Злая Русь. Зима 1238

Пролог

…- Нойон! Наши передовые разъезды докладывают – впереди показалась крепость орусутов. А перед ней строится большая рать врага!

Давно уже переступивший порог зрелости, Субэдэй-багатур лишь скупо улыбнулся. Цель стремительного броска трех его тумен по льду широкой, полноводной летом Оки наконец-то замаячила впереди! И сподвижник и военачальник великого Чингис-хана задышал часто и радостно: скоро битва! Победитель китайцев, меркитов, гулямов Хорезма, кипчаков, грузин, алан и булгаров, переигравший и разгромивший орусутов на Калке – именно он предложил покорять земли нойонов Арпана и Улайтимура зимой, когда скованные льдом реки превращаются в торные дороги…

Но каким же тяжелым оказался их путь по замерзшей Проне! Бесконечные засады и внезапно летящие стрелы из-за стены деревьев, подступающих к самой реке, преградившие путь туменам рогатки - и стальной «чеснок», ранящий лошадей. А также специально растопленные полыньи, прихваченные лишь тонким льдом и присыпанные для незаметности снегом… Орусуты оказались очень хитры и крайне умелы в зимней войне, беспокоя нукеров Бату-хана частыми и болезненными ударами! А простой люд они спрятали в заснеженных, непроходимых чащах, и любые подступы к лесным убежищам перекрыли непроходимыми засеками… И лишь спустившись по реке от Пронска, монголы сумели избавиться от совсем небольшого - (как оказалось) отряда, тормозящего их продвижение.

В туменах хватало кипчаков и мордуканов, бывавших ранее в этих краях и ведавших про то, что река за городом сильно петляет на протяжение примерно шести-семи верст. И Субэдэй, страстно желая избавиться, наконец, от врага, мешающего продвижению орды, собрал двухтысячный отряд из лучших нукеров царя Пуреша, поставив над ним собственного сына Кукуджу. Нойон понимал, что враг устроит засаду уже за речной петлей – и отправил мордуканов срезать ее, зайти орусутам в тыл. Люди Пуреша привычнее всех покоренных к зиме и лесу – и в этот раз они доказали это делом, сумев пройти несколько верст по заснеженным чащам! Орда же наоборот, шла медленнее, чтобы враг не решился оставить засады…

Кукуджу атаковал орусутов, когда последние уже напали из засады на передовой отряд кипчаков. И сын нойона отлично себя показал, заранее отрезав врагу путь к отступлению в лес, раскинувшийся по высокому берегу реки, послав в него пять сотен нукеров. Остальные же ударили по засаде с тыла, втрое превосходя орусутов числом! И хоть те и сражались с бешеной яростью, но атакованные с трех сторон (на помощь мордуканам пришли и кипчаки), были истреблены поголовно… Забрав с собой восемь сотен покоренных!

Но для огромной орды эти потери были ничтожны – и Бату-хан очень высоко оценил столь важную для скорого продвижения орды победу! И Кукуджу, хоть до поры и остался кюганом, но вместо кипчаков получил под свое начало тысячу лучших батыров-тургаудов! Да не где-нибудь, а в тумене своего отца…

Сразу после сражения Субэдэй лично поспешил вперед всего с одной туменой соплеменников-урянхаев, в душе страшась, что пройдя очередные десять верст, они вновь упрутся во вмороженные в лед рогатки, и из-за близко стоящих к реке деревьев вновь полетят разящие срезни… Но нет, ничего подобного не случилось ни через десять верст, ни через двадцать, ни через сорок… А после монголам стали попадаться отставшие группы беженцев, спешащих, но не успевших в Арпан – или Рязань, как называют этот город орусуты…

Как оказалось, не все жители попрятались в лесах по берегам Прони – кто-то не успел подготовить по осени зимовок, понадеявшись на силу княжьей рати, до кого-то просто не добрались гонцы княжича Михаила Всеволодовича. Кому-то не хватило телег или лошадей для быстрого бегства, а кто-то просто не мог идти на лыжах… Так нукерам достались первые белые рабыни, первый хашар, первые захваченные запасы зерна и мяса, а также скот. И боевой дух урянхаев тут же поднялся, они еще быстрее устремились к Арпану, гоня перед собой новых беженцев, коих становилось все больше с каждым днем!

Все же, наибольшая часть орусутов успела отступить в Рязань, где из-за спасающегося от агарян простого люда в одном доме проживало по пять семей, ложась спать прямо на холодный пол. Ушли в стольный град княжества жители и рядом расположенного Белгорода, стоящего всего в дне пути от Арпана, на берегу реки Белой. И глаза нукеров Субэдэя горели жадным огнем, когда они подступили к окруженной одним лишь валом и одной лишь стеной крепости – так их манила богатая добыча!

