не чувствую, кроме эйфории и жажды вонзить зубы в шею врага. В своей стезе, на своём месте — я снова охотник, и этой девчонке меня не сломать.

Когда она снова поднимает ногу, вцепляюсь в подол её платья — краем сознания отмечаю, что одёжка-то больно смахивает на форменную, а трусиков она не носит — и резко дёргаю вниз, другой рукой прикрывая голову, чтобы не прилетело случайным ударом. Вскрикнув, она падает и цепляет рукой вазу на маленьком столике — и столик, и ваза грохают об пол, осколки разлетаются в все стороны. Я перекатываюсь, наваливаюсь на девчонку — и чёрт возьми, высочество уродился настоящим коротышкой! — утыкаюсь носом её в грудь и карабкаюсь выше. Кулаками она превращает мои печень и почки в отбивные, я распахиваю рот, как голодная акула, и вгрызаюсь ей в ключицу — слегка промахнулся, целился в ярёмную вену.

Она визжит и перекатывает нас — теперь я распластан на спине, придавленный её телом, но зубы не разжимаю и обхватил крепко девчонку, прижав её руки к бокам, намертво сцепил пальцы в замок на её пояснице. Глаза заливает кровь, а когда дышу, воздух посвистывает сквозь дыру в щеке, на языке кусочки чего-то твёрдого — видимо, зубы не выдержали горячей встречи с каблуком. Патовая ситуация — мы катаемся по полу и пытаемся лягаться, и никто из нас не может причинить другому серьёзному вреда; она — потому что у неё зафиксированы руки, я — потому что держу её. Но эндорфин и адреналин скоро перестанут действовать, и я обречён — если опять скрутит от боли, девчонка придушит меня голыми руками.

Что-то холодное и почти невесомое скользит по моему подбородку, я отстраняюсь — серебряная цепочка с массивным круглым кулоном, в центре которого переливается тёмно-зелёный камень. Кулон скользит по её изящной шейке, звякает о мраморный пол, и я не успеваю рассмотреть символы, выгравированные в три ряда вокруг камня, как девчонка снова переворачивает нас и я валюсь на спину. Кулон — наверное, раньше он бы скрыт под корсетом платья, но выпал в пылу потасовки — болтается перед моим носом, гипнотизируя изумрудным цветом, и я, поддавшись необъяснимому порыву, хватаю его ртом и резко мотаю головой. Цепочка рвётся, девчонка отчаянно, по-животному кричит, будто я убил всех её родственников и сплясал на их телах. Нас окутывает изумрудное пламя — холодное пламя, не жжётся, а проходит по коже прохладой, — и девчонка хрипит:

— Предназначение, болван!

Кулон острым краем врезается в разбитые зубы и разорванную щёку, и я отвлекаюсь из-за короткой, но сильной вспышки боли. Девчонка улучает момент и пинает меня в живот. Слабый удар — в прошлой жизни я бы и не поморщился, но в этой меня складывает пополам. Я отпускаю её, откатываюсь в сторону, скрючиваюсь клубком и скулю сквозь зубы, а когда оглядываюсь в следующий раз — девчонка будто сквозь землю провалилась.

Отличный денёк. Горячая встреча от наёмных убийц. Ну, хоть кто-то меня встречает, что-то не вижу вокруг радостную толпу, которую осчастливило моё выздоровление. И словно в ответ на мои размышления в конце коридора раздалось сокрушающееся:

— Ваше Высочество, простите, стражники только что доложили… Ваше Высочество? Что произошло?..

Лекари

Ко мне спешат пять стариков в белых балахонах — шаблонные волшебники из сказок: длинная белая борода до колен, очки на половину лица в форме полумесяцев. Для полноты картины не достаёт волшебных палочек. За ними семенят три молодых парня — лет двадцать или меньше — видимо, ученики. Процессию замыкает мрачного вида мужик — высоченный, едва головой люстры не задевает, и широкоплечий. Он худ и бледен и выглядит нездоровым, но чувствуется в нём затаённая сила, мощь — попробуй кто его разозлить, так мгновенно сметёт ураганом, разотрёт в пыль. Коридор длинный, так что спешат ко мне долго — с минуту где-то, а мрачный мужик так вообще ступает неспешно, словно на прогулку вышел, а не к императору на выручку бежит.

Я валяюсь посреди коридора — незаметно спрятал медальон в карман штанов и раскинулся звёздочкой. Два раза поднимался уже, спасибо, не понравилось. То сумасшедшие человечки, то наёмные убийцы… Чего мне ещё ожидать, к чему готовиться? Каблук, распоровший мне щёку, подсказывает, что династию Дебайле здесь не больно-то и чествуют. Никогда не любил политику — не любил и не понимал, в политических хитросплетениях чёрт ногу свернёт, а потом споткнётся и сломает шею. Всё-таки в мечтах я сидел красиво на троне, деликатесы ел, любящим подданным махал, ночи проводил с горячими девицами и в свободное время наслаждался охотой — убивал бы чудовищ и человеческих ублюдков. Да… Славная была бы жизнь. А расшаркиваться с чинушами, послов иностранных принимать, бояться ляпнуть что резкое, чтобы не обиделся граф какой-нибудь или принцесса, и законы проталкивать — нет, увольте. От такой тоски и повеситься недолго.

Но выбора нет. Если не наведу порядок, долго мне не царствовать — кто-нибудь да постарается свернуть голову любимому императору, и, скорее всего, какая-нибудь попытка увенчается успехом. Испуга нагнать надо на каждого, у кого хоть в глазах промелькнёт желание возмутиться; уважение — это, без сомнений, важно, но пусть уж сначала обделаются от страха, а потом и к уважению приступят. Честность, справедливость, мудрость — красивые слова, но властителей мира не они держат на вершине успеха. Трепет держит, — трепет перед могуществом. Благоговение. Когда восхищаются, но знают — на примерах видели! — что гнилые мыслишки против императора в мгновение ока приведут на плаху.

Важно укрепить власть, внутреннюю и внешнюю. Память тела возвращается постепенно, и воспоминания мне совершенно не нравится, потому что нет в них ничего значительного, ничего ценного и секретного — словно держали высочество за придворного шута или ширму, за которой творили свои грязные делишки. Как бы не тянуло полентяйничать, ручки сложить и слугами командовать, но я понимаю — если император здесь не более чем фикция, то в необходимый момент его без проблем уберут, землицей присыплют и посадят на трон нового, угодного. Наблюдаю, как старикашки подбегают, суетятся, достают из своих белоснежных балахонов странные фонарики, светят мне в глаза, уши, рот — едва удерживаюсь от совета, куда они могут ещё посветить — и причитают.

На балахоне одного из них, который копается в сумке чуть в стороне, вышита эмблема — зелёная змея обвивает чашу на тонкой ножке. В нашем мире такая картинка символизирует медицину… Раздражённо мотаю головой — следовало бы догадаться: отравленный император внезапно приходит в сознание, ведёт себя странно, слуг выгоняет. К кому первым делом обратятся стражники? К лекарям, очевидно же. Долго обращались, правда, я уж успел сразиться с убийцами и побывал в паре секунд от того, чтобы бесславно отбросить копыта. В очередной раз.

Лекари меня поднимают, подхватывают под руки и, не переставая балаболить, затаскивают в спальню. Старики тащат, парни освобождают путь — двери пошире открывают, одёжки с дороги откидывают, осколки отпинывают, чтобы босые императорские пятки не порезались. Мрачный мужик топает позади. Странное от него впечатление — шаг тяжёлый, словно сваи вбивает, но в остальном… Не прикасается ни к чему, не шуршит, не говорит и, кажется, даже не дышит; парадоксальное сочетание шумности и незаметности — будто громкие звуки шагов существуют отдельно от него. Оглядываюсь через плечо, внаглую повиснув на старикашках, изучаю его, насколько позволяет залитый кровью глаз, и получаю в ответ вздёрнутую с насмешкой бровь.

Один из пареньков подбегает к кровати, не замечая кровавого пятна и торчащих из-под ткани ног, и спешно начинает заправлять верёвку, удерживавшую балдахин, в специальные крючки, и с каждым крючком на столбике или основе кровати балдахин поднимается выше, выше и выше, открывая отличный вид на раздробленную в хлам голову — розово-голубоватые мозги смешались с покрошенными костями, кровь на них собралась тёмно-багровыми полосами. Другой паренёк, споро складывающий остатки разбросанной одежды, первым замечает кровавую творческую композицию и вскрикивает, указывает на кровать дрожащим пальцем. Третий паренёк — он успел смотаться на балкон и только что вышел оттуда — тяжело оседает на косяку вниз, держась за основание горла, будто ему мешает дышать удавка.

— Ваше Высочество! — восклицает старикан, у которого на балахоне изображена эмблема — его поведение и манера держаться подсказывают мне, что он в руководит этой шайкой. Остальные бородатые притихли вон, бояться перебить, хотя самих раздирает от желания высказаться. Старикан с эмблемой вскликивает ещё несколько раз — то титул мой называет, то имя. Ладвик, Ладвик, Ладвик — повторяю мысленно я, как заевшая пластинка. Пора привыкать откликаться на это имя.

— Ваше Высочество! — старикан дохрамывает до трупа, ощупывает его и замирает, зацепившись взглядом за вязь символов на челюсти наёмника. Занервничал — до этого вроде как волновался, но не очень сильно, а сейчас видно прям — нервничает, поджилки от страха трясутся. Проводит пальцем по татуировке, глубоко вдыхает, но получается у него натуральный всхлип. Поворачивается ко мне и спрашивает удивлённо: — Ваше Высочество, как же так? Монархия Дунхам только и ждёт повода, чтобы напасть… Совет чудом отсрочил войну, а вы… Вы убили молодого наследника Ангже, и теперь откупиться от них не удастся!

Его слова меня поразили абсурдностью — от неожиданности я подавился, закашлялся и согнулся пополам. Откашлялся я быстро, но вернулась острая боль, снова резанула по желудку, отдаваясь в левый бок и низ живота. Ноги слабеют, голова кружится, сильно тошнит, на язык плеснуло желчью. Лекари ничего не делают — и я не преувеличиваю, даже поддерживать прекратили, разошлись в стороны, бороды с умным видом перебирают, искоса поглядывают на главного, что то и дело всплёскивает руками, выдаёт пафосную чушь о горе, которое обрушится на империю из-за меня, и неотрывно пялится на тело. Еле-еле выпрямляюсь — простреливает поясницу. Рот открываю, чтобы отчитать старика, — дыру в щеке охватывает жар. Со злости сжимаю челюсти — доламываю треснутый зуб. Великолепно. Сказочный день возрождения.

Наплевать. Нет, я, честное слово, планировал держать себя в рамках, не скалиться зверем, вспомнить о манерах и вежливо расшаркиваться до поры до времени даже с теми людьми, которых с радостью разорвал бы на кусочки, но в этой империи творится форменное безумие. На императора совершили покушение. Кого обвинить? Конечно же императора! Я этого молодого наследника Ангже за ручку в свои покои тащил? Я умолял его напасть на меня с мечом наперевес? Что за бред несёт этот старикашка и почему остальные его поддерживают? Трое парней сбились в кучку рядом с балконом, глазками стреляют, шепчутся испуганно — не выношу, когда из меня делают монстра незаслуженно. Привык зарабатывать звания честно — монстр так монстр, но сперва позвольте это доказать.

Мрачный мужик примащивается на письменном столе, ноги длинные вытягивает, скрещивает руки на груди и ухмыляется — мерзко ухмыляется, как режиссёр, который приказал бездарнейшим актёрам сыграть самого Шекспира на потеху публике, ведь нет лучшей комедии, чем чужой позор. Я отвечаю на его ухмылочку злобным прищуром, отмечая, что одежда у него точь-в-точь как у той девчонки, только мужской вариант, — форменная, тёмно-синяя, с белой каймой на рукавах и по низу, с золотыми пуговицами. Ставлю остатки поломанного зуба — слуга. Наглый слуга. Но мне нравится — в его глазах ненависть ко всему миру. И злой смех из груди рвётся. Знакомо, как в зеркало посмотрелся.

— Напомни-ка мне своё имя, — ласково попросил я главного старикашку и подошёл к нему вплотную, не позволил отпрянуть, намотал его бороду на кулак и резко потянул. Ученики и другие лекари ахнули, зароптали, но не вмешались. Ученики так и вовсе со всей молодой прытью бросились к выходу и спрятались за спинами своих учителей. — Видишь ли, после порции яда память напрочь отбило. Никого не помню, ничего не знаю. Своё имя от наёмника узнал, он мне и рассказал, что я, оказывается, император. Так как, говоришь, тебя зовут?

— Имя моё — Вальтер Мигарус, — с достоинством произнёс старикан и высокомерно задрал подбородок. Ещё в коридоре он достал три флакончика с мутными сероватыми жидкостями да так и сжимал их в ладонях. Лекарство? Не помешало бы. Перехватив мой взгляд, Вальтер замешкался, но с заметной неохотой вложил их мне в свободную ладонь. — Сначала выпейте раствор в синем пузырьке, а потом — в розовом. Лечебный настой из янтарного вылейте на ткань и прибинтуйте к щеке на пять часов.

— Хорошо, — кивнул я, но не отпустил его. Внешностью высочества разве что голубей пугать, да и то — как ни старайся, они скорее закурлыкают с умилением, а не разлетятся с испуганным писком. Следует научиться внушать трепет одним взглядом. Вальтера пока явно не впечатляю, несмотря на то, что чуть ли не всем весом навалился на его бороду, и кожа на его лице натянулась, словно стекла вниз, внешние уголки глаз опустились в печальной гримасе. Но старикан не выдал боли ни взглядом, ни жестом, кулаки только сжал так, что костяшки побелели. Отступать было глупо и означало признать себя слабее, а оригинального, красивого и впечатляющего выхода из положения я никак не мог придумать — чтобы и в грязь лицом не ударить и гордыню Вальтера поуменьшить. Поэтому продолжал держать его за бороду и строить хорошую мину при плохой игре — словно так и задумано и ничего нелепого не происходит.

— Чокнутый! — громким шёпотом сказал один из учеников своему товарищу, пока третий обеспокоенно на них шикал. — Мама говорила, что совсем крыша поехала…

— Бесполезный придаток Совета! — громко выпалил тот, к кому обращались, и с лихорадочным бесстрашием вылупился на меня. Мол, смотри — не боюсь, что ты мне сделаешь, жалкий червь? Добавил страстно: — Происхождение не одаряет ни умом, ни смелостью! В стране разруха, и ничего — во время пиров кусок в горло спокойно лезет!

