Злобушка: я попала в тело крестьянки, и что-то мне не нравится...

1. Госпожа Фрида, Бертрам, граф Фез, очаровательнейшая Агата и чай

У Бертрама, графа Фез, где-то в глубине подсознания были запрятаны воспоминания о тяжелом детстве, а еще глубже — о причине всех его детских бед, отце, заядлом игроке. Итогом этих скорбных жизненных обстоятельств, в частности, постоянной необходимости считать последние деньги, стала особая деловая жилка, обычно дворянам не свойственная, а также умение безошибочно разглядеть эту жилку в других и оценить ее по достоинству. Бертрам с удивительным радушием тянулся к тем, кто тоже ей обладал, и впоследствии деловые взгляды славных мужей устремлялись в нужную сторону с двойным усилием, что непременно приводило к успеху.

Деловой барон Кристобаль что-то там откуда-то там, с дочерью, попал в наш дом вчера в полдень, когда прибыл торговый корабль с острова то ли Тауно, то ли Туюно, приличная даль, одним словом. Мужчины, по обыкновению, были милосердны и не стали заставлять очаровательную леди и меня слушать об их невероятно важных и умопомрачительно сложных делах, а потому отпустили нас с юной Агатой сидеть в малом зале и пить модный отвар из фруктов и кислых цветов. За окнами привычно висело серое до горизонта небо, а с океана дул привычный пронизывающий холод. Вышесредняя летняя погода по местным меркам, убивающая всякое желание выходить из дома хоть изредка.

Впрочем, до идеальной дамы света мне было мучительно далеко, в связи с чем прогулок по соседским домам у меня и не случалось. Берто же, помнится, сдался уже лет восемь как и теперь только изредка предлагал посетить вместе с ним земли, когда-то давшие ему новый титул и новое имя нашему маленькому семейству. Однако при одной мысли о переходе через горы, окружавшие равнину, меня одолевала паника напополам с отвращением. Если говорить проще — Господь неспроста огородил это проклятое место столь жуткими и высокими стенами, и если уж я как-то оказалась в одной клетке с нелюдью, то нечего было плакаться. Еще Берто предлагал путешествие по воде, но от воды меня тошнило во всех смыслах еще с юности, благополучно потерянной в городке на судоходной реке.

Мой милый муж, впрочем, тоже отнюдь не восхищался столицей, но, о несчастье, никому не мог в этом признаться — до короля любые слухи доходили прекрасно, а король свое детище любил и очень им гордился. Впрочем, Берто я никогда не держала. Он ездил много, всегда по делам, как он говорил, но я все же не дура. Я только готовилась к тому, что однажды он вернется в дом с молоденькой белокурой девицей, а от таких всегда много шума и суеты.

Очаровательной Агате, дочери барона, было не больше одиннадцати, и суеты она привнесла в дом, конечно, в разы меньше девицы взрослой, впрочем, начало уже ясно обозначилось… Я это чувствовала в основном потому, что была обязана развлекать эту мелочь одна. Увы, я сама была виновата, что почтенные дамы в наш дом не совали носов. Радушной хозяйкой я если и притворялась, то из рук вон плохо, и вот теперь в нашем доме остались только служанки и дамы лишь немногим выше. Оставив девчонку с ними, я бы оскорбила ее отца, которого мой муженек оскорблять не хотел и… Я очень выразительно вздохнула. Мелочь даже не дернулась — дети, не знавшие нужды, очаровательны в своем бесстрашии. Вот на слуг впечатление я все еще произвожу. Может быть, когда-нибудь от скуки я бы даже попробовала прославиться как страшная и ужасная ведьма, но соревноваться в этом с королём как-то не хотелось. Тоже узнает.

Разговор никто из нас не начинал, я слушала хруст поленьев в камине и звуки суеты во дворе.

Агата мило сидела, мило смотрела и очаровательно смеялась над немного неловкой Иманой, которая была старше меня и в последнее время сильно сдала.

— А в Суло прекрасная погода всегда, — сказала Агата. Ее голос был похож одновременно и на арфу, и на перелив хрустальных колокольчиков.

— Должно быть, чудесно, — ответила я.

Мы помолчали.

— Я слышала, принц Роланд тоже очень любит острова?

— Золото он любит больше.

— Но это же другое!

— В золоте с ног до головы и никаким местом не на островах.

Агата сморщила свой фарфоровый носик.

— Леди Фрида, а вы слышали историю о баронессе Элин?..

Агата не могла долго молчать. Я снова вздохнула. За окном смеркалось — видимо, дождь пошел.

— А вы не хотели бы повидать мир?

— Я домоседка.

Агата уловила возросшую неприязнь в моем голосе и смущенно потупилась.

— Ладно. И кто такая баронесса Элин? — сжалилась я.

— Никто точно не знает… Это вообще очень загадочная история, — Агата так сосредоточилась, что даже отложила утащенный из вазы финик. — Однажды старый барон Аймонди из Индана дал прием в память невесты своего сына — девушка простудилась во время конной прогулки и не дожила до свадьбы, да окажется ее посмертие дивным сном. Та девушка была дочерью его доброго друга, и с ней баронский сын был помолвлен еще с колыбели. Но тот праздник был роскошен и почти не походил на поминки. Только одежда присутствующих, как говорят, была несколько строже обычного. И в милости своей барон не спрашивал у гостей именные приглашения, ведь церемонии в честь вечного сна по закону Божьему может смотреть любой, хоть обычно их, конечно, проводят и не в замке. И сразу пошли слухи о том, что все это было только для того, чтобы найти баронскому сыну новую невесту.

— Что за дурная идея.

— Но это ведь не все. В самый разгар вечера на пороге появилась девушка, которую до того никто не видел. На ней было платье такого роскошного шелка, такого красивого цвета, а другие дамы же были в скромных серых, и…

— Ее пристыдили или подняли на смех? — я глотнула из пиалы и чуть не подавилась от того, что сказала Агата.

— Нет, сын барона пожелал взять ее в жены!

— Какой ужас, — я украдкой утерла выступившую от смеха слезинку, — я могу только посочувствовать барону: с такой манерой бросаться словами его сын, определенно, плохо кончит.

Агата смущенно затеребила пальцы.

— Это еще не все, леди Фрида… Эта история не пришла бы с другой стороны долины, если бы это был просто конфуз из несдержанности.

Пиалу пришлось отставить во избежание.

— Пожалуйста, продолжайте, юная леди.

— Та девушка так и не представилась, а когда юноша сделал ей предложение и все взгляды устремились на нее, она рванулась прочь из зала. Конечно, за ней тут же послали, но ей как-то удалось уйти незамеченной, и все, что от нее осталось — кусок того волшебного шелка — пристяжной рукав зацепился за одну из решеток и слетел. Баронет подумал, что это знак Божий и он должен непременно найти девушку, где бы она ни была. Отец не смог его переубедить, а потому отдал тот шелк своему доверенному, чтобы он выяснил, кто именно из знатных соседей одел свою девицу в такой наряд, и, таким образом, нашел саму девицу.

Девушка вдохнула очень глубоко и, не выдержав, выдала:

— Тольконикакаяонабыланеледи!

Агата затрясла руками и даже стала похожа на настоящую живую девчонку.

— Тот умный господин сначала решил выяснить, кто мог продать такой шелк, чтобы потом спросить уже о покупателе, и шелк такого цвета был только у одного купца, возившего его с островов и жившего в том городе у баронского замка. Купец сразу же узнал свой товар, но сказал, что никому он его не успел продать, ибо отрез — лучший из всего того, что он привез — был ужаснейшим образом украден прямо из его дома! Он не смог найти ни вскрытых окон, ни свидетелей — ровно никаких следов вора. Тогда он испугался чертовщины и сразу же направился в церковь, где в молениях и пребывал до утра того дня, когда человек барона посетил его дом, а потому не слышал ничего про таинственную девицу. Однако тогда голос подала его хозяйка и посоветовала господину осмотреть слуг. Каково же было его удивление, когда в одной из судомоек он узнал ту самую! Наглая плебейка, сирота, взятая в дом из огромной милости, украла у хозяина ткань, сшила себе благородное платье и решила, что это ее шанс!

— На что шанс? — спросила я и с досадой отметила, что хриплю.

— На замужество, разумеется!

— Что же она тогда сбежала?

Агата замялась, а мне стало жаль эту бедную девочку (не благородную леди Агату, конечно, а ту, другую. Вынужденную скрести котлы целыми днями и шить свое единственное за жизнь платье ночами).

Наверняка все, на что рассчитывало это создание — богатый любовник. Случайный престарелый рыцарь или муж, давно разочаровавшийся в жене. Такие бы не побрезговали смазливой безродной девчонкой в своей постели, а девчонка жила бы на скромные подарки, потому что могла жить и на меньшее. Но странный баронет, должно быть, разумом немного отставал от календарного возраста и страдал идеализмом, а потому не просто предложил девушке замужество, а объявил об этом замужестве всем. Девушка не могла бы отказать вежливо и не могла согласиться — никто бы не позволил случиться такому страшному мезальянсу…

— И что с ней было потом?

— Ее притащили в замок, где все гости, кто еще не разъехался, опознали беглянку. После ее придали баронскому суду и то ли высекли до смерти, то ли повесили… А может быть, остригли и изгнали с земель барона. Не знаю. Но за глаза теперь все ее поминают баронессой Элин, а уж как ее на самом деле звали — неизвестно, да и никому не интересно.

Агата явно смутилась моим скорбным выражением и хотела что-то добавить, но за окном уже совсем стемнело, и я получила право вежливо сказать следующее:

— Милая леди, уже так поздно! Наверняка вы устали от дороги, пусть пока и не чувствуете этого! Позвольте слугам проводить вас к гостевым комнатам!

А потом поднять мелочь за тонкую ручку и вручить подсобным дамам.

Двумя неделями позже мы с Берто сопроводили Агату с отцом до порта — все их дела в столице были решены, они сели на корабль и прошли в каюты сразу после отплытия, а я почему-то еще долго смотрела им вслед. Я знала, что в таких случаях еще долго стоят на корме и машут провожающим, но мне, впрочем, никто никогда так и не махал.

Берто терпеливо стоял рядом и, скорее всего, думал, с чего вдруг я согласилась с ним ехать и чем это ему может грозить.

— Может, ты хочешь заодно прогуляться по лавкам? — наконец спросил он, и я неопределенно пожала плечами.

Все необходимые хозяйственные закупки я давно спихнула на прислугу, хоть и сама не знала, зачем. В первые годы в титуле графини я чудила достаточно, чтобы никто не удивлялся моему появлению на рынке, потому как тогда я металась в стенах этого страшного города и находила городской рынок единственным местом, где можно было дышать полной грудью. Только там было относительно живенько. Дорогие лавки же меня никогда не влекли.

Берто взял меня под руку и повел прочь от линии причала.

— У младшего принца скоро именины. Я заказал ему несколько саженцев камнеломки с севера долины. И еще какой-то удивительный вид мха, как говорят, из западных тундр. Меня уверяли, что оно настолько неприхотливо, что сможет расти где угодно, даже в проклятых землях.

— Если протянет больше года, то к следующим именинам нужно будет думать над новым подарком.

Берто поморщился.

— По-моему, разумнее постоянно дарить ему саженцы роз. Путь тратит все свое время на то, чтобы не дать им загнуться. Мир от этого станет только светлее.

— Прекрати! — Муж сильнее сжал мою руку и даже остановился. — Во-первых, так не должно говорить супруге верного слуги государя.

Он глубоко вдохнул и посмотрел вверх, на далекую громаду темных шпилей и бесконечное количество извилистых улочек, туда бегущих.

— А во-вторых, никто из принцев конкретно тебе ничего плохого не сделал. А Риваль и вовсе никому не мешает.

Я покачала головой. Берто, при всей приближенности к трону, почему-то не чувствовал, какие твари умещаются в тонкой оболочке человеческих тел.

— Маги всегда мешают. Самому миропорядку.

— Но если бы не магия, мы никогда бы не встретились.

Я окинула мужа самым скептическим взглядом из возможных.

— Удиви меня. Скажи, что этот аргумент тебе подсказала вовсе не юная восторженная дурочка, когда вы обсуждали все неудобства официального брака?

— Нет у меня любовницы, сколько раз говорить.

— Мед и сопли. Значит, это ты так стареешь?

Берто всё же ухитрился подхватить мою руку и поцеловал запястье.

— Так к чему был весь этот разговор? — с унынием спросила я.

Он наклонился к самому моему виску и томно прошептал:

— Только попробуй в этот раз снова сказаться больной.

2. Неприятные люди

В чем-то Берто был прав. В королевской семье было слишком много народа, чтобы мне было прилично болеть каждые именины. Хотя если б я выбирала, к кому в этом году не хочу идти, то я бы снова остановилась на младшем принце. Все поговаривали, что он был странненький и вообще себе на уме, а мне вот опыт подсказывал, что в случае с магическим дарованием любые вывихи характера грозили почти гарантированным ночным кошмаром в недалеком будущем. Но это были всего лишь сплетни. Право слово.

Чуть более официальные сплетни же гласили, что Риваль уродился самым удачным из наследников, а потому король и королева, всегда имевшие кардинально разные взгляды на мир, впервые сошлись и согласились, что конкретно эту гадость надо любить и всячески баловать. Я не могу сказать, что празднования в его честь были сильно роскошнее прочих, но чувствовалось в них какое-то судорожное старание. Однако принц, которому теперь уже стукнуло пятнадцать, кажется, не слишком ценил затраченные на него усилия. Если вообще ценил.

Весь вечер (после соблюдения всяческих официальностей) я проходила под ручку с Берто и незаметно покидала его, когда поблизости среди пестрых шмоток проглядывал силуэт в черном и с короной на голове.

Именинника я отметила краем глаза всего пару раз и то, только в начале. Риваль ощутимо подрос за последние два… или все же три года, кхе-кхе, которые я его счастливо не видела. На закономерный вопрос о том, как это возможно было провернуть в столь закрытом и оторванном от цивилизованного мира городе, я могла бы ответить, что принц, кажется, и сам научился неожиданно заболевать накануне важных мероприятий. Уж не знаю, в чем была его выгода. В остальном же, на мой взгляд, он уже представлял почти идеальную копию отца, как внешне, так и, вероятно, внутренне.

Старшие наследники же постоянно мелькали там и тут, и не нарываться на них у меня получалось с определенным трудом. Первенец короля Рикард, как все хором говорили, был отличным бойцом. Но лично мне почему-то всегда казалось, что отличные бойцы не загораются праведным гневом и не лезут в драку по любому пустяку. А его сестра-близняшка… Риза была просто очень своенравной змеюкой, и, вероятно, Его Величество теперь испытывал большие трудности в том, чтобы выдать ее замуж. По крайней мере, по-другому я никак не могла объяснить, почему эта девица все еще гадила под крышей отцовского дома.

Эти двое до неприличия любили внимание, и, наблюдая их в центре зала, даже старые стервы, вроде меня, не могли не признать, что они были чертовски хороши собой как вместе, так и по отдельности. Риза в золоте, жемчугах и переливчатом синем бархате напоминала богиню ночи тех времен, когда люди еще не поклонялись Господу и вечному сну. Берто, кажется, однажды остался так впечатлен, что еще долго пытался подбирать мне наряды тех же цветов, но, при всем сходстве моей масти с принцессиной, ни одно, путь даже благословенное именем Господним (или заклятое самим королем), платье не сделало бы из дурнушки вроде меня что-то хоть отдаленно похожее на принцессу Ризу. Не сделало бы даже двадцать лет назад. И если кому-то могло показаться, что я завидую, то смею заверить, Ризе все завидовали. А те, кто не хотели в этом себе признаваться, вменяли ей за совершенно неподобающую истинной аристократке черноту волос. Правда, подобные говоруны начали переводиться еще тогда, когда наш король только взошел на престол. И вот сейчас перевелись совсем.

Смотря на все это великолепие, я раз за разом возвращалась мыслью к юной сиротке, укравшей у купца отрез ткани и попавшей, сама того не заметив, в такой же роскошный гадюшник. Когда Агата, милое и невинное, в общем-то, созданье (и всего лишь слишком привыкшее к своему положению), рассказывала эту историю, в ее голосе и в ее душе не было ни капли сожаления к судьбе почти такой же, как она, девушке, а ведь то страшное наказание, что учинили люди барона, было вовсе не за воровство — за воровство могли высечь да выставить на улицу. Но ее же явно наказали за то, что она посмела танцевать, есть и развлекаться рядом с благородными, хотя формально она даже ничего не нарушила, ведь барон вздумал назвать это службой в память покойной. А как известно, на службах плебеи и аристократы могут стоять бок о бок, ведь перед богом все равны…

Я уже давно привыкла гнать эту мысль прочь поганой метлой, но сегодня она все же просочилась: я думала, что было бы со мной, если бы что-то сложилось по-другому? Сколько раз меня могли бы вот так же засечь до смерти за оскорбление чувств какой-то благородной задницы? Сколько раз выслать остриженной и босой за пределы королевства, где я не смогла б даже объясняться на родном языке? С другой стороны, мне хотелось думать, что если б я не была уверена в том, что предпринимаю, то просто бы держалась от благородных задниц подальше, что в принципе достаточно легко: аристократы никогда особенно не рассматривали простой народ. Не привлекай внимания и не лезь, куда не просят — и минимум господская немилость тебе уже не грозит…

Я не заметила, как вместо жаркого зала оказалась в прилегающем коридоре со сквозняком и узкими окнами. Странные мысли все еще требовали обдумать себя в тишине, и вместо того, чтобы вернуться, я углубилась в ту часть коридора, где уже почти не было факелов. Окна выходили за стены города, и я, положив руки под подбородок, долго смотрела, как прозрачные сумерки медленно спускаются на про́клятую равнину. С высоты замка было хорошо видно бесконечное безлюдное плато, тянущееся до самого горизонта и только кое-где покрытое островками жухлой травы. Иногда мне казалось, что на фоне темных камней шныряют более темные силуэты тварей из ночных кошмаров — единственных исконных обитателей равнины, но я бы не поручилась, что то не было всего лишь игрой моего воображения. Признаться, я до сих пор верила в любые страшилки об этих местах.

Здесь хорошо думалось. И я думала про выбор, который привел меня сюда. Про то, что я могла бы сейчас оказаться далеко, за горами, которые даже отсюда видны только в самые ясные дни. Про благословенные, веками обжитые людьми места, где если идти по случайной дороге достаточно долго, то можно набрести на село или на другой город. Где текут реки и шумят леса, а в лесах живет обычное зверье, на которое можно охотиться. Я вспоминала, как в это же время года когда-то ходила за ягодами в рощу за домом и осенью туда же за грибами.

Я думала про Берто. Что бы с ним было, не случись меня в его жизни? Наверное, он бы нашел себе приличную невесту, которая стала приветливой хозяйкой в его доме и нарожала бы ему выводок карапузов. Сейчас они бы уже были почти взрослыми и могли лихо отплясывать в том зале бок о бок с королевскими наследниками. Пацаны бы втайне сохли по Ризе, девчонки по Рикарду.

Я никогда особенно не хотела детей, но почему-то то, что у нас с Берто так и не появилось ни одного, казалось мне Господним наказанием за мою давнюю сделку с совестью. Интересно, не случись ее, какие бы дети были у меня и где бы они сейчас танцевали и по кому бы сохли?..

Может быть, приняв и пережив все посланные мне невзгоды без ропота, я в итоге осталась бы счастливей? Ведь не зря же говорят, что нельзя построить жизнь на одном лишь расчете? Разум слеп.

Разум ошибается.

— Это потому что думать лучше надо.

Я чуть не взвизгнула и только потом поняла, что про разум шепнула, должно быть, вслух.

Я моргнула в сторону говорившего, но лицо человека через пару пролетов от меня было безнадежно скрыто темнотой.

— Плохой, нетренированный разум ошибается. Хороший — нет, — голос был негромкий и настолько уверенный, как бывает только в ранней юности, когда еще море по колено.

Сосчитав пару раз про себя, я натянула улыбку и уже почти не удивилась вышедшему в пятно факельного света пареньку невероятно высокомерного вида.

— Ваше Высочество. — Я легонько поклонилась.

Принц кивнул в ответ.

— Вы заблудились, — он быстро окинул меня взглядом, — леди Фез?

Вот чего в его голосе точно не было, так это заботы о блуждающих гостях.

— Я всего лишь вышла подышать, Ваше Высочество.

Риваль взглянул в окно, у которого я так долго простояла. Видно было, что у него не было других, достаточно вежливых, поводов спровадить меня отсюда, но сдаваться он не собирался, и я решила, что не слишком рискну головой, если поинтересуюсь.

— Отчего герой всего сегодняшнего торжества проводит время не среди гостей, а в темноте и одиночестве?

Принц достойно принял мою контратаку и, в свою очередь, ответил:

— Не ваше дело.

Мы еще немного посмотрели друг на друга, не зная, что предпринять в рамках дальнейшего сражения за этот укромный кусок коридора.

Наверное, через пару минут напряженного молчания моя слабая женская натура все же не выдержала бы, и я бы первой оставила юное высочество наедине с его тараканами и коридором. В конце концов, Берто наверняка уже меня хватился, да и кто я такая, чтобы перечить принцу на его же дне рождении.

Но Риваль уже спустя пару мгновений перестал смотреть на меня. И начал очень внимательно — мне за левое плечо. Я обернулась и закономерно никого не увидела. Но принц продолжал смотреть.

Когда-то я и сама проворачивала подобные трюки с младшими братьями, и это всегда были только шутки, но в этот раз мне отчего-то стало не по себе. Я передернула плечами, потому что мне почудилось чье-то легкое прикосновение, и вот тут на самом деле было бы самое время быстро попрощаться и уйти, но ноги будто примерзли к полу, а тело застыло. Я даже не уверена, что хоть раз моргнула за все время.

А потом Риваль скорчил выражение «Ну, и?», все туда же, в пустоту. Пнул какой-то сор под ногами. И добавил как будто недовольно: «Давай потом».

Я икнула.

Громко.

Принц, наконец, посмотрел на меня. И сказал: «Ой».

Я икнула еще.

И еще.

Совсем скоро откуда-то сбоку, за моей спиной, послышались быстрые шаги, и мимо моих глаз мелькнуло плечо в сплошном золотом шитье.

— Я ищу тебя везде! Я думал, ты в саду.

Я чуть подняла голову и вспомнила своеобразное лицо южанина, появившегося при дворе пару лет назад. Выглядел он обеспокоенно, но я была уверена, что его участие предназначалось не мне. Тем не менее он почти сразу же поинтересовался:

— У вас что-то случилось, леди?

Я чуть повернулась, тяжело оперлась спиной о стену и постаралась не сползти на пол.

А потом еще сильнее постаралась, потому что за высоким и сверкающим южанином тенью зашел король и теперь без выражения меня разглядывал.

— Леди Фез.

— В-ваше Величество. — Я изобразила что-то, что должно было быть поклоном, если бы я не боялась свалиться.

Король нахмурился, а я, давно не видевшая его вблизи, отметила, что, скорее всего, взгляд такой острый, потому что он как-то по-особенному подщипывает брови.

— Мне кажется, я зря дал ему вина. — Южанин — Роланд — тряхнул младшего принца и растерянно улыбнулся. — Так что? Мы пойдем к остальным?

Он, очевидно, не понимал смысла нашей с королем дуэли взглядов и потому чувствовал себя некомфортно.

— Да. Идем. — Король резко развернулся, и меня чуть не чиркнула по носу какая-то из бесчисленных золотых бусин в его длинных волосах. — Леди смотрит так, будто мертвеца увидела.

Южанин, который приобнимал приунывшего именинника, на секунду замялся.

— Мне кажется, госпоже плохо, может стоит позвать…

— С леди все в порядке, — отрезал король, и полы его мантии, описав полукруг, исчезли за поворотом.

А я все-таки села на пол.

Ушла из того коридора я без чьей-либо помощи и, если честно, почти вслед за величествами. Младший принц не выглядел как пропойца, и мне решительно не хотелось знать, какие неведомые чудеса ему в этом коридоре открылись.

Берто, когда я его, наконец, отыскала, с невероятным воодушевлением рассказывал что-то королеве Иветте, та слушала с отсутствующим выражением, накручивая на палец локон цвета солнца. Я, кажется, даже примерно знала, о чем могла идти речь — у мужа были неясные, но грандиозные планы на землю где-то в бывшей Женсьене — родине королевы. Собственно, совершенно ожидаемо, что лишнее поминание того, что более Женсьена — не Женсьена, а часть нового Лоана, королеву не обрадовало, однако она, видимо, не рисковала отослать давнего сподвижника Его Величества и потому уныло, но молча несла свое тяжкое бремя. Я отошла в сторонку.