Однако, когда спустя пару дней к Рязани вышли основные силы монголов, Бату-хан приказал Субэдэю идти дальше, теперь уже вверх по льду широкой реки Оки. Ибо захваченного нукерами нойона зерна и скота была совершенно недостаточно, чтобы прокормить всю орду – а севернее Арпана, по слухам, осталось еще много поселений, чьи жители не успели бежать! Ларкашкаки выделил верному сподвижнику своего отца три тумены – кипчакскую, тюркскую и монгольскую, – и Субэдэй спешно повел на север мощное, едва ли не тридцатитысячное войско! Еще около сорока тысяч нукеров вместе со всем осадным обозом остались у Бату-хана, приступившего к осаде стольного града княжества…

Нойон, людям которого дали запасов лишь на несколько дней, сильно спешил, гоня впереди себя кипчаков на легконогих степных лошадях – и это позволило им перехватить многих беженцев, кто по незнанию своему все еще спешил в Рязань... А после и тех, кто отчаянно бежал назад, теперь уже к Переяславлю-Рязанскому… Добычи было много, никакого сопротивления Субэдэй на своем пути не встречал, и вскоре нойон отправив Бату-хану огромный обоз с захваченным зерном и множеством скота, выделив под охрану его две тысячи нукеров.

А сегодня они, наконец, достигли и Переяславля! И впервые за время похода против монгол решилась выйти рать орусутов – впереди нойона ждет настоящая битва! И при одной лишь мысли о ней у славного багатура кровь закипела в жилах, а руки налились былой силой – Субэдэй жаждал славной сечи, жаждал увидеть, как батыры его сокрушат врага!

Но азарт предвкушения будущей схватки не затмил разума темника. Нужно было старательно разведать о силах орусутов, узнать, где они развернули свои боевые порядки, построить собственные тумены так, чтобы сокрушить противника! В том числе и с помощью засадного удара монгольских тургаудов и бронированных хасс-гулямов Хорезма… Совмещая наскоки легких всадников-лучников и последующее ложное отступление под удар тяжелой конницы, Субэдэй побеждал русских князей на Калке, грузинского царя Георгия в Котманской долине, так он громил ранее хорезмийцев и китайцев… И сегодня, если рать орусутов действительно столь велика, что сравнима числом с тремя его туменами, он постарается вновь использовать свой излюбленный прием!

Воевода Еремей напряженно следит за тем, как расползается по заснеженному полю огромная рать поганых, поднявшаяся по Оке от Рязани. Тревожно, муторно стало на его душе – в очередной раз задался воевода вопросом: неужели пала вся дружина Юрий Ингваревича? Неужели захвачен стольный град княжества, обороняемый едва ли не всей его ратью?!

Юрий Всеволодович, великий князь могучего Владимира и первый среди русский князей, давно готовился к приходу орды степняков. Более десяти лет приходили с востока тревожные вести, более десяти лет волжские булгары сдерживали натиск монголов на своей восточной границе. И понимая, что земля давнего соседа, нередко становившегося врагом, стала для русичей настоящим щитом, Юрий Всеволодович не беспокоил булгар военными походами, а наоборот, оказывал им всемерную поддержку. Одновременно с тем обновлялись и владимирские крепости, ковалось новое оружие, росла княжеская дружина… И когда пришла весть, что подступили поганые к порубежью соседнего, Рязанского княжества, когда прибыли во Владимир послы Юрия Ингваревича с просьбой о помощи, князь не медлил ни минуты, приказав срочно собирать рать! Да и сам отправил гонцов о помощи уже в Киев, к брату Ярославу Всеволодовичу - а еще в Новгород, где до поры за отца правил молодой княжич Александр, племянник Юрия. Послов же татарских, что прибыли чуть позже рязанских, великий князь принял со всем возможным радушием и долго увещевал, назвавшись союзником хана Батыя, но… Это были лишь слова, имеющие цель или отсрочить, или вовсе предотвратить войну. Однако сам Юрий Всеволодович не верил, что «покорители вселенной», завоевавшие весь восток и Дешт-и-Кипчак, согласятся лишь на союз. И как только была собрана достаточная рать, он отправил ее от Владимира к Рязани во главе с воеводой Еремеем Глебовичем и старшим сыном Всеволодом Юрьевичем. И воевода изо всех сил спешил на помощь…

Да, видно, не успел.

О том, что с юга по Оке следует огромная рать поганых, Еремей, коему великий князь доверил общее командование (а еще и жизнь старшего сына, названного в честь деда), узнал от беженцев. И поразмыслив, старый, опытный военачальник, успевший повоевать на своем веку и с булгарами, и с мокшей, и с орденом меченосцов да литвой под началом Ярослава Всеволодовича, решил принять бой у стен Переяславля.

Оставив не самую слабую крепость в тылу, воевода построил многотысячную рать в междуречье Трубежа и Лыбедя, преградив путь врагу двойной линией надолбов, вмороженных в утоптанный снег. Подъем со стороны обеих рек ратники старательно залили водой, превратив их берега в ледовые горки, на которые конному невозможно подняться! Пеший же осилит подъем, лишь старательно вгрызаясь в лед ножом или кинжалом – и то лишь недюжинный силач со стальными пальцами! Но на случай возможного обхода и отчаянной попытки преодолеть ледовый подъем, в тылу пешцев воевода оставил тысячу конных лучников – потомков берендеев, переселенных во владимирские земли еще при Юрии Долгоруком и Андрее Боголюбском. Тех, кто еще не растворился среди русичей и сохранил традиции конного степного боя… Берендеи успеют подлететь бодрым галопом к месту прорыва, обрушат град стрел на тех, кто с трудом карабкается по льду, отбив поганым всякое желание обойти владимирскую рать! Нет уж, бить ворогу только в лоб – сквозь линию надолбов…