Правдолюб. Пламенно верящий в свою правду. Учителя его не одёрнули, улыбались в седые бороды и наблюдали за мной, ожидая следующего хода, и это их отстранённое неучастие так взбесило меня, взбаламутило все внутренности, подняло изнутри что-то чёрное, отвратительное и мерзкое — я рванул к мальчишке, намереваясь вбить ему зубы в глотку, но позабыл, что всё ещё крепко держу бороду Вальтера. Делаю два шага — и меня отбрасывает назад под тошнотворный треск. По руке течёт тёплое и липкое, борода всё ещё болтается на пальцах, но руку уже больше ничего не держит. Лекари наклоняются вперёд — готовы сорваться с места, но не решаются. Ученики вытаращились на меня, у одного рот распахнулся, у другого дёргается глаз в нервном тике, третий — дрожит и хлопает губами, как выброшенная на сушу рыба.

Оборачиваюсь. У Вальтера половину лица будто корова языком слизала — ниже носа голые мышцы, зубы белеют кошмарной улыбкой, но крови нет, как у трупа, лишь желтоватая слизь. Моя рука измазана в этой слизи по локоть; я отшвыриваю оторванную бороду подальше, брезгливо вытирают ладонь о штаны — их уже ничто не спасёт — и с размаху разбиваю склянки с лекарством об его уродливую рожу. Не продумываю действия и просчитываю последствия, срабатывает охотничий инстинкт: вижу богомерзкую дрянь — и как можно быстрее её убиваю. Вальтер — перевёртыш, отвратительный монстр, принимающий вид тех, кого сожрал. Близкий родственник гулей, но, в отличие от них, в полнолуние, как оборотень, способен превращаться в волкоподобное существо.

Лекари визжат, их тела искажаются, начинают меняться — сильные эмоции автоматически запускают трансформации перевёртышей, эти твари теряют контроль и не могут сохранять свою форму постоянной. Сильно их задело — небольшой удар склянкой по морде их главаря, а они уже зарыдать готовы и растечься бесформенным куском мяса и слизи. Ученики заваливаются на спины: секунду назад стояли — и вот уже валяются на полу, и их перекосило сильными судорогами, исковеркало, стёрло человеческое обличье. Какая неожиданная находка — стая перевёртышей. Молодняк обычно сильно зависит от главного — того, кто их обратил — и его гибель их убивает. Четыре старикана лет уж двести как самостоятельные и бросаются на меня, целясь когтями в шею, но не достают — их сметает огненной волной. Не сжигает — пришпиливает к противоположной стене.

Вальтер крутится волчком, раздирает себе остатки лица, рукавом пытается стереть лечебные настои, и мне хочется засмеяться — в этой вселенной, судя по всему, перевёртыши-то слабаки, от малейшей царапины готовы разрыдаться, а от лекарственной водички — умереть с драматическими эффектами. Но проходит секунда, другая — и эликсиры из разноцветных склянок разъедают плоть Вальтера, как серная кислота. Кошмарное зрелище. Страдания его недолгие — за считанные мгновения эликсиры прожигают череп и достигают мозга. Перевёртыш издаёт последний агонизирующий крик и подыхает, валится на пол бесформенной кучей.

Ученики верещат на высокой ноте и распадаются на части — от них отваливаются склизкие куски мяса, кости размягчаются и гнутся, как гибкие стебли, голова изгибается внутрь, словно сдутый футбольный мяч. Они погибают, медленно и мучительно, и их смерть вселяет в меня уверенность. Наконец-то в этом мире я вижу что-то знакомое, привычное, греющее душу. Гибель чудовищ — записал бы и смотрел на перемотке, если было бы свободное время. Спиной чувствую приближение слуги — от него исходит плотная густая аура силы. Он обходит меня по широкой дуге и крадущейся походкой подступает к подвешенным старикам. Настоящий сюрприз — всю первую жизнь ненавидеть чудовищ, а во вторую очутиться в мире, где чудовища, видимо, обычное дело. Перспективы открываются широкие, но краткосрочные.

Слуга так высок, что возвышается над стариками, которые едва достают до земли носками своих расписных туфель. Щерится, склоняется к одному из перевёртышей, принюхивается. Интересно, это видовая вражда или слуга — верный охранник высочества, уберегает его несчастий и нападений? Вариантов накидать можно много, но время для раздумий крайне неудачное: в коридоре раздаются гулкие шаги, и в дверях показываются стражники — старые знакомцы, и без малейших перемен — испуганное лицо и счастливое. Они замирают на половине шага, пялятся на изуродованные трупы, размышляют о своей погибшей карьере, наверное, — после такого-то из дворца должны вылететь со скоростью реактивной ракеты.

Я принимаю серьёзный вид, стараясь своим поведением показать, что поводов для беспокойства нет и всё под контролем, и говорю:

— Разбираемся. Никого не пускайте.

Старики возмущённо мычат, но языки пламени лижут им лица и запечатывают рты — что бы они ни хотели донести миру в целом и стражникам в частности, слова разобрать невозможно. Стражники колеблются, но выходят, закрывают за собой двери — счастливый делает это с видом преданной собачонки, хвостом разве что не крутит, а испуганный то и дело возвращается взглядом к старикашкам и каждый раз, смотря, как они извиваются, приклеенные к стене, дёргается, словно ему нестерпимо хочется броситься им на подмогу. Когда двери почти захлопнулись, пристально, в быстро уменьшающуюся узкую щель, смотрю на испуганного — пристально, зло — и, прикоснувшись двумя пальцами к глазам, указываю на него. Жест во всех мирах означающий «не расслабляйся, я слежу за тобой, приятель». Испуганный гулко сглатывает — так громко, что слышно даже сквозь старикашечьи визги, — и плотно смыкаются.

— Трусливая оборотничья порода. Император не обязан знать, какие эликсиры для вас смертельны, — рычит слуга и, выпустив когти, проводит ими по дряблой шее крайнего перевёртыша, прочерчивает неровную линию выше, к виску и с силой нажимает. Коготь издевательски медленно проникает внутрь — сперва разрезает кожу, потом пробивает череп и неумолимо, короткими рывками впивается в мозг. Перевёртыш срывается на тонкий жалобный стон — не завидую ему, чувствовать, как тебя убивают, ощущать каждое движение убийцы на себе, но быть абсолютно беспомощным, неспособным пошевелиться, отклонить голову в сторону. Коготь с противным чавкающим звуком входит до основания вместе с первой фалангой пальца. Старик выгибается и обмякает, его тело безжизненно повисает в огненных путах. Слуга небрежно машет рукой, и оно падает на пол переломанной куклой.

Живые стариканы испуганно замирают — в их глазах откровенная паника и непонимание происходящего; перевёртыши до последнего не верили, что слуга осмелится их тронуть. Выходит, завуалированные издевательства над собственным императором — обычное дело? Безбоязненно насмехались над чахлым высочеством, и тот не мог и слова вставить, а потом шёл в каморку, будил своих человечков в чёрном и восстанавливал разрушенную гордость? Такие порядки мне не по душе — а вот от слуги я в восторге. В своей ненависти ко всему мистическому и сверхъестественному сделаю для него исключение — сильный жестокий союзник мне не помешает.

— Он умер, потому что напал первым, — произносит слуга ледяным тоном, отходит чуть назад и становится напротив перевёртышей, раздражённо притопывает ногой. Мне не видно его глаз и выражения лица, но окаменевшие плечи, идеально выпрямленная спина и ходящие по челюсти желваки выдают крайнюю степень злости. — Я беспристрастен и справедлив, поэтому вы будете жить. Что взять с шакалов, готовых вцепиться в жертву, на которую указал вожак? Запомните сами и передайте другим — император неприкосновенен. Кажется, все об этом забыли. Пример вашей жалкой стаи напомнит.

— Нет, — вставляю я, когда он замолкает, выдерживая театральную паузу перед тем, как отпустить несчастных, и выхожу вперёд, становлюсь на одной линии с ним, с интересом протягиваю руку к огню, что пляшет по телам старикам. Жжётся, но не обжигает и не оставляет следов. Идеальное оружие для убийцы. — Чтобы передать сообщение, достаточно и одного. Выбирайте, кто из вас останется жить.

Поворачиваюсь к слуге, приказываю:

— Позволь им сказать.

Пламя стекает с голов перевёртышей вниз, на их плечи и грудь, и в первые секунды они словно не верят, что им позволили говорить — вращают вытаращенными глазами, тяжело дышат, облизывают пересохшие губы, но молчат. Мои слова доходят до них медленно, и на их лице опять проступает неверие, — неверие королей жизни, которых швырнули в грязь и хорошенько по ним потоптались. Когда осознание обрушивается на них в должной степени, они начинают бессвязно кричать и выкрикивать смехотворные оскорбления, угрожают порвать меня на кровавые лоскуты. Я спокойно выслушиваю их душевные излияния, смотрю на слугу — и его равнодушие, убийственное хладнокровие меня восхищает. Я впервые за всю жизнь — за обе жизни, если уж точно — ощущаю душевное родство.

Я никогда не был изгоем — формально не был, но всегда выделялся из среднестатистических человечков. Жестокостью, яростью, страстью. Я был огромным костром посреди выжженное земли — ярким, живым, непримиримым. Тем, кто не идёт на компромиссы и не предаёт своих ценностей. Никогда. Даже ради тех, кого любит. Меня боялись, сторонились и порицали — даже в первую встречу многие люди чуяли во мне того, кто способен свернуть им шеи, и шарахались куда подальше. Наблюдали, шептались за спиной, показывали пальцем. Я всегда был чужаком. Иноземцем — но не по месту рождения, а по внутреннему содержанию. И сейчас, смотря на слугу, я впервые чувствую, что не один. Что нас двое, — двое наполненных неистовым гневом и готовых отстаивать право на этот гнев до последней капли крови.

Жестом велю заткнуть стариканов, и пламя мгновенно затыкает им рты. Прохожу к шкафу, раскрываю его, вываливаю на пол клубок одежды, беру меч и возвращаюсь. В глубокой задумчивости прохожу вдоль стены, на которой висят перевёртыши, разворачиваюсь и повторяю путь в обратную сторону. Меч волоку за собой, остриё противно скрежещет по каменному полу. Морщусь — мерзкий звук, от него болит голова и возвращается резь в животе. Щёку неприятно дёргает — с каждым вдохом воздух тревожит рану. Как же невыгодно всё повернулось — хорошие отношения с лекарями не помешали бы, но унижаться, чтобы выклянчить чудодейственную микстуру? Увольте. Высочество и так в этой империи и в грош не ставят, незачем усугублять ситуацию.

Клинок небольшой и лёгкий, но даже его я поднимаю с трудом — двумя руками сжимаю эфес и, приложив чрезмерное для этого тела усилие, втыкаю остриё в живот старику, висящему с края. Перевожу дух, подхожу ко второму. Повторяю. Когда набираюсь сил перед третьим, тот завывает подстреленным волком. Зря, успеет ещё навыться — повод сейчас организую. Все ранения не смертельные — перевёртыши скулят, дрожат, истекают кровью. Силы у меня закончились — добить не выйдет. Умирать будут долго — я этого не планировал, но жалости не испытываю. Перевёртыш-счастливчик вжимает голову в плечи, смотрит затравленно, но дёргаться перестаёт, не мычит, не кричит. Замер. Ждёт приговора. Я дружелюбно ему улыбаюсь. В голову приходит интересная мысль — может, получится красиво выкрутиться из ситуации.

— Отпусти его, — слуга молча выполняет просьбу и отходит к столу, вновь на него усаживается, цепко следит за каждым движением старикана, который, пошатываясь, растирает онемевшие руки и ноги. Когда перевёртыш устало опирается спиной о стену и побеждённо склоняет голову, я с некоторой долей церемонности говорю: — Тебе повезло. Любой другой монарх, узнав об ужасном заговоре против себя, который созрел в самом сердце дворца, вырезал бы всех. Лекари — те, к кому обращается и простой люд, и знать. Спасители, дарующие жизнь. Кудесники, борющиеся со смертью. Ваше призвание в десятки раз отягчает ваше преступление!

— Не понимаю… — пробормотал старик и быстро-быстро заморгал, словно пытаясь убрать пелену перед глазами, которая мешает увидеть истину. — О каком заговоре вы говорите? Глумление… Я его не одобрял, но беззащитность раззадоривает хищников. Заговор? Нет, если вы не называете заговором злые издевательства кукольников над марионеткой.

Он откровенен — лживую натуру не переделать, но страх смерти заставляет говорить правду, и за его честность я прощаю ему дерзкие слова в мой адрес, наматываю на ус — жалкий болезненный мальчик жил в красивой золотой клетке и действовал по указке серых кардиналов. Интуиция подсказывает мне, что обнаглевшие кукловоды, развращённые всевластием, нажили много врагов и недоброжелателей и народ — простой рабочий народ — их не любит. Недаром же удобную ширму для кукловодов несколько раз подряд пытались уничтожить — злодеем ведь выставляют высочество. Лавры забирают себе, наслаждаются властью, а собственные жадность, развращённость и жестокость сваливают на императора. Беспроигрышная схема — им остаётся лишь контролировать, чтобы династия не прервалась.

— Ты думаешь, наследник Ангже удостоился личной аудиенции в моих покоях? — с сарказмом отвечаю я и показываю на кровать. — Если память мне не изменяет, гости с добрыми намерениями не залезают через балкон, скрывая личность, и не пытаются нанизать хозяина дома на меч. И твой начальник, видя, что на императора совершено покушение, обвиняет его — обвиняет невинную жертву, едва не погибшую от рук коварного принца другого государства! Они объявят нам войну? Нет! Это мы бросим им вызов — либо они принесут извинения и заплатят откупные, либо мы их разнесём!

По большей части моя болтовня — хвастливое и пафосное пустословство, потому что я распрекрасно осознаю — в стране, где правят оборзевшие богачи, уверившиеся в своей безнаказанности, едва ли найдутся ресурсы на военные кампании. Но главное — не ловко жонглировать правдой, а запугать. Пусть поймёт, что император проснулся от долгого, долгого сна, — проснулся и в скором времени наведёт порядок. Кровью и болью.