Впрочем, скоро их разговор все равно прервался, а после кончилось и само торжество. И наверное, я еще никогда так не радовалась тому, что у нас есть собственный дом в столице — нам не нужно было оставаться в замке.

Когда слуги закрыли на ночь ставни и в коридорах все окончательно затихло, я снова осталась наедине со своими невеселыми мыслями, но на этот раз мне пришло в голову другое: что, если главный поворот в моей судьбе был вовсе не тогда, когда, заткнув голос сердца, я попросила помощи у мага, а в ту злосчастную прогулку в далеком детстве, когда я слишком увлеклась травами и не уследила за младшим братом? Может быть, в тот день все уже стало предрешено и я где-то в книге прижизненных кошмаров лишилась всего? И не только я, если подумать. Вспомнился тусклый взгляд золотоволосой королевы, пустые стены королевского дворца в Лотаре и бесконечные поля прошедших сражений, тянущиеся вдоль гор, к морю…

Я ворочалась в постели и думала, как легко было избежать этой ошибки, если бы мне довелось вернуться в тот день и оставить брата с матерью. Или и вовсе никуда не ходить? Имел ли значение именно тот день или просто стоило никогда не ходить в те места, куда умные люди и так не ходили? Неожиданно для себя я разрыдалась.

До боли хотелось вновь увидеть свою погибшую семью, перемолвиться с ними хоть словечком. Рассказать о том, как все сложилось. И совсем не хотелось просыпаться, чтобы утром снова увидеть в окно упершиеся в небо черные шпили замка.

Мне было больно и одиноко. И я чувствовала, что во всем виновата сама. Как та воровка шелка. Потому что была слишком молода и слишком нуждалась. Кажется, я начала молиться, но быстро провалилась в сон.

Разбудила меня почему-то не Имана, а орущие со всей дури петухи.

Наверное, какой-то торговец по утреннему безлюдью решил сократить дорогу на рынок, подумала я и перевернулась на другой бок, чтобы подремать еще.

И упала с лавки.

3. Неприятные места

Земляной пол, который встретил мое лицо, был очень реальным. Он пах землёй, холодил, как утоптанная земля, и на ощупь тоже был очень правильным земляным полом. Я на всякий случай себя ущипнула, но и без того была достаточно уверена в своем рассудке. Этой ночью мне снились развратные хвостатые черти и королевская семейка, а земляной пол как-то совершенно не подходил этому сюжету по концепции.

Тогда я решила пересилить себя и все же оглядеться. Правда, это бы ничему особенно не помогло, потому что буквально любая причина, по которой я могла неожиданно оказаться в землянке — а землянки я, даже спустя годы, вычисляла по одному их духу — скорее всего, грозила Берто большими денежными затратами (хотя бы на мои поиски). И ничего из того, что я могла сейчас увидеть, ни для кого погоды бы не сделало.

Кстати, землянка была самая обычная, со всяческими хозяйскими пожитками, не слишком гнилыми стенами и без следов поспешного замуровывания важной пленницы. Конечно, хотелось бы верить, что меня все же похитили не ради принесения в жертву во имя хорошего вкуса или прочих высокодуховных материй.

Я уже почти успокоила себя тем, что мои похитители будут аккуратны, потому как определенно знают, кто я (в конце концов, они утащили меня из кровати в собственном доме), но и я должна вести себя хоть отчасти сообразно своему положению… А потом в голову пришла очень неприятная мысль.

Землянок. На равнине. Нет.

Никаких.

Это технически невозможное сооружение в данной местности.

Даже для культистов, молящихся пню и хорошему вкусу.

Я очень быстро отметила проложенные мхом деревянные стены — из дерева в столице целиком дома не строили даже богачи — и связки сушеных грибов и веники трав под потолком.

Кому бы вообще могло прийти в голову сооружать этот спектакль?

Но, право, не могли же меня как-то незаметно переместить в обжитые земли. Даже если меня усыпили, незаметно вытащили из дома, доперли до пристани и погрузили на корабль, ближайшее место, где можно рыть землянку — полуостров Эфен, вот только плыть до него недели две, да и погодка там, мягко говоря, жарковата, незачем затыкать щели.

Землянка вообще до отвратительного напоминала то, что я видела еще до смерти отца, в старом Лоане. Было это давно, в глубоком детстве, да и городская жизнь потом смазала впечатления, но что-то уж очень здесь было знакомо.

Тут мне внезапно попались в глаза собственные руки, и я чуть не заорала. Но не заорала. Просто выругалась. Черт с ним, с подобающим впечатлением. Мои руки!

Бабы дружков Берто и прочие столичные графиньки попадали бы в обмороки! (От злорадства, скорее всего, но не суть.) Руки были грубыми, как у мужика, с мозолями, да еще и старее, чем им полагалось, раза в три. Я подавила судорожное желание пометаться в поисках зеркала, уже подозревая, что дело нечисто, но зеркалу неоткуда тут было взяться, конечно, и, наверное, слава богу. Я вслепую ощупала лицо.

И как-то даже слов было не подобрать.

Возможно, меня и правда очень долго везли к этой землянке. В самую жопу мира. Потому что по ощущениям я постарела лет на двадцать. И, вероятно, в какой-то момент бессознательную меня уронили с телеги. Возможно, не один раз. И регулярно забывали под солнцем. Ох, как я ошибалась, когда, давеча сидя у окошка своего дома и наблюдая за слугами во дворе, считала, что вот мне скоро уже пора помирать. Я. Ошибалась. Тогда я была свежа аки роза!

Ко всему прочему, на мне было надето что-то неопределенное и слегка напоминающее гнилую парусину на Ардаганской пристани, так что, должно быть, образ был весьма гармоничен.

А может, я все же померла? Священники, конечно, описывали мир кошмаров по-другому, но…

Ну, нет уж! Подумаешь, великий кошмар какой, как будто у создателя фантазии нет. Наверняка можно объяснить это все как-то еще. Менее… радикально.

Тут мне сама собой вспомнилась одна омерзительная и не в меру одаренная колдовским талантом личность, с которой я вчера (или уже не вчера?) так неудачно столкнулась. О! Теперь я понимаю! Ничем, кроме грязного колдовства, это и быть не могло. Вот как знала, что лучше было вовсе не появляться в этом гадском замке с его гадскими жителями. Столько лет просидеть тише воды ниже травы и так убого спалиться! А теперь, когда король вспомнил о моем существовании…

Я вздохнула пару раз, успокаивая скачущее сердце.

Не то чтобы он мог меня проклясть просто за кривой взгляд, но эта месть была уж слишком в его духе. Сам Рем болезненно любил свою наружность, которая, стоит признать, с каждым годом становилась только благороднее. Природа всегда относилась к мужчинам благосклоннее. Наверное, подобная шутка представлялась мерзавцу достаточно болезненной и при этом забавной. Впрочем, кого-то, кто бы больше, чем я, заботился о внешнем, это и правда могло сильно задеть, благо король совсем меня не знал.

Однако, он же все-таки не сумасшедший! Не мог же он в нашу короткую встречу оскорбиться настолько, чтобы наслать этот морок надолго? Возможно, просто стоит немного подождать и…

Где-то очень близко снова заорал петух, дверь землянки открылась, и в проеме показалась крестьянская девка.

Я вопросительно на нее посмотрела, она, кажется, смутилась, но ничего не сказала и аккуратно спустилась, затащив под крышу за собой какую-то кадку. Кадка была непустая, и девица с видимым усилием задвинула ее под лавку, противоположную той, что заняла я. Мы снова встретились взглядами, и я, уж не знаю почему, сложила руки на груди (видеть их не хотела). Девчонка закусила губу и теперь уже очевидно залилась краской.

— Теть Фрида, а можно я к подружкам пойду? Я все, что надо, уже сделала.

— Ну, допустим, — сказала я, потому что не знала, что сказать, и потому, что ее обращение мне не понравилось.

— Честно, — она шмыгнула в рукав очень затасканной домотканой рубахи, — я еще до рассвета встала просто. Чтобы успеть. Мне все же к свадьбе готовиться, не просто так…

Я сделала ей знак умолкнуть и только потом вспомнила, как действенно он обычно работал на прислуге. Девчонка побледнела настолько, насколько вообще может побледнеть настолько загорелый человек.

— Свадьба? — уточнила я.

— Моя свадьба, — надтреснутым голосом повторила девица. — Завтра.

Я потерла переносицу и в первый раз подумала, что это все слишком заковыристо для Рема. Зачем ему придумывать каких-то девиц и их свадьбы?

Я подняла глаза. Девка была мелкой и одновременно какой-то квадратной, в сером платке и с большими, блестящими, как черный оникс, глазами.

— Ну, иди-и-и, — протянула я.

Девка прижала руки к груди и выдавила что-то нечленораздельное. И смылась. Очень-очень быстро. Я задним умом уже подумала, что надо было хоть узнать, как ее зовут.

Вот же мрак.

Мне не нравилось, что крестьянская девчонка меня-то назвала как раз по имени. И мне не нравилось, что от окружающей обстановки во мне просыпались пугающе-реальные воспоминания. Вот от кадки пахло очень знакомо, и виды грибов в связках, поднапрягшись, я тоже могла перечислить. Но было и хорошее. Если замуж дева собралась уже завтра, то где-то поблизости точно есть церковь, куда я и решила отправиться, потому как чем еще бороться с поганым колдовством?

Кстати, интересно, не рановато ли девчонка собралась замуж? Хорошо, если хоть пятнадцать стукнуло…

Я поднялась по выдолбленным ступенькам, распахнула дверь и теперь, уж не сдерживаясь, от души выругалась.

Вообще-то, я не питала какой-то особенной неприязни к деревням. Наоборот, города, а в особенности маленькие города, казались мне куда более гадким местом, когда ты бедна и не благоустроена. Один неверный шаг — и вот ты уже ночью стоишь и выискиваешь взглядом мужиков. Или и того хуже — идешь в прачки. Деревни лучше, в деревне всегда есть лес, собственный подпол и добрые соседи. Мне, правда, когда-то добрые соседи показали от ворот поворот, но не суть.

Я шла по натоптанной тропинке между полей, солнце еще не жарило, и дорогу я ни у кого не спрашивала.

И если у меня до этого еще были сомнения, что это все мне устроила не подлая рука Рема, то они выветрились, как запах поддельного розового масла.

Потому что это была не просто какая-то воображаемая деревня, а именно моя родная. И я едва ли могла припомнить хоть кого-то из ныне живущих, кто бы, кроме коронованной дряни, этот биографический факт знал. Я почти что слышала его злорадное: «И где бы ты без меня была?» Вот. Здесь и была бы. Все правильно. Или не правильно, потому что к нему на поклон я пошла уже из города, где у меня оставался выбор только между прачечной на реке и улицей в ночи. Но стал бы он вникать в такие тонкости? Конечно, бы не стал, как будто ему нечем заняться.

Назло хотелось устроиться тут и тихо и мирно дожить отпущенный Господом срок без всякого столичного холода и придворного лицемерия, но не стоило себя обманывать. Такая пасторалька хороша только в добрых снах.

В целом, по возвращении, я была даже готова перед Величеством официально извиниться и поцеловать ручку. Никогда не понимала этой принципиальности благородных — ну надо ему, ну и черт с ним. Лишь бы отстал, и мы снова смогли делать вид, что ничего нас не связывает.

До церкви я дошла, только один раз заплутав (уже на подходе, когда добротные каменные дома скрыли маленькое святилище из виду). Войдя под раскрашенный синим и розовым свод, я вспомнила, что неплохо было бы хоть причесаться, но с удивлением обнаружила на себе платок, лежавший на голове так привычно, что за все время я его даже не заметила. Ну да, это всякие благородные дамы могут позволить ветру часок развевать локоны, а потом подозвать стайку служанок приводить их в порядок еще сколько угодно долго. А крестьянки народ занятой.

— Святой отец! — заорала я без всяческого почтения, потому что не видела причины ерничать с колдовским мороком.

Мне навстречу из темной ниши вынырнул служка, но почему-то отпрянул, увидя мое лицо. Мне, в свою очередь, его физиономия тоже показалась смутно знакомой, но тут вышел тощий священник, которого я определенно видела впервые, и пацан счел за лучшее смыться.

— Имей совесть, Фрида, хоть средь бела дня ко мне не ходи!

Я замялась. Мне очень, ну прямо очень не хотелось решать проблемы с воображаемыми деревенскими церквями.

— Мне обедню скоро служить, и сейчас все начнут собираться, да и вообще, сколько можно…

— Мне нужно снять черное колдовство, — невозмутимо сказала я очень таинственным тоном.

В каких бы отношениях со священником «я» (ну, в смысле не конкретно я, а вот та я, что тут исторически сложилась. Тьфу) ни была, он же не бросит дитя божье наедине с колдовством, верно?

Не угадала. Священник сделал кислую мину, и в его глазах я прочитала что-то вроде: «ой ли?»

— А что такое, — и сбавил голос почти до шепота, — неужели кто поумнее тебя нашелся?

Теперь уже было мое время корчить гримасы, потому что я все же была приличной женщиной, а за колдовство и ворожбу в цивилизованных местах вполне себе сжигали. Но не в Ардагане, конечно, там все же дрова были слишком дороги, а уголь на дороге не валялся. А еще на троне сидел колдун, да. Вот это все я и постаралась донести:

— Да как у вас только язык повернулся, святой отец! Если уж вам так неймется, назначьте любое покаяние, но мне просто жизненно необходимо снять колдовство! — я подпустила в голос паники, но, честно говоря, уже немного разочаровалась в своей идее.

Церковь, если все вокруг и впрямь был морок, была такой же фальшивой и вряд ли бы имела Господню силу. Но что еще можно сделать, я пока не знала, а от лишней молитвы хуже в любом случае не станет — так я решила.

— А что мне за это будет? — безэмоционально уточнил священник.

— Я не буду ходить сюда средь бела дня? — наугад предложила я и сразу же прибавила. — И вообще, буду ходить только в положенное время на службы.

Священник недоверчиво кивнул. Уж не знаю, потому ли, что не поверил, или предложенное с моей стороны было слишком большим одолжением.

— Гер! Готовь обряд очищения.

Все тот же пацан появился с подушкой, плошкой и недовольной рожей. Смотрел он на меня почти так же, как давеча смотрел младший принц, и, видимо, тоже страстно желал, чтобы я уже свалила.

Я легла головой на подушку и незаметно прикорнула. Снился мне вечер после именин, когда Берто в гостиной отпаивал все еще слегка трясущуюся меня каким-то редким островным вином, выменянным у южанина-Роланда в мое отсутствие. Вино было что надо, и я даже больше не удивлялась, что принц с любовью к темным коридорам пошел разговаривать со стенами. Выпей чуть больше, я бы, наверное, и сама пошла.

Но потом меня не слишком нежно растрясли, и, открыв глаза, я увидела все те же недовольные рожи, на чем план посчитала провалившемся.

Уже в дверях меня догнал голос священника и перегнал служка. Священник сказал что-то отдаленно похожее по смыслу на «А не соблаговолите ли вы проводить эту чистую душу до дома?», но пацан явно был намерен идти сам. Кто я такая, чтобы спорить? Мне даже было неинтересно, какого черта служка идет домой до полудня.

Священник (очевидно, очень заботливый и чуткий ко всем, кроме меня) все же выглянул из дверей, чтобы убедиться в моей безответственности, и сказал, качая головой:

— Ну как же так можно? Мало того, что мать его извела, так и против него, несчастного, всю семью настраиваешь. Родная же кровь, а столько злобы!

И захлопнул дверь.

Сил выругаться у меня уже не оставалось.

4. Слишком много родственников

Я догнала мальчишку на повороте, но он на меня даже не взглянул, только гордо задрал голову и ускорил шаг. Казалось, говнюк давно смирился с моим существованием как с любым неизбежным злом в этом мире. Но я не стала его переубеждать потому, что для начала стоило хотя бы выяснить, кем он мне приходится, а я была занята переосмыслением своего положения.

И да, я все еще была уверена, что это все колдовство, и снова да, все еще надеялась, что Рему скоро надоест меня морочить. Честно говоря, никаких других вариантов исправить ситуацию самостоятельно я не знала. Вся эта магия была бесконечно далека от нормальных людей, и, положа руку на сердце, я прекрасно понимала тех, кто всех колдунов придает вечному сну, не беря во внимание, успели ли те что-то натворить или еще нет. И вот, доказательства на практике. Просто однажды кому-то захочется развлечься за счет старой и больной женщины. И страдай, Фрида.

Но, в конце концов, должно же это требовать от ворожащего каких-то усилий? Не захочет же этот говнюк тратить силы впустую постоянно? Неужели в нашем мире бдения совсем не осталось врагов и изменников, и король просто заскучал?

Я от безысходности пнула какой-то камешек. Служка на меня покосился.

Что ж, раз ничего дельного в голову не шло, можно было и отвлечься на нового родственника. Я придирчиво осмотрела его гордый и уверенный профиль. Наверное, в первый раз я все же чуть промазала с предположительным возрастом. Парень был не слишком высокий и совершенно не плечистый, и я как-то сразу определила в подростки. Но теперь, под солнечным светом, мне казалось, что он уже вполне взрослый, а то, что он пошел на церковную службу, либо причина некоторой дохлости, либо следствие.

Потом. Кем я могу ему приходиться? Матерью вполне могла бы, но священник сказал, что мать я его извела. (Что? Зачем?) Напрашивается, что тогда я мачеха, да и отношение его на то походит. Прямо как в народных сказках и определенном количестве светских сплетен — злобная мегера охмуряет почтенного мужа, вступает с ним в законный брак и стращает детей от прошлой жены. Замечательно. Правда, сколько себя помнила, никогда не умела окручивать мужиков. Даже с Берто нас в конечном итоге свел король, и я готова поспорить, что он отнюдь не рассчитывал на то, что мы друг другом проникнемся. Скорее наоборот.

И все же есть на свете справедливость. Не иначе как Господь лишил Рема удовольствия наблюдать, как новоиспеченный граф Фез оскорбляется до глубины своей благородной души, смотря на мои посредственные манеры и (ну, что уж скромничать) нисколько их не скрашивающий скверный характер. Да, Рем знал, что я не была приспособлена к жизни в собственных замках и светском лоске. И училась я этому слишком мало и не слишком охотно. И долгие годы после я давила в себе желание все бросить и сбежать прочь, потому что гадина от меня этого, скорее всего, и ждала. Я попросила об услуге, он ее оказал, не оценила — неблагодарная дура.

Но я так и не сбежала.

Иногда я думала, а чем так провинился Берто?.. Была ли это такая же сделка, или долг вассала короля требовал слепо выполнять приказы и не задавать вопросов?

Муж никогда мне не рассказывал об этом, хотя после свадьбы и нескольких месяцев показного благочестия мы, наконец, начали ругаться, благодаря чему узнали друг о друге много нового. Но ни разу ни из одного упрека я не смогла вычленить, с чего Берто согласился на эту кабалу. Хотя, может, тайны и не было, а Рем просто организовал мне приданое. Иногда я как-то забываю, что большие деньги работают не хуже магии.

Вот же гадство.

Интересно, а что получил мой муженек в этом мире? Неужто только великую любовь? Может, я, как все в тех же сплетнях, опоила мужика приворотным зельем? Могло ли и местной мне хватить дурости связаться с колдовством? Просто обхохочешься, если так. Правда, судя по всему, приворот не окупился, потому как мужик был явно беден. Это чувствовалось по сыну, которому не организовали даже приличную рубаху для служб.

А сын, кстати, наверняка был любимчиком. Опасно так задирать нос, когда дома можно за это получить. Черт возьми, неужели нелюбимая я?

Возвращаться как-то резко перехотелось.

Берто в душе всегда был добрым человеком (и я никогда не спрашивала, что при этом привело его на службу к такому королю. Хотя, конечно, могла предположить, что ситуация просто не располагала к выбору), и он никогда бы не поднял руки на женщину. Но едва ли это было повсеместным явлением. Хоть благородные дамы и считались созданиями хрупкими, я благородной не была. И, возможно, я бы предпочла пересидеть где-нибудь в лесу…

— А отец твой где? — я помнила, что священник назвал пацана по имени, но не какое конкретно там было имя.

Юноша посмотрел на меня с выражением, где непонимания наконец-то было чуть больше, чем презрения. Ему даже шло. Симпатичный был пацан, если смотреть на лицо. Правда, меня одолели некоторые смутные подозрения, которым я не дала разрастись.

— На западном поле у дорожного поворота, — он все же соизволил ответить, — там же, где всю последнюю неделю.

Это описание не было для меня исчерпывающим, и сама я вряд ли нашла бы нужное поле, но я была почти уверена, что дорога в этой деревне все еще одна — до Лотары, столицы нашего бывшего Лоана, и круто поворачивает вблизи деревни она тоже только один раз — там, где огибает озеро.

И этих знаний мне хватило, чтобы понять, что именно туда мы и идем, а вовсе не домой! Я невольно дернулась.

По всему выходило, что с возможным муженьком я сейчас и познакомлюсь и обо всех предпочтениях узнаю напрямую.

Менять направление было уже поздно, а спрашивать, почему мы идем именно туда — слишком странно. Почему я только не сообразила все раньше, например, там, где была развилка с тропинкой к дальним домам? Ох!

— Ты соскучился? — спросила я настолько нейтрально, насколько могла.

Пацан злобно зыркнул и ускорил шаг.

— Что ты там забыл? Почему не идешь домой?

— Хочу и не иду, — резонно заметил юноша, и я признала, что в подобных обстоятельствах сама отвечала бы так же.

Поля перемежались с рощицами сплошь в лабиринтах тропинок, и мой новый родственник петлял по ним так резко, как будто хотел сбросить меня с хвоста. Я подотстала, а после вовсе остановилась. В конце концов, я действительно не хотела туда идти, и не было ровно никаких причин, почему бы мне было туда надо.

Пацан не смог бы сбежать от меня в этой жидкой листве, поэтому я еще долго видела его спину. И сильно удивилась, когда заметила, что он развернулся.

— Да что тебе неймется?! — почти выкрикнул он.

Я удивленно подняла брови, но он на меня уже не смотрел и вновь ушел вперед. Стоило уточнить, что через пару минут он вернулся.

— Да что ты со мной увязалась-то? Иди вон лучше, Сурьку гоняй! — высказал он скорее настороженно, чем обвиняюще, но просто идти дальше почему-то так и не хотел.

Пожалуй, я и вправду задевала его по жизни.

Но сейчас у меня совершенно не осталось сил с ним разговаривать, втираться в доверие и выяснять, кто такая еще и Сурька. Хоть бы не падчерица, во имя Господа. Я аккуратно присела на кочку. Юноша непонимающе моргнул.

— Не увязываюсь, — развела руками я.

— Тебе делать нечего?

Я пожала плечами. Да, наверное, у местной меня хозяйственных дел было невпроворот. Не признаваться же, что я в любом случае не собиралась горбатиться в этом мороке, да и вообще оставаться надолго.

— Ты всегда так делаешь! Думаешь, что все будет по-твоему? А вот не будет!

Я хмыкнула, потому что при всем недовольстве этого юноши, он был достаточно близок к истине. Так уж сложилось, что я всегда хотела слишком многого, а мои ожидания редко оправдывались.

— Скорее всего, ты прав, — честно ответила я ему.

И он ушел. Как-то чересчур быстро. Прямо-таки убежал. А я осталась сидеть и думать, что будет, если все же этот кошмарный сон — наказание за мои грехи.

Конечно, не худшее, что я могла получить, если по справедливости.

Наверное, однажды мы с этим юношей даже смогли бы найти общий язык, да и, получается, есть еще Сурька, а я когда-то жаловалась на свое одиночество…

В конце концов, уж не мне ли знать, что человек привыкает ко всему. Помнится, я когда-то не представляла, как может исчезнуть Лоан, мирный и щедрый к соседям. О, те чудные времена, когда короли еще казались чем-то далеким и вечным, как Господь-бог. Так ли мне хотелось обо всем этом знать в своей обычной жизни? Да нет.

Может быть, и было благом оставить Ардаган далеко-далеко, за горами на краю света? Там, где ему и положено быть, чтобы не смущать умы добропорядочных людей? Вот уж что-что, а по этому колдовскому кодлу я скучать не буду.

Вдали послышались шаги, и я подумала, что юноша какой-то все-таки чрезмерно нервный. Но в этот раз он был уже не один.

— Вот! Я говорил, что она сегодня странная!

Я подняла глаза. И задохнулась.

— Фрида, ты в порядке?

Я должна была что-то сказать, но сил не было. Конечно, я его узнала. Я узнала бы его в любом виде по одному взгляду.

— Эй?

Он тряхнул меня за плечо, а я все же смогла выдавить:

— Рем?

Потом в глазах зарябило, и я упала в темноту.