За вмороженными в землю, склоненными ко врагу заостренными кольями встали многочисленные пешцы. В центре – спешенные княжеские гриди и городское ополчение Владимира да Москвы; московские белые сотни известны как лучшие в княжестве топорщики, многие из них облачены в кольчуги и шеломы. По левую руку встала тысяча новгородской панцирной пехоты в чешуйчатой броне, с тяжелыми рогатинами и ростовыми щитами. Среди них также полторы сотни воев с самострелами, что легко пробивают рыцарскую кольчугу – все, кого успел собрать и отправить на помощь верный и честный княжич Александр Ярославич. По правую же руку ополчение весей, вооруженное попроще и победнее. Никакой брони и мечей, только топоры и дубины, да обожженные на концах колья вместо копий – но хоть щиты есть у всех. И, наконец, позади пешцев – две тысячи панцирных гридей во главе с самим воеводой! На могучих, рослых жеребцах встали под началом Еремея лучшие воины владимирской и суздальской дружин! А всего двенадцать тысяч воев без учета немногочисленного ополчения Переяславля – оно целиком укрылось в граде по наказу воеводы: будет кому детинец оборонять, коли враг действительно столь силен и все же возьмет верх в сече…

А поганые действительно сильны, ничего не скажешь! Поднимаются с реки многие тысячи легких конных лучников, строятся верховые в единую линию, в которой хорошо прослеживается строй. И от опытного взгляда воеводы не укроется, что разбита вражья рать на полки, что есть у нее и центр, и правое, и левое крылья, по приказу монгольского военачальника способные действовать самостоятельно… Опасны татары, вдвое превосходя русичей числом – и стынут сердца воев при виде столь могучей рати агарян!

Наконец, поганые окончательно построились – и безмолвно замерли друг напротив друга смертельные враги. Лишь ледяной ветер полощет стяги с вытканными на них ликами Господа, Богородицы, да золотым Владимирским львом, нещадно трепет мохнатые бунчуки татар… Но вот, забили барабаны нехристей, завизжали, закричали дико поганые – и по велению темника Субэдэя ринулись в атаку многие тысячи всадников!

- ХУР-Р-Р-Р-А-А-А!!!

Глава 1

- Стоим! Стоим!!!

Разносится над рядами русичей рев сотенных голов, упреждающий невольно дрогнувших ратников! Неудержимо летит на воев конная тьма, дрожит под многими тысячами копыт земля – кажется, что одним ударом стопчут всадники пешцев! Но опытные гриди да ополченцы понимают – степняки не бросятся в лоб на ощетинившуюся рогатинами и кольями рать, не погонят лошадей на склоненные навстречу им заостренные надолбы… А как приблизились кипчаки да тюрки, да монголы к мужам владимирским на сотню шагов, так разнесся над полем новый крик сотников и тысяцких:

- Щиты!!!

Зашевелилась боевая линия русичей, поднимая над головами круглые, да ростовые каплевидные щиты, смыкая их краями да сжимая строй – а поганые, подобравшись на полсотни шагов, принялись заворачивать лошадей, да бить из тугих составных луков в сторону противника. Изгибаются нукеры по кругу, закручивая смертоносный хоровод – и каждый лучник успевает отправить в полет когда две, а когда и три стрелы с широкими, плоскими наконечниками-срезнями… Молчат орусуты, ждут приказа их стрелки – а ведь меньше их, много меньше, чем у татар! Но понимая, что от плотности сцепки щитов зависят их жизни, вои построили настоящую «стену» - и редко когда в крохотную брешь удачно влетает степняцкий срезень…

Кружат у надолбов два десятка огромных «хороводов» по несколько сотен всадников в каждом – тысячи стрел летят во владимирскую рать едва ли не в упор, уже с тридцати шагов! И столь плотен их поток, что едва ли не закрывает он небо над головами русичей… Однако вои стоят не дрогнув – и наглухо закрывшись щитами, они несут лишь малые потери. А ведь запас стрел у нукеров не безграничен, и восполнить его не так просто! Понимая это, разочарованный Субэдэй, уже убедившись, что врага никак не вытянуть за надолбы и не перебить ливнем срезней, приказал тюркам и кипчакам спешиться, оставив верхом лишь соплеменников, легких лучников-лубчитен. Туаджи уже доложили нойону, что берег со всех сторон занятого орусутами междуречья покрыт столь скользким льдом, что подняться по нему нет никакой возможности. А потому бить врага можно лишь в лоб, лицом к лицу! Сердится Субэдэй-багатур – его нукеры привычны к быстрой скачке, к обходу противника на крыльях, к ложным отступлениям и засадам, к конной перестрелке… И наоборот, на земле они слабы! А ведь еще свежи воспоминания темника о том, как безуспешно пытались спешенные монголы ворваться в лагерь орусутов у Калки... Хорошо помнит багатур, как орусуты рубили нукеров страшными ударами боевых секир, цепко держа стену из сцепленных между собой телег! Тогда их удалось выманить лживыми обещаниями о сохранении жизни, воспользовавшись сильной жаждой, охватившей врага... Но ныне остается уповать лишь на численное преимущество покоренных!