— Не отворачивайся, посмотри на кровать, — я впиваюсь пальцами в подбородок старика и поворачиваю его голову в нужном направлении. В кровати с полуспущенным балдахином, которую освещают и окрашивают в золотые оттенки яркие солнечные лучи, окровавленный наследник Ангже выглядит чужеродно. — Я убивал его неторопливо, чтобы он успел пожалеть о своём необдуманном поступке. Бедняжка Ангже, как он плакал и умолял прекратить его страдания! И в благодарность за моё милосердие он согласился рассказать, кто же его послал. К сожалению, он не успел назвать всех — прихватило сердечко. Но одно имя прозвучало. Вальтер Мигарус.

— Прихватило сердечко? — с изумлением переспрашивает старик, и в его словах звучит сомнение не в правдивости моих слов, а в том, что я посмел так нагло и бессовестно соврать, когда доказательства, опровергающие мою версию, может увидеть любой, кто войдёт в спальню.

— Ты не ослышался, за свой слух можешь не переживать. Лекари разве не в курсе, что и у молодых возникают сердечные болезни? Ах, эта тяжкая монаршая доля… И любовные переживания юных лет! Кому известно, когда переступишь ту грань, за которой сердце не выдержит тревог и волнений, забарахлит и, ударив в последний раз, замолкнет навек? — я тяжело опираюсь на меч, чувствуя, как земля уходит из-под ног, но каким-то чудом не теряю сознание. Боль. Обыденность этого тела — боль. Меня опять скручивает, выворачивает, выжимает. Я — маленький кораблик в океане боли. Волевым усилием остаюсь в сознании — не имею права упасть в обморок, как слабак, перед этим стариком. Говорю ему: — Именно так ты и скажешь. Подтвердишь мои слова. Понял?

Старик кивает. Я тяжело сглатываю, подавляя тошноту, и приказываю, обращаясь к слуге:

— Сожги.

Старик вздрагивает и зажмуривается, сжимается и, кажется, даже уменьшается в размерах. Прикрывает голову руками и всхлипывает. Кровать вспыхивает жёлто-оранжевым пламенем — теперь вполне настоящим, которое не пощипывает слегка, а в секунду пожирает одеяло, подушки, балдахин и труп. Тело дёргается как живое; никакой мистики, обычные физические процессы — я не раз наблюдал такое, когда охота заканчивалась и наступало время заметать следы. Старик, поняв, что не горит, с опаской разогнулся и тут же закашлялся — свежий воздух с открытого балкона подпитывал огонь и дым быстро заполнял спальню. Слуга безмятежно сидел на столе и рассматривал свои ногти. Распахнулись двери и вбежали взволнованные стражники — испуганный бросился к кровати, сорвал гобелен со стены и попытался потушить разгоравшийся пожар, а счастливый подбежал ко мне и старику, подхватил нас под локти и потащил на выход. На слугу они не обратили внимания, словно его здесь и не было.

Заваливаясь вперёд и еле-еле переставляя ноги, я перегнулся прямо через стражника, зацепил седую бороду старика и притянул его к себе, прохрипел на последнем издыхании:

— Лекарства.

В коридоре стражник сгрузил нас прямо на пол чуть в стороне от двери и поспешил обратно в спальню. Я отдышался, рассматривая зажатый в кулаке клок седых волос, и брезгливо его отбросил, перекатил голову по стене, сфокусировался на старике, повторил:

— Лекарства.

Силы покинули меня, я заваливаюсь на старика, ударяюсь щекой о его плечо, и новая волна боли прокатывается по телу — от головы, начиная с изувеченного лица, и до пальцев ног. Не выдержал. У всего есть предел, и у выносливости этого тела предел наступает очень быстро и очень не вовремя. Я всегда был приверженцем теории, что человек может отключить боль — при желании побороть своё слабое тело, отключить нервную систему, сконцентрироваться на задании и превратить свою плоть в бесчувственный камень. Фрэнку моя теория не нравилась — возмущался, говорил, что уничтожаю в себе остатки человеческого, но в нашей работе человеческому и правда не было места. Рядом с монстрами выживают лишь монстры. И мне из раза в раз удавалось побеждать боль — были случаи, я, находясь на грани смерти, доползал до спасения — до трассы, до людей, до больниц. Но не сегодня.

Старик суетится, копошится в своём белом балахоне, изгвазданном на отличненько — кровь, дым, слюни, сопли — и сдавленно восклицает:

— В лаборатории!

Ровной походкой из спальни выходит слуга — в клубах дыма, словно вылезающий из преисподней демон. Его невозмутимая физиономия испачкана сажей, дыхание размеренное, но быстрое, и время от вдоха до выдоха можно хоть метрономом замерять. Резко разворачивается к дверям, делает замысловатый пасс левой рукой, и от неё отделяется здоровенный огненный шар, на секунду зависает над его ладонью и на огромной скорости летит в спальню. Раздаётся громыхание — так могли бы грохотать железные доспехи, если бы стражников прибило к земле чем-то тяжёлым, размазывая в лепёшку. Слуга пристально смотрит на старика, говорит:

— Повторишь слова императора. Свидетелей нет, — захлопывает двери, беспардонно забрасывает меня на плечо и сухо бросает перевёртышу: — Веди.

Лекарское логово находится недалеко, коридоры пусты, словно дворец вымер, мы по пути никого не встречаем, кроме маленькой светловолосой служанки, которая с подносом наперевес выскочила на нас из-за угла — чудом умудрилась ни в кого не врезаться, увернулась и, ойкнув испуганно, скрылась в боковом ответвлении коридора. У старика дрожат руки, и он долго копается с дверью, но, наконец, попадает ключом в замочную скважину и впускает нас в широкую светлую комнату с высокими потолками. Я представлял их больничку немного по-другому — с типичным средневековым налётом: развешенные повсюду сухие травы, чугунные котлы на вертеле в каминах, странные железки непонятного назначения, больше похожие на орудие пыток. Но нет, скорее смахивает на современную больницу.

Слуга кладёт меня на кровать справа от входа и становится у изголовья. Старик бегает вдоль бежевых стеллажей с десятком полок, подтягивает к ним небольшую лесенку, достаёт склянки и пузырьки, расставляет на широком столе и смешивает порошки в большой круглой ёмкости. Кидает пару кусочков неопределённого вида и растирает ступкой, наливает голубоватую жидкость из бутылки и перемешивает всё лопаткой. Из ящика стола вытаскивает стопку бинтов, свободной рукой подхватывает миску и спешит ко мне. Приготовил он неаппетитную массу серо-синего цвета — будто обычный синий цвет притрусили пылью. Я взглянул на слугу — тот признаков беспокойства не выдавал.

— Повернитесь, — попросил старик и, когда я выполнил просьбу, намазал порванную щёку лечебной мазью. Ни воды, ни дезинфекции. Магия убивает микробов или я умру от заражения крови? Увлекательный аттракцион. Старик пару секунд довольно любуется делом рук своих. Потом оценивающим взглядом проходится по моей одежде и брезгливо кривится. Ах да, блевота. Что поделать, не удалось мне принарядиться после нападения, всё так же и хожу — вонюч, грязен и жалок. Раздосадовано морщусь, и старик торопится достать смену одежды и с почтением указать на незаметную дверь в противоположной стороне комнаты.

Слуга кладёт мне ладонь на плечо, безмолвно прося подождать и не торопиться с водными процедурами, но я слишком раздражён, чтобы прислушаться, — скидываю его руку, с трудом встаю и вспоминаю про медальон, который, как Золушка туфельку, оставила мне на память девчонка. Пару мгновений сомневаюсь, но решаю, что старик предать меня не рискнёт, и достаю украшение — зелёный камень потрясающе переливается и сверкает, невероятное зрелище. Любуюсь секунду-две и протягиваю лекарю — тот заворожённо протягивает руку, пальцем касается драгоценного камня, обводит странные символы по кругу. Боковым зрением вижу, что слуга повторяет его жест — медальон околдовал и его.

— Забрал эту игрушку у наёмника, кто-нибудь знает, что… — договорить не успеваю. Старик и слуга одновременно пытаются схватить медальон, но неловко сцепляют пальцы в замок — между их ладонями загорается ярко-зелёным светом камень, ослепляет до белых пятен перед глазами и ползёт по рукам всех троих — я держу и не отпускаю цепочку, меня затрагивает слабее всех, но затрагивает. Мы таращимся друг на друга — три тупых зелёненьких человечка, и ладно я — мне простительно! Новичок в этом мире, да и любопытство сыграло злую шутку, но эти-то, эти! Два болвана. Готовлюсь к чему угодно — превратиться в жабу, например, или отрастить хвост, но ничего не происходит. Свет постепенно угасает, медальон снова выглядит невинной безделушкой. Прячу его в карман от греха подальше.

— Предназначение! — восклицает старик.

— Предназначение… — растягивая гласные, говорит слуга с лютым отвращением.

— Предназначение, — я попугаем повторяю за ними, злюсь на себя, откашливаюсь, маскируя заминку, и спрашиваю строгим серьёзным тоном: — Что за предназначение?

— Никому неизвестно, — пожимает плечами старик. — По земле разлетелось множество легенд о камнях судьбы. Говорят, они сплетают жизни людей, объединяя их общей целью. Камень судьбы может тысячи лет не реагировать ни на магическое влияние, ни на другие артефакты, ни происходящие вокруг события. Ни ритуалы, ни смерть, ни мольбы не разбудят камень, пока он сам не решит, что наступил назначенный час.

— Он вынуждает выбрать определённый путь? — слуга горько усмехается на мой вопрос, но в беседу не влезает, позволяет рассказывать старику.

— Нет, если ваши цели с другим человеком не имеют ни единой точки соприкосновения, камень промолчит. Некоторые поверья утверждают, что в подобных артефактах сокрыта могущественная сила и что с их помощью можно сместить бога с небесного трона и занять его место в окружении одиннадцати верховных жрецов, — старик замолкает и жамкает губами, отечески хлопает меня по колену, и это выглядит до смущающего не к месту. — Огромный валун может стоять на краю пропасти до скончания веков, но небольшой толчок свалит его вниз, и ужасный грохот его падения вызовет горный обвал. Камни судьбы не приказывают, а подталкивают, но где бы они ни появлялись — там разражаются громкие войны, умирают державы, вспыхивают восстания. Империю Тариан ждут нелёгкие времена.

— Хорошо, — говорю я и тут же исправляюсь: — Нехорошо. Как тебя зовут?

— Ринар.

— Ринар, Ваше Высочество, — с нажимом произношу я и выжидательно на него смотрю.

— Ринар, Ваше Высочество, — послушно повторяет старик.

— Молодец. А теперь выйди-ка, Ринар, и постой под дверью, пока я не приведу себя в порядок и не перекинусь словечком со своим слугой. Ломиться будут — не пускай. Как хочешь, так и оправдывайся, но обо мне ни слова. Не видел, не слышал, оставить лабораторию не можешь. Уяснил?

— Уяснил, — подтверждает Ринар и бросает на слугу мимолётный взгляд, и я вскользь делаю мысленную отметку, что и он тоже старательно избегает смотреть на слугу и, видимо, делает это так долго и так усердно, что слуга уже автоматически выпадает из его поля зрения. Старик исчезает за дверью, а я задумчиво изучаю древесный рисунок и ощущаю, как над моей головой сгущаются чёрные-чёрные тучи. Импульсивность до добра меня не доведёт — в первый же день устроил знатный кавардак и кровавую бойню. Слуга молчит — между нами назревает разговор. Он знает, что знаю я. А я знаю, что он знает, что знаю я. Но мы оба не торопимся открывать рты. Я откладываю одежду в сторону и обхожу лабораторию, изучаю содержимое ящиков, карабкаюсь по лесенке, чтобы рассмотреть стеллажи. За незаметной дверью, на которую указал Ринар, предсказуемо оказывается ванная комната. Но есть ещё одна дверка, в углу за стеллажами.

Когда я её открываю, меня накрывают флэшбеки из прошлой жизни — растерзанные невинные жертвы, сумасшедшие монстры, кошмарные подвалы и комнаты пыток, где чудовища вволю развлекались с пойманными людьми. Комната в два раза меньше лаборатории, без окон, освещается тусклым светом странных приборов — вероятно, магическими бра. На стенах подвешены человечки в чёрном — те, что устроили сегодня утром бедлам в моей спальне. На первый взгляд, они кажутся одинаковыми, но я запомнил пару примет — у одного болтается приметная цепочка на шее, у другого из кармана торчит кусок простыни, а у третьего — фингал под глазом и расцарапанное лицо.

Но сейчас они не суетятся, не бормочут восторженный бред, не спешат расцеловать мне руки — они все мертвы. У кого-то распорот живот, у кого-то голова болтается на тонкой полоске кожи, к кому-то подведены трубки, закачивающие в их тела разноцветные жидкости. Они все — материал для безжалостных и бесчеловечных экспериментов. Моя совесть выпрямляется в полный рост и с укоризной на меня смотрит — я их отправил на верную гибель, сам того не понимая. Убрать… Я приказал их убрать, но это означало переселить, уволить, перевести на другую должность, а не мучительно убивать. Вот и стал понятен смысл слов стражника о том, что новую поставку обещали через неделю. Человечки в чёрном — плод… Чего? Магических ритуалов? Они вообще были когда-нибудь людьми, или их делают из камней?

Эта комната — кошмарный контраст в сравнении со светлой уютной лабораторией. Спрашиваю подошедшего сзади слугу:

— Выходит, стражники сразу отправились к лекарям. Но те соизволили явиться через… Сколько прошло времени? Час? Два? Три? Я отключился от боли, и солнце изменило положение на небосклоне. Будь я в своём мире, сказал бы, что перевалило за полдень.

— Они выждали два с половиной часа, — ответил слуга. — В нашем мире время исчисляется в таких же единицах, как и в вашем. Секунды, минуты, часы.

— Почему?

— Совету выгодно, чтобы неизлечимая болезнь приковала императора к кровати, и аристократы подкупили лекарей. Те умело организовали любимому императору постельный режим — всего-то потребовалось подливать в утренний чай три капли отравы. Спихнули всё на епархию Мегиум — их церкви на ножах с нашими храмами. Чокнутые фанатики… Любому, кто посмотрит на них без должного уважения, грозятся надрать зад.