5. Тот, кого я не хочу знать

Я была не из тех леди, кто умеет достоверно разыгрывать слабость, а потому все мои обмороки были совершенно искренними. По правде говоря, последний раз я лишалась чувств очень много лет назад, во вторую мою зиму в столице, когда я еще толком не привыкла к подлости океанских ветров. В тот год, я была уверена, Господь решил усыпить меня навсегда и послал на мою голову столько испытаний, сколько я не переживала даже после смерти матушки: от той затянувшейся лихорадки до бесконечных перестановок у трона.

И потому я не знаю, с чего так отреагировала в этот раз.

Было ли это неожиданно? Да. Было ли это страшно? Может быть, немного. Хотела бы я в тот момент оказаться подальше? Естественно. Но вместо этого мне заплохело, и вот теперь я снова лежала на той же лавке в землянке, а за открытой дверью на землю спускались сумерки. А на противоположном конце на лавке сопел он.

Я понаблюдала немного, но Рем как будто не почувствовал моего взгляда. За дверью мельтешили чьи-то спины, но они меня сейчас почти не интересовали.

Мне было интересно, зачем он это сделал.

Я вздохнула и решила, что интриги никогда не были моей сильной стороной.

— Рем, что с тобой не так?

Он вскочил с лавки, будто обожженный.

— Ты очнулась? Ты как?

Я потерла лоб. Голова болела, глазам было темно, и все рябило. Но он вряд ли спрашивал искренне, и я продолжила:

— Я не понимаю, что за спектакль ты устроил. И с чего вдруг?

Рем присел передо мной и внимательно вгляделся мне в лицо. Как будто мог рассмотреть что-то в темноте.

— Что ты такое говоришь? Какой еще спектакль?

Его голос звучал чуть обиженно и очень по-человечески, и я очень давно такого не слышала.

— Что?

— Все. — Не знаю зачем, но я махнула рукой, обозначая все вокруг. Хотя он, конечно, не мог не знать, что сам наворожил.

Гадина.

— Фрида, да объясни ты, что случилось толком!

— Да ты что, не понимаешь? — Это был голос служки. — Она же опять…

Он влетел с улицы, стал посередине единственной комнаты и недовольно сложил руки на груди. Мне как-то стало совершенно понятно, что он определенно сын Рема. Он был очень похож на наглых наследников из моего мира, и я не понимаю, как не рассмотрела в нём отцовской спеси.

— Да что ты такое говоришь, Гер? — Рем спрашивал тихо и мягко, но не как обычно — ядовито, а как будто правда не хотел ругаться.

— То и говорю! Это все потому, что она не хочет, чтобы я ехал в город!

— Да как ты…

— Замолчите оба! — не выдержала я. — Голова болит.

Они, что удивительно, и вправду замолчали.

— Рем. Ладно. Я была не права, а ты прав. Верни все назад. Пожалуйста.

Мне показалось, или на лице Рема и вправду промелькнуло что-то вроде испуганного удивления. Или мои глаза всё же не настолько привыкли к полутьме.

— Ты… это про свадьбу Сурьки или про что?..

Я уже начинала злиться. Да, он мог использовать меня, да, мог втихую делать гадости, но не в открытую же издеваться!

Я посмотрела ему в глаза.

— Расколдуй меня. Немедленно!

«Я знаю, что это ты. Больше некому», — возопила я у себя в голове, но даже это не пробудило его совесть.

— Да что ты говоришь такое? — он сбавил голос до шепота, — никогда никто из нас не лез в это богомерзкое дело!

— Да неужели?..

— Фрида, ты же не…

— Это ты — да!

Тут вдруг припомнила кое-что и рванула ворот его рубахи. Пока он не успел опомниться, я быстро провела по шее. Он, конечно, поймал мою руку, но скорее рефлекторно и почти сразу отпустил, а я повалилась без сил. Рука у него была широкая и твердая. А на шее не было шрама. Не было даже царапины!

Не было вечного знака, напоминавшего мне о том дне, когда умер мой брат. А вместо него появилась гадина.

Это не мог быть тот Рем, который наводил на меня (а заодно и на всю долину) ужас последние десятилетия. Это чувствовалось в его манерах, в его голосе, в котором больше не было желания командовать. У этого Рема никогда не было колдовства.

— Она сумасшедшая! — крикнул Гер с отчаянной надеждой.

— Пошёл вон! — крикнула я.

Рем почему-то не возразил и лишь посмотрел вслед сыну.

— Зачем ты так с ним? — только спросил он.

— Ты выглядишь слабым. И ты некрасивый!

Я рассмеялась.

Я заметила, как тенью зашла Сурька и затихла где-то в дальнем углу, но я всё смеялась.

Никто в целом мире не мог бы меня понять. Никто и представить не мог, насколько мне иногда хотелось хоть раз увидеть Рема без его идеальной маски. Но в моей реальности это было невозможно — весь Рем и был одной сплошной маской. Без внутренностей. Жаль, я это поняла не сразу и столько лет зря вглядывалась, искала еще что-то.

— Тебе б поспать, Фрида, — он покачал головой. — Лучше завтра утром поговорим.

Я не рассмотрела, но, кажется, он сложил руки в молитве.

Не уверена, что спала хоть минуту в ту ночь. Я хотела дождаться рассвета, чтобы, наконец, рассмотреть того, кого у меня незапамятные годы назад отняла судьба. Оказывается, я скучала. И я даже не стала бы жалеть, если б в итоге оказалось, что это все же злая шутка. Но что-то мне подсказывало, что настоящий Рем слишком болезненно-тщеславен, чтобы допустить даже такую мысль. Хах, подумать только: Рем без его магии. Рем без короны, без всего!

Простой человек.

Живой. Теплый.

Я была не избалована этим и могла обмануться, но рядом был брат, его неловкая поддержка и желание сохранить эту связь.

— Рем, а ты правда никогда не хотел покорить пару соседних стран? — тихо спросила я, и с другой лавки раздался громкий вздох.

— Твою мать, ты меня пугаешь, Фрида.

— Просто хотела бы видеть твое выражение.

— Что ты несёшь?

В дальнем углу заворочалась Сурька, и мне стало интересно, куда все-таки ушел ночевать Гер. Я встала, нащупала низкую лесенку и вылезла на улицу под лунный свет. Было тепло и безветренно. Пахло лесом и какой-то животиной. В Ардагане никогда так не пахло.

Через минуту показался Рем и сел рядом.

— Говори.

Я, наконец, рассмотрела его лицо, похожее и непохожее на то, что я все эти годы знала. У него была неопрятная борода и короткие волосы, и он был чертовски похож на нашего отца. А еще Рем казался гораздо старше того, кто остался в столице про́клятых земель.

— Помнишь, как в нашем детстве ближе к лесу жила травница?

Он поморщил лоб.

— Ну, да. Вроде.

— Однажды, когда тебе было лет пять, она дала мне булку и послала вместо себя собирать траву в кривой лес, к озеру.

— Фигня. Ты б не пошла туда, все знают, что это плохое место.

— Ладно-ладно, она мне пригоршню медяшек заплатила.

Рем пожал плечами.

— Ну, тогда да.

— И я взяла тебя с собой, потому что мама ушла на рынок. А я должна была за тобой приглядывать.

— Не помню такого. Но, бьюсь об заклад, ты ж со мной деньгами не поделилась б?

— Конечно, не поделилась, с чего бы вдруг? Ты и не помогал!

Рем усмехнулся, а я горько вздохнула.

— Ты не помогал, ты упал в овраг и распорол себе шею.

Рем перестал улыбаться.

— Не было такого.

— К сожалению.

— Я б, наверное, запомнил?

— Рана была огромной, я не знаю, как ты не умер сразу. Я дотащила тебя до дома и молилась всем святым, чтобы родители не отправили меня вслед за тобой, когда увидят. Но к тому моменту, как они вернулись, на шее осталась только зажившая царапина, и мы оба молчали…

Он сцепил пальцы.

— И зачем ты это все рассказываешь?

— Это не все. Слушай. Потом наследному принцу стукнуло шесть, и мы пошли развлекаться со всеми, а на главной улице стояла красивая повозка. Мы никогда таких вблизи не видели — с резными решетками и большими колесами. В нее еще были запряжены очень страшные лошади.

— Да, злющие.

— Да. Это был герцог. Брат короля.

— Ага. Конечно. Ты это сейчас придумала.

Он рассмеялся, а я помотала головой.

— Фрида, ну на кой черт ему уезжать из столицы, когда именины у племянника?

— Брось, он всегда ненавидел семейку братца… — сказала я. — Герцог был колдуном…

Меня несло. У меня снова был брат. И в моем мире его светлость, прости господи, Монсанто ничего из этого не скрывал.

— Да как у тебя язык повернулся. — Рем покачал головой.

— Да пусть он видит самые страшные кошмары до конца времен! — душевно плюнула я (теперь уже было можно).

Возможно, местный герцог и вправду мог искренне любить свою семью и даже не быть колдуном, но всяческого зла я желала тому, другому, о котором точно все знала.

— Он запомнил тебя тогда. Увидел в толпе и запомнил. Он нашел нас! Наслал проклятие на отца и Толя, который тогда только родился. И чуть не убил меня. А тебя забрал с собой!

Рем смотрел на меня настолько непонимающе, насколько вообще можно не понимать что-то в нашем простом бдящем мире.

— И… Зачем ему все это?..

— Он хотел вырастить тебя где-то в своей лаборатории, под контролем!

— Хм. — Он кивнул сам себе. — Наверное, тогда у меня неслабые проблемы с головой?

— Есть такое.

— А у тебя тогда какое оправдание?

Рем внимательно смотрел на меня и ожидал продолжения. Я вздохнула.

— Он называл тебя своим сыном! Долгие, долгие годы! Ты вырос чудовищем, Рем.

— Слушай, Фрида. Это все очень интересная история, — на удивление невозмутимо заметил он. — Но не вздумай рассказывать ее кому-то кроме меня.

Я кивнула и уперлась взглядом в темную даль.

— Фрида, скажи, что с тобой всё будет хорошо.

— Со мной всё будет прекрасно. Кстати, а почему Гер меня так не любит?

Рем не слишком учтиво потрогал мой лоб, но, разумеется, жара у меня не было. Я просто очень хотела выговориться. Имеет же женщина право на слабость? Эту тайну я хранила даже от Берто, и в целом свете не было ни одной неспящей души, с которой я могла бы обсудить невероятную опасность и удивительную судьбоносность оврагов в деревенской местности.

— А что случилось с Гером? Ну это… В твоей истории.

— А он кто?

Рем грустно хмыкнул.

— Сын мой. Старший. И единственный. Сурька младшая дочь. Другую — Иду — уже давно замуж выдали. Кира умерла, в детстве еще.

Я прикинула. Старший сын, старшая дочь, средняя мертвая дочь, младшая дочь.

— А Гер в моей истории, похоже, девка.

Рем шутку не оценил. Наверное, все же неспроста этот засранец такой смелый — балованный.

— Нет Гера, — я вздохнула. — Нет Сурьки и остальных. Не существует и не может существовать.

— И Имо, твоего мужа?

— Понятия не имею.

Я очень четко поняла его настроение. И я точно знала, что на это ответил бы мне настоящий Рем в настоящем мире — он бы закрыл глаза и сделал такую рожу своего очень красивого лица, как будто все, кто его разочаровал, прямо сейчас должны упасть замертво и смотреть самые мучительные сны до конца времен. Иногда при этом он еще что-то шептал себе под нос, это тоже было жутко. И мне никогда не хотелось думать, что лучше: помереть или жить с вечной порчей на боль в пояснице.

Но этот Рем так не делал. Этот только устало утер глаза.

— Завтра Сурькина свадьба. Не говори ничего такого. Никому. И может быть, лучше вообще ничего не говори.

— Прям уж совсем ничего?

— Да чтоб тебя, — он уронил голову на сложенные руки.

6. Что-то не знаешь? – спроси у Фриды

Утро было похоже на сон-хаос, сон-сумасшествие, сон-междуножье. Редкостная дрянь, одним словом. Когда-то я не осознавала, насколько на самом деле важна должность домоправителя. И, конечно, я просто не могла знать, что в этом унылом жилище эту роль целиком выполняю я. И над Сурькиным замужеством, кстати, тоже в основном хлопотала местная я. А нормальная я в это время гуляла по столичным лавкам и придиралась к слугам. И знать не знала, когда крестьянской девке надо вставать и во что одеваться, чтобы в итоге перестать быть девкой.

Больше всех распереживалась, естественно, сама Сурька. И Рем, который тоже был не слишком опытен в подобных делах (и, видимо, с прошлой дочерью все волнения благополучно обошли его стороной). Пришедший с ночевки Гер смотрел на нас как на говно и не сочувствовал, а, кажется, держался изо всех, чтобы не уйти обратно. Мне даже сложно было его осуждать.

Я была несколько озадачена. Вот что. Я, вообще-то, видела крестьянские свадьбы. Когда-то, когда Берто только-только получил новый титул, мы с ним краешком посмотрели прилагающиеся к титулу земли, и в таких же городках пару раз при нас играли свадьбы. Но владетелей к нуждающимся не приглашают. Поэтому было пышно, цветно. Шумно. Впечатляюще. Для меня, по крайней мере — мой опыт в празднествах тогда ограничивался теми же свадьбами, похоронами, да городскими сборищами. Всяких балов и приемов я насмотрелась уже гораздо позже — а в то время никто из нас еще не мог себе этого позволить. Да и знать тогда, как говорили, притихла — Рем на собственной коронации больно оторвался. Благо я этого не видела, мы с ним тогда как раз были в ссоре. В смысле, в особо активной ее фазе. А Берто вот видел. И рассказывал, что это была славная и очень эстетичная во всех отношениях резня несогласных. Впечатления на всю жизнь. Про королевскую семью (уже бывшую-королевскую к тому моменту) потом еще много разного говорили — от того, что сам Господь вмешался и забрал своих слуг в царство добрых снов во плоти, до глупейших побасенок про то, что чудом спасшийся принц Виор когда-нибудь, непременно, вернется и отомстит колдуну поганому. Но это так, сказки для дураков все. Рем был бы не Рем, если бы давал людям больше одного шанса. Я мельком глянула на приунывшего в уголке здешнего Рема — пожалуй, Сурькину свадьбу ему доверять не стоило, несмотря на то, что этот Рем ни к какой резне отношения и не имел.

Я это все к чему вспоминала? К тому, что к праздникам все же принято готовиться заранее, потому как вне зависимости от масштаба это событие знаковое. Но вот наш дом почему-то не выглядел так, как будто кто-то до моего появления собирался провести этот день не так, как обычно. Кроме Сурьки, конечно.

Собственно, именно она нас и переполошила еще до зари. Мы с Ремом некоторое время рассеянно наблюдали, как она носится по темноте, собирая свои тряпки, и наверняка оба хотели спросить, а что от нас-то, собственно, требовалось, кроме разрешения.

А что еще делать? Особенных разносолов я не наблюдала, исследовать окружающие сараи на предмет достаточного простора для сбора всех соседей мне вчера как-то и в голову не пришло, а уж что там еще полагается по крестьянским обычаям конкретно этой местности, я боялась даже представить.

Я мысленно возблагодарила всех святых, что в реальном мире отделалась от всех этих бабских обязанностей, когда сбежала в город после смерти матери (где сразу же прослыла бездуховной грубиянкой). Но вот что будет с Сурькой, когда мы так запросто опустим все полагающиеся условности? Она ведь такая… мелкая?

И если уж по уму, неплохо бы было сначала выяснить, за кого она вообще идет замуж и что мы с ней отдаем жениху? Последнее меня интересовало особенно, потому что я даже примерно не представляла, что ценного у нас еще оставалось. Хоть в этом мире мы, очевидно, и не оказались сиротами в самом нежном возрасте, но и чрезмерным благополучием соседей явно не смущали. Даже во светлые дни моего детства и Ремова младенчества особой скотины у нас не водилось, а отец брал полосу земли в аренду. Это значило, что за Сурькой мы могли дать только её же тряпки да своё благословение. Первым, наверное, можно было только подтереться от второго.

— Рем. На пару слов, — шепнула я и с трудом выползла в холодные предрассветные сумерки.

Краем глаза я уловила Ремово страдальческое выражение, но не слишком впечатлилась.

— Ну, рассказывай.

Рем зажмурился и потер глаза очень характерно-его жестом. В том, другом, мире это можно было перевести как «ты даже персональной казни не стоишь, не то что моего высочайшего внимания», но в этом оно, вероятно, значило только то, что он устал и ни на какие вопросы отвечать не хочет.

— Слушай, Фрида, а ты уверена…

— Я абсолютно уверена, что ничего не знаю про дела этой семьи. И уверена, что не вспомню по ходу. — Я нетерпеливо стукнула по деревянной стене, подчеркивая наше с ней потрясающее сходство в количестве знаний об устройстве этой жизни. — Рассказывай давай.

— Вообще-то, ты сама настаивала…

— С самого начала, Рем.

Я заглянула ему за спину, потому что, кажется, видела любопытный нос Гера в дверях, и со вздохом отвела брата чуть подальше, к изгороди. Почему-то в данный момент с этим высокодуховным юношей своими секретами я делиться была не готова.

— Ты еще прошлым летом говорила, что неплохо было бы Сурьку за кого-то сосватать, пока она хоть молодая.

Я поморщилась.

— Так дочь вроде твоя? Что ты уж так меня слушаешь?

Теперь Рем поморщился. Видимо, отвращение к честным разговорам у нас было семейное.

— Сурьке вроде и самой нравится.

— Да мало ли что ей нравится! Она совсем ребенок.

Рем не ответил.

— Так за кого?

— Проездом тут один. Актер. Они с труппой стоят в лесу за городом. Обещали оплатить церковный обряд.

Мне как-то поплохело.

— Шутишь же?

Он покачал головой.

— Хороший парень, почти Сурькин ровесник. Ей по сердцу…

— С ума сошел? В ее возрасте любое существо мужского пола с симметричной мордой будет по сердцу! Какое будущее ее ждет?

— У них приличный доход. По крайней мере, будет не меньше нашего.

Я хмыкнула. С возмутительнейшей высоты положения графини Фез мне казалось, что в целом свете крайне сложно найти занятие, дававшее доход меньше нашего. Даже выдавай мы Сурьку за столичного просителя милостыни… Вот же черт!

Солнце занималось где-то за холодно-зеленой полосой леса. Птички пели. Что еще? Я все-таки сдержалась и не завыла.

— Больно хорошая у тебя аргументация. Как будто готовился. Или как будто сам себя уговаривал? Нет?

— Да никого я не уговариваю. Ты мне сама же так говорила.

Мы промолчали.

— Ты хоть с ним общался? — спросила я, старательно игнорируя все, что мне не нравится.

— Думаю, ты должна дать юноше шанс.

Я вздохнула и пошла обратно в дом. Подумала, что могу помочь Сурьке хотя бы красиво заплести волосы. В конце концов, скоро она всегда будет покрывать голову платком, и никто их больше не увидит — не леди же, чтобы прикрываться от чужих мужчин только статусом.

Надо быть спокойней. Какое мне дело до всего этого бардака? Я и Сурьку-то второй день в жизни вижу. И я же не злая мачеха из народных преданий, чтобы наводить свои порядки. С чего я решила влезать в давно сговоренную помолвку? Тем более Гер меня уже и так не выносит. Сейчас я еще расстрою свадьбу дуре, и будет она меня до смерти упрекать, что осталась из-за меня старой девой. Конечно, кто, кроме мальчишки при бродячем театре, ею соблазнится? Её мордашкой да нашим благословением-то?

А то, что такой жених может в ближайшей же деревне встретить другую такую же Сурьку? Ну так это надо понять мужскую природу и простить. Бродячая жизнь полна соблазнов, знаете ли. Ну, потерпеть, пожить соломенной вдовой. Что уж. Сурька же отхватила свой кусок сладкого сна при жизни? Вот надо и другим дать насладиться. Чай не королевская чета, никто и не заметит.

Я чуть не плюнула, потому что на мысли о невероятном благочестии высокорожденных вспомнился герцог — горячо любимый Ремов липовый батюшка — ни разу не венчанный и ни разу не замеченный с женщиной. Берто часто мне говорил, что, вообще-то, будучи вечно в разъездах, довольно легко не мозолить глаза сплетникам, но мне было все равно. И мне даже не было интересно, не из собственного ли опыта Берто сделал такое заключение. Но с Монсанто всё было гораздо проще: он не был женат, он привел во дворец юношу и сказал, что это его единственный, а потому законный сын. И я была уверена, даже не зарумянился, когда говорил — не было у него стыда. Благо не все такие.

Все же должна быть какая-то пусть не совесть, но репутация! Ну и среди актеров тоже?

— Рем? А где живет этот счастливый жених?

— Не говори ей! — Я бы очень хотела забыть о существовании Гера, но он не давал. И даже совершенно непредвзятая неместная я начинала проникаться некоторым скепсисом по отношению к идее нашего скорого примирения. Тьфу. — Она ж туда пойдёт! И он сбежит в ужасе!

— Да, пойду. А то может он уже сбежал?

Рем покачал головой.

— Отец!

— Рем!

— Отец!

— Вместе сходим, — с безнадегой выдохнул Рем и вывел меня за руку.

Я была рада, что в нём все-таки пробудились зачатки здравого смысла и какой-никакой отцовской ответственности.

Радовалась я ровно до того момента, как поняла, что этот гад просто сдался. Ну вот чтобы и я заткнулась, но Гер не оказался прав, потому что, очевидно, ругаться Рем не хотел очень сильно. Я не знала, что делать в подобной ситуации, потому что, положа руку на сердце, никогда в сознательном возрасте он еще мне не уступал. Сейчас же он даже выбор дороги как будто оставлял мне, соглашался со всеми дорожками и проулками, куда я брела на голом энтузиазме, только слегка правя направление. И подозреваю, он был вполне не против поплутать по округе, оттягивая момент. Черт, неужели он еще и трусил?..

Я, конечно, подозревала, что омерзительную манеру противоречить всему на свете Рем унаследовал от покойного герцога, но неужели там совсем не было предпосылок? Я еще раз внимательно его рассмотрела. Рем шел рядом со взглядом, полным унылого смирения, и, кажется, догадывался, что я совсем не впечатлена его видом. А может, его это вовсе и не трогало. В конце концов, самолюбование Рему тоже привили уже во дворце.

— Жалко.

Рем вопросительно приподнял голову.

— Все это. Жалкое. Выпрямись.

Он, наверное, хотел отшутиться (в то, что он возмутится, я уже не верила), но скользнул взглядом мне за спину и изменился в лице.

Более определённое описание я бы не смогла подобрать, там было что-то между удивлением и облегчением, и одновременно некоторая растерянность. И еще много непонятно чего. Я оглянулась — там не было ничего особенного, из-за поворота выходили два ущербного вида мужика с телегой.

— Ты им денег должен? — предположила я.

— Нет, — прохрипел Рем, всем своим видом показывая, что очень хочет провалиться под землю, но почему-то отказываясь идти дальше.

— Я должна?

— Нет, это твой муж.

Я оглянулась и постаралась проморгаться. Вот черт.

— А что так скверно?

— Я думал, он еще нескоро вернется, — не слушая меня, буркнул под нос Рем.

— Как его хоть зовут?

Рем, наконец, вернулся в реальность, и только тут до него дошло. А мужичье медленно плыло в дорожной пыли прямо к нам.

— Только ничего не говори!

7. Младших братьев надо бить, пока они маленькие

— Мы так не договаривались! — Рем очень быстро и крайне умело заткнул мне рот, и остальное я промычала уже ему в ладонь.

Он мужественно дождался завершения и брезгливо вытер руку о полу плаща.

— Если нас заметят, я обещаю, что превращу твою жизнь в кошмарный сон, — сказал Рем со спокойной убежденностью, созерцая расползшийся внизу сад. — Так что потише.

— Мы так не договаривались, — прошипела я. — Ты столько дерьма наворотил, но не можешь придумать ничего умнее замужества?

Рем поморщился. Очевидно, что мое существование в непосредственной близости оскорбляло его как личность, а обобщение «дерьмо» ну никак не вязалось с его собственной оценкой своих действий. И только эфемерный давний долг удерживал этого невероятно воспитанного юношу от того, чтобы не позвать стражу прямо сейчас и освободить сиятельный королевский вечер.

— Конечно, могу, — он усмехнулся.

На столицу спускались густые, уже немного осенние сумерки, и неосвещенная анфилада дворца потихоньку переставала напоминать человеческое жилье. То и дело шуршала мишура вьюнов на колоннах и в потрескавшихся стенах, гуляющий в смежных коридорах ветерок пах пылью и холодным камнем, и притащивший меня сюда Рем вписывался в эту пугалку как родной. Весь такой в тёмных тряпках и струящийся как тень. А ещё бледный, закрытый и загадочный. Каноничный упырь. Возможно, правда, он прозаично мерз в своих тряпочных туфлях, но мне не признался бы в этом ни за что на свете.