Приказ есть приказ – без всякой охоты спешились кипчаки и тюрки, пустив вперед нукеров с копьями. Остальные же перехватили деревянные, да плетеные из ивы щиты, и двинулись следом, оголив клинки – неровной, скученной толпой уже без всякого подобия строя… Ибо степняки, столь умелые в роли наездников, пешего боя не знают! Уже не столь смело наступают татары, с легким страхом смотря на сцепленные щиты орусутов, да храбрятся смельчаки, подбадривая окружающих:

- Эти бабы в мужских штанах боятся нас столь сильно, что не смеют и носа своего показать! Мы легко выломаем колья, а после перережем глотки трусливым псам, как резали глотки их визжащим бабам!

Однако русичи не боятся врага. Страшнее всего было, когда едва ли не в упор подскакала к ним тьма татарских всадников, когда дрожала земля под копытами тысяч коней и ливень стрел закрыл от воев солнце… Но сейчас, когда спешенные степняки, зачастую защищенные лишь халатами, медленно приближаются к могучей владимирской рати, ратники уже не чувствуют страха, вовсе нет! Лишь от напряжения и волнения подрагивают их руки, сжимающие древка рогатин да топоров, да нетерпеливо переминаются мужи с ноги на ногу – поскорее бы!

Но вот, татары наконец-то приблизились на тридцать шагов – и тогда раздался над рядами русичей громкий, яростный боевой клич владимирских воев, заставив поганых вздрогнуть от неожиданности:

- НЕ ЖАЛЕ-Е-Е-Е-ТЬ!!!

И разомкнулись щиты, и взвились в воздух сулицы, с силой брошенные во врага дружинниками и ополченцами! Град дротиков ударил в дрогнувших агарян, выбивая тех, кто не успел поднять щит – и вонзаясь в защиту тех, кто оказался проворнее. Вот только под тяжестью угодивших в щиты сулиц невольно опускаются руки татар – а уже полетела в поганых вторая волна дротиков! Едва ли не половина нукеров первой линии пала на окровавленный снег, да погибло множество нехристей во второй!

И вновь взвились в воздух сулицы, а потом еще раз, и еще...Всего пять бросков сделали ратники, начисто выбив три ряда нехристей - а в четвертом нукеры вынужденно бросают наземь щиты или пытаются срубить древка впившихся в них дротиков... Но уже летят во врага сотни стрел, выпущенные в упор русичами, да болты новгородских самострелов! И вновь падают сраженные ими покоренные, щедро орошая кровью снег, укрывший русскую землю…

Сойдись с владимирцами на этом поле лишь кипчаки да тюрки – уже бежали бы поганые, завывая от ужаса! Но гонит их вперед злая ярость монголов и несгибаемая воля Субэдэя-багатура! Переждали уцелевшие степняки обстрел, закрывшись щитами, ответили лучники из задних рядов, поранив, повыбив многих орусутов… Да ринулись, наконец, нукеры к надолбам, готовясь ловко накидывать на заостренные бревна арканы, выламывая их из ледового плена, дробить булавами – а если надо, то и голыми руками вырывать из утоптанного снега да промерзшей земли! Но по команде сотников уже подались навстречу поганым гриди княжеской дружины и новгородские панцирные вои, ополчение белых сотен и даже простые мужи с кольями наперевес! И ворога встретили мощные уколы тяжелых рогатин и копий - точно бьют русичи в просветы в надолбах, раня и убивая визжащих от боли и страха татар!

Напряженно замер темник, глядя, как докатилась до орусутов многочисленная толпа покоренных, да как замерла она на месте, не в силах продвинуться ни на шаг! Лишь дикий вой увечных да рев сражающихся докатился до его слуха, заставив Субэдэя тревожно вглядываться вперед, ловя удобный момент для развития атаки. Но одновременно с тем багатур всерьез раздумывает: может, стоит дать приказ на отход? Ведь не посмеют покоренные отступить без его слова – но есть ли смысл гробить их жизни, коли орусутов не одолеть в лобовой схватке?!

Напряженно наблюдает за тем, как идет схватка у надолбов, и воевода Еремей. Не укроется от его взгляда, что многие колья уже вырваны изо льда арканами ловких половцев да тюрков, что появились уже узкие проходы в заграждении… Но по центру и на левом крыле стена ростовых, червленных щитов русичей, ощетинившихся рогатинами, намертво закупорила эти бреши, не позволяя врагу продвинуться ни на шаг! И лишь по правую руку, где пусть и храбро бьются с ворогом плохо вооруженные и слабо защищенные ополченцы лесных весей, лишь там удается теснить его воев поганым!

Но Еремей спокоен. Пока что он ждёт следующий ход врага…

Субэдэй также разглядел, что его нукерам удалось продвинуться вперед на левом крыле орды - и отправил туда гонца-туаджи с приказом кюганам: как можно быстрее выламывать колья, насколько возможно расширив проходы на своём участке! И пусть спешенные покоренные готовятся расступиться, разойтись в стороны перед тараном тяжелой конницы! После чего темник приказал пяти тысячам бронированных хасс-гулямов, отборных всадников Хорезма, готовиться к атаке… В прорыв же, следом за гулямами, Субэдэй решил бросить и легких лубчитен, все ещё держащихся в седлах. Они отрежут противнику путь назад и ударят стрелами в спины пешцев-орусутов! Также туаджи отправились и к тургаудам, до поры стоящим на правом крыле монгольского войска – с приказом прибыть к ставке нойона.