— Удивились, значит. Решили погодить со спасением высочества. Надеялись, что сбой получился случайным. Мало ли — подосланный слуга пожалел капель? Пошатается высочество по спальне, пошатается да и рухнет где-нибудь под стеночкой, всё равно далеко в таком состоянии не доберётся. Часок-другой пободрствует, а там, глядишь, и провалится самостоятельно в отравленные сновидения.

— Неожиданности побуждают людей совершать необдуманные поступки, — подтверждает слуга. — Император не должен был проснуться. Никогда.

— Но проснулся я, — отворачиваюсь от изувеченных чёрных человечков, задираю голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Высокий чертяка. — И как твоё имя, красномордый?

— Когда-то меня звали Андрос.

— А сегодня?

— Страх сковывает людям язык, и они боятся произнести моё имя вслух.

И снова откладываю серьёзный разговор на потом - мой маленький человеческий мозг отказывается обрабатывать новую информацию. Требуется небольшой отдых для запланированного техобслуживания. Я возвращаюсь к кровати, беру смену одежды и направляюсь к ванне, но посередине лаборатории меня скручивает очередной приступ: падаю на колени, утыкаюсь лбом в холодный пол и впиваюсь ногтями себе в бока — туда, где болит сильнее всего. Где горит прожорливое пламя, сжигающее внутренности дотла. Перекатываюсь на спину, но лучше не становится — моё тело умирает и хочет, чтобы я это знал, чтобы прочувствовал. Во рту железный привкус. Сплёвывая кровь на каменные плитки — красное растекается по бежевому. Красиво. Первый приступ с внутренним кровотечением — не обнадёживает.

— Ринар, позови Ринара! — я едва шевелю губами, но знаю, что красномордая тварь меня прекрасно понимает. Понимать понимает, однако не торопится помогать — приседает на корточки напротив моей головы и принимает свой истинный облик. С хвостом, костяным гребнем и копытами.

— Охотник, ты забыл, с кем имеешь дело? — с насмешкой интересуется он и машет перед моими глазами огромной когтистой лапой. — Так напрягись и вспомни. Демоны не предлагают честных сделок, всегда есть подвох.

— И какой же подвох в моей сделке?

— Лекарская отрава насылает беспробудный сон, который легко выдать за тяжёлую болезнь. Я же подменил её на яд. Настоящий яд, и от него не существует противоядия. Тело не сможет его вывести, никакие лекарства не излечат внутренних повреждений. Ты умираешь. Яд разъедает твои вены, внутренние органы гниют. Первыми откажут ноги. Какая досада... Снова прикован к кровати, снова абсолютно беспомощен. Наслаждайся обещанной царской жизнью, пока можешь.

— Тварь!

— Попрошу! — обижается красномордый ублюдок. — Умная тварь. Собирайся поживее, у тебя впереди горячая встреча с Советом и посещение храма. И если надумаешь взбрыкнуть, вспомни, что я — твоя единственная защита. Совет тебя прикончит быстрее, чем яд.

Я засовываю гордость подальше, сжимаю зубы и поднимаюсь. Его слова — одно сплошное противоречие. Ложь на лжи и погоняет ложью. Но истина где-то рядом, и я до неё докопаюсь.

Ловушка

Устройство ванной выглядит удивительно… не древним. На первый взгляд — обычная современная ванная, которую создал чуток безумный дизайнер со странными взглядами на красоту. И дальтонизмом. И любовью к средневековому антуражу. Огромная ванна, вытесанная из цельного куска скалы, система массивного трубопровода, нижний кран, сделанный в виде торчащей из стены трубы и небольшого рычага, и сверху — подобие душевой лейки со своей рукоятью. Лейку снять невозможно — она намертво закреплена в одном положении. Вода подаётся приятной тёплой температуры, но, как сделать горячее или холоднее, я не нашёл. Предположу, что научный прогресс здесь без проблем заменяется магическими чудесами.

Освежившись, на пару секунд зависаю у ростового зеркала. Щека зажила и шрама не осталось. Чудеса. Внешность свою я уже худо-бедно изучил, и сейчас меня интересуют не черты лица или цвет глаз, а расовая принадлежность. Кто я? Какой монстр? Стал ли я одним из тех чудищ, которых уничтожал в прошлой жизни, или превратился в совершенно неведомую зверушку? Или остался человеком? Внешний осмотр результатов не приносит — ни острых клыков, ни внезапно вылезающих когтей, ни отрастающей шерсти, ни суперспособностей. Кожа не отваливается, не растягивается, не высушивается до состояния пергамента. По всем параметрам обычные показатели, но почему-то вместо облегчения я испытываю досаду.

Если в этом мире нечисть живёт бок о бок с нормальными людьми, то её представители — равноправные члены общества. Мне не удастся прирезать какого-нибудь ушлого вампирчика и отпить его крови — такое прокатывало в моё охотничье бытие, здесь же такое, вероятно, приравняют к людоедству. И как бы я ни ненавидел сверхъестественных тварей, у меня достаёт здравого смысла признать: стать такой тварью в этом мире — лучший расклад. Первородной тварью, потому что обращённые — пешки своих вожаков-родителей, им никогда не вырваться из-под их власти.

— Я — человек? — спрашиваю первым делом у Андроса, вываливаясь из ванной в чём мать родила и вытирая мокрые волосы полотенцем. Длинные. Неудобно и непривычно. Обрезать бы. — Почему обычный человек правит нечистью? Не поверю, что магические зверушки склонились перед императором, благоговея от его мудрости. Секретный договор? Божественное покровительство? Ядерные бомбы, заложенные под каждым городом? Сегодня дела у высочества обстоят так себе, но когда-то же его предки на трон вскарабкались.

— Тебе рассказать историю с начала веков или начать повествование чуть пораньше? — усмехается Андрос, развалившийся на кровати. Его кожа сохраняла красноватый оттенок, который издалека можно было принять за сильный румянец, но вот над головой мерцали полупрозрачные рога, полностью выдавая его сверхъестественное происхождение. Он стащил у лекарей большой пучок какой-то травы с красными цветочками и лениво его жевал. Перехватив мой насмешливый взгляд, он нахмурился, отшвырнул траву через всю комнату куда-то к окну и наставил на меня палец: — Хоть одна шуточка про козла, и отправлю назад. На императорскую вакансию длинная очередь.

— К чему переживания? Яд сильно сокращает испытательный срок, — я выпрямился, отвёл волосы от лица, попытался расчесать их пальцами, но ничего толкового не вышло — волосы запутались намертво, закублились в колтуны, словно я их месяца два не мыл, и в целом напоминали шерсть заросшего и неухоженного пуделя. А сухими-то как красиво лежали! Для проформы я несколько минут промучился, проойкал, случайно выдрал, кажется, пару клоков и психанул окончательно — прошёл к ближайшему столу, шлёпая по полу босыми ногами, и схватил здоровенный загнутый нож, резанул волосы под самый корень у затылка.

Раздался мучительный стон, и вспышка невыносимой боли пожрала мою голову. Я закричал и вцепился в волосы пальцами — сперва подумал, что рука дрогнула и я снял с себя скальп, но потом понял — кровь, марающая ладони, течёт не из раны на голове, а капает с кончиков волос: те истекали кровью и продолжали рыдать — тот первый стон тоже принадлежал им. Я согнулся пополам, но устоял на ногах, тяжело дыша, и скоро ощутил, как волосы под моими руками заизвивались, вытянулись и начали стремительно расти. Три вдоха — и они снова болтаются где-то на уровне поясницы, щекоча задницу, и плач волос затихает. Отлично. Великолепно.

— Рапунцель, Рапунцель, выброси волосы в окошко, — тянет Андрос и гнуснейшим образом ухмыляется. — Парадоксально. Твои предшественники и шагу ступить боялись, а если куда и решались пойти, так выбирали между двух направлений — столовая и туалет. Я как-то предполагал в охотнике на нечисть больше благоразумия, чем в среднестатистических ребятах, которых воспитали на фильмах и книгах о волшебных мирах.

— Так я не первый?

Я ожидаю услышать что-то вроде «и не последний», но Андрос недовольно морщит нос и задумывается, словно подсчитывает количество несчастных, побывавших в императорском теле до меня. Пока он размышляет над судьбами мира, я оглядываю себя — повторные водные процедуры не помешают, а если моё краткое, но яркое — это уж я обеспечу — правление продолжится в таком же духе, то я не буду успевать вылезать из ванной.

— Не первый, но самый долгий, — даёт мне странную характеристику Андрос и, поднявшись, усаживается по-турецки. — Опытные образцы. Чтобы отследить процессы, но не сильно испортить тело. Яд. Ты разлагаешься. Они разлагались тоже.

— А я, значит, одобренная продукция?

— Главное, не забывай — одно лишнее слово, и ты перестанешь проходить по стандартам.

Я разворачиваюсь, возвращаюсь в ванну, открываю воду и, перекрикивая шум, спрашиваю:

— Словечек заумных в нашем мире нахватался?

— Да я и в своём на образование никогда не жаловался, — повысив голос, чтобы мне было слышно, ответил Андрос. — Но ты прав. Сам же у портала видел, что наши миры тесно связаны и плотно сотрудничают. Хотя сотрудничеством я бы это не назвал… Ваша планетка — отличные охотничьи угодья. Только подумай, как удобно — никаких массовых убийств и откровенной жестокости к людям. Граждане империи Тариан вовсю отрываются в соседнем мирке. А возвращаются сытые, окровавленные, довольные. Мудрейший император примирил все расы континента!

— И все терпят до назначенного дня? Подавляют голод до охотничьего отпуска? Не верю!

— Десять убийств в неделю — не сто. Легко списать на пьяные драки, банальные грабежи и семейные ссоры с печальным финалом.

Нарядившись в сменную одежду, начал терпеливо разбирать спутавшиеся волосы, прислушиваясь к своему телу, — ни намёка на необычную чувствительность. Я на пробу дёрнул волосы, скрутил их, загнул — никакой боли. Провозившись с причёской минут двадцать, я вспомнил рекламы шампуней, которые частенько крутили по телевизору — многие из них обещали в составе натуральные масла. Поищу-ка у лекарей на полках.

— Возвращаясь к моему первому вопросу… Я обычный человек? — в первом же ящике находится прозрачная склянка, в которой плещется жидкость, похожая по консистенции на масло. Пахнет приятно. Осторожно опускаю в неё прядь волос. Боли нет. Замечательно. Щедро плескаю в ладонь, растираю и толстым слоем наношу на волосы. Распутывать стало в разы легче.

— Обычный. Но папочка-император был недоволен — недаром женился на дриаде, хотел родословную волшебством разбавить. Надеялся, что магические силы помогут власть из номинальной сделать реальной. Любимый сын, наследник… Был. До семи лет. Возраст, когда пробуждаются таланты. У этого тела не пробудился. Император разослал приглашения лучшим мастерам-анималам и очень привечал тех, кто откликнулся, — даже собственного сына отдал на эксперименты. Живые волосы оттуда как раз.

— Никудышный из тебя защитник.

— Защитник старшего. Если старший не принимает решений, которые грозят прервать род, я не вмешиваюсь. Мастер Геральт знает толк в своём ремесле… Настоящий талант. Мальчишка поседел в девять лет, но ни разу не приблизился на опасное расстояние к порогу смерти.

— Отравление?

— Повторяю, я слежу, чтобы не прервался род. Технически, пока тело функционирует, а сердце гоняет по венам кровь, император жив. Совет знает об этом, — Андрос состроил презрительную гримасу и полностью принял человеческое обличье — кожа его снова стала нездорово бледной, рога окончательно исчезли. Он встал и указал на входную дверь: — Я чувствую, как во дворце нарастает паника. Поспешим, иначе через пару часов они устроят праздничный пир.

Отсутствие обуви меня раздражает — каменный пол дискомфортно холодит босые ступни, добавляю в мысленный список пункт "найти удобную обувь". Мы выходим в коридор, и первое, на что я обращаю внимание, — сильная задымлённость. Второе — Ринар с разбитыми носом и очками-половинками, наполовину перевалившийся через окно и цепляющийся за карниз, и это выглядит так, словно он с кем-то боролся и этот кто-то почти победил, перебросил его через подоконник, но наше появление спугнуло негодяя в последний момент и спасло Ринара. Третье — раскрытая сумка, которая валяется посреди коридора. Из неё вывалились мелки, порошки и какие-то склянки, чуть в сторону отлетели исписанные листки.

— Ваше высочество! Он… — я стаскиваю Ринара с подоконника, но он не удерживается на ногах, падает на меня всем весом, цепляется за плечи и безостановочно бормочет: — Спасайтесь, Ваше Высочество… Он… Свихнулся, свихнулся, совершенно свихнулся! Во дворец, чтобы убить… Совершенно свихнулся!

Я опускаю Ринара под стеночку, усаживаю, поднимаю за подбородок его голову, всматриваюсь сквозь дым в невменяемые глаза — создаётся ощущение, что старикан заперт в своём сознании, зациклился на последней мысли, что была в его голове перед… Перед чем? Белая лекарская мантия была вымазана невероятно, поэтому я сразу и не замечаю нового пятна, — нового пятна и прокола. Осматриваю ранение — поверхностное. Жалкая царапина не вызвала бы лихорадки и бреда. Видимо, лезвие было отравлено. Андрос склоняется над нами, озлобленно рычит, и в какой-то степени я его понимаю — я очутился здесь несколько часов назад, но уже крайне раздосадован, если не взбешён тем, что без приключений невозможно и шагу сделать.

Дальнейший события разворачиваются невероятно быстро — Андрос наклоняется к сумке, подбирает листки, вчитывается и отбрасывает их, словно они превратились в ядовитую змею, которая ужалила его в задницу. Озирается и крадётся по коридору к ближайшему повороту, — крадётся с крайней осторожностью, которая ему не подходит и сидит на нём, как рубаха на три размера меньше необходимого.

На четвёртом шаге вокруг него вспыхивает синим цветом круг, отделяет полупрозрачным барьером от остального мира. Андроса выгибает в спине — ужасно, неестественно, почти пополам. Так выгибает, что мне больно на это смотреть. Он кричит и принимает своё истинный облик, но происходит это не гладко и скоро, а отвратительно и мучительно. Обычно Андрос словно перетекает из одного состояния в другое, но сейчас от него отпадают куски человеческого образа — буквально отпадают, кусками мяса. И на кровоточащую плоть нарастает демонский образ.