— Но сама подумай, зачем мне придумывать что-то ещё, если я, между прочим, и так делаю тебе одолжение?

— Потому что я не хочу замуж?

— Так не ходи, — он пожал плечами. — Не заставляю.

— Это низко, в конце концов!

Рем скорчил очень эстетичное выражение пренебрежения, так что я сразу поняла, как долго он его репетировал. В остальное время он старался на меня не смотреть и не двигаться лишний раз (волосы, которые то и дело лезли ему в глаза, очевидно, разочаровали его так же, как и я, и их он тоже старательно игнорировал).

— Ты говорил, что поможешь мне, если я только попрошу!

— Тогда я в тебе нуждался, — кажется, мне послышалось отвращение, — и я был готов щедро отплатить за услугу. Даже такую паршивую. А теперь…

Он выдохнул и все-таки заправил мешающую косичку с золотой ниткой за ухо. Долго она там не продержалась, но мгновение слабости уже миновало.

— Теперь ты вольна делать что угодно — ползать у меня в ногах, умолять, плакать. У тебя ничего для меня нет.

Я потерла переносицу.

— Какой же ты еще ребенок, Рем. И как ты собираешься править?

Он расправил плечи и сцепил руки в замок. Вполне мог бы произвести нужное впечатление, но я видела, что руки у него подрагивали. Наверное, еще немного — и новый властелин долины начал бы шмыгать носом.

— Я не буду терпеть неуважения. Тем более я еще помню эти твои манипуляции.

— Как удобно, наверное, помнить выборочно, — буркнула я. — Ну да ты прав, какая разница, почему люди будут тебя бояться? Потому что ты злой и бессердечный или потому что неуравновешенный и обидчивый?

Рем (наконец-то) очень искренне закатил глаза.

— Учитель был прав. Надо было избавиться от вас тогда. Ты. — Он почти ткнул мне куда-то в межреберье. — Выходишь замуж. Потому что мои деньги должны оставаться у моих людей. И сейчас я ничего не отдам бабе, которая будет тратить непредсказуемо и не на моей земле.

— Как будто я прям уж так много прошу… Не разоришься же ты.

— Скоро будет большая война, Фрида, — он отвернулся от меня и оперся о перила, — и тогда даже последние гроши лишними не будут.

Я напряглась — от войны стоит сматываться, и чем быстрее — тем лучше. И Рем совершенно правильно меня заподозрил, что я утащу его денежки с собой.

— Ты в этом уверен? В том, что будет война?

— Абсолютно. Я даже уже знаю, когда мы начнем.

Я едва удержалась, чтобы ему не вмазать. Все же такое неуважение он и вправду не стерпел бы. А встречать утро, болтаясь на виселице, мне не улыбалось. Маленький сраный злобный божок.

— Ненавижу тебя. Хуже судьбы в кошмаре не приснится.

— Для кого судьбы? Для тебя? Меня? Королевства?

Я только вздохнула.

— Ты же понимаешь, что я понимаю, что замужество привяжет меня к тебе и твоему змеиному гнезду? И что именно это меня не устраивает?

Он усмехнулся.

— Я обещал тебе услугу. Ты попросила поддержки. А как мне тебя поддерживать, когда ты сбежишь от меня на край света? И в конце концов, когда замужество не сложится, к кому еще может обратиться женщина за защитой, если не к брату или не к господину?

Я посмотрела на те кусты, которые Рем так внимательно созерцал.

— А мне вот кажется, что ты, как самый последний мальчишка, хочешь, чтобы я и дальше видела все твои «успехи», — я, вообще-то, очень старалась сдерживать желание накричать на засранца и гордо уйти, но что-то против воли, определенно, прорывалось. — Тебе же это доставляет особое удовольствие — показывать нового себя во всей красе? В мире бдения ведь осталось совсем немного людей, которые бы знали, какой путь ты на самом деле прошел? Хотя и то, что ты показываешь двору, выглядит внушительно, но ведь хочется, чтобы хоть кто-то знал все с начала и до конца, верно? Но всем знать нельзя — это опасно. А я тебе ничего не сделаю. И меня это до сих пор глубоко трогает, а это тебе, наверняка, приятно вдвойне? Разве не так? Разве есть другие причины, почему ты не хочешь откупиться от меня и услать подальше? А?!

— Да кому ты нужна, господи?..

Рем махнул рукой, развернулся и быстрым шагом пошел куда-то, где мелькали огоньки человеческой бытовухи.

И Рем тогда наврал, как делал всегда.

От Берто он меня защищать всё равно никогда бы не стал, потому как, если понадобилось бы выбирать между нелюбимой сестричкой и другом детства, все сложилось бы явно не в мою пользу.

Обидно было осознавать, что в этом дурном сне (том, где Рем был не магом и мы все были нищими, а не том, который — моя нормальная жизнь) мне не стоило ожидать от Рема даже мелочи, как эта возможная секунда раздумья. Моего нового муженька (который сейчас как раз ковылял к нам от телеги) он сам явно боялся до усрачки и просто отступил на два шага, оставив меня выкручиваться. Видимо. Я не знаю, что им руководило, когда он счастливо забыл, что я и имени мужика не знаю.

Но лицо у брата при этом было настолько красноречиво, что я бы, может, даже и простила ему это предательство. Если бы до этого не наблюдала, как Ремчик портил жизнь всему континенту пару десятилетий.

И больше мне ничего не оставалось, как рассматривать нового муженька да подбирать неподозрительные слова. Ни в одной из жизней я, конечно, не выбирала мужчину по внешности, но Берто все же был сильно посимпатичнее. И, к собственному разочарованию, я, очевидно, избаловалась. А тут было уместно выражение «без слез не взглянешь», или я не знаю, почему в глазах вдруг защипало. Пыльно, во.

— Здравствуй, Фрида, — сказал он.

Я очень радушно улыбнулась. Ну, как умела.

Я старалась смотреть ему в глаза, потому что это была самое опрятное место на его лице. (Глаза были насыщенно-карие. Цвета моих любимых стульев из красного дерева.)

— И ты здравствуй, дорогой! Почему же ты приехал вот так, без предупреждения? Нам даже нечем тебя встретить!

Актриса из меня была так себе, но благо мужу хватило.

— Дела, они такие. — Он меня весьма фривольно приобнял, а потом шепнул на ухо, но, сука, так, чтобы услышали все присутствующие и соседи тоже. — Опять ты привечаешь… этих.

Я глянула на кислого Рема — очевидно, самого явного представителя этих — и пожала плечами.

— Ну куда ж от семьи денешься?..

Муженек хмыкнул, и я поняла, что, слава тебе господи, удержалась в рамках привычного ему диалога.

— А мы тут шли с женихом моей племяшки говорить.

Мужик запустил пальцы в неопрятную бороду и что-то там почесал.

— Хорошо, хорошо. Эт все тот же? — Я кивнула, хоть и понятия не имела, который он там на самом деле. — Жаль только, что из деревни девка уйдет.

Я сделала выразительное «Ну что я тут могу поделать» лицо. В рыцарских романах эта жертвенная покорность мотивировала мужчин на всякие великие свершения во имя счастья их дам, но, внезапно, рыцарей вокруг меня не оказалось. Совершенно удивительно, что ни говори. Значит, придется и дальше свершать все самой.

Я оторвала себя от муженька и с видимым сожалением сказала:

— Очень жаль, конечно, но кто знает, как оно еще сложится? — И сделала пару шагов к Рему.

— Постой, — дернулся все еще безымянный муж и вернулся к телеге, — свадебный гостинец!

Тьфу. Ну почему совсем никто в этом мире не понимает намеков?..

— Во.

Он сунул мне мерзейшего вида пучок сплавленных свечей. Разного серого цвета. И каким-то крошевом у основания. Клянусь, если бы я не была сейчас в настолько затруднительном положении, я бы к этому притронулась, только обернув руку подолом. Два раза.

— Странное…— я внимательно посмотрела сначала на свечки, а потом на муженька.

— Это из храма на ледяной реке. Надо зажигать раз в пару дней. Для семейного благополучия.

Я кивнула, чтобы ничего не сказать.

Об этом храме я не слышала ни разу, ну да я вообще мало слышала о храмах старого Лоана. Или где оно вообще? О ледяной реке я тоже не слышала, хотя с географией у меня было не настолько запущено.

— Так что, — неуверенно протянула я (я, если честно, понятия не имела, чем должна была заниматься в отсутствии мужа, а тем более в его присутствии, и, наверное, то, что я бегаю по чьим-то женихам, было неправильно), — ты идешь в дом?

— Не сейчас, — не менее подозрительно выдавил он. — Дела.

— Хорошо. — Я с милой улыбкой поклонилась на прощанье и, пока никто не успел ничего добавить, быстро зашагала куда-то отдаленно в ту сторону, куда мы до этого направлялись.

Рем производил впечатление человека, которого придется тянуть силой, но, к счастью, он отмер быстро, и мне не пришлось уговаривать его сваливать быстрее при посторонних. Но пришибленное выражение лица он так и не изменил и больше мне не подсказывал, из-за чего мы забрели в чей-то двор и потоптали пустую грядку.

— Расскажешь, что здесь происходит? — воспользовалась я тем, что братец, наконец, вернулся из царства грез.

К моему удивлению, Рем мотнул головой.

— И не проси, — глухо отозвался он.

Я заподозрила его в желании сбежать и бросить меня одну, как будто у него могло получиться.

— Не прошу. Просто говорю. Рассказывай.

— Я не хочу лезть в ваши дела. Имио и так еле-еле меня терпит. А ты знаешь, что мне идти некуда! И у меня Сурька и Гер. Только Ида теперь в безопасности, и то, если засранец захочет, то найдет.

Я посмотрела на Рема как на идиота. Признаюсь, только отчасти намеренно. Он смутился.

— Имио не любит прощать долгов. И то, что ты его уболтала, было чудом. Но теперь нам лучше не показываться ему вместе. Он очень опасный человек, Фрида. И очень непростой…

Я хмыкнула и еще раз глянула на пучок свечей, который так и несла в руке — мне некуда было их положить. Рем отшатнулся.

— Ты думаешь, мой муж связался с колдовством?

— Да это все знают, — с какой-то обидой заметил Рем. — Страшный и темный дар! Имио очень сильный.

О, вечное царство прекрасных снов, как же мне хотелось, чтобы это все же оказалось королевской шуткой! Иначе я просто тут сойду с ума.

— А мне показалось, ты не веришь в колдовство?

— Я не верю, когда ты обвиняешь в этом знать, которая всегда ходит под оком Господа. А такие люди, как Имио всю жизнь в людской тени. Даже священники больших храмов их никогда у себя не видят, потому что Имио так не подставится. А наш местный то ли не замечает, то ли в доле!

— Угу.

Помолчали.

— И ты взял у этого… колдуна в долг?

— Я просил его об одолжении.

Я грустно вздохнула.

— Где-то я это уже слышала.

8. Немного бытового расизма

Я, право, даже не знала, что во всей этой ситуации было глупее. Если бы кому-то вдруг пришло в голову рассказывать мою историю как байку, то бедолагу закидали бы помоями в первом же кабаке.

— Тебя обманули, Рем. Имио, — чтобы запомнить и выговорить это имя, я приложила некоторое усилие, — не может быть колдуном. У настоящих магов глаза чернеют, когда они открывают свою душу силе.

Признаться, я не слишком хорошо понимала, как это работает, но об этой верной примете мне в разное время говорили и Берто, и сам Рем. Я было задумалась, но внезапно поймала очень настороженный взгляд брата на своей переносице.

— Но не все люди с черными глазами — маги! И не смей смотреть на меня как на ведьму! Совсем дурак, что ли?

— Ну мало ли…

Рем пожал плечами, как будто сразу и на слово мне поверил, чего в нормальном мире, естественно, никогда не бывало, а потому я не могла быть уверена.

— Не бойся колдовства, Рем. Я уверена, что господам магам до тебя нет никакого дела, — я похлопала его по плечу, — а те, кому есть, вряд ли способны на что-то большее, чем сгноить плетень в огороде.

Мне ненароком вспомнились те давние времена, когда мы еще были детьми, и я точно так же убеждала это мелкое ссыкло, что в погребе не водится каких-то особенных чудовищ. Видать, я не слишком в этом преуспевала, потому как десятком лет позже уже Рем обещал показать мне замковые подвалы, и он отнюдь не утверждал, что там для меня будет безопасно.

— А ты точно сама не… — Мне показалось, что во взгляде брата была надежда, и я даже немножко оскорбилась.

— Точно! И вообще, сам учись, если так хочешь колдовать, — я усмехнулась, — у тебя есть все шансы.

Мы замолчали, а потом как-то совершенно синхронно скривились. Все же все нормальные люди знают, что магия — штука омерзительная.

— Все равно с Имио надо полегче. — Рем оглянулся, хотя телегу муженька уже давно было не разглядеть. — У него не только наша деревня в должниках.

Я подумала, что моим мужьям как-то подозрительно везет быть важными и внушительными. Удивительно, но факт.

— Ну так что, мы дойдем сегодня до твоего табора или нет? — я поймала Рема за рукав.

Он явно как-то очень ненавязчиво сменил направление, чтобы мы, сделав крюк, вернулись на центральную улицу. А мне все еще хотелось посмотреть, кому мы отдаем Сурьку. Хотя похоже, что Рем был согласен всучить дочь любому, кто увезет ее подальше от моего муженька, и вроде как я даже была готова поверить в оправданность этого желания.

— Это не табор, и он не мой, — буркнул себе под нос Рем, тоже совсем как в детстве, когда его слово против моего означало, что он не прав. Со всеми вытекающими. Славные, добрые времена.

Я пнула попавший под ногу камешек.

— А ты, кстати, не думал сам с табором сбежать? Как раз от долгов.

Рем непонимающе на меня посмотрел. Наверное, сейчас его непонимание было даже сильнее, чем вчера, когда я ему рассказывала свои удивительные истории про магов, королей и прочие туманные концепции, которые пусть и были очевидно глупыми, но все же вызывали некоторый интерес. А вот сейчас я, очевидно, спорола приземленную и совершенно очевидную хрень, и это тронуло брата до глубины души. Уж не знаю, было ли дело в том, что это пошатнуло его веру в меня как в более-менее приемлемого советчика, или в том, что его вид позволяет предположить подобные душевные рвения, что, конечно же, оскорбительно для честного трудяги.

Со стороны моя мысль вправду могла показаться странной: конечно, никакой страсти к романтичному бродяжничеству в Реме видно не было, но я-то знала, что изредка он был способен на крайне оригинальные решения. Рем из моего мира даже, кажется, находил определенное удовольствие в путешествиях, иначе я никак не могла объяснить его упорное желание попадать в неприятности где-то в заднице мира, когда его, совершенно точно, ждало не меньше проблем и поближе. В конце концов, его мечты завоевать земли до самого моря, как мне хотелось верить, не могли быть продиктованы исключительно волей почившего учителя…

— Не дай бог. Хочу спокойную жизнь. Чтоб обжиться и семья рядом.

Я покачала головой.

— Ты соскучишься. У тебя же шило в жопе.

— Нет, нету.

Я задумалась. В детстве Рем был спокойнее Толя, моего второго, прости господи, почившего брата. Но это как раз было не удивительно, Толь после герцогова проклятия уродился скорбным головушкой, и на его фоне спокойной показалась бы любая взбесившаяся скотина. Пожалуй, Рем и вправду мог оказаться вполне умерено-неугомонным, увы, у меня в юности не было времени выяснить. Может быть, долбанулся он уже в заботливых руках герцога Монсанто, а может, был предрасположен с рождения… Чуть подумав, я решила оставить эту загадку до тех времен, когда мы с Ремом-властелином-Равнины снова начнем говорить по душам — то есть до прихода вечного сна.

— Ну как знаешь, — согласилась я.

Удивительно, но вопреки всему, к бродячим комедиантам мы все же дошли, и Рем даже указал мне будущего родственника.

Был он тощим, как черт во сне у праведника, и таким же недорослем, как Сурька.

— Боже, он еще и рыжий, — совершенно неосознанно простонала я.

Стоит сказать, что я не относилась к тем людям, которые при виде случайной черной кошки готовы объединяться в толпы, вооружаться факелами и подушечками с железной стружкой и уничтожать врага моральным превосходством. Но так уж повелось, что рыжих в новом Лоане, а в Ардагане особенно, очень не любили, и бабкины суеверия с этим были никак не связаны. Лоан и его король нынче представляли собой воплощение ночных кошмаров среднестатистического адекватного богобоязненного человека: империя зла, жуть, переплюнувшая даже страшилки о древних нечестивых временах со всяким мраком и зубастой нелюдью, и прочее такое. И конкуренцию в этом плане Ардагану могли составить лишь острова Кано, по счастливой случайности находившиеся на противоположном конце человеческого мира. Увы, никто толком не мог сказать, что творилось там — путешественников в Кано не любили, а те, кто слышал хоть что-то, рассказывали примерно то же, что могла бы рассказать обиженная жизнью я. Про всевидящего короля изверга, про королевство, построенное на костях, про всяческую нечисть. Но Каннцы… Канойцы? Канийцы вдобавок были еще и язычниками, и, кажется, одобряли рабство, что, конечно, было совершенно чуждо и невыгодно среднестатистическому адекватному богобоязненному человеку. И от этого эти ребята казались все же капельку хуже. На мой взгляд, правда, острова Кано не отличались какой-то особенной дикостью от остальных островов, с которыми испокон веков торговал весь материк, но кто меня вообще спрашивал. Вся соль состояла в том, что Кано не любил лично Рем (не тот, который вел меня по деревне, а тот, которого нужно было бояться и слушаться), потому что Кано было сильно и велико и, как известно, не отличалось добрососедскими отношениями с материком. А Рем такое не любил. И, возможно, воспринимал как личное оскорбление. Так что в то время, пока страшилки про Ардаган рассказывались шепотом, страшилки про Кано цвели буйным цветом, не грозя рассказчикам даже поркой.

Ну и к чему я собственно вела — все выходцы из Кано и окрестностей были по-лисьи рыжи, и потому выделять их из толпы было легко и просто. Где-то здесь, конечно, стоило бы спросить, зачем тогда этим своеобразным людям вообще появляться в наших негостеприимных местах, но когда подобные мелочи интересовали толпу, вооруженную факелами и подушечками? Правильно, многие знания — многие печали.

— Вообще-то, я не рыжий. Я каштановый, — не без некоторой гордости заметил юноша.

Я пожала плечами. Помимо общечеловеческой нелюбви к чужакам, каких-то особых мотивов давать уроки географии у меня не появилось.

И, разумеется, никакой канийской наследственностью тут и не пахло. Мальчишка был среднего роста, не более смугл, чем обычный незнатный человек данной местности, и глаза у него были совершенно непримечательные — ни капли не похожие на глаза Ремова островного найденыша из того, другого мира. Ну в смысле, и по форме, и по цвету — ничего дикарского. Конечно, запущенный параноик вроде Рема-короля мог бы предположить, что вот это — пока только личинка страшного канийского шпиона и глаза он замаскировал каким-то в высшей степени мастерским колдовством. Но, будем честны, не только я считала Рема-короля слегка долбанутым. Возможно, это даже было семейным, раз подобные мысли все же приходили мне в голову.

Наверное, на моем лице отразилось что-то недоброе, что заставило и мальчишку, и Рема вдруг разом скиснуть. Я, честно, не специально это делала! Берто когда-то говорил, что когда я спокойна, мое лицо приобретает величественно-грустный вид, что в переводе с добро-семейного на человеческий должно было значить, что отсутствие выражения у меня выглядит как минимум неприятно. Вот и фигляр занервничал. А Рему сегодня вообще не везло.

— Вы Сурьке не мать! — возопил мальчишка.

— А за южным океаном может быть другой материк, — я тоже решила поделиться известными мне фактами, но, увы, осталась не понята.

Мы постояли и помолчали. За это время мимо нас прошло четверо участников этой цирковой шайки, двое из которых посмотрели на паренька сочувствующе, и примерно все — осуждающе на меня. Последний даже вступил в нашу беседу с идеей:

— Да что ты эту бабу сюда притащил?

Рем поежился и малодушно смолчал, но советчик не уловил этого тонкого намека.

— Мы уже обо всем договорились? А?

Я тоже посмотрела на Рема.

— Ну о чем договорились-то, а?

Брат вдруг сделался очень усталым, а это сотворило из его, и без того поганой, плебейской внешности нечто совсем грустное.

— Не начинай, пожалуйста, — шепнул мне он таким голосом, как будто прям щас упадет бездыханным трупиком. И сердце мое смягчилось.

— Позвольте, мы разберемся без вас, почтенный, — сказала я тоном, после которого у меня слуги обычно просили расчет.

Краем глаза я отметила, что пацана точно проняло. Советчик непонимающе вскинул брови, но все же больше ничего советовать больше не захотел и убрался. Правда, он не залез в ближайшую крытую телегу, а зачем-то поковылял в сторону леса, но дело было его. Я бы осталась собой довольна, но все же что-то мне подсказывало, что убедила этого господина скорее колдунская репутация моего мужа, а не мой отвратный характер и внешний вид. И была в этом какая-то вселенская несправедливость.

Уже здраво оценивая отсыпанную мне судьбой удачу, я уточнила у мальчишки:

— Вот это ведь сейчас был твой отец?

— Вроде того.

— Дивно.

— Это главный табора, — добавил Рем.

Мы дружно посмотрели в ту сторону, куда он ушел. Ушел быстро, потому что его фигуры за деревьями уже было не разглядеть.

— А он ведь разозлился… — задумчиво протянул парень.

— Знаете, ничто так не сближает супругов, как отвратительные родственники, — поделилась я, — по опыту знаю.

Рем невесело вздохнул.

— А ты ему никогда не нравилась, — сказал мне Рем по пути назад. — Он ещё боялся, что из Сурьки может тоже вырасти вот такое. Вроде тебя.

Я улыбнулась. Все-таки репутация — это важно.

— И раньше ты не хотела, чтобы он знал, что ты участвуешь в их свадьбе.

— Почему вдруг? — спросила я без интереса.

— Ну вроде, если бы ты была не против, то, наверное, это ты на что-то рассчитываешь? А он не хочет быть в твоих планах. А если против, то будешь мешать и строить козни. Имио, опять же, что-то вставит, хотя он, наверное, и сам мог бы узнать… Но все равно ты зря там показалась.

Я хмыкнула.

— А что ты мне раньше-то это не сказал?

— А ты бы послушала?

Я снова хмыкнула.

— Ну, бывает.

С женихом, кстати, мы расстались даже не на слишком трагичной ноте. Я подумала, что юноша такого возраста вряд ли имеет планы злоумышлять против моей племяшки, и тупить они явно будут честно и поровну. Но, возможно, решающим обстоятельством для меня послужили пару обмолвок, а ещё то, как пацан косился в сторону леса. Он совершенно не выглядел почтительным сыном и идейным бродягой, и я была почти уверена, что вскорости их дороги (их в смысле с Сурькой и табора) разойдутся. Ну и церковь к свадебной ночи как-никак была уже почти готова. Дивный сон наяву каждой девочки и вот это вот все сопливо-сладкое. У меня было почти так же: полуночная церковь в цветочках, ленточках и золотом сиянии свечей. Я, такая вся причесанная и приглаженная. Такой же приглаженный Берто, который косился то на Рема, воткнувшегося прямо рядом со священником, то на мой живот. Незабываемые впечатления. Короче говоря, совесть свою я почти успокоила, ну или вспомнила, что весь этот мир, вообще-то, абсурд, имеющий мало общего с реальностью.

Поэтому когда верхушки деревьев вдали облил красный закатный свет, а у дома появился жених, запыхавшейся и чем-то озабоченный, я не удивилась.

Сурька торопливо зашивала что-то на лестнице, но ей он ничего не сказал, а если и перемигнулся, то совершенно профессионально-незаметно. Гер корябал серый, уже порядком попачканный лист всамделишной бумаги, ему жених адресовал издевательский кивок (видимо, тут науки и искусства не шли рука об руку). Гер очень паршиво сделал вид, что не заметил. На меня внимания тоже не обратили, возможно, потому, что я бездельничала в дальнем и по счастливому совпадению самом темном углу. Над моей головой Рем ходил по крыше землянки и что-то чинил, на меня сыпалась пыль и какая-то труха, а мне нравилось представлять, что это пепел, но это не я посыпаю голову, а оно, вроде как, само. Вот на Рема мальчишка посмотрел и даже махнул рукой. Так-то он к Рему, наверное, и пришел, но не то чтобы дырявая крыша сильно препятствовала подслушиванию.

Ну и я слушала, потому что что теперь? К себе домой и к муженьку идти, что ли?