Воевода Еремей вскоре разглядел, что перемещаются поганые, что смещается полки их вправо, готовясь ударить всей силой там, где слабее всего строй русичей! Отправил он на помощь ополченцам конную тысячу обрусевших берендеев – и те принялись кружить за спинами соратников, посылая во врага стрелы через головы воев… Но даже эта помощь уже не смогла изменить исход схватки. Спешенные нукеры поняли, что подаются назад орусуты, что уступают им в схватке землепашцы, бьющиеся дрекольем да тяжелыми плотницкими топорами, из-за чего все их движения слишком медленны... И бешено усилили натиск, словно почуявшие кровь голодные волки! Поганые едва ли не целиком потеснили полк правой руки от надолбов, растащили колья – и расступились, уступая дорогу бронированным хасс-гулямам!

- Алла-а-а-а-а!!!

Гремит над полем боевой клич мусульман, полощет ветер зеленые знамена с полумесяцами! А в ответ густо летят стрелы крещеных берендеев, целящих по скакунам хорезмийских всадников! Но большинство лошадей в первом ряду гулямов защищены кольчугой или дощатой броней, да стальными налобниками. И седла у них, как у русичей – позволяют и к противнику развернуться с луком в руках, и крепко ударить копьем на разгоне… Словно тараном врезались в ополченцев несколько клиньев тяжелой конницы, разом сокрушив и так дрогнувший, истончившийся строй плохо обученных пешцев!

Побежали вои, на ходу бросая топоры да дреколья, да широко разевая рты от ужаса – кажется им, что не остановить стремительного натиска хасс-гулямов, что нет спасения! Брызнули назад конные лучники-берендеи, стремительно уходя от набравших разгон хорезмийцев, подобных древним катафрактариям Парфии или саваранам Ирана… Но уже летит в бок вражеским клиньям две тысячи тяжелых, столь же крепко бронированных гридей! С грохотом сшибаются панцирные всадники, тараня друг друга копьями, отчаянно круша булавами, рубя саблями и топорами – сила силу ломит! Смят, опрокинут один из мусульманских отрядов – но еще четыре заворачивают к русичам, охватывают их с правого крыла, отрезая от крепости, начинают давить массой, более чем вдвое превосходящей дружину воеводы… А за спинами гулямов бросились в прорыв четыре тысячи конных монгольских лучников, желая закрыть гибельное кольцо вокруг гридей, зайти в тыл еще держащим строй пешим владимирским дружинникам да новгородцам… С отчаянным кличем бросились навстречу врагу отступившие было берендеи, замедлив, но не остановив монгол!

И в этот самый миг воевода Еремей, оставшийся с горской ближников, поднес к губам боевой рог – и протяжно загудел он, подавая сигнал соратникам! Да принялся знаменосец отчаянно махать стягом с Владимирским львом, повторяя призыв воеводы так, чтобы разглядели его с надвратной Глебовской башни! И спустя всего несколько мгновений открылись ворота, и скоро набирая ход, хлынула через мост колонна тяжелый гридей, ведомая княжичем Всеволодом Юрьевичем – три тысячи отборных витязей Владимира и Ростова! До поры спрятал их во граде воевода Еремей, укрыл от глаз вражеского военачальника... Зная и перенимая повадки степняков, он намеренно поставил напротив ворот самых слабых своих воев, намеренно удержал до поры дружинников, не позволив сразу остановить атаку гулямов… А теперь в бок и в тыл хорезмийцев летит, набирая ход, клин могучей владимирской конницы, настоящих европейских рыцарей! Хотя нет: те пока не столь бронированы, защищены лишь кольчугами – а русичи скорее подобны ромейским клибанофорам!

Мусульмане заметили нового врага и даже попытались встретить его, развернувшись лицом и бросая лошадей в тяжелый галоп… Но набрать скорость они не успели. К тому же после прорыва линии ополченцев и первого столкновения с дружинниками большинство гулямов осталось без копий! И когда схлестнулся с нукерами узкий клин владимирских гридей, неудержимо разогнавшихся в тяжелом галопе и склонивших рогатины перед копейным тараном, русичи буквально рассекли надвое строй вражеских всадников, выбивая их из седел и стоптав всех, кто пытался преградить им путь! Между тем хвост колонны дружинников в воротах еще даже не показался…

Видя это, довольно усмехнулся воевода Еремей – и вновь поднеся к губам рог, протрубил трижды! И вновь взвились, закружились стяги, теперь уже с ликами Христа и Богородицы – и загремело над рядами пешцев большого полка и полка левой руки яростное:

- НЕ ЖАЛ-Е-Е-Е-ТЬ!!!

Глава 2

- НЕ ЖАЛ-Е-Е-Е-ТЬ!!!