Круг пульсирует синим цветом, который наливается и с каждой секундой становится ярче, насыщеннее, по нему пробегают незнакомые символы — память тела подсказывает, что это мёртвый язык Святогорья и что монахи на этом языке писали особые свитки, которыми изгоняли бесов, вселившихся в людей и не желающих возвращаться в огненные подземелья.

Но додумать я не успеваю — из-за угла выскакивает молодой мальчишка, лет шестнадцати, с коротким копьём наперевес и бросается на Андроса. Замахивается коротко, целясь ему в грудь, и бьёт. Остриё копья пронзает сердце, которое прекрасно видно под голыми рёбрами, что ещё не успели обрасти мышцами. Андрос снова кричит, бьётся внутри барьера, однако не умирает — его тело упрямо пытается себя исцелить, но магическая ловушка мешает, высасывает силы, не позволяет вырвать копьё из груди.

Я поднимаю сумку, кидаю её в мальчишку и, пока он на секунду отвлекается, спешу к барьеру — в нашем мире достаточно было перешагнуть магическую преграду или самую малость её разрушить, чтобы она прекратила действовать. Но удача отворачивается от меня — полупрозрачный барьер ощущается как настоящая стена.

— Убейте! — хрипит Ринар за моей спиной. — Ваше Высочество, смерть создателя…

Мальчишка вытаскивает нож из голенища сапога и скалится. Мне не хочется его убивать. Он — это я. Чую в нём родную кровь, или так пахнет ненависть? В этом мире так много злости и гнева — я никогда не видел столько в своей прошлой жизни. Приличия, правила, скука… Там все прикрывались масками с доброжелательными улыбками и стыдились дурных эмоций, но не здесь, не здесь. Приходится выбирать между мальцом, который ещё не нюхал пороха, и демоном, который щелчком пальца способен взорвать голову моему врагу. При других обстоятельствах… Прости, малец. Сегодня не твой день.

Мы с мальчишкой примерно одной комплекции, только это и позволяет мне победить — на моей стороне перевес опыта. Не то чтобы я был мастером боевых искусств, но моих знаний хватает, чтобы отбить руку с ножом, ударить по колену и сломать нос. Три быстрых движения — не идеально быстрых, но для нетренированного высочества сойдёт. Нож падает на пол, я его подбираю, бью пацана рукояткой по голове — хотел подарить ему спокойную, милосердную смерть без боли, но он уворачивается, спотыкается, испуганно ползёт прочь.

Андрос орёт от боли. Его сердце, нанизанное на копьё, бьётся всё медленнее. Я догоняю мальчишку, наступаю ему на спину и, не оставляя себе время на раздумья, вгоняю лезвие ему в шею. Он хрипит, булькает и захлёбывается кровью. Оглядывается и смотрит на меня — в его глазах неверие. Он не верит, что умирает.

Андрос перестаёт кричать. Он жив. Я слышу его хриплое тяжёлое дыхание. Пацан переворачивается на спину, из его рта течёт кровь. Он указывает на меня дрожащим пальцем и шепчет:

— Убийца… Все убийцы… — его глаза закатываются, в груди клокочет, но я умудряюсь разобрать: — Брат, я отомщу…

Кажется, намечается небольшое расследование, как в старые добрые времена. С политикой только бы разобраться.

Магия

Андрос неподвижно лежит в магическом круге, линии которого ещё подсвечиваются синим, но уже медленно затухают. Тело слуги застыло в полуформе — не человек и не демон, словно его слепили, как Франкенштейна, из частей различных существ, кое-как сшили и бросили подыхать. Сквозь изувеченную грудную клетку я вижу, как всё быстрее бьётся пробитое копьём сердце, как пульсируют вены и артерии, как вздымаются и сдуваются лёгкие.

Андрос представляет собой занятное анатомическое пособие — почти все мышцы обнажены, кое-где отлично проглядывают и кости. Его плоть медленно восстанавливается, раны затягиваются, окровавленные дыры зарастают — тело миллиметр за миллиметром выталкивает копьё наружу, избавляется от инородного предмета. Не утруждаю себя помощью — справится сам, живучая тварь.

Обыскиваю мальчишку — ничего. Единственное оружие, которое он притащил с собою, — жалкий нож; не военный, не охотничий — по виду обычный, кухонный, с грязной зажирненной рукояткой и хорошо заострённым, но исцарапанным лезвием. Воспоминания высочества не вяжутся с тем, что я вижу.

Пацан, не подготовленный к серьёзному противостоянию с нечистью, и в бедной одёжке, но со свитком из Святогорья наперевес — а такие абы кому не раздают, в Святогорье заперлись знатные фанатики, с младых лет воспитывают из перспективных детей воинов света. И свитки их стоят, как весь императорский дворец плюс конюшня с дорогущими породистыми скакунами. Я поднимаю сумку мальца, запихиваю в неё рассыпавшуюся мелочёвку, перекидываю ремешок через шею — с таких сокровищ я глаз не спущу.

Ринар малость очухивается, прекращает бредить и цепко за мною следит, время от времени ослабевшими пальцами царапая своё горло — дышать ему всё ещё тяжело и больно, яд гуляет в крови и продолжает отравлять организм. На моём левом плече сидит и мотыляет ножками маленький озлобленный охотник, нашёптывает в ухо: добей, он бесполезен, ни на что не сгодится, и в глазах его неприязнь — любви и преданности ни на грош, а страха недостаточно, чтобы служить верой и правдой.

На правом же плече развалился такой же маленький и такой же озлобленный охотник, но этот не так прост — этот отягощён стратегическим мышлением и советует повременить с категоричностью, подарить старикашке жизнь.

Приближаюсь к Ринару, сажусь перед ним на корточки, рассматриваю своё раздвоившееся отражение в его очках половинках. От мальчика-одуванчика не осталось ничего — моими стараниями и стараниями ненормальных убийц высочество превратился в бомжеватого вида безумца. Волосы, конечно, я уложил так себе — торчат в разные стороны и пушатся. Приглаживаю причёску, спрашиваю у лекаря:

— Чем помочь?

Ринар открывает рот, пытается что-то сказать, но связки его отказываются работать, и пару секунд мы с тупым выражением лица пялимся друг на друга, раздумывая, как бы поговорить, если обычным путём — словами через рот — не получается. Пока мы молчим, задымлённость в коридоре уменьшается, словно кто-то включил гигантский пылесос и тот стремительно очищает воздух.

Лицо Ринара озаряется радостью — будто на старикана снизошло просветление. Он вытягивает руку, задирает рукав и заметно напрягается, на его лбу вздувается пульсирующая венка. По его запястью прокатывается волна, рябь, и кожа собирается складками, краснеет, и на ней проступают сотни мельчайших капилляров — сначала рисунок хаотичный, непонятный, но через несколько мгновений складывается в чёткие картинки. Полка над столом. Ярко-розовый флакон. Пучок травы с синими вкраплениями — то ли цветами, то ли почками. На последнем рисунке синие точки зависают над горлышком флакона.

Несложное задание — найти, смешать. Захожу в лекарскую, полку отыскиваю быстро, с флаконом выходит сложнее — поставили далеко, с ростом высочества не увидеть, не дотянуться, и приходится таскаться с тяжёлыми деревянными стульями. Пучок травы выискиваю ещё минут пять, нахожу три штуки отдалённо похожих — выбираю наугад, с помощью детской считалочки, и ссыпаю синие лепестки во флакончик.

Прозрачная жидкость мутнеет, закручивается водоворотом и успокаивается. На выходе вспоминаю, что позабыл тот примечательный медальон в ванной, бросаюсь туда — вот он, родненький, поблёскивает на каменном бортике. Засовываю его в сумку и спешу к Ринару — неловко выйдет, если он уже заснул вечным сном.

Но нет — сидит, дышит тяжко, покряхтывает. Вливаю эликсир ему в рот и лишь потом задумываюсь, что возможно лекарство предназначено для наружного применения — обычно в новой обстановке я ориентируюсь замечательно, однако сейчас вокруг меня не антураж поменялся, а целый мир — делаешь что-то привычное, я бы сказал заурядное, но результат радует неожиданными поворотами и завихрениями.

Беспокойство оказывается пустым — Ринару заметно полегчало, бледность ушла, дыхание выровнялось, руки дрожать перестали. Он, пошатываясь, встаёт, плетётся к мёртвому мальчишке, падает перед ним на колени и наклоняется — распахивает рот и вгрызается зубами в коченеющее плечо. Удачно время для перекуса. Меня передёргивает в отвращении, рука сама собой тянется к ножу, которого у меня нет, а потом я вспоминаю — союзники. Это — один из союзников.

Обхожу Ринара, стараясь не прислушиваться к омерзительному чавканью, и наблюдаю за Андросом — вопреки моим ожиданиям тот так и валяется на полу, скребёт когтями по копью, и это выглядит забавно, словно уродливый здоровенный кот точит когти о крохотную деревяшку. Его тело почти пришло в человеческую форму — за исключением когтей и небольшого участка на груди вокруг раны.

Присматриваюсь к копью — на нём горят такие же символы, что искрились в магическом круге. Видимо, поэтому Андрос и не может его вытащить. Снова приходится подавить желание загнать копьё поглубже да посильнее — вздыхаю и выдёргиваю его. Магический круг ярко вспыхивает и окончательно гаснет, от него не остаётся и следа.

— Эй, лекарь! — окрикиваю старикана. Тот вздрагивает и отрывается от пиршества, поднимает голову, облизывает окровавленный рот. Оживился. Даже помолодел слегка. Сошли старческие пятна с щёк, разгладились глубокие морщины на лбу. Отвратительный людоед. — Два вопроса. Способен считать последние воспоминания мальца? В лекарскую кто-то без спроса заявится?

— Да, Ваше Высочество, около четырёх дней, зависит от яркости испытываемых эмоций. И нет, Ваше Высочество, кроме меня из старших врачевателей никого не осталось, а ученики проживают и учатся отдельно и являются по специальным вызовам, — Ринар с почтением склоняет голову и отгрызает смачный кусок от бока недалеко от правой почки, суёт руку в образовавшуюся дыру и эту самую почку выковыривает. Снова фокусирует взгляд на мне и уточняет: — Когда Ваше Высочество желает посмотреть воспоминания?

— Через две секунды, — я забрасываю копьё в лекарскую, закатываю под стеллаж, в самый тёмный угол, где его в тени невозможно заметить, если не присматриваться специально. Андрос — мой единственный помощник. Странный. Коварный. О верности говорить вообще не приходится, но всё равно — спасает, выручает, прикрывает спину. О его мотивах непременно разузнаю позже и тогда приму насчёт него окончательное решение, но сейчас не в моих интересах давать оружие против Андроса моим врагам. А в этом дворце, кажется, абсолютно все — мои враги. Выхожу в коридор, хлопаю Ринара по плечу, приказываю: — Сейчас.

— Слушаюсь, Ваше Высочество, — бормочет он с набитым ртом и перевоплощается в мальчишку. Худеет, уменьшается, смуглеет. Волосы укорачиваются и темнеют. Глаза слеповато щурятся сквозь очки — зрение улучшилось и видимость резко ухудшилась. Лекарская белоснежная мантия смотрится на тощем теле смехотворно. Личина меняется легко, лишь кое-где на коже проступает желтоватая слизь, но быстро впитывается в поры.

— Пользуешься привилегиями на полную катушку? — спрашивает бесшумно подошедший со спины Андрос. Цветёт и пахнет, словно и не подыхал пару мгновений назад. — Не брезгуешь способностями грязной нечисти?

— Грязная, чистая… Знаешь, иногда вокруг накапливается так много грязи, что вычищать бесполезно. Единственный выход — вываляться в ней и обжиться, — я произношу это деланно хладнокровным тоном и с самым философским видом, который могу на себя напустить, и наблюдаю, как Ринар концентрируется, жмурится и пыжится — демонстрирует мысленный процесс во всей красе. — Ответь-ка лучше, и желательно честно… Вслепую играть в твои игры я не намерен. Так глупо попасться в ловушку ребёнка — зачем? Какой спектакль ты здесь устроил?

— Я ведь тоже не могу причинить вред императору, если на нём прервётся его род. У Ладвика Лунного нет детей — ни официальных, ни бастардов, а все родственники, даже самые дальние, умерли. Злой рок, что поделать, — Андрос скривился в сочувственной гримасе и похлопал меня по плечу. — Бедная сиротушка, напряги извилины и подумай, с чего бы клятва верности позволила мне заменить снотворное на чистейший яд?

— Намерение? Ты обманул магию намерением? — я поморщился. В этом уравнении не хватало переменной. Ринар расслабился, встряхнулся и приоткрыл глаза — кажется, нащупал воспоминания. Это выглядело так странно: вот он, мальчишка, лежит бездыханный, но рядом живёт и здравствует его точная копия. Погодите-ка. Меня осенило. — Тело. Твою преданность узлом завязали не на душе, а на теле. Ты убил императора, но сохранил мясной костюмчик. Что, Андрос, жажда власти взыграла? Решил править империей, подселив в тело монарха обречённую душонку, которая довольствовалась бы богатым столом и золотыми цацками?

— И к чему бы мне в таком случае устраивать спектакль? С чего бы перебирать душами? Сгодилась бы самая первая, отчаявшегося пьянчужки, — Андрос смерил меня разочарованным взглядом. — Тебе понятны лишь низменные мотивы: деньги, слава, похоть. И свою одёжку ты примеряешь на других. Но существуют цели… Великие цели.

Нашу беседу прерывает Ринар — задирает голову, с преданностью заглядывает в глаза и спрашивает:

— Что Ваше Высочество желает услышать?

— Краткое содержание последних дней. О чём думал, чем дышал, что ел. Планы, встречи, подозрительные знакомства. Всё, что выбивается из будней… Кем он, кстати, был?

— Пекарем.

— Всё, что выбивается из будней обычного пекаря.

Андрос достал платок из нагрудного кармана, с брезгливой гримасой склонился над Ринаром, смахнул с его щеки кусочек сочащегося сукровицей мяса и бросил платок на пол. Старик не дёрнулся, не отпрянул — сидел каменной статуей, словно могущественный демон не обтирал его испачканное лицо. Андроса боялись, как боятся случайно встреченного в лесу медведя — и старательно сохраняют неподвижность, притворяются мёртвыми в надежде, что косолапый пройдёт мимо.

— Ненавижу нерях, — поясняет Андрос на мой немой вопрос и отходит в сторонку, усаживается на подоконник в любимой позе — ноги вытянуты, руки скрещены на груди.