Мальчишка говорил:

— Я хотел, чтобы вы попросили вашу сестру и ее достопочтенного мужа не приходить на свадьбу.

Рем спросил что-то, но сильно тише, наверное, потому что лучше знал свою крышу.

— Нет, это… только моя просьба, — ответил пацан.

Я перестала вслушиваться в разговор дальше. Во-первых, Рем, паскуда такая, отвел будущего зятя подальше, во-вторых, по-любому он должен будет рассказать мне, почему меня не хотят видеть на свадьбе собственной племянницы. Ну то есть сама я могла бы надумать множество причин, но хотелось бы знать конкретную. Из академического интереса.

Но когда Рем зашел внутрь, он просто посоветовал мне идти домой, потому что не дело при живом муже-то, ай-ай, и ничего про то, что готовиться и прихорашиваться мне уже нет необходимости, не сказал.

Хотя я не прихорашивалась вовсе не поэтому, а потому что была не в настроении.

Самая важная ночь для Сурьки не была похожа на сон и тем более волшебный. И не потому, что я отнеслась к мероприятию наплевательски, выглядела жалким чучелом и опозорилась, а потому что сложно что-то сделать волшебным сном, когда для волшебства нет даже убойной бражки принца Роланда. Хотя Сурька сияла (глазами, естественно, всем остальным она не отставала от нас, жалких чучел), и мне даже стало жаль той юношеской восторженности, которой у меня, кажется, никогда не наблюдалось. Для нее чудо творилось, и ничего ему не мешало.

Сонный священник монотонно читал то, что там полагается читать на свадьбах, изредка он кидал в нашу сторону неодобряющие взгляды, а мы с муженьком стояли в первом ряду, и Имио пощипывал свою седеющую бородку, пялясь в пустоту. Надо же, а мне показалось, что он романтик и оценит…

Мне было скучно, но все равно показалось, что служба прошла как-то слишком быстро. Пусть моя свадьба длилась до утра, потому что оно развлекало Рема, но я же бывала и на чужих. Пока святой отец договорит, пока молодожены договорят, пока гости их поздравят, пока все пройдут по основным святыням храма… Ох, а, пожалуй, эта укороченная версия свадьбы мне даже понравилась.

Но, возможно, в таком пренебрежении святыми обрядами все же было что-то насквозь неправильное, и именно в этот раз Господь это заметил. Потому что когда мы уже выходили из церкви, в дверной косяк возле моей головы угодила стрела.

9. Вопросы мотивации и человеколюбия

Когда-то, когда я была слишком маленькой, чтобы помогать по хозяйству, я бегала с соседскими мальчишками по ближайшим лесам, ручьям и прочим сельским прелестям, а так как были мы голозадыми и необразованными потомками честных трудяг, самым достойным времяпрепровождением у нас считались драки. Я была в этом хороша и в течение некоторого времени даже могла отпинать любого мальчишку, мне не понравившегося. Но неумолимое время распорядилось так, что мальчишки подросли и после пинали уже меня. А самым обидным оказалось то, что со временем моя способность ко мне так и не вернулась, и даже окончательно выросшую меня могли отпинать легко и свободно.

Об этой несправедливости природы я думала, смотря на нескольких мужчин крайне недружелюбного вида, медленно появляющихся из ночной темени. По мере того как господа подходили все ближе к освещенному пяточку возле церковных дверей, мой глаз выхватывал все больше неприятных вещей, которые помогают людям не только пинать себе подобных, но и резать, и колоть. Также внешние черты этих господ были совершенно лишены благородства, которое обычно присуще людям, носящим оружие по праву рождения. Ну и оружие (если эти убогие тыкалки можно было так назвать) несло на себе следы такой же неблагородной жизни с момента их неблагородного создания каким-то явно криворуким кузнецом до неблагородного конца, вызванного ржавением.

Все в целом представляло зрелище жалкое и крайне неприятное. Не могу сказать, что в своей жизни я повидала много разбойников, но представляла их как раз именно так. Правда, в большей степени меня беспокоила некоторая нелогичность сложившейся ситуации — все же когда грабители возникают перед знатной дамой, то мотивы их ясны и понятны. Когда такие же грабители возникают перед сборным обществом крестьян и бродячих циркачей, которых даже из церкви выгнали пораньше, чтобы те не мешали чуть более благополучным жителям города спать, то это вызывает вопросы.

Кому-то могло показаться, что подобными вопросами, вообще-то, должно задаваться уже в безопасности, дома, вечерком, сидя с кубком вина в резном кресле перед зажженным камином, но я была в корне не согласна с этой мыслью. Во-первых, самый простой и очевидный способ отделаться от внимания вооруженных недружелюбных людей — дать им то, что они хотят. Конечно, случается и припорядочно исключений из этого правила, но о них стоит думать, когда первый вариант уже испробован и не сработал. Поэтому знание мотивов нападающих конкретно нам конкретно в этом случае было бы крайне полезно. Но так как эти ночные господа сами не соизволили объяснить свои намерения, я взяла на себя смелость предположить, что они не слишком оригинально хотят либо денег, либо развлечений, и просто не слишком хороши в сборе информации. В конце концов, какая-то другая свадьба в этом плане могла бы предоставить гораздо больший улов. Либо же главную роль в их планах сыграло что-то, о чем я и не подозреваю и по этой причине не могу взять в расчет.

Ключевым же тут было то, что ничего из этих трех пунктов конкретно я предложить господам не могла, а потому, в общем и целом, не должна была быть интересна им ровно никак. И это я все к чему…

Я сделала пару шагов за Имио и чуть в сторону. А потом рванула за церковь и припустила прочь.

Знаете, можно было много сказать о храбрости, чести и прочих эфемерных субстанциях. Я даже могла бы предположить, что в каких-то обстоятельствах я на все эти чувства и субстанции способна. Но сейчас я чертовски ясно осознала. Что не могу воспринимать этот сумасшедший мир всерьез. И страдать с этими людьми совершенно не обязана. Наверное, в этом можно было признаться ещё тогда, когда я пустила на самотек матримониальные планы Сурьки. Потому что на самом деле у меня не было племянницы. И Гер, в общем-то, тоже не факт, что существовал. И Рем в таком воплощении… эээ, был слишком похож на пустопорожние фантазии. Все фантазии…

А если даже и не фантазии, то чем бы я там помогла? В титуле графини я бы еще могла их чем-то припугнуть, но теперь-то что?

Ночные дороги очень плохо ложились под ноги, я спотыкалась, пару раз упала и вспомнила, что колени у меня уже не как в юности, но благо это село-почти-город еще не доросло до того, чтобы замостить камнем даже центральную улицу.

Кровь стучала в ушах, дышала я уже тяжело и вот убей, не могла расслышать, происходило ли что-то сзади. Мне, конечно, хотелось верить, что произошло недопонимание, и на самом деле ребята разбойного вида пришли исповедаться и, быть может, принять постриг, но воображение уже рисовало сцены резни, которые я непременно увижу сегодня в свете зари, и там будет лицо Рема, пусть и не слишком знакомое, а еще там будет Гер, который вот точь-в-точь Рем в юности, и еще много, много тех, кого я не знала…

И об окончательном моем моральном разложении должно было свидетельствовать то, что я старалась выкинуть из головы это все и просто бежать. Лучше к себе домой. В смысле, не в Ремову землянку, а крепкий домик Имио, в котором я жила меньше дня и где хотя бы была приличная дверь с засовом, в конце концов, еще ни одна банда не была известна тем, что сжигала села с каменными домами и вообще почти города… Хотя… Рем бы, конечно, очень обиделся, если бы узнал, что я считаю бандой его светлейшую свиту. Но он сжигал и не такое. Но не в счёт. И мои сожаления неуместны. Они никогда не были уместны.

И все же я была ничем не обязана всем этим людям, населяющим слишком спокойный несуществующий мирок. Люди из этого мирка всю жизнь знали только какую-то неизвестную прежнюю меня, и даже ее не очень-то любили. А я-настоящая для них, наверняка, такой же конфуз, как они для меня. Ничего личного. А еще эти люди никогда не переживали того, что пришло с новым королем, с королем-захватчиком, колдуном и чудовищем в человеческом обличии. Может быть, этого села на картах нового Лоана вообще давно не было, Рем был злопамятней меня. А разбойники? Разбойники — дело обычное, малая цена за подобие Господней справедливости.

Мое ухо уловило шевеление. Не сзади, а где-то сбоку.

Кажется, я отшатнулась. Наверное, стоило бежать чуть в другую сторону.

Но уже не сложилось.

Я, кажется, споткнулась, потому что земля вдруг сменила направление и полетела прямо на меня. А сразу после все утонуло в темноте.

Он стоял передо мной, на лице его было написано ожидание, нетерпение, и в голове явно уже были слова, которые он хотел от меня услышать, а у меня был неудачный день и пара новых проблем к целому возу старых. И я никогда не любила угадывать. Я бы, наверное, даже не пригласила его внутрь, если бы возле нас уже не начинали собираться зеваки. И их было никак не шугануть, он выделялся на этой улице, как новая монета среди речной гальки. О, и я готова была поспорить на свой двухнедельный долг перед Асну, даже самый отчаянный фантазер сейчас не заподозрил бы, что мы с вот этим — родственники.

Он был красив, обалденно красив, и в этом чудном видении не было ни одного кусочка, куда бы я могла смотреть, не раздражаясь. И дело, наверное, было даже не столько в возрасте, хотя момент он, определенно, подгадал удачно. Его юное лицо было еще миловидным, как у девки, волосы чуть ли не до плеч лежали идеальными шелковыми волнами. Теперь мы были почти одного роста, но его осанка была идеальна, и длиннющий темный плащ из отреза ткани, которая за длину в локоть стоила больше всего имущества в моей жизни, собирался исключительно роскошными складками. Кажется, даже уличная грязь к его сапогам прилипать стеснялась. И пах он так сладко, как цветы по весне не пахнут. От всего в целом лично у меня к горлу подступала тошнота, но я была уверена, что все дурешки женского пола вешались на него сразу, как замечали.

Я не знала, что эта статуэтка забыла в грязном портовом городе, где можно жить, только если больше негде, и в этом конкретно доме, в котором можно жить, только если с деньгами совсем плохо. И что мне надо было в итоге сделать, чтобы он свалил. И чем мне это аукнется. Чем-нибудь аукнется обязательно. И я не могла позвать его к себе в комнату, потому что не хотела, чтобы он видел Толя, а Толь — его. И да, я была уверена, что стоит совсем немного подождать, и нас точно так же обступят любопытные, но уже соседи, поэтому надо было бы закончить побыстрее, а он никак не хотел даже начать.

— Я рад тебя видеть, Фрида.

Достаточно очевидно, что я была не рада.

— Чего тебе надо?

Рем поморщился. Я даже начала верить, что это вправду человек, а не колдовской морок. А еще стало понятно, что диалог, который он уже насочинял себе в голове, должен был идти совершенно не так. И что теперь он не уверен, какие слова лучше подбирать.

— Я рад, что ты меня узнала.

Я промолчала. Если бы я знала, что можно было сделать вид, что не узнала, обязательно сделала бы.

Рем поджал губы, нащупал у себя за спиной старый табурет и сел без приглашения. Я подумала, что сейчас его дорогущий плащ покроется зацепками, но предупреждать не стала, все равно хозяин купит ему еще десяток.

— Может быть, ты хотя бы скажешь, что скучала по мне?

— Ну, допустим, было такое.

— И?

— И лучше б ты в итоге помер.

Как ни странно, Рем не разозлился, а только пожал плечами.

— Со всеми бывает. Я имею в виду, иногда, правда, лучше так думать.

— Так что ты тут забыл? — не сбилась я.

Он как-то совершенно по-человечески вздохнул.

— А я сбежал.

Он выдавил из себя подобие улыбки, и там даже промелькнуло что-то от того настоящего Рема, когда в нем еще не поселилась всякая эта колдовская дрянь. А потом до меня дошло, о чем он.

Меня тряхнуло. Но, наверное, только внутренне, потому что этот вестник кошмарных снов моего замешательства не заметил и продолжил.

— Фрида, я хочу остаться с тобой. И чтобы все было по-старому. Как… обычно у людей?

Кажется, я взвыла и уже вслух. Потому что теперь Рем таки смутился. И, похоже, для него это все же стало неожиданностью.

А я думала только о том, что наверняка герцог уже идет по следу своей вещицы — любимой вещицы, которой он владел целых десять лет — и идет явно не один. И явно не на прогулку, как в тот раз. И теперь-то он очень вряд ли оставит в живых хоть кого-то, о ком Рем вот так внезапно может вспомнить, чтобы ломануться на встречу…

Рем явно прочитал что-то на моем лице, подошел поближе и даже попытался дотронуться. Неловко и чуть брезгливо.

— Учитель меня не найдет, я почти уверен, что…

— Почти?!

Рем перестал строить заботливую мину, выпрямился и сделал церемонный шаг назад.

— Он больше не может. Пока я сам не захочу. А я не хочу. — Рем устал смотреть на меня, так что обвел взглядом стены коридора. И остался не впечатлен. — Если тебе интересно, то Монсанто снова перемудрил. Его магия теперь слишком слаба, чтобы на меня действовать, а слова меня не убедили. Знаешь, он всегда казался мне… слишком эксцентричным, а его планы несколько чрезмерными. Так что мы решили все полюбовно и не таим друг на друга обид. Как-нибудь расскажу поподробней.

Рем легкомысленно подхватил полу плаща и бодро зашагал куда-то к лестнице, хотя вряд ли точно знал, что она там есть. Везучая зараза.

— Кстати, нам нужно будет переехать в место поприличнее. Тут просто кошмарно.

Я за ним не пошла, потому что ноги меня все еще не слушались, и, видимо, снова поломала красоту момента. Рем остановился в дверях.

— Так зачем ты сюда приперся тогда, а?

— Так а куда еще? — Рем отзеркалил мой взгляд. — Мы вроде как не чужие люди?

— Я тебя знать не желаю.

Он тронул выбившуюся прядь и почти сразу себя одернул.

— Если я что-то не помню…

— Убирайся, — прохрипела я.

Рем, кажется, правда не ожидал.

10. Разнообразная сила социального положения

Знаете то чувство, когда внезапно у тебя получается сделать то, что по всем законам бытия ты сделать никак не мог, и тебя накрывает эйфорией и греховным самодовольством? Не знаете? Понимаю, не всем так везет.

Так вот, я однажды обломала планы Рема. Всего несколькими годами позже их уже не могли обломать плеяды заграничных королей и целые армии, а я вот смогла. Не то чтобы это принесло мне какую-то пользу, но то были чертовски приятные пару минут.

— Фрида, ты не понимаешь…

— Не понимаю! — меня несло, я не слушала его, и, наверное, не услышала б даже божественного гласа. Никто в мире бдения не смог бы донести до меня ничего существенного в тот момент, но Рем не желал сдаваться.

— Фрида, я уже не тот бесполезный мальчишка, которым когда-то был, я могу вытащить нас из этой дыры! Никто никогда больше не посмеет нас тронуть!

Я хотела снова брякнуть что-то про то, в каком направлении ему на самом деле надо, но Рем вскочил со своего места, и что-то вокруг поменялось. По углам нашей пустой кухоньки, будто зловонная речная вода, разлилась тень, а у меня по спине пробежали мурашки — я чувствовала множество направленных на меня взглядов, взглядов чего-то прямиком из ночных кошмаров. Но страшнее всего был сам Рем. Теперь он выглядел не просто нежданным гостем в бедняцком доме вшивого района, нет, он казался неуместным рядом с людьми в целом. Будто под тонкой кожей пряталось древнее чудовище, которое отчего-то только сейчас решило, что эта бесполезная оболочка ему, в общем-то, не нужна.

— Ты хоть представляешь, насколько я теперь сильный?! Я больше не стану делать ничего из того, что хочется учителю! Мне не нужна его морока с престолом! Отныне будет только то, что я сочту нужным, моя сила и ты. Можем уехать подальше, или вернёмся в нашу деревню, или будем жить в столице! У меня в друзьях будущий король!

Несмотря на то, что плащ у Рема ниспадал до самых пят, каким-то образом он умудрился не обтереть полами всю городскую грязь, и роскошная внутренняя отделка мерцала в полутьме хижины так же, как будет, спустя годы, мерцать во дворце. Темные волосы, безумные и злые глаза: теперь я знала, придет время, когда пары слов хватит, чтобы любой понимал, о ком идет речь. Он уже очень узнаваемый персонаж. Левую руку Рем неосознанно держал у шеи, на плотном, высоком воротнике, и, чуть подумав, я поняла, что он прячет отметину, оставшуюся с его человеческой жизни.

— Стесняешься? — Я указала туда глазами.

Я не была уверена, что это хоть немного его тронет, но лицо Рема исказилось несоразмерно моему уколу. Я будто снова увидела мальчишку. Порядком избалованного и, скорее всего, кошмарно завравшегося. И — под слоем всего этого светского лоска и позолоты — запуганного.

Но это уже совсем не имело значения.

— Тебе здесь не место, — сказала я.

Рем с видимым трудом усмехнулся.

— Что же, ты отвергаешь все мои дары?

О, как я тогда была в себе уверена. Никогда еще, ни до, ни после, я не могла себе позволить говорить все именно так, как хотела! Рем был могущественен уже тогда, но сам еще боялся это признать. И ровно ничего бы у меня не вышло, не вздумай брат в последний раз выгулять своего внутреннего ребенка.

— А Толю ты тоже готов помогать? — торжествуя, спросила я и ожидаемо получила:

— Кому?..

Наверное, можно было бы проявить больше понимания к тому, кто должен был забыть все свое прошлое, чтобы нравиться покровителю, и слабый человеческий разум и впрямь мог вытеснить такую мелочь. Но, по-моему, довольно очевидно, что понимания, как и сочувствия, от меня ждать было бессмысленно.

— Брат мой. И твой.

— Мне жаль, что…

— Ерунда.

Рем покачал головой.

— Фрида, я сбегал. После этого учитель напоил меня зельем забвения… Я забыл, кто я, забыл, что у меня была семья. Я остался один в пустоте, жил затворником только со своей магией. Однажды она стала сильнее магии Монсанто, и заклятие развеялось. Фрида, я же до этого считал его своим отцом…

— Убирайся, — повторила я. — Исчезни из нашей жизни и не возвращайся.

«В каком смысле „Исчезни“?» — сказал мне тогда Рем, а я могла бы соврать, что гордо вздернула голову и хлопнула дверью, но мразеныш сам был в моем доме и идти мне было особо некуда, а еще он умел колдовать, а я все еще очень-очень не любила колдунов. И, чтобы не расплакаться, мне надо было очень много ругаться.

Вообще, я где-то встречала поверье, что нечисть можно изгонять бранью. Я вспомнила это после того, как Рем действительно ушел — я, на самом деле, не ожидала. Это было слишком легко? Но я не знаю, что делала бы, если б он сам не. Мне нечем было ему пригрозить, любой, кого бы я позвала на помощь, явно отдал бы предпочтение богато одетому юноше с уверенным видом, чем безродной девке в истерике. Но он ушел. А я еще очень долго злилась и ругала всех, кто хоть раз меня обидел.

Соседки потом рассказывали мне, что Рем подпирал спиной нашу рассохшуюся дверь не менее получаса, и его грудь вздымалась, будто после долгого бега. Должно быть, тогда мир в последний раз видел на лице Рема из Лоана растерянность и неопределенность. Последний раз Рем был убогим просителем.

Да, после я немало сожалела об этом разговоре. Да что уж, я передумывала его раз за разом, он был для меня как дармовое пойло для пьяницы — от него каждый раз мутило, но оставить и забыть я это все просто не могла. Сейчас, зная все наперед, похоронив всех, кто был мне дорог, я бы разыграла эту карту уже по-другому. С годами я стала гораздо отчаянней. Но тогда я много боялась и верила, что опасности можно избежать, просто не подпустив ее к себе. Тогда я еще надеялась, что герцог не успел выследить свою игрушку и короткий визит Рема ко мне останется никем не замеченным. Или что Монсанто искренне обрадуется оскорбленному самолюбию своего создания, урезонит его капризы и, может быть, станет уделять воспитанию еще больше внимания — чтобы больше не сбегал. А до нас с Толем этим двоим дела уже не будет. Кто мы такие, в конце концов?

Это было ужасно глупо, если подумать. Мне стоило понимать, что желание поговорить по душам у Рема проснулось отнюдь не на моем пороге.

Единственное, что я сейчас знала наверняка, так это то, что в этом безумном мире творец решил надо мной от души посмеяться и потому наделил меня небывалым везением — правда, таким же безумным.

У меня болело все. Сначала голова, потом пришла боль в лопатке и всей левой руке, а правую я вообще не чувствовала, затем в коленях и лодыжке, и немного в икрах. Болела щека, должно быть, рассаженная при падении, бровь. Мне было так отвратительно, как давно не было.

А еще мне очень не нравились обстоятельства, при которых я оказалась в отрубе и своих невероятно драматичных воспоминаниях. Ночь, разбойники, а до дома я очень явно не добежала. Ну и вряд ли кто-то из оставшихся у церкви сподобился бы найти меня в темноте и отнести в безопасность на своем горбу. Разве что Имио, но он бы не донес. А еще, скорее всего, у порога церкви остались очень многие мои соседи, поэтому нечего мне жаловаться на разбитые по собственной неловкости коленки.

Я с усилием разлепила глаза. Перед ними была не темнота, как если бы я очнулась через несколько минут после падения, и не яркий свет, как если бы кошмар ночи прошел мимо меня. Нет, перед глазами была глубокая голубоватая тень в редкую крапинку солнечных зайцев, как когда ты днем сидишь взаперти. Пол под моей щекой был из старых рассохшихся досок, а не обычный земляной. Постепенно тень выше пола сложилась в такую же непривычную в моей новой реальности каменную стену. Я попыталась встать, и совершенно естественно, что не смогла. Руки за спиной оказались связаны, ноги тоже. Я перекатилась на спину и запуталась в собственных грязнющих волосах. Поэтому крестьянским бабам и полагается носить платок. Вот как раз на такой случай. Чтобы не собирать потом всю пыль и мышиное говно, пока валяешься связанной. Рему бы понравилось зрелище, уверена. Может быть, у него даже был шанс меня увидеть — моя темница была так похожа на что-то из прежней жизни, что я бы не удивилась. Даже окошко высоко надо мной, под самым потолком было сводчатое и с железной решеткой. Совсем не землянка, и даже не сарай.

В окошке, кстати, виднелось очень голубое небо, а еще оттуда, если прислушаться, несло птичьи песни. Иногда под полом кто-то шуршал. И совсем редко я слышала мужские голоса. Последнее мне нравилось меньше всего.

Голоса были ни разу не печальные и не тихие и явно не могли принадлежать кому-то, кто ночью, как я, отделался малой кровью. Мне отсюда вообще было не слишком понятно, насколько плохо все там сложилось. Почему я здесь одна? Потому что на каждого связанного выделили по комнате? Не много ли чести? Потому что все остальные свалены бездыханными в подвале? Хотя зачем сваливать трупы в подвал, когда рядом есть лесок? И вообще, зачем бы тащить куда-то мертвяков, если можно оставить где были? Ведь не в деревне же эта каменная бандура находилась? Я бы заметила. Но ведь меня зачем-то дотащили? О, Господь всемогущий, зачем вообще разбойникам понадобились пленники, да еще кто-то вроде меня? Неужели мне снова надо было искать участие одного злого колдуна, больших денег и сложных интриг? А казалось, это все уже так далеко. И все равно это ничего не объясняло.

А я уже говорила, что у меня болела голова? И левая рука тоже затекла и теперь только отдаленно ныла. И я закрыла глаза, молясь о том, чтобы бог послал мне один из своих дивных снов или хотя бы не посылал кошмаров, в которых мне все равно вечно маяться после смерти за все мои грехи.

Меня растолкали, когда вокруг царила совершеннейшая темень, но какой-то неизвестной частью естества я почуяла, что тащат меня куда-то очень невежливые и недобрые люди. А звяканье оружия я уже просто услышала.

Поэтому была морально готова к тому, что окажусь на полу, на своих разбитых коленях в погано освещенной и не менее паскудно пахнущей комнате в окружении идеально подходящем всему остальному. Хотя, наверное, свет я бы предпочла погасить полностью.

Комната была обжитой и всем, кроме меня, в ней было хорошо и комфортно. Я разглядела несколько лавок, подобие столов, кое-где брошенное оружие, но все же всегда считала, что народу во всамделишном бандитском вертепе непременно должно было быть больше. А еще не хватало грудастых девок и звенящих монет. И песни никто не распевал. Вообще никто не повышал голос, из-за чего стоял равномерный и вязкий гул.