До поры ратники лишь сдерживали напор врага, лишь обороняли все ширящиеся бреши в надолбах – но теперь, по призыву сотников, вои двинулись вперед! Шаг, другой, третий – давят дружинники силой сразу нескольких стройных рядов, отталкивают от себя поганых, переставляя ростовые щиты вперед! А закрывшись ими, усиленно разят татар рогатинами и мечами, крушат булавами! Не отстают от пеших гридей владимирские и московские топорщики, метнувшие во врагов последние сулицы – а после свирепо набросившиеся на кипчаков и тюрков, отчаянно рубя их секирами! Дрогнули, не ожидая такого напора покоренные, дрогнули, сминаемые, теснимые бешенными орусутами…

Между тем свежие гриди Владимира и Ростова, ведомые княжичем Всеволодом Юрьевичем, уже едва ли не надвое рассекли хорезмийцев на всю глубину их строя! Пусть постепенно сбавляя ход – но одновременно с тем расширяя прорыв, по мере выхода из города новых сотен. Словно в тисках сдавлена большая часть отряда хасс-гулямов между двумя дружинами! Две с половиной тысячи нукеров и не менее половины монгольских лучников отчаянно рубятся практически в окружении, избиваемые с двух сторон и тая, словно снег на весеннем солнце! А еще тысячу с небольшим тяжелых всадников, да вдвое больше легких стрелков-лубчитен ратники теснят к обрыву Трубежа! И уже падают с крутого, ледового спуска первые нукеры вместе с лошадьми – и хорошо, если удается им обойтись лишь ушибами... Ибо тех, кого в падение придавило собственной лошадью, без хороших лекарей уже не поднять.

Но кому-то не смогут помочь даже лучшие лекари…

Жестокая схватка развернулась напротив ворот Переяславля, там, где стояли до того ополченцы. И побеждает в ней владимирская рать, давит врага, теснит – по центру же и на левом крыле татары и вовсе спасаются бегством! Клонится чаша весов боя в сторону русичей!

Но Субэдэй-багатур слишком опытен и искушен в битвах, чтобы так легко проиграть...

Нойон оставил при себе гвардейцев-телохранителей – самых верных, самых преданных и неистовых в битве. Батыров, для которых смерть на поле боя является честью, а бегство – нестерпимым позором! Ни на мгновение не дрогнув, три с половиной тысяч тургаудов темник отправил на помощь истребляемым гулямам, готовым вот-вот показать спину, а оставшуюся тысячу - тысячу Кукуджу! - послал навстречу покоренным… Лишь его собственные телохранители, как и телохранители Кюльхана и Байдара остались рядом с многоопытным Субэдэем - багатур придержал подле себя обоих чингизидов, при этом не дозволяя прочим темникам мешать ему вести бой!

И нойон не просчитался: завидев бунчук его сына, кипчаки и тюрки замедлили бег – а подскакавший к ним туаджи яростно закричал:

- Бегите к лошадям - мы поможем оторваться! Быстрее садитесь в седла - и возвращайтесь в бой, стреляйте в орусутов, не подпуская к себе! Да быстрее же!

И нукеры послушно побежали к лошадям, все быстрее отрываясь от пытающихся догнать их дружинников, закованных в кольчуги или чешуйчатую броню, и не оставивших столь тяжелые ростовые щиты… В эти мгновения преимущества защиты пеших гридей обернулось для них серьезным недостатком в скорости! А тысяча тургаудов Кукуджу, обогнув нукеров, чье бегство стремительно обращается в осмысленное отступление, на скаку протаранила вырвавшихся вперед московских ополченцев...

- ХУ-Р-Р-Р-А-А-А!!!

С разбега пробивают монголы потерявших осторожность орусутов копьями-чжидами, расстреливают из тугих составных луков! В одночасье урянхаи смяли ряды белых сотен, опрокинули, заставили спешно бежать назад... И принялись преследовать их, истребляя в спину - покуда в бой не стали уже возвращаться конные лучники покоренных. Пока небольшими группами до десятка нукеров - но они тут же закружили «хороводы», засыпая стрелами владимирских ратников! И если до того срезни их редко находили бреши в «стене щитов» русичей, то во время преследования ряды воев расстроились, и потери от обстрела степняков тут же возросли... Закричали, срывая голос, тысяцкие да сотники, заревели витые боевые рога, призывая мужей остановить атаку и отступать, на ходу смыкая щиты! Вступили в схватку лучники Владимирского княжества – пока что на равных с ворогом, ибо число вернувшихся конных стрелков все еще невелико…

Темник же, завидя поражение московского ополчения, позволил гвардейцам вдоволь покрошить улепетывающих топорщиков, после чего остановил атаку сына. Ибо таранить в лоб уже начавших отступать и выравнивать строй гридей, ощетинившихся рогатинами, было бессмысленно - прорыв линии копейщиков слишком дорого обошелся бы соплеменникам-тургаудам! Бреши в строю орусутов не столь велики и быстро затягиваются, сквозь них не проникнуть в тыл ко все еще многочисленным пешцам врага… Главное, что Кукуджу удалось остановить бегство покоренных и вернуть их в битву – а судьба сражения решалась ныне на правом крыле битвы, куда Субэдэй и поспешил направить последнюю тысячу тургаудов!

Между тем, вступление в сечу многочисленного отряда тяжело бронированных монголов уже изменило ход боя! Ибо ханские гвардейцы, уступая батырам орусутов в лобовом таране из-за низости и меньшего веса своих скакунов, оказались неудобным, жестким соперником в ближнем бою. Используя оснащенные крюками копья-чжиды для стаскивания всадников из седел, они также наносят ими сильные колющие удары – а еще чаще стреляют из тугих составных луков в упор, целя в лица врагов! Свирепы и умелы тургауды с клинками, стремительно и сильно рубят они противников палашами чжурчженей и чуть искривленными степняцкими саблями!