Я поправляю намокшую повязку, почёсывая зудящую щёку, — как ни крути, а мыть голову было плохой идеей — и пинаю Ринара под тощий зад, чтобы поторопился. Пожар привлёк внимание всех во дворце, но его, судя по всему, уже потушили, и скоро по коридорам забегают слуги, спеша поделиться со знакомыми свежими сплетнями.

— Дом — спальня, крохотная кухня, отхожее место. Три дня сплошной дом. Из угла в угол. Я шатаюсь из угла в угол, словно пьяный. Вселенная кружится. Перед глазами всё расплывается. Мне плохо, — глаза Ринара закатываются, он словно полностью погружается в чужую жизнь, присваивает себе прошлое другого человека. — Я потерял кого-то дорогого. Кого-то любимого. В моей груди кипит ярость. Я жажду мести, и она скоро свершится. Всё для этого сделано, остаётся только ждать. Мне подадут знак, и я нанесу удар. Убийца умрёт.

— Знак? — я пытаюсь выцепить из потока сознания важную информацию. Чувства, эмоции — я видел их в глазах умирающего мальчишки. Гнев, отчаяние и боль я угадаю с первого взгляда. Коктейль, бурлящий в венах человека, который потерял смысл жизни и заменил её жаждой мести.

— Вчера. Таверна «Беззубый моряк». Отдельный зал для богатых гостей. Я прохожу внутрь, стараюсь сделать это незаметно, по стеночке. Крадусь в тенях, подальше от ярких ламп. Как жаль, что я не владею магией и не способен укрыться от чужих взглядов. Мне чудятся шпионы, императорские шавки. Всё, что мне необходимо, это продержаться одни сутки. Завтра всё будет кончено.

— Кто тебя встречает? — у меня нет времени выслушивать чужое нытьё. Сожаления… У каждого человека за спиной висит по огромному мешку сожалений. Интересно ли это кому-нибудь? Нет. — К кому ты пришёл? Кто-то заплатил тебе, ведь свитки из Святогорья стоят немало, да и после дела тебе бы пришлось податься в бега и залечь на дно. С пустыми карманами такого не провернуть. Богатенькие заговорщики тебе подвернулись, а?

— Четыре человека. Скрывают лица под капюшонами. У одного я вижу медальон Львиного дома из Святогорья. Второй говорит с акцентом. Похоже на Дунхам. Двое оставшихся совершенно непримечательны. Скорее всего, слуги. Мне обещают большие деньги, но я отказываюсь от золота. Всё, что мне было нужно, — обещание мести, и его я уже получил.

— Каков план?

— Мне не рассказывают. Не доверяют. Боятся, что проболтаюсь. Раскладывают на столе карту дворца, прочерчивают дорогу, называют время. Я должен подойти минуту в минуту и засесть в засаду. Выжидать. Если император свернёт сюда, я активирую ловушку. А если нет… Значит, он, наконец-то, подох. Убийц несколько. Мы окружим птичку в царских одёжках и свернём ей шею.

Ринар застывает, хватает ртом воздух, и с него сползает личина мальчишки, обваливается шматами мяса, перемешенного с жёлтой слизью. Он тяжело выдыхает сквозь зубы и возвращается к трапезе — обгладывает косточки пацана, восстанавливает силы после перевоплощения. Наблюдение за ним сродни отвратительному удовольствию, когда не хочешь смотреть, но и отвести глаз не можешь. Безжалостный хищник, уверившийся в своей безнаказанности.

Я копаюсь в воспоминаниях высочества, пытаясь понять — смогу ли найти в посланцах из Дунхама союзников? В памяти всплывают обрывки фраз и бесед. Дипломатические переговоры. Пожелтевшие страницы какой-то книги. Я вспоминаю, что Дунхам — последний оплот свободного человечества. Что по всему континенту правят дьяволиады — где-то открыто, а где-то скрываясь за троном и довольствуясь мантиями серых кардиналов.

Но вражда Дунхама с империей Тариан — куда больше, чем политические интриги и расхождение идеологий. Это вражда кровная, тянущаяся сквозь века. Когда-то давно император из рода Сомоса Дебайле похитил девицу из правящей семьи Дунхама. Изнасиловал, обрюхатил. Девица ему отомстила — слухи разнятся, но по большей части сходятся в том, что она его оскопила. Так он и подох — без чести и без яиц, а её прилюдно казнили вместе с малолетним бастардом.

Перемирие отметаем. С моей стороны против выступит нечисть, а со стороны Дунхама — настоявшаяся за долгие годы ненависть. И это, если не вспоминать, что с пару часов назад я прикончил наследника их престола. Иронично. Единственные, с кем бы я искренне хотел объединиться в войне против проклятых дьяволиад, прикончат меня раньше, чем я рот открою и произнесу «Здравствуйте».

— Так где, вы говорите, у вас здесь столовая? — мыслями о высоком не наешься, пора бы подумать и о насущном.

Ринар подхватывается, вытирая рот рукавом, но его останавливает Андрос. Смотрит на меня с насмешкой и говорит:

— Выше Высочество убегает от проблем к вину и еде?

Он откровенно меня провоцирует, берёт на слабо, но зачем? Непонятно. Именно поэтому я ведусь. Мне любопытно.

— Твоё Высочество в добром расположении духа, так что не стесняйся, предлагай другой маршрут.

— Совет, — Андрос многозначительно поднимает брови. — Ваша жена.

— Отлично. Веди, — я изображаю руками приглашающий жест и через плечо бросаю Ринару: — Прибери за собой.

Минут десять мы петляем по коридорам. Дым рассеялся, но в воздухе до сих пор витает отчётливый запах гари и жареного мяса. Я знаю, что это запах подпечённой на открытом огне человечинки, но мой оголодавший желудок всё равно требовательно и тоскливо воет. Андрос усмехается и ускоряет шаг, и мне почти приходится перейти на бег — коротконогому высочеству за рогатой каланчой нелегко угнаться.

Мы заходим в богато украшенную комнату, где в мягких креслах, расставленных вокруг круглого стола, сидят пятеро не-человек. Вампир, химера, нечто склизкое и прозрачное, одноглазая карлица и банши. Они нас не видят, болтают о том, как тяжело править огромной империей, попивают янтарную жидкость из высоких стеклянных бокалов и тяжко вздыхают.

— Совет, — поясняет Андрос. — Одиннадцать мудрецов при императоре. Одиннадцать — священное число. Но шестеро предпочитают вино и продажных женщин делам государства.

Я киваю и прислушиваюсь к разговору.

— И что мы в итоге имеем? — спрашивает банши, откидывая упавшие на лицо белоснежные пряди. Она, как и вся её порода, словно высечена из мрамора. Ни румянца, ни проступающих вен, ни кругов под глазами. Идеальная белая кожа. Водянистые светлые глаза. — Снадобье перестало действовать, лекари пропали без вести. Хотя… Ставлю сорок золотых, что обгоревшие трупы в покоях моего мужа — исчезнувшие врачеватели. Гилберт, у тебя сохранилась настойка?

— Ох, Мелина, неужели ты решила замарать свои нежные ручки? — усмехается расплывшаяся в кресле медуза.

— Не тебе ложиться с ним в одну постель, — кривится Мелина. — Тощее костлявое тельце. И вечно холодный, как жаба. Будто кто-то из вас был бы в восторге от жабы в своей кровати!

— Ну-ну, милая, — ласково тянет вампир и поправляет свои идеальные золотистые локоны. — У всего есть своя цена. Ты согласилась на эту. Быть великой императрицей, но раздвигать ноги перед жалким трусливым человечишкой.

— Не беспокойся, — влезает в разговор одноглазая карлица. — Когда стража отыщет твоего муженька, мы его быстренько успокоим. Пара капель в чай, и никаких проблем. Всё будет замечательно. Рогатая скотина крутит свои шуры-муры, но держится в стороне.

Химера — полный мужик с залысинами, наряженный в нелепый красный кафтан, — нервно дёргает хвостом из стороны в сторону и ворчит:

— Последние дни мне снятся пугающие истории. Вы сколько угодно можете говорить о моей паранойе, но в моём роду были сильные предсказатели. Как бы это не заговорила пророческая кровь…

— Ламба, засунь свои пророчества себе в задницу, — обрывает его невнятное бормотание вампир и с грохотом ставит свой стакан на стол. — Надоели эти нелепые посиделки в ожидании… Чего мы ждём, кстати? Возвращения блудного императора? Ха! Вот так знаменательное событие! Если бы я не насмотрелся на эту унылую рожу за девять лет его правления, то ходил бы к нему в спальню, как в музей… Но вы заметили, да? Я туда не захаживал!

Подслушивать — весело, но когда поливают дерьмом кого-то другого. Свежие сплетни — это всегда интересно. Кто кого ненавидит, кто с кем трахается и кто кого использует. Но слушать подобное о себе… Нет, приятного мало. Я, конечно, понимаю, что конченый мудак, если не сказать чего похуже, но моё самолюбие шепчет мне — нет, ты умный, красивый и сиятельный, с какой стороны ни глянь. Моему самолюбию больно, когда меня макают рожей в помои. Поэтому я оборачиваюсь к Андросу и требую:

— Прекращай этот цирк. Снимай морок, или купол молчания, или как называются твои штучки-дрючки? Я хочу, чтобы они смотрели мне в лицо, когда говорят это.

Андрос демонстративно щёлкает пальцами, и я шагаю вперёд. Пафосного появления не получается — я спотыкаюсь о край ковра и лечу носом в пол. Вся пятёрка поворачивает головы в мою сторону и смеряет меня презрительным взглядом. Не то чтобы я ожидал оваций и восхвалений, но, чёрт их дери, у них ни один мускул на лице не дёрнулся. Им наплевать. Мелина закатывает глаза и поднимается, отряхивает платье, цедит:

— А вот и муженёк нашёлся, — и, как пава, плывёт на выход.

Ламба, Гилберт и одноглазая карлица спешат за ней. Мы остаёмся втроём — я, вампир и Андрос. Последний разваливается на диванчике у камина; голова свисает с одного подлокотника, а ноги — с другого. Вампир изучает меня, как бактерию под микроскопом. Спрашивает насмешливо:

— Возмущения? Не стесняйтесь, Высочество, мои уши в вашем распоряжении. Обещаю, постараюсь смеяться негромко.

Я не склонен действовать наобум, в пылу гнева. Да, нередко я позволяю злости собою руководить, но это продуманное позволение, осторожное, когда десять шагов наперёд просчитаны и распланированы. Однако сейчас перед моими глазами падает красная пелена. Всему виной чувство беспомощности — больше всего на свете я ненавижу это чувство, оно превращает меня в зверя. Я бросаюсь вперёд, на вампира, вцепляюсь ему в горло, давлю. Под пальцами нет ни тепла, ни пульса. Самое бессмысленное нападение — дурацкая попытка задушить мертвяка. От высочества, что ли, передалась дурость? Смешно.

Вампир тоже считает происходящее безумно смешным.

— Кукла возомнила себя человеком?

— Повеселишься, когда я вгоню тебе кол в сердце. Вы стали забывать, кто сидит на троне. Вы за это поплатитесь! — я откровенно блефую. Говорю штампами и шаблонами, которые обожают голливудские киноделы. Не прокатывает.

— Мальчишка, — шипит вампир, и его желтоватые глаза наливаются кровью, горят, как рубины. — Кажется, это ты забыл, кто здесь главный. Империя Тариан — наши владения. Ты и твоя семейка не больше, чем фикция. Ширма. Я думал тебя пожалеть… Лекари говорили, ты всё слышишь и чувствуешь. Тяжело быть трупом, а? Незабываемый опыт. Я считал, что после такого в твоей черепушке добавится немного мозгов. И ты будешь вести себя тихо-тихо, как мышка. И что же? Первым делом ты вкогтился мне в горло!

Он бьёт меня по рукам. Моё запястье ломается с громким треском, словно сухая ветка. Я ору, но тут же захлёбываюсь криком — вампир крепко сжимает мне шею. Дышать тяжело, я задыхаюсь, и снова волной накатывает боль от яда, гуляющего у меня в крови. Внутренности сжигает прожорливое пламя.

— Андрос! — хриплю я, царапая ледяные пальцы вампира. — Андрос, помоги!

— Тупая шавка, — хмыкает вампир. — Пора бы уже запомнить, что тебе никто не поможет. Всё предначертано. Всё предопределено. Задуманный распорядок… Его никто не перебьёт, никто не изменит. И ты в этом распорядке — пешка. Твой рогатый слуга не вмешается, потому что ты жив и я не собираюсь тебя убивать. Я всего лишь залью тебе в глотку сонное зелье, и ты снова превратишься в полутруп. И будешь лежать неподвижно в покоях до конца своих дней. Слышать, как остальные живут, и завидовать.

— Андрос! — я скашиваю глаза на рогатого, но тот и не думает шевелиться. Всё так же лежит на диване и выжидающе смотрит. Словно чего-то ждёт. Но чего? Хитрая мразь! Какого чёрта я повёлся на его уговоры? Зачем отправился в новую жизнь, не разобравшись со старой? Чтобы полдня походить на своих двоих и отправиться в вечную спячку? Я хриплю и с трудом выдавливаю: — Убей его. Сними голову с плеч.

Андрос улыбается и встаёт. Это даётся ему нелегко. Словно что-то давит на его плечи, прибивает к земле. Но Андрос сопротивляется и шагает вперёд, поднимает руки. Поверх человеческих ногтей на его пальцах вырастают длинные чёрные когти, но его запястья вдруг обвивает светло-голубая прозрачная цепь и затягивается, с шипением прожигая кожу. Андрос чертыхается сквозь зубы и замирает. Вампир смеётся.

— Какая жалость. Собачку не пускает поводок.

Впору бы отчаяться и сдаться, но я упрямо повторяю:

— Убей.

И цепь, сдерживающая Андроса, рвётся, рассыпается на звенья, которые исчезают, не долетев до земли. Он оказывается рядом со мной в мгновение ока и бьёт вампира наотмашь прямо по его мерзкой оскаленной пасти. Секунда — и меня больше ничто не держит, я валюсь на землю и надсадно кашляю. Вампир пятится; на секунду его очертания размываются — он включает свою вампирскую суперскорость, но Андрос не менее быстр. Он бросается ему наперерез и выполняет мой приказ — отрывает ему голову. Кровь хлещет фонтаном. Тело вампира по инерции делает ещё один шаг и падает.