В этом гуле один голос настойчиво бубнил где-то совсем рядом с моей больнючей головой, так что я очень старалась не отвлекаться и заодно подсчитать точное количество немытых тел по темным углам. Стоило бы догадаться, что бубнеж означал, что это со мной пытаются разговаривать. Тогда бы и от оплеухи увернулась.

— Оглохла, что ли? — спросили откуда-то сзади.

Я могла бы никого не злить и вежливо ответить что-то вроде «Что вы? Я вся к вашим услугам, благородные господа», но мне очень не нравилось множество возможных трактовок, от которых меня не спас бы ни возраст, ни так себе лицо, ни даже мышиное говно в волосах. И в итоге промолчала.

Но стоявший передо мной мужик в (весьма неплохой, кстати) кольчуге уже поймал мой осмысленный взгляд. На лицо у него была повязана линялая тряпка, и, скользнув взглядом по остальным, я увидела, что он в этом сомнительном стилистическом решении не одинок. Во мне будто распустился какой-то узел. Я даже чуть не выругалась от радости — те, кто собирается убивать тебя наверняка, лица обычно не прячут.

Я чуть выдохнула и по-новому оглядела мужика перед собой. Сапоги у него были тоже ничего, и перевязь с оружием осталась на поясе. Рост мне снизу было сложно оценить, но фигурой он напоминал очень бывалого наемника. Волосы неопределенного цвета были острижены коротко. И глаза… Глаза были какие-то слишком знакомые.

В висках у меня все еще пульсировало и немного звенело в ушах.

Я прикрыла глаза и сморщилась.

— Берто, чтоб тебя кошмары замучили! Ты в своем уме?

11. Хорошую штуку браком не назовут

Эффект от моего открытия определенно был.

Признаться честно, я и сама была не до конца уверена в том, что правильно опознала. Меня, если уж быть до конца честной, вообще всегда пугали женщины, способные узнать своего кавалера по одному взгляду, пряди волос или отпечатку ладони. Отдавало это немного чем-то нездоровым.

Но все вокруг замолчали, и я уверилась, что действительно попала в точку.

— А я знала, что без меня ты пропадешь, — кивнула я.

Из дальнего и темного угла раздался неуверенный смешок, который заглох неестественно быстро.

— И это и есть она? — Берто медленно и угрожающе обернулся вправо. К разбойнику, который выглядел чуть приличней общего уровня, и, видимо, считался приближенным при моем сиятельном графе.

— Жена старосты.

Я, кстати, не знала, что я жена аж старосты.

Впрочем, для страшного фальшивого колдуна Имо это и впрямь могло быть желанной вершиной карьерного роста. Ну не всем же везет, как Рему.

— Старосты, который колдун, — уточнил еще кто-то.

Вот, а это, получается, уже знала.

— И сама она ведьма! — Я не запомнила, кто сказал, но предыдущие господа мне понравились больше.

И про ведьму мне, кстати, тоже уже говорили.

— Не старосты ж! Эта деревня слишком жирная для старосты, церковь есть — значит, сидит человек короля! — сказал кто-то третий, и Берто устало махнул рукой.

— Мы с тобой знакомы? — Берто обратился ко мне.

Это мог быть очень красивый момент, потому что я имела полное право сказать, что мы были счастливо женаты в другом мире долгие двадцать с хреном лет. Но как-то не пошло с языка. Внезапно. Атмосфера была не та. Вот если бы сюда садовый прудик с кувшинками, теплые вечерние сумерки, медовый мармелад и Берто, который вот так за меч не хватается. Вот тогда да.

— Ну я же как-то узнала, — уклонилась я и выиграла себе еще секунду на подумать.

— Чертова ведьма, — донеслось тихое из угла.

— Но почему же господин, чья семья известна верной службой королю, заслужила положение, земли и наследственные титулы, вдруг собирает подобную кодлу и грабит церкви?

Берто завис. А потом отчаянно сорвал с лица маску и сплюнул. Тогда я поняла, что все шепотки в зале окончательно стихли.

— Я не трогал церковь, безбожница! И я не виноват, что вы такие нищеброды и даже ни в каком сарае не сподобились стол накрыть. Вот пошли бы вы по домам, как бы я вас в чистом поле вылавливал?

Сказанное было, безусловно, интересным и давало немало пищи для размышлений, но при этом никак на мой вопрос не отвечало.

— Так что же, вы шли не грабить? Получается, специально собирались только за семьей молодоженов? И уж, наверное, у вас была наводка? И при этом вам хватило одной меня… И что же вы теперь с меня хотите поиметь?

Гробовая тишина продержалась еще пару вздохов, а потом со всех сторон началось:

— Ведьма!

— Она точно ведьма!

— Как только узнала?!

Берто скрипнул зубами как будто совсем отчаянно и рванул меня прочь из зала. Молча и весьма недобросердечно.

Коридоры обиталища шайки были темны и одинаковы, но Берто удивительным образом легко находил желаемый путь в этом лабиринте. Он не очень-то заботился о моем удобстве — я запиналась о стыки камня и пару раз словила углы, но Бертовы шаги все также оставались широкими и быстрыми.

— Говори, откуда ты меня знаешь, — резко сказал Берто и пропихнул меня в закуток, который оказался комнаткой для хлама.

— Господин рыцарь же не должен так обращаться с дамами…

— Ты не дама, я уже не рыцарь, — лаконично заметил Берто и зажег крошечный фитилек масляной лампы.

— А это, — я обвела пальцем стены и высоченным свод, — что же, не твой замок?

Берто отчетливо скривился.

— Мой.

— Неплохо тогда живут грабители? Наверняка замок выдают за какие-то разбойничьи заслуги? Грабишь нищих и отдаешь богатым?

Берто вдруг стал каким-то спокойным-спокойным, и мне не понравилось то, как быстро он начал вырабатывать иммунитет к моим язвительному тону. В моем мире, помнится, ему на это понадобилось не меньше года.

— Нет положения, нет земель. Не волнуйся. Остался только замок. И титул. Но как догадалась? — он на пару пальцев приподнял меч из ножен.

Я пожала плечами (кстати, одно все еще ныло после падения). Как будто это не могло быть совсем тайной — едва ли крестьянка, которая прожила в этой местности всю жизнь, не будет знать всех окрестных господ, хоть и номинальных. Тем более с привычкой принудительно одалживать чужое имущество в благородной компании единомышленников.

Я, правда, не знала, что мы с Берто, оказывается, с самого рождения жили так близко — не любил он свое родовое гнездо и никогда меня туда не приглашал. Впрочем, о прошлом не любили вспоминать мы оба…

— Глаза не отводи, я спрашиваю, как узнала?

Он вытащил меч и встал бы в красивую правильную стойку, наверное, если бы место позволяло.

— Ничего-ничего, я тоже очень не люблю лоанскую корону, — я прилепилась к противоположной стенке и подняла руки. — Под ней почему-то стабильно оказываются самые буйные головы!

— Я уже очень давно нигде не свечусь, ты не можешь знать моего лица. А еще лет двадцать никто не называл меня Берто.

— Простите, сэр Бертрам, мне, право, очень неловко.

Лезвие меча угрожающе поймало крошечный оранжевый блик, но чертик из царства кошмаров, склоняющий смертных к самоубийствам, все еще нашептывал мне спросить что-нибудь елейное вроде: «Ты что, совсем меня не помнишь, милый?»

— Я знаю, что ты рыцарь, — я почти успокоила дыхание, — еще я знаю, что твоя семья беднела несколько поколений, а твой отец к тому же еще был азартен и неудачлив. И ты вроде как состоял в свите наследного принца, постой, Берто, а ты, часом, не в розыске вообще?

Меч Берто все же опустил, но лицо у него было одновременно удивленное и по-детски обиженное. Ой, кажется, я не заметила, как ковырнула остатки Бертовой гордости. Право, не старалась.

— Да кто вообще тебе дал право ко мне так общаться?

Я кинула мимолетный взгляд вправо, где на мое плечо целился спускающийся по воздушной ниточке паук, и влево, где возле стены располагалась особенно фактурная композиция всяческого хозяйственного мусора. Нет, мне, конечно, было жаль, что хозяин этого гостеприимного дома отметил мои посредственные манеры, но вот чтобы прям так искренне возмущаться?..

— А мы женаты, — неожиданно сама для себя сказала я.

Помолчали.

Вы видели когда-нибудь, как взрослые мужики плачут? Нет, Берто не стал, у него же титул и целый замок. Но, мне кажется, он был опасно близок.

— Да что ты такое говоришь, баба? — в его голосе сквозило уже что-то больше паническое, чем возмущенное, и мне показалось, что суровый мир бдения еще никогда не испытывал старого разбойника такими потрясениями.

— Клянусь создателем и вечным сном, — в кои-то веки с чистой совестью кивнула я.

— Да нет.

— Да.

— Быть такого не может нигде, кроме мира кошмаров.

— Может.

— Да ты ж старая…

Я задохнулась возмущением.

— Мы ровесники, вообще-то!

— И страшная как холера!

— Ты тоже не вестник божий, между прочим!

— Да у тебя ничего святого, что ли?!

Я так разозлилась, что забыла, у кого из нас двоих был меч. Хотя все знают, что в таких ситуациях у кого меч — тот и прав. Но совсем уж, наверное, задаваться не надо было! Скотина небритая.

— У тебя две родинки на левой жопе! — выдала свой козырь я.

Берто сел на край какой-то раздолбанной бочки и неверяще на меня посмотрел.

— Нет, нету.

— Есть! — мне стоило бы подумать о том, что в отсутствие женщины, периодически разглядывающей тебя голым, можно быть и не в курсе таких подробностей о себе (если ты, конечно, не помешан на своей наружности, как тот же Рем), но я не подумала.

— Мерзкая ведьма, — меч Берто все же убрал. — Ты безумна!

— А что у тебя с королевским двором-то не сложилось, кстати?..

— Характерами с принцем не сошлись.

— Надо же.

— Право, терпеть королей бывает довольно выматывающе.

— И то верно.

— Тему не переводи. К чему весь этот спектакль?

— Как будто я первая начала. Ты и твои товарищи тоже повели себя не слишком разумно.

Берто поднялся.

— О, если бы ты только не нужна была нам живой и целой…

Это начало внушало небольшой, но оптимизм.

— А я, кстати, обычно становлюсь еще полезнее, если знаю, куда меня втягивают. — аккуратно намекнула я.

Берто почему-то не оценил прекрасную возможность облегчить свою черную разбойничью душу и посвятить меня в свои планы.

— У вас, у ведьм, есть способ как-то передать друг другу весточку?

— Нет, — не раздумывая сказала я. А то с Берто бы сталось еще раз дать мне по моей несчастной башке, чтобы я, не дай бог, не позвала помощь. Как будто до этого не успела бы.

— Жаль. Значит, придется уведомлять твоего деятельного мужа, — Берто на мгновение замялся, как будто и вправду поверил сумасшедшей мне, — по старинке.

Он свистнул, и через полминуты в комнату ввалились бряцающие железом мужики. Схватили меня под локотки и вывели куда-то по направлению едва заметного кивка своего атамана.

— Ты совершаешь ошибку, Берто! — отчаянно крикнула я. — Я знаю, как тебе вернуть статус!

За спиной никак не среагировали.

— И не просто деньгами, Берто! А прям чтобы все предки из мира снов офигели!

Мне снова не ответили, но тащащие меня руки как-то подозрительно замедлились, и я смогла оглянуться.

Берто стоял профилем ко мне, прямой как палка и рассматривал пол под своими ногами. Одна его рука опять лежала на рукояти меча — ох, мужчины — второй он опирался на камень стены, будто мог потерять равновесие.

— Стерва, — он поднял на меня взгляд. — И что ты хочешь мне предложить, если не деньгами?

Я в душе не чаяла, что могла предложить. Я вообще так, наудачу крикнула, потому что снова сидеть взаперти непонятно сколько и никак не участвовать в решении своей судьбы, мне не улыбалось.

— Из этого положения, — я мигнула на вооруженных товарищей, в чьих руках я болталась аки тряпочка, — ничего. Но я готова к конструктивному диалогу.

Берто думал. О, эта его хитрая думающая рожа! Я видела ее каждый раз, когда он размышлял над особенно рисковыми сделками. Он всегда взвешивал объективные риски и выгоды, но итоговое решение все равно принимал каким-то своим, необъяснимым для посторонних чутьем.

— Ты же ведь был в свите принца, в самом близком кругу? И ты никогда бы не сказал это вслух, но относился к нему, как к младшему брату. И что ты за это получил? Вероятно, единственный принц стал королем, — господи, я понятия не имела, что несла. Никогда не думала, по какому пути пошел бы лоанский двор без Ремовых чисток. — Принц стал королем и избавился от единственного честного человека в своем окружении? Тебе не стоило быть ему верным, Берто. А после, без придворного жалования ты уже не мог расплатиться с семейными долгами, у тебя отняли землю, и единственное, что осталось с тобой — это воинские умения, и у тебя не стало другого способа себя кормить. Но ты в отличие от своих друзей можешь работать головой и…

— Никогда не был самым честным в свите принца, я же не дурак, — прервал мой страстный экспромт Берто. — Там были другие. Обстоятельства. Неважно. Что ты сама хочешь получить за помощь?

Я, на самом деле, не была уверена.

— Сейчас — всего лишь комнату с нормальной кроватью и пожрать. В дальней перспективе, возможно — я глубоко вдохнула, — аудиенции светлейшего герцога Монсанто.

Я отметила, как лицо Берто скривилось в гримасе, как, вероятно, и мое. Но, к сожалению, в этом мире эта царственная паскуда была единственной, в чьем даре я была уверена.

12. Карты, деньги, арбалет

— В смысле он умер?!

Берто устало потер переносицу.

— Потому что столько не живут. Сама подумай. Он мне в отцы годился.

Я вынуждена была признать, что в этот раз действительно ступила.

Прям очень.

Возможно, мой неуверенно зарождающийся с помощью недомолвок и интриг авторитет сейчас уныло разбился, и ведь что обиднее всего, об факт, который я должна была знать. Ну или хотя бы догадаться.

Нет, в моем мире герцог тоже был очень давно и бесповоротно мертв, но я отчего-то всегда думала, что Рем-король ему в этом помог — после того как юный Рем сбежал и отчаянно просился жить со мной «по-старому», их с учителем отношения вряд ли могли остаться искренними и добросердечными.

Но да, если б Монсанто до сих пор оставался жив, ему было б сейчас уже под сотню лет. Люди столько действительно не живут. Но для злобного колдуна, по моему скромному мнению, не приговор. Наверное. Хотя при дворе столько прожить чертовски сложно.

— Порадуй меня, скажи, что он хоть не своей смертью помер, — безрадостно уточнила я.

Берто промолчал, если мне не показалось, с определенным злорадством.

— Несправедливый, несправедливый мир!

— И что будешь делать теперь?

Берто явно не был доволен этим разговором с самого начала (в смысле с того момента, где он вообще решил вступить со мной в диалог) и уж очень часто шипел себе под нос, что зря связался с ведьмой. Я три раза повторила, что не ведьма, а потом перестала.

А у меня вырисовывалась некоторая проблема с дальнейшим планированием. Случайному, но почти идеально-логичному, плану выбраться из этого абсурда с помощью квалифицированного всамделишного мага, похоже, не суждено было состояться. Фе.

— Для начала скажи, что тебе пообещали за ваше… выступление у церкви? И кто? — тоном заправского ростовщика начала выторговывать информацию для размышлений я.

В глазах Берто мелькнуло ещё большее разочарование. Очевидно, до этого момента он старался воспринимать меня как полноправного игрока, но теперь я с лихвой продемонстрировала, насколько мало на самом деле знала. В комплекте с покойным герцогом, наверняка я знала даже меньше, чем деревенские дети.

И, разумеется, для Берто было очень логичным, что с подобными личностями ценной информацией не делятся.

— Пообещали денег. Что ещё по-твоему берут разбойники, — почти выплюнул он.

— Но ведь вы не грабить шли?

— Было бы что с вас брать, — Берто отвел глаза, — может, и пограбили бы…

— Эй! Как я должна тебе помогать, когда ты не отвечаешь нормально ни на один вопрос!

Берто устало взглянул в окно.

Окна были забраны толстыми решетками и ещё полуприкрыты ставнями, и почти не было видно неба, на которое спускались сумерки.

Прошедший день был мной потрачен в основном на очень условное приведение себя в порядок и поглощение крайне подозрительных остатков чего-то отдаленно съестного, которые мне щедро пожертвовали. Не побрезговала я ими только потому, что толком не помнила, когда ела в последний раз.

Теперь же я аки дама восседала в бывшем кабинете владетеля замка (просто нынешнее состояние помещения было очень сложно обозначить понятием «кабинетом», но оно старалось). На столе лежали замасленные бумаги, которые, наверное, должны были внушать бюрократический ужас (правда, скорее своим количеством, чем смыслом: на большинстве я заметила небрежные портреты-ориентировки, и писаны они были явно не почерком Берто, а вот писем было очень мало). А еще из-под ориентировок на меня скромно блестел кончик арбалетного болта. А приклад полированной древесиной блестел подозрительно рядом с ладонью Берто. И так я сделала вывод, что делами здесь, если и занимались, то не теми, к которым я привыкла с Берто-мужем.

Местный Берто ещё раз вздохнул, что стало его почти жаль. О, еще немного этих грустных глаз, и я бы наверняка зарыдала над несправедливой судьбой моего прекрасного, благородного рыцаря!

Да уж, поспешила я с тем, чтобы осчастливить нас двоих возвращением титулов и всяческого благосостояния. Или все же только себя, ведь если бы мой Берто был этим Берто, то он, как и я, все помнил?.. Значит ли это, что когда я вернусь в правильную реальность, все эти люди просто перестанут существовать? Ох, вот уж о чем нельзя проболтаться ни местному Берто, ни Рему, а то, как им понравится, что я хочу отправить тут все в мир ночных кошмаров. Или это место, как ни в чем не бывало, продолжит свою жизнь уже без меня? Или с другой мной, которая была здесь все это время? А кстати, интересно, что творится с моим телом в моем мире…

Я встала, подошла к окну и аккуратно заглянула в щель между ставнями. Соседние окна-бойницы были заперты, решетка на воротах во дворе опущена. Забаррикадировали, кажется, весь замок, хоть обиталище Берто, на мой взгляд, уже пару десятилетий было отнюдь не в том состоянии, чтобы выдержать порядочную осаду.

— Берто, мне нужен сильный колдун, — наконец выдавила я. — Как герцог был примерно.

— Еще раз обратишься ко мне «Берто» и пожалеешь.

Я все смотрела в окно.

— Сколько можно?

Все еще смотрела.

— И с чего ты взяла, что герцог колдун.

— Ой, только ты не начинай, — я вспомнила, как Рем давеча тоже яро защищал феодальскую душевную чистоту, — ты же при дворе порядочно времени терся.

Берто нехотя кивнул.

— Хорошо. Герцог действительно был непрост. Что дальше?

— Так вот, — я кашлянула, — сэр Бертрам, может, знаешь ещё кого-то из… этих?

Я просто подумала, что, чтобы исключить шарлатанов вроде Имио, нужно целить так высоко, куда не пробьешься шарлатанством. И вот, высшее дворянство. По-моему, оно было вполне логично (хотя Рем из моего мира меня бы наверняка сейчас высмеял). Я действительно знала об одаренности очень и очень мало, и, разумеется, тот же герцог никуда в своей жизни не пробивался, он сразу родился младшим принцем. И колдуном. И кажется, остался живым только благодаря первому обстоятельству, но никак не второму. Вот уж скверна будто выбирала. Ох, черт, я только сейчас вспомнила, что ведь до восшествия Рема за занятия магией не щадили даже дворян! И герцог был куда больше исключением, чем правилом…

Нет, конечно, никто не стал бы дворян за дар прям казнить, но по-хорошему Монсанто еще в детстве должен был бы уехать в какой-нибудь очень далекий от Лотары монастырь. Вот уж где судьба сделала важнейший поворот. И куда мне со своей рефлексией: «Ах! Что, если б я не дала Рему тогда пропороть его тощую шею или не разбила бы это нежное сердце отказом брать к себе в семью взрослого лба?» Вечно я думаю о себе слишком много…

А план мой теперь казался мне еще придурошней, чем братья в их детстве, конечно, откуда при благочестивом Лоанском дворе возьмутся великие маги и темные властелины, тем сильнее меня огорошил Берто:

— Король.

— Что?..

— Говорю, тебе нужен был колдун? Что ж, наш новый король одарен. За это ручаюсь. И что ты будешь делать теперь?

— Кто?.. — меня почему-то хватило только на этот вопрос.

Не может же быть в этом мире два Рема! Богом клянусь, я уверена, ни один другой сумасшедший не сел бы на трон Лоана, нося в себе скверну! Да и никто бы не позволил (Рем-то не просто так ради этого устроил целый переворот)!

Но в этом мире никогда не было переворотов, на трон взошел сын прошлого короля, как и должно было быть! Ну, наверное.

Дело осложнялось тем, что я в целом прискорбно плохо помнила состав династии до Ремова в ней появления. И даже в имени наследного принца, в смысле, который уже стал королем, была не уверена и так ни разу еще его не произносила. После такой ошибки меня бы точно никто не стал слушать. Кажется, там было что-то на В. Или на Л?..

Тем не менее я была совершенно и абсолютно уверена и даже согласилась бы подставить свою многострадальную шею палачу — в моем мире никто, кроме паскуды Монсанто, в королевской не был одарен! Рем бы мне сказал!

— Его Величество Виор, — сказал Берто с выражением абсолютной безнадежности.

Я против воли охнула. И в кошмаре ведь такое не приснится! (Все-таки на В, да.)

Я куда-то примостила свою жопу и начала думать:

— Ты поэтому ушел со службы?..

— Разумеется, — соврал Берто и даже не моргнул. — Кто в здравом уме останется в свите колдуна?

Да-да, деньги же нам совсем были не нужны. И служить колдуну-Рему, конечно, было совершено, совершенно другим делом.

— Да ты просто святой. И как я раньше не замечала? Окрестные жители уже отдают тебе причитающуюся десятину или все ещё силой выбивать приходится?

Берто мотнул головой.

— Ты узнала все, что хотела? Теперь говори, что задумала.

Да ничего я не задумала. Я весьма туманно представляла, куда могу надавить в разговоре с герцогом: он был не слишком хорошим отцом и вообще тем еще гулякой, он всю жизнь мечтал свергнуть брата и ненавидел племянника. Об этом мало кто знал, но теперь, когда этот ненавидимый племянник стал королем, а сам Монсанто помер от какой-нибудь стариковской болячки, это все совершенно потеряло значимость.

— Дело в том, — неуверенно начала я. Надо было что-то сказать, я чувствовала, что еще одна отговорка и Берто отправит меня обратно в свои унылые, как и все в этом замке, казематы. — На мне лежит проклятие! И это проклятие отразилось на всех, кого я знала! И так как тебя я тоже знала, ты тоже оказался в дерьме. Но, когда я его сниму, все вновь станет…

У меня как-то не выговорилось слово «хорошо», так что я оставила конец фразы на откуп Бертовой фантазии.

Бывший муж смотрел на меня с плохо скрываемым офигиванием. И молчал.

И я тоже молчала, потому что даже в детстве бы посмеялась над таким поворотом беседы. Но может быть, если Берто еще верил в мою связь с колдовством…

— О… — безэмоционально протянул он. — Ты вроде как принцесса, превращенная в жабу?

Мне совершенно не понравился липкий блеск в глазах Берто. Так обычно зажигается у мужиков, когда у них вдруг появляется шанс затащить в постель что-то крайне юное и симпатичное.

— Нет. Это проклятие не на внешность. — назло сказала я, хоть и искренне считала свое прежнее тело, не проведшее сорок лет в изнуряющей работе под солнцем, гораздо более приличным.

Ибо нефиг.

Берто тут же погрустнел и вернул на лицо выражение каменного истукана.

— И ты хочешь попереться в столицу просить королевской милости?

— Уже не уверена. Я не знаю короля и совсем не верю в королевские милости.

Судя по тому, на какой обочине жизни оказался предприимчивый Берто, Виор был не слишком щедр даже к верным слугам.

— Сейчас я бы хотела посоветоваться с братом. Он смыслит в этом.

Нет, не то чтобы я была хорошего мнения об умственных способностях местного Рема, но второе мнение мне бы не помешало. Да, пусть этот мой брат никогда не имел дел с гадкими герцогами и строптивыми королями, и вообще был немного пришибленным мямлей но… Что «но» я не знала.

— Ага. И можно еще у твоего мужа спросить. И вообще, со всей деревней своей посоветоваться? И наверняка еще прогуляться дотуда на своих ногах, чтобы думалось приятней? Может быть, тебе еще денег в дорогу дать?

— Так ты можешь сходить со мной? Мне в целом у тебя нравится, зачем мне сбегать?

— Обязательно тебя провожу — очень серьезно сказал Берто.