Но ведь и русичи врагу ничем не уступают! Остановившись под напором свежих сил поганых, а после и попятившись назад, они каждую пядь земли отдают лишь после бешеной схватки! В темно-синих от гнева глазах владимирских, ростовских и суздальких ратников татары видят скорую смерть... И вскоре она действительно забирает гвардейцев с очередным уколом копья, сокрушающим тараном рухнувшей сверху булавы, лихим ударом клинка! Но и гриди падают на утоптанный, бурый от пролитой крови снег, под копыта верных жеребцов…

Воевода Еремей с горечью смотрит на кипящую по правую от него руку схватку, где в первых рядах сражается княжич Всеволод. Понимает мудрый воин, что с каждым мигом победа утекает из его рук... Когда же последняя тысяча тургаудов Субэдэя вступила в бой, воевода спешно отправил гонца к новгородцам с приказом уходить в детинец Переяславля! При этом поставив воев с самострелами в первый ряд и не дав себя окружить, отрезать от крепости… Одновременно с тем направил Еремей гонца и к берендеям: отступайте мол, переведите дух - а после помогите выйти из схватки левому крылу, а затем и центру, отогнав срезнями наседающих на русичей татар! Наконец, приказал воевода отойти назад и конным гридям, стоящим в задних рядах – все одно до них не дошел черед в сече, даже рогатины у большинства сохранились! Пусть и они дадут отдых жеребцам, да сами наберутся сил – когда же придет время, ударят навстречу ворогу, разгонятся, сойдутся с погаными в конной сшибке!

Внимательно посмотрел воевода на солнце – давно уже перевалило небесное светило через зенит, скоро опустится к краю земной тверди… Начнет смеркаться – и бой закончится, разойдутся сражающиеся. Главным образом потому, что станет невозможно стрелять – да и в сече своих от чужих в темноте не различишь! Невольно закручинился Еремей – немного ведь не хватило ему для победы... Ежели было бы возможно где спрятать три тысячи конных гридей так, чтобы могли ударить они разом да всей силой, а не растянутой на сотни шагов колонной… Но негде было укрыть дружинников Всеволода Юрьевича, кроме как в крепости! Да и потом, в любом случае их удар был для врага внезапен – еще чуть-чуть, и опрокинули бы хорезмийцев! Кто же знал, что у поганых тяжелых всадников вдвое больше…

Пятится назад новгородский полк, сохраняя равнение в рядах и перекрываясь от степняцких срезней ростовыми червленными щитами, да огрызаясь размеренными залпами самострелов. Но не отпускают тяжелую панцирную пехоту половцы и тюрки, преследуют поганые ратников левого крыла, пройдя сквозь многочисленные бреши в надолбах. Кружат татары смертоносные хороводы, приближаясь едва ли не тридцать шагов и стреляя уже в упор, в крохотные щели между щитами! Обтекают ратников степняки, пытаясь обойти и по бокам, отрезать об большого полка, в тыл войти!

Но тут уж поспели новгородцам на выручку чуть ранее вышедшие из сечи берендеи. Не щадя себя, поскакали они навстречу к поганым, закружились перед ними, отвлекая лучников врага – и посылая десятки срезней в ответ!

А большой полк пока стоит не двигаясь с места – только-только отступили дружинники за уцелевшие надолбы, растянули строй, вновь перекрывшись щитами. Уцелевшие же при отходе владимирские стрелки отошли назад - и ныне помогают крещеным берендеям, часто, залпами бьют по степнякам, не позволяя врагу просочиться сквозь разрыв между владимирскими и новгородскими ратниками… Зато увлекшиеся обстрелом, чересчур поверившие в себя половцы решили попробовать на прочность тонкую линию червленных щитов лобовым ударом – вдруг прорвется под лихим натиском?! Надеются покоренные отомстить за бегство, задобрить сурового темника скорой победой... Ведь брешей среди вырванных арканами надолбов полно – так почему бы не попытаться продавить истончившуюся цепочку орусутов?!

Что же, попытаться действительно стоило... И разогнавшиеся было степняки смело ударили по ощетинившейся рогатинами, но всего трехрядной линии ратников Владимира! Ударили, пустив скакунов в галоп – вновь задрожала земля от многочисленности бегущих лошадей! Но тут же отхлынули назад поганые от недрогнувшей стены щитов... Оставив на снегу, среди обломков копейных древок, до того воткнутых втоками в землю, десятки туш пронзенных широкими, тяжелыми наконечниками коней! И придавленных животными наездников…

Нет, не пробить лобовым ударом пусть даже и истончившийся строй пеших гридей!

На правом же крыле битвы, где тяжелых всадников у монголов стало едва ли не вдвое больше, чем у русичей, поганые неудержимо теснят дружинников к мосту! Тысячи мужей уже пали с обеих сторон, и каждая пядь земли завалена трупами убитых, лежащих вперемешку… Однако все чаще проникают тургауды в прорыв между большим полком и отступающими гридями, готовы уже они зайти в тыл орусутам, окружая хоть пеших, хоть конных ратников…

Но ведь не зря воевода Еремей приказал тысяче владимирских витязей выйти из сечи, переждать, набраться сил, дать отдохнуть скакунам! И вот настал черед свежих ратников – полетели они навстречу прорвавшимся гвардейцам нойона, склонив копья и разгоняясь для таранного удара! Только гремит над полем яростное:

- НЕ ЖА-Л-Е-Е-Е-ТЬ!!!

И вторит владимирскому кличу монгольский:

- ХУР-Р-Р-Р-А-А-А!!!