Я скулю. Мне больно. Лужа вампирской крови расплывается всё больше и больше, заманчиво переливаясь в свете ламп. Отрава в моём теле не желает отступать, у меня чувство, что я разлагаюсь заживо и что вот-вот от меня начнут отпадать куски плоти. Я ползу, несмотря на судороги и боль, и падаю мордой прямо в вампирскую кровь. Не могу пошевелиться. Вытягиваю язык и лакаю. Во рту разливается насыщенный железный вкус. Боль постепенно отступает. Кость в руке сращивается.

Я прислушиваюсь к себе, но ни хищнической жажды, ни сверхъестественной мощи — нет ничего, за что в том мире я обпивался вампирской кровью. Для этого тела она — простое лекарство. Аспирин для тех, кому лень идти в аптеку, но не лень перерезать кому-нибудь горло.

Я перекатываюсь на спину и пялюсь в потолок, мысленно проматываю несколько раз случившееся. Озарение слабой искоркой сверкает в темноте, но с каждой секундой разгорается всё жарче и жарче.

— Бездарная ловушка неграмотного пекаря, которую ты должен был почуять за версту… — в горле першит, мне приходится остановиться и откашляться. Андрос склоняется надо мной, насмешливо склонив голову набок: мол, продолжай, увлекательно лепечешь. И я продолжаю: — И сейчас ты ждал приказа. Цепи… они разорвались не из-за твоей магии. Их уничтожили мои слова. Вампир ошибался, да? Я не пешка.

— Но ведь он говорил не о тебе. Ладвик Сомоса Дебайле — пешка в руках нечестивых и неисповедимого предначертания. Но кто такой Коннор Престон?

— Тебе нужна моя воля. Мои решения. Ты хочешь нарушить предопределённый ход событий. Не боишься, что империя Тариан рассыплется, как карточный домик. Слыхал об эффекте бабочки?

— Моя бабочка машет крыльями рядом со мной, — усмехается Андрос и протягивает мне руку, помогает подняться. — Я в центре бушующего урагана. Хаос разойдётся по континенту, и всё перевернётся с ног на голову. От тебя. От меня. Мы — око бури.

— Это предложение? — саркастично ухмыляюсь я. — Учти, никакой свадьбы без красивого кольца с огроменным бриллиантом.

— Ха. Ха. Ха, — безэмоционально чеканит Андрос, но внезапно он переводит взгляд куда-то мне за спину и его глаза расширяются. Не испуг, но что-то близкое. Неверие. Злость. Тревога. Принятие неизбежного.

Я разворачиваюсь. В дверном проёме стоит Гилберт, этот огромный кусок желе с глазами, и Ламба, толстая нелепая химера. На первый взгляд, угрозы нет — только их удивлённые уродливые морды, словно никогда не видели трупов и разбрызганной по стенам крови. Я хочу пошутить, напугать, воспользоваться преимуществом, но понимаю, что моё тело окаменело — ни рот раскрыть, ни пальцем пошевелить. Глаза у химеры светятся оранжевым и смотрят прямиком в душу, гипнотизируют. Я засыпаю. Мир тускнеет, воцаряется мрак.

Я не хочу засыпать, потому что отчётливо понимаю — это будет концом, больше мне не позволят проснуться, и Андрос, каким бы хитрым чертякой он ни был, не сможет второй раз обвести вокруг пальца свою братию. Сон — это смерть. Всё во мне поднимается против этого, и я кричу. Мысленно, сам на себя — борись, несчастный слабак, сопротивляйся, очнись! По моему телу, от пяток до макушки, пробегает ласковое тепло. Моя первая мысль — я опять горю. Вторая — боли нет. Третья — сдохните, твари!

Мои волосы поднимаются тысячью серебряных щупалец, они вьются над моими плечами, прицеливаются, выбирают жертву. Я открываю глаза. Волосы атакуют — протыкают насквозь химеру, вспарывают ему живот, прорезают плоть, как масло, разделяют суставы и одним рывком расчленяют его на пять не очень равных кусков. Гилберт орёт и улепётывает с неожиданной для слизи скоростью. Мои волосы выстреливают ему вслед, но не дотягиваются — длины не хватает.

— Император ненастоящий! — слышится где-то вдалеке.

— Из-за убийств? — хладнокровно интересуюсь я.

— Нет, — отвечает Андрос и указывает на мои волосы, которые мирно лежат на плечах. Чистые и гладкие. — Из-за этого. Императорам по судьбе написано быть людьми. Магия у правителя империи Тариан — нонсенс. Чушь. Подлог.

Он говорит размеренно и спокойно, но в его глазах горит восторг. Его эмоции передаются и мне.

— Выходит, всё действительно получается? — отчего-то шёпотом спрашиваю я. — Что бы ты ни задумал, всё идёт как по маслу, да?

— Как по маслу, — подтверждает Андрос и, скривив кислую физиономию, добавляет: — Только вот тебе придётся пройти Проверку Смирением.

Проверка Смирением

Через пару минут прибегает отряд стражников, штук двенадцать или пятнадцать. Где же вы были, солдатики, когда вашего императора пытались зарезать посреди белого дня? Но зато сейчас они тут как тут — подхватывают меня под руки и куда-то тащат; мои ноги отрываются от земли, и я лечу, как ребёнок, повисший на руках мамы и папы. Сумка больно бьёт по бедру. Андрос шагает вровень со стражниками, он мрачен и хмур, и его пальцы то сжимаются в кулаки, то выпрямляются до побелевших ногтей и кожи. Кажется, он не уверен, что я пройду проверку смирением, чем бы она ни была.

Моё императорское тельце заносят в… тронный зал? Да, я бы определённо назвали это тронным залом; всё по шаблонным канонам — высоченные потолки, бархатные портьеры, позолоченные лепнина, стулья, столы… Да куда ни плюнь — всё позолочено и украшено завитушками, а кое-где узоры поблёскивают камушками, подозрительно смахивающими на бриллианты. Красиво жить не запретишь.

На возвышении в дальнем конце зала стоят два трона-громадины — один чуть меньше, и вот на этом, который поменьше, с гордо выпрямленной спиной и задранным до небес подбородком восседает моя прекрасная жёнушка. Светлые рыбьи глаза смотрят на мир с нескрываемыми досадой и раздражением. Позади тронов полукругом располагаются кресла — одиннадцать штук, и два из них пустуют. Совет?

Я пробегаю глазами по высокомерным рожам. Скелет, обтянутый тонкой пергаментной кожей; за его спиной торчат лук и стрелы. Великан с глазами на пятках; некультурная скотина — всё время задирает свои чёрные от грязи ноги и бешено вращает глазами. Гилберт, мой добрый знакомец. Волосатое чучело — вылитая обезьяна, а в одёжки-то вырядилась дорогущие, то ли шёлковые, то парчовые. Натуральная свинья с длиннющим хвостом и острыми шипами вдоль хребта. Ещё одно знакомое лицо — одноглазая карлица. Женщина-паучиха — из-за спины у неё торчат восемь тонких острейших лапок, а платье сплетено из паутины. И невероятное красоты дева с прозрачными фейскими крылышками.

Цирк уродов.

И меня выводят на арену этого цирка, под насмешливые и злые взгляды толпы — в тронном зале яблоку негде упасть, зрителей сюда нагнали от души, чтобы посмотрели на падение неугодного императора и разнесли весть о его ничтожестве по всему континенту. По большей части здесь собрались слуги, вроде обычные люди, — одёжка у них точь-в-точь, как у девицы, которая каблуком раскроила мне щёку. Но попадается среди них и нечисть в нарядах подороже — навскидку я бы сказал, что эти вот, нелюди, из помещиков, или купцов, или как там правильно назвать тех, кто ещё не зажравшийся богач, но уже на пути к этому?

Меня с силой толкают в спину, и я, не удержав равновесие, падаю на колени. Гилберт подползает к Милене и, мелко дрожа, заявляет:

— Вот он! Лжеимператор! Он убил Ламбу! Его волосы, как змеи, у горгоны… они живые, и они проткнули моего бедного друга, разорвали его на куски! — он выдерживает театральную паузу, воздевает свои ручки-сопельки к потолку и патетично восклицает: — Нашего любимого императора подменили!

Поднимается шум. Люди возмущённо кричат и бросают в меня чем под руку попадётся.

— В казематы его! — приказывает Мелина. — Вызовите дознавателя. Я хочу, чтобы к завтрашнему утру он рассказал, кто его нанял и куда увезли настоящего императора!

И я по глазам её вижу, она знает, что я — настоящий. Ну, во всяком случае — моя бренная тушка. Милая жёнушка трусит, столкнувшись с неожиданными трудностями, — как же, ведь эти неприятности не вписываются в идеальный план! Она не понимает, почему хлюпик-император вышел из-под контроля, почему всё пошло вкривь и вкось, но сдаваться не намерена, держит хорошую мину при плохой игре до победного конца.

Отличный выход из затруднительного положения — объявить императора подставным, усыпить и вернуть в мягкую кроватку, на веки вечные. А народу наплести, что император нашёлся, но — вот же беда! — негодяи накачали его ядовитой дрянью и теперь он плавает где-то там, в наркотической стране грёз, бегает по облакам с единорогами и розовыми жирафами.

Мне бы приказать Андросу разнести весь зал и всех присутствующих на молекулы, но я не безмозглое кровожадное чудовище. Я — человек. И ещё я хочу посидеть на троне. Править империей — да о таком я и мечтать не мог в прошлой жизни. Больше тридцати лет там прошатался необразованным ублюдком без гроша за душой, но зато с великой целью за пазухой. Хватит. Пора бы и для себя пожить. И житьё чокнутого императора, который вдруг порешил весь дворец, меня не прельщает.

Я сажусь на пятки и аплодирую. Медленно. Размеренно.

— Похвальная верность. Мои подданные — самые лучшие в мире! Им довольно малейшего повода, чтобы отправить своего правителя в темницу, на станок палача, — не то чтобы я всерьёз рассчитывал на успех, но внезапно моя короткая речь затыкает кричащие рты. Люди замолкают и прислушиваются. Мелина с досадой морщится. — Вы правы. Во дворце предатель. И знаете, как я об этом узнал? Мне рассказал об этом нож, нацеленный мне в сердце!

Я поднимаюсь. Мои волосы ползут по плечам и спине, извиваются белыми змеями. Толпа сдавленно ахает. Стражники отступают, несмотря на то, что Мелина на них прикрикивает. Я смеюсь.

— Сегодня утром я очнулся от болезни… Благодаря провидению, я проснулся за миг до своей смерти! Над моей кроватью навис проклятый убийца из Дунхама. Только чудом я смог избежать смерти и разбить голову жалкому наёмнику! И что же? Вы думаете, на этом мои испытания закончились? — я драматично развожу руки в стороны и поворачиваюсь сначала влево, а потом — вправо. Смотрю в растерянные лица слуг и богатеев. Их внимание целиком и полностью принадлежит мне. — Нет! Спустя пару секунд на меня накинулась служанка, а после — мальчишка, подкупленный Святогорьем!

Андрос одобрительно кивает.

— Кинжалы не ранили моё сердце, нет… Но оно кровоточит из-за обнаружившейся правды — мои лекари, кроме преданного Ринара, оказались предателями. Гниль предательства заползла и в Совет. Те, кому я верил, — мои ближайшие соратники, Ламба и…

— Дамиен, — подсказывает Андрос.

— …и Дамиен, — послушно повторяю я и повышаю голос. Мои слова разлетаются по всему тронному залу и эхом отдаются от его стен, заглушают поднявшийся шум. — Мои ближайшие соратники тайком, как трусы, выкопали мне могилу и наняли убийц, которые должны были меня в ней закопать. Но мне повезло! Из-за обрушившихся на мою голову невзгод во мне проснулась магия… Поблагодарим же моих убийц и пожелаем им доброго посмертия! Мой отец множество лет пытался разбудить во мне магию, но случилось это только сейчас!

На последних словах мои волосы взлетают, изгибаются, вьются. Я отстранённо замечаю, что волоски на кончиках прядей срастаются и превращаются в остро наточенную сталь. Люди кричат, но в этот раз я слышу в их воплях исступлённый восторг — они благоговеют и готовы передо мной преклониться, утопить в обожании высшей пробы. Мелина кривится — с презрением и отвращением. Злится. Но что она скажет? Что их нечестивая братия заключила контракт с местным божком? И что этот божок предписал императорам быть людьми? Совет попал в ловушку из собственных тайн и недоговорок.

Я ликую.

А потом со своего места встаёт дева с фейскими крылышками и выходит вперёд. Её длинное, до пола, платье струится разноцветными волнами, больше подчёркивая, чем скрывая — длинная шея, полная грудь, тонкая талия, крутые бёдра… Я засматриваюсь, и в моей душе поднимается вдохновение, которого я не знал и в юные годы, всегда движимый расчётом и прагматизмом. Мне хочется петь, танцевать, сочинять стихи — всё во имя моей великолепной музы!

Я протяжно моргаю.

Сбрасываю морок.

Хитрая бестия — Лианан Ши, я слыхал о таких, хоть и не сталкивался с ними лично. Прекрасные, как рассвет. Опасные, как разрывная пуля. Они очаровывают и пробуждают таланты — днём заставляют несчастных жертв слагать оды в свою честь, а ночью не выпускают из постели, выматывают сексом до полусмерти. Говорят, их жертвы живут не больше месяца — в конце концов, их находят в разворошённой кровати, пропитанной спермой и потом, с блаженной улыбкой на лице.

Дева разочарованно поджимает губы, её прозрачные крылышки мелко дрожат.

— Из-за ужасного недоразумения мы едва не потеряли нашего любимого императора, — говорит она. — Конечно, лучшие дворцовые детективы проведут расследование. Виновные будут найдены и казнены на главной площади, но, чтобы не сделать роковую ошибку… В конце концов, мы не знаем, на что способны враги, пробравшиеся во дворец. Так вот, мы обязаны проверить все варианты, учесть все возможности. И я думаю, император согласится пройти Проверку Смирением? — она обозначает полупоклон. — Со всем уважением, Ваше Высочество.

Я смотрю на Андроса. Он кивает.

— Соглашусь, — подтверждаю я.

— Замечательно, — дева взмахивает руками и поворачивается к стражникам: — Сопроводите нашего императора к нему в покои. В ближайшие сутки ему потребуется спокойствие и тишина. Проверка Смирением требует укрощения плоти, поста и медитаций.