И мы оба одновременно и одинаково грустно посмотрели на стол с арбалетом.

Позор мне.

Я забыла.

Забыла, насколько Берто всегда был прагматичен.

Скорее всего, он с самого начала мне не верил. Нужны ли были ему вообще мои услуги? Воспринимал ли он хоть какие-то мои россказни всерьез или просто сделал вид?

Наверняка он допускал, что ведьма ему пригодится, но ведь я не была ведьмой.

А даже если бы была, кажется, в его первоначальном плане это бы ничего не изменило.

Но осознала я это только к полуночи.

13. Бездарные деревенские многоходовочки

Я смотрела вниз за ров (этот ров, на мой дилетантский женский взгляд, не помешало бы перекопать заново, ну, или хотя бы выдрать оттуда осоку, но в данный момент меня интересовало не это).

Снизу и с порядочного расстояния на меня пялились мужики, которых я не знала, но было бы странно, если бы я знала тут всех. Ну то есть по центру, кажется, стоял кто-то очень похожий на Имио, но все же было темно, и видела я его всего два раза в жизни, и еще этот отвратительно запущенный ров, который меня отвлекал… А, и под горлом у меня был нож, и вот это последнее тоже не придавало мне энтузиазма куда-то вглядываться и что-то выяснять.

Можно было бы предположить, что от шока я уже впала в ступор и в целом была более ни на что не способна, но на самом деле любой, кто в жизни видел столько же дряни, сколько я, давно мог научиться относиться к смерти философски. Вот рву в этой реальности тоже не очень везло, но он же не жаловался.

Стоило бы, конечно, вспомнить, как я вообще оказалась в таком положении.

Началось все это представление сразу же после завершения нашего с Берто такого многообещающего, казалось бы, разговора по душам. Все тот же Берто, чтоб у него жопа зачесалась, мельком глянул на закатное солнце и недолго думая сдал меня своим паршивым друзьям на руки. И попросил не сопротивляться. Просил он не слишком убедительно, и, к сожалению, мою ногу уже было не остановить, так что кто-то из людей Берто, как мне думалось, не сможет радовать подружек как минимум до завтрашнего дня. Но вот меня все равно скрутили и к полночи во всей красоте вывели на улицу.

Огоньки на дороге я заметила издалека — двор замка был освещен скверно, и любой свет был бы виден хоть из мира кошмаров, а уж со стены, где темными силуэтами сгрудились остальные Бертовы друзья, тем паче. Редкие кусочки пламени плыли друг за другом и прекрасно обозначали делегацию для лучников, но, очевидно, никто не должен был надеяться, что господа подойдут к замку на расстояние выстрела. Или переубивать всех к черту изначально в план и не входило… Что вообще в план входило я так и не разобралась, но почему-то я в нем играла не последнюю роль, и это не радовало.

Вот так я и оказалась.

После, когда толпа с огоньками окончательно остановилась, меня невежливыми и несколько неловкими толчками спустили и перевели через злосчастный ров. Спиной я ощущала, как кто-то из людей Берто со стены выцеливает уже мою спину и от этого только интереснее мне показалось донесшееся из-за левого плеча:

— Сделка, колдун!

Переговоры вел не тот, кто держал нож, а кто-то еще, из тех, кто пошел со мной за ворота. Но точно не Берто.

— Твоя баба остается целой. А ты снимаешься и уезжаешь отсюда. Например… — говоривший замешкался.

— В порт Ипс, — шепнула я.

(Ну а что, я там жила, место гарантированно премерзкое, чтобы смело туда посылать.)

— Например, в Ипс. Как вариант. Да.

Все-же-Имио чинно склонил голову, чтобы перешепнуться со своей группой поддержки.

— Вы — гадкое и бесчестное ворье! — ответил мой благоверный. — Отпустите бабу и идите дальше грабить путников!

Я мысленно кивнула разумности данного предложения. Не мысленно я кивнуть, увы, не могла, шея мне пока нужна была в том виде, в котором она задумывалась создателем — целой. Строго говоря, и одного любителя высоких воротников для моей семьи уже оказалось многовато.

— Колдун, какая тебе разница, где ты вершить свои делишки? — спросили с нашей стороны.

— У меня, вообще-то, здесь уже дом! — ответил Имио.

С нашей стороны ничего умного не придумали и промолчали.

— А вот вам бы лучше сняться, я уверен, законники скоро придут и прекратят ваши безобразия, — добавил кто-то из друзей Имио нам для раздумий.

Я подавила зевок (тоже опасная штука, с ножом у горла-то).

— Не, у нас тут замок! — очень логично заметили разбойники.

Все помолчали.

Я уже почти готова была вставить, что никто не придет — законникам всю жизнь из всех воров нужны были только богатые да состоявшиеся, иначе с них и взять-то будет нечего (что тоже логично), а Бертова шайка же выглядела только самую малость лучше городских нищих. Но у них был замок, да. Интересно, по документам числился ли вообще этот замок еще за семейством Берто? Скрывал ли мой фантомный муженек местное запустение или в кабинетах королевских ревизоров просто еще не докопались до грамоты в конец обнищавшего рыцаря?

Кстати, интересно, куда подевался сам Берто?

Голос парламентера казался мне смутно знакомым, и я начала развлекать себя тем, что прикидывала, кем бы он мог оказаться. Это было насквозь неблагодарным занятием, потому что в голову лезли исключительно лица из моей графиньской жизни, которых здесь, естественно, быть не могло.

Голос был хрипловатый, но не как у пропойцы, может быть, кто-то из прислуги? Или, наоборот, из деловых партнеров графа Фез, при подобающем платье хрипотца иногда ощущалась даже благородно. Но кто из местных? Кто-то из разбойников, с кем я успела познакомиться в прокопченной гостиной и сразу выкинула из памяти? Или из деревни? Эх, жаль, я не могла хоть какую-то часть этой хитрой рожи увидеть, на лица у меня память все же была лучше. Но смотреть я могла строго вперед.

— Нам не нужен здесь колдун поганый, — тем временем продолжала хитрая рожа.

— А мне в моем городе не нужна шайка бандитов! — отвечал мой благоверный.

Про меня мужчины как будто уже не вспоминали, но я им это простила, куда уж мне.

— В твоем городе?! — особенно драматично взревели мне на ухо.

Надо же, наша деревня уже официально город. Хотя, на мой взгляд, так ее могли называть только те, кто никогда до недалекой Лотары не доезжали. Ну да, когда мои родители еще здравствовали в домишке на отшибе, главную улицу только мостили, и церковь, кажется, и построилась позже, так что, наверное, старожилы чувствовали прогресс. Какая же я старая, просто отвратительно! Интересно, а если бы я что-то еще приобещала Рему-королю, можно было б затребовать еще и вечную жизнь?..

Беседа за мою прекрасную душу тем временем набирала громкость и окончательно теряла флер официальных переговоров.

— Как ты смеешь называть город своим, паскуда ты богомерзкая?!

— А чей он, рвань?! Ваш?!

Чуть подумав, я вспомнила, что сам великий Рем вынужден был красить брови, так что время, очевидно, и его не щадило. Видимо, вечную жизнь у него все же не попросишь…

— Решай тогда, что тебе дороже, город или баба твоя?!

Я ойкнула, потому что обо мне вспомнили как-то совсем неожиданно. А не надо было витать в облаках.

— Город, конечно, — очень разумно выбрал засранец Имио.

Здесь стоило бы подумать, кто вообще из знакомых мне мужиков выбрал бы меня, а не город, но мне очень не нравились возможные ответы. Во имя сохранения остатков собственного достоинства я решила, что местный Рем бы точно выбрал меня (потому что город такой бесхребетной скотине был бы даром не нужен).

Я почувствовала, как ножик у моей шеи дрогнул. Наверное, от Имио не такого ответа ожидали. Странные.

— Пссс, — я обратилась к мозолистой ладони с ножиком, — а Берто-то куда пошел?

— Э?

— Сэр Бертрам.

— Не твое дело, — прозвучало, конечно, грубо, но я была уверена, что это не со злобы.

Я думаю, милостивые господа (и этот славный малый конкретно) без своего атамана просто в душе не чаяли, что теперь делать, когда переговоры, очевидно, зашли в тупик.

— Мы же с Берто договорились, — продолжила я в надежде, что резать меня доверили кому-то не слишком сообразительному.

Ладонь с ножиком опять едва заметно дрогнула.

Я, кстати, почти не врала. Договаривались же? Договаривались. А то, до чего в итоге договорились, останется между нами с Берто. И то, чего он себе там в голове удумал, скорее всего, тоже, иначе бы честный товарищ с ножом уже сам меня просветил.

— У нас очень насыщенные планы. В смысле после этих переговоров, — «в чем бы их смысл ни заключался», — добавила я уже про себя.

Хотя, честно говоря, я начала догадываться, в чем заключался план, и его крайняя наивность меня откровенно расстраивала. В конце концов, когда ты хочешь выжить кого-то из сообщества рассудительных и дружных работяг, ты обливаешь стены его дома смолой и намекаешь, что в следующий раз поблизости может оказаться факел. С чего вдруг в этом конкретном случае решили положиться на сердечные чувства и почему эту задачу вдруг взяли на себя благородные разбойники, я, впрочем, все еще не имела понятия.

А все же, кто это вел переговоры, и куда поперся Берто на ночь глядя? Может быть, он бы и впрямь придумал что-то поумнее.

— Да неужто она тебе совсем не дорога? Совсем свою душу погубил, колдун?

Я не выдержала и засмеялась. Признаю, это было нервное.

Кстати, я, наконец, вспомнила, кому мог принадлежать голос главного переговорщика. Это было почти удивительно, потому как все, что нас связывало, было одним-единственным скандалом длиной в десяток минут, к тому же я, кажется, так и не удосужилась даже спросить его имя. А еще это было удивительно, потому что уж кто-кто, а главный циркаческого табора не должен был иметь с местной шайкой разбойников ровно никаких сношений.

И вообще. Какого черта? Сколько ж тогда здесь должен был стоять караван Сурькиного жениха, чтобы все здесь так задружились? И ведь насколько я могла понять из задач этой дискуссии, они так и собирались стоять дальше? Вот уж Рем обломается с зятем, ведь надеялся, что он Сурьку подальше увезет. От Имио с его недоколдовством.

Очевидно, теперь решили сплясать от обратного: не будет Имио — не будет и надобности куда-то уезжать. Правда, я бы сильно поспорила, что для этой деревни в итоге окажется хуже: один законопослушный и социализированный колдун или целый табор комедиантов, которые так лихо находят и привлекают к своим разборкам господ с оружием.

Справедливо было бы сказать, к этому моменту я окончательно уверилась, что меня сегодня не прирежут. Хотели б — уже десять раз успели. Определенно, было б лучше, если б мы с циркачом тогда вовсе не ругались, может быть, тогда, Имио шантажировали кем-то более склочным, но что уж, прошлое, как мы знаем, никак не исправить. Но очевидно, моей смерти здесь как раз не желали. Может быть, опасались Бертовой немилости, может, Имио, а может, и что еще.

На меня, к слову, господин новый родственник из табора не смотрел как-то очень старательно, и Имио, по-моему, ни разу не посмотрел тоже. А впрочем, стоило допустить, что выгляжу я после всех злоключений очень не очень.

Теперь же оставалось только ждать и гадать, чем закончится этот разговор.

— Ну, режь тогда, — внезапно сказал этот говнюк, который мне, ну в смысле не мне-мне, а местной Фриде перед алтарем наверняка клялся в любви и верности. Дальше я доругаться не успела, потому что благоверный все же быстро сориентировался, — но тогда я пущу в ход колдовство! О, вы все пожалеете!

Циркач замялся, малой, державший меня, кажется, зашептал молитву, а Имио почувствовал слабину.

— Вы и ваше гнездо будете прокляты на сто лет и еще год, и не будет покоя вашей крови нигде! Все ваши родственники, знаете вы их или нет, зачахнут в течение месяца! Ни одна стрела, ни один удар ваш не будет попадать в цель!

Имио сыпал проклятия, как будто это он здесь зарабатывал актерством, и все это могло выглядеть достоверно, пожалуй, только для очень юных душ. Но на удивление, Имио никто так и не заткнул. Наоборот, я почувствовала, как державший меня тип неуверенно отступил. А потом еще и еще немного.

Имио же напирал.

Я не понимала, почему со стены до сих пор не летит ни одной стрелы, ведь при определенной удаче можно было бы и попасть… Попутный ветер, особо сильная рука. Вот это все. Но нет. Господь всемогущий, да неужели тут все так верили в его колдовство! Даже в Реме сомневались в его первые годы на троне!

И ведь деревенские, пришедшие с Имио, тоже выглядели впечатленными, хотя это как раз было не удивительно, черт с ними, дураками. Имио же все гнул пальцы и кривил лицо, и теперь, к слову, выглядел почти таким же сумасшедшим, каким полагается быть правдивому магу.

И все же, чего такого он мог сделать, чтобы все настолько верили? И настолько проникались?

Проклятия Имио все масштабировались и масштабировались, и я уже не была уверена, что Рем хоть раз наколдовывал и половину того, что пожелал несчастным разбойникам Имио. Мне кажется, крепостная стена как минимум уже должна была осыпаться по камешку, а все присутствующие — отдать богу душу.

Разбойники просто обязаны были заподозрить подвох!

Ну или хотя бы циркач! Ведь уж он-то должен был быть знаком с площадными фокусами!

Вот еще полминуты пламенной и бесполезной речи…

Тут небо на мгновение осветилось синей как галлюцинация вспышкой.

А следом пришло эхо далекого, ни на что не похожего гула.

Я почувствовала, как меня перестали держать, и шлепнулась на колени.

Ладно, нехотя признала я, возможно, Имио притворялся и не совсем бездарно…

Разбойники бежали к замку. Деревенские бежали от замка.

— Предатели! — донесся до меня возмущенный вопль циркача, правда, тоже отдаляющийся.

Интермедия номер один: Гер

Вечер Гер потратил на очень плохое дело. Если бы спалили, точно пришлось бы исповедоваться, и может даже добрые полмесяца попоститься. Но это если бы спалил пастор. А если б тетка, то все было бы гораздо, гораздо хуже — лопатки все еще ныли и от более безобидных вещей. Тем обиднее, что в кои-то веки Гер это делал из лучших побуждений!

Он следил за батей.

Нет, Гер не отрицал — определенное неуважение к старшим в этом было. А еще там было грешное любопытство. И это, как его, как бы сказала тетка Фрида: «а не дохрена ли ты о себе думаешь?». Гордыня, во. Но Гер все равно считал, что может и должен поступить именно так.

Батя у него был хороший. Даже слишком. Когда Гер подрос, он понял, что отец обращался с ним мягче, чем отцы всех Геровых друзей (может, правда, это Гер был такой солнышкой). И сестричек с матушкой батя тоже, как говорят, баловал безбожно. А еще батя не выносил споры и удивительно искренне любил людей.

Короче, никто в городе толком не знал, как батя вообще дожил до своих лет.

Тетка, правда, настаивала, что благодаря ей.

Батя всегда терпел тетку Фриду, хотя на Геров взгляд это не имело особого смысла. Не так уж она им помогала, как могла бы и как хвалилась! Кажется, именно тетке при рождении достался весь характер, который мог бы быть у бати. От избытка твердости Фрида, сколько Гер себя помнил, была невыносима и по ослиному упряма.

Когда-то пастор, который тогда только приехал в город, говорил, что сестра дополняет брата, как червяк дополняет яблоко. Яблоко может быть и без червяка, но тогда это яблоко вряд ли будет таким же сладким, а еще этим червяком можно прикормить рыбу, чтобы удилось легче и… В общем, брат и сестра должны сохранять семейную связь, даже когда оба построят собственные семьи, потому что это хорошо и полезно. Так говорил пастор. А потом он с теткой познакомился лично. И после этого тоже только удивлялся, как батя дожил до своих лет.

Тетка, наверное, не была прям совсем злой. Но она всегда как будто знала, что надо делать вот сейчас и как устроиться получше. Но никому заранее не рассказывала. Даже бате она говорила, что действует по ситуации и ничего на самом деле не планирует. Только батя ей и верил. В общем-то, неудивительно, что смотрели на тетю как на ведьму еще до того, как она спуталась с тем, с кем спуталась. А после даже Гер был готов уверовать. А еще Фрида была последней, кто плотно общался с мамой перед тем, как та захворала. И опять только батя не замечал очевидного.

Но сейчас было совсем не время ударяться в давние обиды.

Дело было в том, что ко всему прочему, батя погано врал. То, что тетка слишком подозрительно пропала именно после сеструхиной свадьбы, было и ежу понятно, и в этом отец не слукавил: никто толком не знал, куда ее понесло, и батя тоже не знал. Но когда к вечеру друзья этого, сами знают, кому они там друзья, собрались и пошли, как они сказали «на поиски», в дом к бате тоже зашли. Не чужой же человек. А отец отмазался. И это было как раз очень палевно. Нет, Гер ни в чем его не винил: ходить с этим, кто приглашал, на ночь глядя могло оказаться себе дороже… Просто Гер подозревал, что сразу же по возвращении того, кто вернется, жить в этом городе им станет еще труднее. Намного. А уж если этот тетку Фриду не найдет…

Но самое странное началось потом. Как только этот с остальными мужиками свалили в ночь, батя засобирался. И снова из рук вон плохо соврал. Потом понял, что Гер понял и сказал ему сидеть дома, а лучше в церковь сходить. На ночной молебен. Гер пообещал сходить. Так батя ушел, а Гер, чуть выждав, понятное дело, пошел за ним. Батиных угроз Гер как-то перестал бояться еще лет в шесть.

Сначала отец сделал пару кругов по городу, и Гер было заподозрил, что это его заметили, но показалось. Нет, батя все же был удивительно прост. Чуть подумав и еще покружив, он подошел к ограде дома тетки Фриды. Гер только не очень понимал, на кой-черт. Вот если бы спрашивали Гера, в этот дом он бы пошел в последнюю очередь. Что батя вообще там хотел увидеть? Оттуда ж издалека несло чем-то из мира кошмаров!

Ну то есть не буквально, конечно, со стороны ничего такого было не видно — дом выходил на мощеную улицу, изгородь была новая, а двор чистый. Колдун был не беден и не богат, никто толком не знал, сколько денег ему приносят его торговые дела, но ко всему прочему у него был приличный кусок земли и скотина. Любому случайному путнику, кто держал путь через их городок по дороге в столицу, было несложно предположить, что дом этот принадлежит уважаемому и честному человеку. И только в городе все знали, почему он так уважаем и нагло сует нос во все дела.

И вот к такому человеку батя собрался залезть! Гер почти вылез из кустов, чтобы отговорить его, надо думать, даже Фрида бы так сделала, но в последний момент Гер передумал. Да и отец дернулся и тихо-тихо просочился за калитку.

К дому приближалась еще одна тень.

Вообще, вокруг было темно и тихо, как в могиле, все соседи очень удачно ушли на поиски вместе с этим, с кем ушли, и вряд ли бы кто-то из них так скоро вернулся. Тень же очень уверенно шла именно к колдовскому дому, но при этом по-человечески бряцала железками. Вот же засада. Гер нырнул за ближайшую стену и сжал зубы. В бряцанье возникла секундная пауза, но вслед скрипнула калитка.

Ох, да ведь там был батя!

Во дворе колдунского дома при всем желании не получилось бы спрятаться, а значит, если тень его не заметила, батя уже спрятался либо в доме, либо в сарае. И еще неизвестно, что вообще ему там понадобилось, и что нужно было тому, второму. И ведь сука, как назло же, окажется, что одно и то же и оба в одно и то же место пойдут!

Гер вылез из-за стены и поплелся к дому. Что он собирался делать, Гер и сам не представлял. Но уж, наверное, что-нибудь сообразит. Тетка обычно называла это «сопляковой борзотой» и непрозрачно намекала, что надо бы от этих светлых порывов избавляться, только вот в итоге искали ее, а не Гера.

И какие варианты у Гера еще были? Думать, что батя, который за всю жизнь ни с кем толком не посрался, просто разминется в темноте с вооруженным странным типом? Или что они там договорятся? Да, батя любил договариваться, но с ним ведь никогда никто не считался1 Зачем кому-то с ним договариваться, если можно не? Ничего батя никому не сделает. Гер вот хотя бы додумался взять с собой нож…

Гер, если по правде, до этого момента даже не думал, что пригодится.

Сейчас же нож просто потрясающе приятно оттягивал карман, и Гер только старался не хвататься за него на каждый ночной шорох. Но там, внутри колдовского логова… Зато там он будет не беззащитен!

Может быть, даже батя с теткой, наконец, перестанут пилить его с послушничеством! Нет, пастор, конечно, был славным и мудрым человеком, но вот не создан был Гер для того, чтобы до старости читать службы да вести церковный учет! В конце концов, его и так всю жизнь опекали. Подумаешь, единственный сын, было бы чего наследовать. А вот если бы батя отпустил его в столицу, Гер бы мог записаться на службу! И быть городским стражником! Или в походы ходить! И носить настоящее оружие, и в красивую форму. И может быть, даже продвинуться и получить титул! Хотя в мирное время это, конечно, сложно. Ну да ладно.

Так все же, в сарай или в дом…

Гер старался ступать как можно тише. Но теперь вместо страха внутри разливалась спокойная уверенность. Во-первых, его не ждут. Во-вторых, он так хорошо подкрался к окну. И сложилось все как в дивном сне: Гер не разочаровался, и с домом угадал, и с окном, внутри действительно разговаривали!

— Да чтоб тебя черти задрали, с ума сошел у колдунов воровать? — сказал голос бати.

— Да кого ты учить собрался, плебейское отродье?! — сказал чей-то незнакомый.

Гер чуть высунулся и заглянул за раму. Батя стоял спиной, почти вплотную к стене. Второй человек был рослый, выше отца, и даже в темноте был заметен стеганый колет. Правая рука незнакомца сжимала длиннющую рукоять меча с начищенным навершием, кажется, даже не простым, а с рисунком! А еще волосы незнакомца, хоть и были закинуты за спину, точно были не короткие, что выдавало если не благородное происхождение, то что-то в ту сторону.

Гер так-то первый раз видел настоящих господ и даже простил этому конкретному несколько помятое лицо.

— Да тише же! — батя, судя по всему, пятился, и по тому, как он озирался, было понятно, что зла он ждал не только от незнакомца.

— И что ты мне сделаешь?

— Тут могут быть ловушки! Или что похуже.

Незнакомец замер. А Гер мысленно заметил, как отец переобулся и быстро стал избегать панибратского «ты», чтобы господина не злить. Неужели думает и теперь отделаться одними разговорами?

Ох, черт, а ведь Гер эдак со своим ножом собрался резануть благородного… Ох…

— И ты знаешь, где здесь ловушки?..

Гер не был уверен, что батя что-то такое знал. При всем отцовом оптимизме, даже он не сунулся бы сюда, если б тут были ловушки. Наверное. Но черт с ними, с ловушками, что теперь Геру делать? Благородных-то просто так трогать нельзя! И даже не потому, что те хорошо отбиваются, а потому, что один ж хрен повесят… Ох, а ведь этот точно и сам кого хочешь отобьет…

— Я не уверен, — уклончиво ответил отец, — по правде говоря, я даже не уверен, что не ошибся домом. Возможно, то, что я искал, лежит в сарае…

И отец удивительно ловко просочился за дверь.

Гер не ожидал.

Незнакомец, естественно, батю отпускать не собирался. И плавно, как большой кот, вышел за ним. Доставая меч.

И, естественно, подслушивающего Гера заметили сразу оба.

И лица у обоих как-то очень внятно и одинаково нарисовали слово «дебил».

Дальше все произошло мгновенно. Кажется, отца швырнули назад в дом, а Гер даже толком не успел встать, как сильная рука схватила и его за ворот, и вот Гер тоже полетел в темноту дверного проема.

Было скорее обидно, чем больно, в конце концов, Гер не был самым сильным парнем в их городке, и принимать позорные поражения тоже приходилось. Но в этот раз он шел с ножом, а в итоге даже достать не успел. Теперь его ножик валялся где-то на пороге. Незнакомец, пренебрежительно хмыкнув, кончиком сапога оттолкнул его в пышные грядки, чтоб не маячил. Длиннющий меч последний раз сверкнул в лунном свете, после чего дверь закрылась, и все они оказались в темном доме колдуна.

— А теперь говорите, что вы здесь забыли, а то прирежу.

Гер поджал губы. Ну вот прям так сложно объяснить.

— А кровь невинно убиенных может тут разбудить нечисть, — сказал батя.

— Врешь, — сказал благородный.

Благородные, оказывается, тоже умеют определять батину ложь по лицу. Батя пожал плечами.

— Все ваши деревенские байки… — продолжал благородный себе под нос. — Я ведь сразу сказал, что все вранье.

— Что вранье? — на пробу подал голос Гер и небольно получил от бати локтем.

— У колдуна здесь запрятано сердце его силы. Если найти, маг либо сдохнет, либо его будет проще убить.

Гер впервые слышал про подобное, но это было и не удивительно, всему, что он знал, его научили в храме, а подобной магической дряни там не рассказывали.

Батя очень палевно отвернулся.

— О. Вы тоже сюда пришли за ним, верно? — благородный должен бы, наверное, деловито потереть ладони, так радостно это звучало, но благородные на то и благородные, что не похожи на обычных людей, поэтому этот уверенно и непринужденно подставил кончик меча бате под шею.

Отец выставил вперед пустые ладони. И только сейчас Гер разглядел, что второй глаз у него потихоньку заплывает. Ох…

— Да, я знаю, что это сердце тут. — Гер бы не стал утверждать, что батя полностью искренен, но по лицу было видно, доля истины в его словах есть. — Я знаю, где у колдуна мастерская, но не знаю, как сердце выглядит. А так бери… те. На здоровье. Для хорошего человека ничего не жалко. Главное же что? Чтобы оно не у колдуна было. А так, куда мне…

— Цыц! Показывай!

— Только пусть мелкий уйдет, не надо бы ему это видеть.

Благородный оглядел Гера и, судя по всему, остался совершенно не впечатлен.

— Обойдешься. Если он додумался подсматривать, то держать язык за зубами точно не будет. Пошли! Оба.

На Геров взгляд, батя и впрямь подозрительно неплохо ориентировался в этом доме. Особенно без толкового света. Благородный вот постоянно что-то задевал, хотя его можно было понять — носить на себе столько железа. Но отец нет. Он быстро запалил лучину от тлеющих углей, нашел вход в подпол и споро его открыл (шикарный навесной замок благородный, не задумываясь сбил навершием, меча). Они друг за другом спустились.

— Бывал здесь, — тон голоса у благородного был полон сомнения. И это не было вопросом.

Гер подумал, что, наверное, уж отца иногда пускала в дом тетка Фрида, но вот откуда он знал про подвал…

— Один раз, — отец сглотнул, — ищи… те свое, это. Что вы хотели.

Благородный господин по-плебейски почесал затылок. Потолок, кстати, для него был низковат, и ходил он прилично согнувшись.

Подпол вообще был на редкость отвратительный, как и любые подвалы, где хранили не еду. Ну то есть что еще способно скрашивать настолько сырое, темное, холодное место? А тут еще из темноты зловеще выступали всякие-разные вещи. Описать их внятно было сложно, но Гер точно усмотрел разбитую крынку, почти догоревшие сальные свечи, стопки бумаги, какие-то камни… булыжников было много разных, но выглядели они совершенно обычно. Еще пучки травы… Лежи это все днем под ярким солнцем, Гер бы охарактеризовал все колдунские вещи как «хлам».

— Мне говорили, оно небольшое… — благородный оглянулся на батю, но поддержки не получил.

— А, может, мы все же пойдем? А вы хоть все берите…

Благородный поморщился.

Гер не понял, что произошло, но его многострадальный затылок как-то очень сильно встретил стенку, а камней, сука, было очень много. В ушах зазвенело. И дышать стало очень сложно.

— Я же вижу, что ты что-то знаешь! Говори!

Краем глаза Гер увидел, как батя рванул к нему, но чуть не напоролся на выставленный в его сторону меч. То, как благородный умудрялся держать его одной рукой, было, пожалуй, достойно уважения. Если бы вторая не сжимала Геру горло.

Интермедия номер два: Риваль (предыдущая ветка реальности с дворцами, балами, колдовством и прочими непотребствами)

Торжества в замке Ардагана никогда не были легким светским сборищем, какие любила матушка в пору своей нежной юности. Нет, эти должны были впечатлять, внушать и аккуратно намекать на исторические реалии. И то, что не все гости при этом чувствовали себя комфортно, как бы подразумевалось.

Рем, король долины Лоан, горного хребта Эйдис и Великой Равнины сам по себе тоже умел производить впечатление и на друзей, и на врагов. Им можно было восхищаться, его можно было бояться, но впечатление в любом случае было сильно.

А еще сам замок… Часть внутренних стен была построена еще в незапамятные времена из камня цвета морской пены. Когда Риваль был помладше, он мог часами рассматривать бесконечный кружевной лес колонн в галереях, карнизы и барельефы во внутренних садах, каждая капитель, каждая арка была удивительной и рассказывала свою историю. Риваль мало что понимал ребенком, да и сейчас не мог похвастаться, что разгадал все загадки древнего города — никаких книг с тех стародавних пор не сохранилось, а большая часть созданий, запечатленных в камне, либо давно исчезла, либо вовсе никогда не жила. Но такие камни находились не только на Равнине, и сюжеты тоже изредка повторялись, и Риваль не терял надежды узнать, для чего с нечеловеческим мастерством были вырезаны все эти сумасшедшие букеты, змеи с пятью головами, кошки с почти человеческими лицами в ворохах цветочных гирлянд, львы с носами слонов и слоны с клыкастыми пастями. И множество, множество странных людей, в которых иногда и людей-то сложно было признать. И в битве ли это все переплеталось или все же в танце…

Когда отец, покорив все страны на пути к большой воде, пришел на руины древнего Ардагана, он приказал строить укрепления из черного местного камня, и белое диво целиком оказалось в внутри человеческой крепости, как драгоценность в футляре. И теперь только темный замок новой столицы поднимался над океаном, будто восставший мертвец. И все равно каждая стена здесь дышала историей длиной в тысячелетия. Так что да, замок тоже многих гостей пугал. И ведь это простецы еще призраков не видели.

Все это вместе: черно-белый замок, его король с магическим даром и правильная организация мероприятия, хорошо сказывалось на праздных светских бездельниках — они начинали думать о правильных вещах и не зазнавались. Но Риваль избегал праздников не поэтому.

Он не любил сборища, потому что там надо было разговаривать. С людьми.

И быть любезным.

И делать нормальное лицо.

Отвратительно.

Юный Риваль вообще терпеть не мог людей. Особенно тех, кто первый лез к нему.

Риваль ценил уединение, тишину. Ещё он любил алхимию, древнюю архитектуру и историю. И растить цветы. Колдовать. И пироги с ягодами.

На праздниках же в лучшем случае находились только пироги.

Право, если бы какая-то из древних скульптур с двумя головами, тремя руками и в одной набедренной повязке и ожерелье из черепов вдруг ожила и предложила провести именины вместе с ней, Риваль бы согласился не раздумывая. Ровным счетом все было лучше, чем шумные, воняющее сотней несочетаемых ароматов и бесконечно, до головной боли, пёстрое людское сборище! И какое Ривалю должно быть дело, что в этот раз собралось оно на Ривалевы же именины? Как будто толпа оттого становилась приятней. Неужели всем сложно было собраться без него? Люди боялись замка, немилости короля и так же лебезили перед ним начиная с Ривалевых, ну, примерно, одиннадцати (тогда случилась одна неприятная история с поделкой из воробьиного скелета). И вот зачем оно все собиралось каждый год?

В конце концов, у Риваля были старшие брат и сестра, которые любили общаться и праздновать. А когда Риваль не справлялся, только матушка лишний раз расстраивалась… (Особенно она грустила после того воробья.) И вообще от того, что Риваль прогуливал все праздники последние два года, всем было только лучше!

Но вот год назад отец привез Роланда, и он как-то очень быстро раскусил все Ривалевы приемы. И еще эдак с добрейшей и совершенно искренней улыбкой сказал, что кашель Риваль изображал неправильно. Все Риваль прекрасно изображал! За два года его не поймал ни один придворный лекарь! И вообще, Риваль сам пять видов кашля различал и знал, как их все лечить, и чтоб его еще какой-то дикарь с островов учил!

Рон с самого начала был… необычным. Риваль не встречал никого подобного, что учитывая его нелюбовь к людям, наверное, не слишком удивляло. Может, ровно все на островах такие же. Вообще-то, Рон оказался неплохим человеком и даже вызывал искреннюю симпатию. Риваль очень радовался, что отец сразу сказал никому тогда отравы не готовить. Отец, как всегда, правильно рассчитал — близнецы к Рону привыкали дольше.

Но Рон умел быстро находить подход к людям, и иногда это даже походило на какую-то доселе неведомую Ривалю часть колдовской науки. Потому что вот, всего год спустя, Рон уже сидел с близнецами в обнимочку и пил вино, как будто всю жизнь их знал.

— Это твое островное? — воодушевленно спрашивал Рик.

Риваль и не спрашивая знал, что не островное. Рон бы не дал никому своей дикарской бодяги до праздника — от островного вина коренные жители материка слишком быстро пьянели, а близнецы и без того не блистали дисциплиной. Если бы они учинили какое-то непотребство у всех на глазах, Рон бы остался виноватым. Но Рик был тупой и этого в упор не понимал. И кажется, в вине ничего не понимал тоже. Должно же оно было на вкус как-то отличаться.

— Конечно, Рик, именно оно, пей на здоровье, — Рон хитро улыбался, пихая Ривалю другой кубок.

— Ты бы был с этим поаккуратней, он и так со стенами разговаривает, — съехидничала Риза, хотя ей сто раз уже все объясняли.

Но и ей Рон улыбнулся.

— У него же праздник, дорогая, что за день рождения без доброго вина?

— И пусть наденет что-то понаряднее, — влез Рик со своими невероятно ценными советами, — а то выглядит так, как будто приемный у нас он.

Близнецы хором закатились смехом. Риваль посмотрел в свое нетронутое вино и вздохнул.

— Я не хочу. Идти. Туда. Ко всем.

Рон разом как-то стряхнул всю светскость, которая, как Риваль знал, Рону тоже непросто давалась.

— У всех есть свои обязанности, Риваль. Ты же принц. Ты не можешь всю жизнь сидеть у себя. Подумай, что бы сказал отец.

Отец говорил Ривалю побольше гулять на воздухе и с некоторых пор рекомендовал понемногу общаться с девочками. (Девчонкой была Риза, и, на скромный Ривалев взгляд, хуже собеседника представить было сложно.) Но официальные обязанности Риваля все еще сводились только к ассистированию отцу в лаборатории, и это всех, кажется, более чем устраивало.

— Это все мама его избаловала, — поделился удивительной тайной Рик, — не обижай корзиночку, а то получишь.

— Неправда! Матушка добрая и всех любит!

— Кроме меня, да, — Рон угрюмо вздохнул. — Уму непостижимо, как вы без меня обходились. Риваль, я серьезно, пусть тебя приводят в порядок немедленно, мы будем ждать в зале.

Торжество проходило ожидаемо уныло, Риваль еле выстоял протокольную часть. Золотые бусинки и мелкие косички нещадно тянули волосы, голова от этого болела, и вообще все внимание Риваля уходило на то, чтобы не трогать ничего из своего парада, пока он на виду. А поправлять хотелось все. Не удивительно, что он пару раз пропустил момент, когда надо было кого-то поблагодарить, и еще, кажется, с кем-то не поздоровался. Впрочем, отец остался доволен. (Возможно, после инцидента с воробушком требования к Ривалю стали более чем скромны.) Потом Рон утащил Риваля смотреть подарки, где все же заставил его выпить с ним пару глотков вина. И после этого Риваля снова завели в самую толпу. Ну то есть Рон просто выцепил взглядом близнецов и привел Риваля к ним, но кучу других людей вокруг Рон как будто не заметил — он-то сколь угодно долго поддерживал разговоры (даже о погоде). А возможно, это была давно знакомая компания, приятели близнецов какие-нибудь, или даже отдельные Роновы, он мог и сам успеть завести, наверное.

Сам Риваль, вообще-то, обязан был знать всех присутствующих, но далеко не всех он помнил по именам, особенно молодежь, которая еще ничем не отличилась перед короной, и уж тем более Риваль был не в курсе последних их жизненных событий. А как без этого вообще строить какой-то уверенный разговор, он не представлял (вот спросишь что-нибудь про чьего-нибудь знаменитого деда, а он, как назло, окажется помершим еще в том году)! Но Риваля, конечно же, знали все, и это казалось каким-то совершенно нечестным.

— Ваше Высочество, отчего у вас такое сложное лицо? Вам не нравится праздник?

Нет, с небольшой удачей Риваль, скорее всего, смог бы угадать, кто есть кто, фамильное сходство, все такое, но, ночные кошмары, как же неловко это все должно быть выглядело!

— О, Ваше Высочество, вы так выросли!

И ладно бы, но все эти господа были еще и ужасно напыщенными. Если Рик одевался, как посмешище, потому что был наследником и чувствовал себя совершенно неуязвимым, то какие причины были у этих?

— Ваше Высочество, какая у вас чудесная вышивка по рукавам, жаль ее так плохо видно…

А разряженные и перевязанные во всех местах лентами душистые фифы? Ни разу не было, ни разу! Чтобы кто-то из них не спросил, почему Риваль опять в темном. А ведь они должны были бы радоваться, что Риваль хотя бы больше не таскал с собой свои поделки (которые состояли не только из воробьев, кстати). Рон говорил, правда, что с фифами хорошо беседовать о цветах, но не весь же вечер!

— О Ваше Высочество, я не знаю, как черенковать гибискус, этим всегда занимался мой садовник…

И в итоге все непременно приходило к духовным, будь они прокляты, материям. Разумеется, в том виде, в котором их представляют обычно простецы без капли дара.

— Ваше Высочество, а правда, что вы можете вызывать в наш мир умерших?

Когда Риваль, наконец, улучил момент, чтобы сбежать, он, кажется, был счастливее любого по эту сторону грани.

Та сторона замка, что выходила на равнину, а не на море, не пользовалась популярностью, там Риваль мог затаиться в мягких тенях, присесть в уголок и подумать, как по-тихому перебраться в свои покои. Караулов, должно быть, сегодня пустили больше. Да, правильно, людей же больше, значит, и охраны больше…

— У тебя лицо, как будто ты сдох, — донеслось доброжелательно из темноты.

Риваль почти даже не дернулся. Не первый день живет.

— Караулов же сегодня больше, да?

— Да. И человеки там поаппетитней.

Вообще, Каро был выше Риваля раза в два, и что уж там, страшный, как ночной кошмар, но на живых он облизывался скорее шутки ради. Ничего сделать им в посмертии он не мог.

— Ты пришел меня поздравить? — уточнил Риваль.

— Чо?

— Да ничего.

На самом деле Риваль скорее удивился бы положительному ответу. Каро не производил впечатление существа, для которого время все еще было важно.

Мертвецов в замке слонялось больше, чем Ривалю хотелось бы — разговаривать с ними было тоже утомительно и скучно, но Каро и его собрат Тэ, пожалуй, в этом плане доставляли меньше всего проблем. Они жили в этих стенах за тысячи лет до того, как сюда добрался отец, и, наверное, имели все права гулять здесь и дальше, не спрашивая ни у кого разрешения.

А еще только они могли рассказать Ривалю о том, что не застал человеческий род и все, что было после. Всю историю мира! Это было невероятно и потрясающе, и удручало лишь то, что воспоминания у Каро и Тэ редко сходились. Каро говорил, что Тэ старый, злой и давно долбанулся. Тэ говорил, что Каро родился уже полным психом. И оба они, конечно же, могли специально издеваться над Ривалем, который тоже ничего им сделать не мог.

— Ой, а хочешь, я тебя развлеку?! — Каро вильнул хвостом, и если бы тот был материальным, то наверняка собрал бы приличное количество пыли.

— Не надо! — слишком поспешно ответил Риваль.

— Нада! — Каро дернул острым ухом. — Сейчас что-нибудь придумаю!

Ривалю стоило бы еще раз попросить его ничего не делать, но оно бы вряд ли помогло. А все же как хорошо, что их таких сохранилось только двое… Тут Риваль заметил то, чего не замечал неизвестно, сколько времени до. Женщина, одна из гостей, должно быть, заплутала и теперь стояла, упорно высматривая что-то в бойницу. Риваль нервно сглотнул, хоть, похоже, его и не заметили. А Каро все вертелся вокруг и старательно не понимал намеков свалить. Ну то есть все он понимал, конечно, но оно ему было совершенно безразлично. Ох, погано, если еще один человек начнет считать Риваля сумасшедшим, который разговаривает с призраками не только в шутливых сплетнях.

Риваль иногда думал послать это все к черту, в конце концов, отец Риваля стал первым в истории колдуном на троне, неужели так страшно будет, если младший принц прославится не только инцидентом с воробьем?

С другой стороны, это не понравится епископу, и вообще никому из этих святош не понравится. Они всегда очень любили Рика, наследника без проблеска дара вообще, а отец еще так за них всех держался, будто и вправду боялся царства ночных кошмаров.

А ещё, если о Ривалевых способностях растрезвонят, это сколько еще дохляков к нему придет разговаривать…

— Нельзя построить жизнь на одном лишь расчете. Разум ошибается, — тихо сказала леди у окна.

— Потому что просто думать надо лучше, — ответил Риваль и только по ошарашенному виду дамы понял, что снова облажался.

Ему только показалось, что она разговаривала с ним. Вот же черт! Она могла побухтеть под нос и уйти спокойно. И даже бы не узнала, что Риваль был здесь! А теперь требовалось встать, отряхнуться и подойти. И быть любезным. И о том, что волосы могли растрепаться и надо было бы их тоже поправить, Риваль вспомнил, когда уже вошел в пятно света факела.

Это была леди Фез. Когда-то Риза пошутила, что если хочется увидеть лицо человека, созданного рушить любые планы, то нужно вспоминать лицо леди Фез. Риваль уж не знал, что сестра с ней там не поделила, но почему-то теперь вспомнил эти слова.

Чем убедительно оправдываться перед графиней, он не знал.

— Вы заблудились? — спросил Риваль без особой надежды.

— Я всего лишь вышла подышать, Ваше Высочество. Но отчего герой всего сегодняшнего торжества проводит время в темноте и одиночестве?

Риваль скрипнул зубами. Значит, еще один доброжелатель на его голову. А кстати, куда пропал Каро?

— Да какая вам всем разница… — сказал Риваль и тут же подумал, что это, наверное, прозвучало ужасно резко.

Нужно было сказать что-нибудь еще, что-то более вежливое, но графиня смотрела с таким необъяснимым выражением и так странно молчала, будто ей тоже было неловко разговаривать. Вот черт.

— Эй!

Риваль все же дернулся. Каро вернулся еще более воодушевленным, чем был, и это пугало.

— А ты знаешь, что там твои братья?

Риваль очень постарался не измениться в лице. Нет, сначала он закончит разговор с леди, потом спрячется в более укромном месте и уже тогда договорит с Каро.

— Ну и придурки… — многозначительно протянул гадина Каро. — Я знал, что рано или поздно это случится.

Риваль сморщился, как от зубной боли. Не могли же они попасть в передрягу посреди праздника? Да, они, безусловно, талантливы, особенно вместе, но здесь же полно людей и охраны? Ривалю показалось, что графиня смотрит куда-то мимо него, и, улучив момент, он изобразил лицом знак продолжать.

Каро злорадно ухмыльнулся.

— Они там в бордель собираются, я думал, хоть теперь тебя брать начнут.

Риваль чуть не ругнулся. Мерзкое порождение тумана. Подловил.

— Потом, — больше прошипел, чем сказал Риваль.

А потом посмотрел на леди.

Леди, кажется, позеленела и оперлась на стеночку.

Риваль нервно сглотнул. О, с воробушком ведь начиналось также…

Сзади послышались чьи-то шаги, и Риваль подумал, что все, его репутации окончательно настал конец. Сейчас набегут зеваки, и до конца жизни Риваля станут обвинять, что он проклял достопочтенную матрону одним злым взглядом! И ладно бы, если б Риваль действительно такое умел.

— Я ищу тебя везде!

Риваль чуть не расплакался, когда узнал голос Рона. То есть он даже не пошел в бордель? Сука, Каро!

— Леди Фез? — спросили голосом отца, и Риваль ткнулся в Рона от стыда.

А ведь Риваль говорил, говорил, что ему лучше просто не ходить на чертовы праздники!

Для леди сейчас был самый подходящий момент, чтобы нажаловаться и, может быть, учинить истерику, в конце концов, Риваль и вправду ее напугал, но почему-то она не стала. И отец тоже ни о чем не спросил. И даже у Рона как-то не вышло перевести все в светскую беседу. Все просто странно помолчали.

— Идемте, — в итоге холодно сказал отец и тут же развернулся, — Леди как будто мертвеца увидела.

Он, должно быть, говорил о Каро, но вроде как и не о Каро, а дама как будто поняла, о чем он, но она же Каро не видела… Риваль не понимал.

А может быть, это все было из-за того вина, которое в самом начале дал ему Рон. Должен же от него быть хоть какой-то эффект? Пусть и полдня спустя.

Рон еще раз попытался предложить помощь графине, но отец махнул рукой. Очевидно, между отцом и графиней существовала какая-то давняя неинтересная история.

— Это было очень нелюбезно, да? — тихо спросил Риваль, когда леди Фез уже осталась далеко.

— Не бери в голову, душа моя, — сказал отец и приобнял Риваля за плечо. — Душевное здоровье этой женщины всегда оставляло желать лучшего.

— Это все Каро. Он меня спровоцировал. Мертвецы совершенно нетактичны.

— Потому что у тебя вечно свободные уши. А им нечем заняться. Если будешь занят важными делами, им будет сложнее пробиться.

В этом происшествии все же нашлось кое-что положительное: после него Риваля, наконец, отпустили. Так что он заперся у себя и думал. А все же было немного печально, что братья и Риза ушли развлекаться без него. Хотя их веселье на самом деле недалеко ушло от мерзких шуток Каро, и, наверное, оно было к лучшему. Помнится, как-то в детстве близнецы смеха ради несколько месяцев притворялись, что не видят и не знают никакого Риваля (пока матушка на них не накричала), после они просто с ним не разговаривали. Впрочем, Рик и Риза всегда были гораздо дружнее между собой, чем с Ривалем.

И когда Риваль услышал стук в дверь, он был уверен, что вернулся один Рон. Или Рон никуда так и не пошел.

А за дверью оказались все, и редко ошибающаяся Ривалева интуиция чуяла подвох.

— Наш черед дарить подарок имениннику, — гаденько улыбнулся Рик.

— Пожалуйста, не надо, — все же успел пробормотать Риваль, прежде чем в него влетело нечто худое и растрепанное.

Риваль вопросительно посмотрел на коварно просочившихся в его покои родственников, потом на замершую и очень испуганную девчонку.

— Это зачем?

— А сам как думаешь? — Риза заправила девчонке выбившуюся прядь и снова пихнула ее в Риваля. — Давай. У нее это тоже первый раз, так что вы в равных условиях.

— Что же вам без меня не гуляется, — горько вздохнул Риваль и посмотрел на Рона.

У Рона же не было особых причин Риваля ненавидеть, ведь так? Ну, кроме того случая, когда Риваль помогал ему загар сводить… Но ведь Риваль тогда и сам здорово напугался? Нечестно.

— Ты у нас уже совсем взрослый, пора, — улыбнулся Рон. — Ну, начинай.

Рон кинул на пол подушку и сел, скрестив ноги. Риза как-то подозрительно присматривалась к стульям.

— Может быть, вы хоть выйдете?

— Вот еще, вдруг ты нас обманешь и усадишь ее разговаривать о прикладной алхимии. Бедная девочка не заслуживает смерти от скуки, — хихикнула Риза.

— И мы подскажем, если что, — сказал Рик, закидывая ноги на подлокотник кресла.

Риваль был зол. И больше всего он ненавидел то, что он даже не смог бы пожаловаться на этих троих отцу. Потому что, скорее всего, отец тоже был уверен, что «пора», Рон бы не стал вот так рисковать отцовой немилостью. А матушке такое рассказывать было в высшей мере неловко.

Рон достал из драпировок плаща заветную фляжечку с настоящим островным вином.

— Я это пить не буду, — на всякий случай сразу обозначил Риваль.

— Для храбрости же?

— Хочешь сказать, и так справишься? — хохотнул Рик, — Не отказывайся. Сам же понимаешь, что, если эти полторы минуты окажутся слишком унылыми, мы можем и еще что-нибудь придумать.

Риваль принял фляжку. И чуть помедлив, выпил ее залпом, потому что Рик, чтоб у него жопа отвалилась, был прав. Точно еще что-нибудь придумают.

Вино оказалось вовсе не вином, а отвратительной на вкус и дрянью, от которой перед глазами поплыли цветные круги и привычная картинка комнаты ужалась и потемнела, дышать стало тяжело, а затылку почему-то очень жестко. И вдруг Риваль понял, что больше он не у себя в комнате, и братья с девчонками тоже куда-то исчезли. А дышать ему мешает чья-то рука.