Андрос отступает и растворяется в толпе, как и не было. Все, кто находится в зале, почтительно склоняют голову. Мне не остаётся ничего, кроме как следовать за стражниками и предвкушать двадцать часов умиротворения и тщетных попыток достичь нирваны. Само собой, меня приводят не на пепелище, а в другую спальню; единственное отличие от той, в которой я проснулся, — здесь нет окон, и небольшая дверь в углу комнаты ведёт не в каморку с лысыми человечками, а в туалет. Без ванной и раковины — просто каменный толчок.

Я слышу, как в дверной замок с той стороны вставляется и проворачивается ключ.

Первые пару часов я слоняюсь по спальне и рассматриваю портреты напыщенных мудаков, которыми обвешаны все стены. Инспектирую комоды, тумбочки и шкафы.

Следующие несколько часов распеваю матерные песни и отплясываю так, словно пришёл с неудачной охоты и, чтобы сбросить напряжение, нажрался в хлам. Меня забавляет мысль, что кто-то подглядывает за мной с помощью магических прибамбасов и наблюдает за моим импровизированным выступлением.

Но в итоге на меня наваливается тяжёлый откат — и тошно, и сонно, и плохо, и было бы неплохо пожрать, искупаться, завалиться спать и продрыхнуть дня два, да Морфей, засранец, не спешит заглянуть на огонёк. Я подхожу к зеркалу, висящему на стене напротив кровати, и долго смотрю в зелёные глаза высочества, оперённые густыми белыми ресницами, — в мои глаза. Прислушиваюсь к себе, пытаюсь разбудить воспоминания этого тела, но — тишина. Мёртвая тишина. Больше никаких флэшбеков и никаких ответов.

Мысленно (помня о возможной слежке) я зову высочество по имени — эй, Ладвик, чёрт тебя дери, Дебайле, ты здесь? Есть кто дома?

Дома никого нет.

Я падаю на кровать и пялюсь в потолок, пока не засыпаю.

Будит меня голос Андроса:

— Поднимайся. Народ собрался, от дворца до храма не протолкнуться. Все ждут только тебя.

Я с неохотой открываю глаза и спрашиваю:

— И куда ты вчера смылся?

— Подготовка к Проверке Смирением — священное действо. Те, кто посмеет нарушить уединение императора в столь важный момент, караются публичным избиением на главное площади. Пятьсот плетей. Люди не выживают, дьяволиады, конечно, выносливее, но всё равно — приятного мало. Давай-давай, шевелись.

Я с трудом сползаю с кровати. В моём теле вновь разгорается жестокий отравляющий огонь, внутренности пожирает беспощадный жар, вгрызается в мою плоть, рвёт её когтями и превращает в пепел. Скрючившись в три погибели, я пережидаю приступ и выпрямляюсь, вытираю со лба испарину и усмехаюсь.

— Сколько процентов дашь, что я завалю Проверку?

— Девяносто девять целых и девять десятых, — ни на секунду не задумавшись, отвечает Андрос. — Ты прольёшь свою кровь на родовой алтарь, и твои предки… Предки Ладвика откликнутся на зов крови и придут поприветствовать своего потомка. Если останутся довольны, то одарят. Нет — проклянут, как недостойного. Проблема в том, что они изучают душу, а не тело.

— Но одна десятая у меня остаётся, а? Ничем не рискнёшь — ничего и не выиграешь. Веди, рогатый. Сегодня знаменательный день! Либо взойду на престол, либо отправлюсь на кладбище.

— Самозванцев не хоронят. Их тела отдают на съедение диким собакам.

— Отличное напутствие, благодарю.

Андрос, в отличие от стражников, выбирает не главные коридоры, а плохо освещённые узкие проходы — некоторые из них в прямом смысле покрылись пылью и поросли паутиной. Мы петляем, постоянно сворачиваем, спускаемся по лестницам, и в какой-то момент мне кажется, что Андрос или надо мной издевается, или уводит куда-то в подземелья, на съедение монстрам, но нет, за очередным поворотом открывается вид на просторный холл и большие массивные двери с резными узорами. Мы останавливаемся рядом с ними.

— Раздевайся.

Я не сдерживаю удивление — поднимаю брови в молчаливом требовании объяснить мне, что здесь вообще происходит. Андрос издевательски ухмыляется.

— Суть Проверки Смирением заключается в максимальной открытости и честности. Император демонстрирует, что у него нет тайн от своего народа, что он служит ему с чистыми помыслами и светлой душой, — он говорит это с наигранной пылкостью и воодушевлением, но не выдерживает и начинает хихикать, как мальчишка. Отсмеявшись, добавляет: — Ну, или это очередной способ показать, насколько император ничтожен и слаб.

— Уточни-ка… Я, правда, надеюсь, что неправильно тебя понял. Проверка Смирением — это снять портки и пробежаться, тряся причиндалами, перед огромной толпой?

— Верно.

— Прекрасно. Бесподобно. Пронести свою голую задницу до алтаря, чтобы там меня за неё покусал обозлённый род Дебайле.

Я не из стеснительных. Будем честны, обнажиться и показать свою первородную красоту тысячам благодарных зрителей не самое страшное, пугающее и отвратительное, что мне приходилось делать. О стеснении я позабыл лет в пятнадцать, когда мы с папашей и Фрэнком расследовали загадочные убийства — мужчин и женщин затрахивали до смерти самыми изощрёнными способами. Мы обошли четыре борделя и пять порностудий прежде, чем унюхали след суккубов-убийц — за пару недель я получил отменное сексуальное образование и навсегда избавился от смущения.

Поэтому я спокойно раздеваюсь, складываю вещи аккуратной стопочкой и вручаю их Андросу. С предвкушающей улыбкой открываю двери, выхожу на мраморное крыльцо и доброжелательно машу толпящимся на широкой площади людям. Они приветствуют меня криками, топотом и хлопками и расступаются, открывая широкий проход. Камень холодит ноги, но в целом ничего страшного. Андрос сопровождает меня, состроив каменную рожу, и, если я вдруг отклоняюсь в неверную сторону, незаметно подсказывает путь.

Мы приближаемся к Храму — да, вот так, с большой буквы. Он походит на знаменитый афинский Парфенон — такой же величественный и прекрасный, с белоснежными колоннами, чудесными статуями и эпическими рельефами. По высоким ступеням я поднимаюсь с мистическим трепетом, и это странно, я никогда не испытывал подобного — магия и всякие сверхъестественные штуки давным-давно стали для меня обыденностью.

Внутри меня поджидает Совет во главе с Миленой, рядом с ними топчется старикан в белой мантии — весь седой, с бородой до пояса и пронзительными жёлтыми глазами. В глубине храма возвышается статуя воина в полном вооружении — с щитом и доспехами, всё как положено; его взор мрачен и суров. Чуть позади него полукругом стоят одиннадцать статуй поменьше — я узнаю кентавра и вендиго, но остальных монстров вижу впервые. Страшные, насупленные, злые. Что-то я сомневаюсь в доброте и милосердии этого божества и его помощничков. С такими мордами только невинных убивать.

— Приветствую, Ваше Высочество, — к нам подходит старикан и уважительно склоняет голову. Остальные и не думают шевелиться, стоят как вкопанные, наблюдают издалека. На губах Мелины играет сардоническая улыбочка, они о чём-то перешёптываются с Лианан Ши, в каждом их движении читается превосходство. — Прошу вас, проходите к алтарю, я всё подготовил.

Алтарь — квадратная мраморная плита, смахивающая на могильную. На ней лежит кинжал с золотой рукояткой, инкрустированной рубинами. Меня охватывает волнение — так и тянет оглянуться, попросить подсказку у Андроса, оттянуть момент, но я не позволяю себе размякнуть и продемонстрировать Совету слабость. Вшивые шакалы.

Я беру кинжал и одним резким движением разрезаю ладонь — немного переборщил, кровь льётся струёй, расползается по белому камню. Вокруг клубится непроглядная чёрная тьма, отрезает меня от наблюдателей, вырастает стеной до самого потолка. Кровь с шипением впитывается в мрамор, из мрака на свет выступают размытые туманные фигуры, выстраиваются в прямую линию, и очертания их с каждой минутой становятся чётче и чётче.

— Самозванец! — на меня налетает хрупкая девушка. Светловолосая, белокожая, с прозрачными бесцветными глазами. Бледная моль, как и Ладвик. Сразу видна порода. — Как ты посмел? Как ты посмел осквернить тело наследника Сомоса Дебайле?

Её пальцы сжимают моё горло. Я пытаюсь вырваться, но бесполезно — она усиливает хватку, мне не хватает кислорода, перед глазами темнеет, и сознание уплывает в дальние дали. Надо мной склоняются осуждающие лица со скорбно поджатыми губами, они тычут в меня пальцами и повторяют: самозванец, самозванец, самозванец!

— Стойте! Отпустите его немедленно!

Я валюсь на пол и долго надсадно кашляю, тру горло, поднимаю голову, чтобы посмотреть на своего спасителя, и застываю — передо мной стою я сам. Не дохлый Коннор из параллельной вселенной, а дохлый Ладвик из этой. От него исходят волны ярости, и эта ярость отталкивает всех остальных Дебайле, пришпиливает к стене из тьмы и дыма. Я поднимаюсь со старческим кряхтением.

— И почему же Андрос выбрал тебя? — спрашивает Ладвик.

— За обаяние и классную задницу. Народ на площади заценил.

— Проверка Смирением, — понимающе кивает он и задумывается. Хмыкает, оглядывается через плечо на своих предков, улыбается нехорошо. Такая улыбочка — предвестник больших неприятностей. — Я хочу заключить с тобой сделку.

— Ненавижу сделки, — я ворчу для виду и сразу же, пока он не передумал, добавляю: — Выкладывай, обсудим детали.

— Я тебе покажу, — говорит он, и меня переносит во времени и пространстве.

***

Ладвик идёт по дворцу. Я узнаю коридоры — те, что ведут к покоям, в которых держали императора, погружённого в лекарственную кому. Но он проходит мимо знакомых дверей и направляется дальше; два поворота направо, один налево, несколько перекрёстков прямо, и вот — Ладвик останавливает у простой, без украшений, двери, тянется к дверной ручке, но вдруг замирает, наклоняется к замочной скважине и прислушивается. Я тоже слышу это — шлепки кожи о кожу, сладострастные стоны, скрип кровати.

Задыхаясь от гнева, Ладвик забегает в комнату и кричит:

— В нашей кровати! Как ты посмела! Мы женаты всего два дня… Да какая разница сколько мы женаты! Ты обещала быть со мной в горе и радости, позавчера ты клялась мне в любви, а сегодня с ним… Как ты можешь!

Он бросается к кровати, размахивая кулаками, сдёргивает покрывало с переплетённых тел, бьёт наотмашь по блестящей от пота мужской спине. Мелина, раскинувшаяся на простынях, хохочет и не пытается прикрыться, запрокидывает голову на подушках, открывая тонкую шейку, и внезапно кричит. Крик банши — это вам не шутки. Он оглушает и сбивает с ног, как тяжеленный таран. Ладвика откидывает к стене, он ударяется о камень, до крови расшибает затылок и падает на дорогой пушистый ковёр.

Любовник Милены медленно и напоказ её целует, мнёт полные груди и лишь потом не торопясь встаёт. Их тела расцепляются с тихим хлюпающим звуком. Это не мужчина, сатир — красивый, как и все твари, питающиеся похотью и любовью, с кудрявыми каштановыми волосами и копытами вместо ног. Он вальяжно приближается к Ладвику, поднимает его за шкирку, тащит на выход и вышвыривает в коридор.

— Постучись через два часа. Думаю, к этому времени мы закончим, — велит он и захлопывает дверь.

Минут пятнадцать Ладвик неподвижно сидит — в его глазах горит гнев, но так же в них проступает понимание собственной беспомощности и бесправности. Я становился свидетелем подобному не раз и не два. Я понимаю, что происходит. Человек много лет отворачивался от правды, но в какой-то момент его перед ней поставили, отняли возможность самообманываться и сказали: вот она, твоя правда; хочешь — принимай, хочешь — вешайся. По щекам Ладвика катятся слёзы обиды и злости, он разваливается на куски. Судя по всему, Ладвик из тех людей, которых трудности не закаляют, а убивают.

— Я отомщу, — шепчет Ладвик, и всё затапливает темнота.

***

И снова алтарь, и снова темнота, развесёлая компания Сомоса Дебайле и Ладвик, скроивший серьёзную мину.

— Это — моя жизнь, — заявляет Ладвик. — Стыд, а не жизнь. Сплошное унижение. Я был мальчиком для битья. Я так устал… Знаешь, я ведь подслушал их разговор, когда они планировали моё отравление. Я бы мог опрокинуть стакан и попытаться сбежать. Но я устал. Надоело. Пустое трепыхание. Я был слишком слаб и ничтожен, но в тебе я чувствую силу. Ты сможешь сделать то, что не получилось у меня.

— Отомстить?

— Да.

Девчонка, которая едва меня не задушила, бешено дёргается в невидимых путах, пытаясь освободиться, и кричит:

— Нет, ты не можешь! Тогда на тебе оборвётся наш род!

— Пусть обрывается, Валентина. Земля, наконец-то, избавится от этого позора, — припечатывает Ладвик и обращается ко мне: — Я пожертвую своим посмертием, отдам тебе свои воспоминания и знания, но с одним условием. Ты отомстишь им за мои страдания. Жестоко и беспощадно.

— Согласен.

Он протягивает мне руку, и я её пожимаю. Наши ладони обвивает светящаяся голубая нить и рассыпается искрами. Голову простреливает болью, и ко мне приходят чужие воспоминания, я в ускоренном режиме проживаю чужую жизнь. Из носа течёт кровь, ноги подкашиваются, под черепом стучат тысячи маленьких молоточков. Перед глазами одна картинка сменяет другую, и в какой-то момент я не выдерживаю — кричу от боли, падаю, ползу на четвереньках и сам не понимаю — куда. Но вдруг алтарь вспыхивает золотом, и это — лечебный свет, он исцеляет и забирает боль. Я с облегчением выдыхаю и поднимаю взгляд.

Ладвик исчез.

Меня окружают его предки с перекосившимися от гнева рожами.

Валентина глубоко вздыхает и выплёвывает:

— Мы признаём. Человек, проливший кровь на алтарь, — настоящий император Тариан, Ладвик Дебайле.