Сотни тургаудов смело поскакали навстречу орусутам, держа обеими руками чжиды или стреляя на скаку, целя в лошадей врага. И многих ратников им удалось таким образом спешить! Но большинство дружинников доскакали до поганых – и буквально втоптали их в землю! Вышибая рогатинами из седел урянхаев, не закрывшихся щитами, да опрокидывая их на снег вместе с низкорослыми, не очень тяжелыми лошадьми... На короткое мгновение могло показаться, что этот таран вновь качнул чашу весов боя в пользу русичей, что им удастся опрокинуть тяжелую конницу татар! Но нет – смяв первые ряды гвардейцев, кулак владимирских гридей вскоре завяз в плотных рядах нехристей... Впрочем, намертво заперев брешь между полком правой руки и большим полком. И в эти же мгновения новгородская тысяча вступила, наконец, на мост! Вперед побежали ратники с самострелами – быстрее подняться на стену и уже с высоты городней да облама Глебовской башни бить по врагу, прикрывая отступление своих!

И тут же воевода Еремей отправил гонцов к тысяцким большого полка – пришел ныне их черед отступать к мосту, покуда конные гриди вытянутым полукольцом сдерживают натиск тургаудов и хасс-гулямов… К слову, разбитые ополченцы весей, а после и москвичи давно уже укрылись в детинце, приходя в себя после сечи и разом усилив защитников Переяславля. Есть теперь кому встретить ворога, коли случится внезапный прорыв!

...Но прорыва не случилось: в густеющих вечерних сумерках бой закончился – как воевода Еремей и предполагал. Несмотря на мощное давление врага, гриди не дрогнули, сумели удержать натиск лучших нукеров Субэдэя – а большой полк уцелел благодаря жертве отряда берендеев. Начисто опустошив свои колчаны, отгоняя от пешцев «хороводы» поганых, они ударили навстречу половцам – своим давним ворогам еще со времен степных войн! Впрочем, пришлось скрестить сабли обрусевшим, нашедшим новую Родину огузам и с соплеменниками, служившими до того хорезмшахам, а ныне подчинившимся монгольскому господину… Крещеные тюрки сражались храбро и умело! И все до единого легли в утоптанный, окровавленный снег, так и не дав татарам обойти большой полк с крыльев, зайти владимирским ратникам в тыл и отрезать их от Переяславля, безнаказанно расстреливая в спину…

Последними отступили княжеские гриди – вымотанные, отдавшие сече все силы, на столь же уставших жеребцах. Израненные, в посеченных доспехах, большую часть битвы сражавшиеся с двукратно превосходящим ворогом… Уцелело всего полторы тысячи ратников! Но они вышли из смертельной схватки неспешным шагом, с высоко поднятыми головами и все так же гордо реющими над ними стягами – стягами с ликами Спасителя, Богородицы и золотым Владимирским львом! Вышли непобежденными и несломленными, явив врагу всю мощь и стойкость тяжелой конницы русичей!

От большого полка осталось три тысячи дружинников, а от ополчения – и богатого городского, и бедного весей – около двух тысяч воев. А вот новгородский полк понес наименьшие потери, сохранив в своих рядах семь сотен панцирных ратников! Словенам повезло – они даже не пытались догнать бегущих поганых в бронях, а лишь метали им в спины сулицы, топоры, стреляли из самострелов… И отступали они также первыми - а широколезвийные наконечники срезней, даже находя бреши между щитами, не могли пробить новгородскую «чешую»!

Выжил княжич, выжил опытный воевода, не сумевший победить, и не сумевший помочь рязанцам... Но сколь бы не корил себя Еремей, в наступившей ночи Субэдэй-багатур корил себя гораздо страшнее, роняя скупые слезы перед телом сына Кукуджу! Смелый кюган лично повел тысячу тургаудов на помощь соратникам – и сумел прорваться с гвардейцами сквозь ряды орусутов, отрезая их конницу от пешцев! Сумел прорваться, чтобы тут же угодить под встречный таран батыров врага... Помутневшие от слез глаза нойона снова и снова возвращались к бескровному лицу погибшего сына, чью спину рассек на излете страшный удар чекана… И черной ненавистью исполнилось сердце нойона! В припадке незнакомой багатуру ярости приказал он казнить всех пленных – в большинстве своем схваченных ранее беженцев-хашар, да раненых, взятых на поле боя…

Лишь когда Субэдэю вернулась способность трезво мыслить, он понял, что совершил ошибку. Ведь нукеры должны были гнать хашар перед собой во время будущего штурма! Чтобы женщины, старики да дети орусутов послужили покоренным и монголам живым щитом, чтобы первыми закидали они ров вязанками хвороста, чтобы из-за их спин стреляли лубчитен по защитникам стен… Но нет теперь живого щита.

Нет ныне и половины нукеров в туменах, выделенных нойону Бату-ханом! Сложили головы в яростной сече под три с половиной тысячи хасс-гулямов и около полутора тысяч тургаудов, чуть позже вступивших в бой. Погибло также и две тысячи монгольских лучников, прижатых орусутами к ледяному обрыву и сумевших отступить лишь после удара ханской гвардии! Легкая же конница покоренных и вовсе сократилась более чем на семь тысяч… Впрочем, большая часть их потерь пришлась на ту часть боя, когда спешенные всадники пытались пробиться сквозь надолбы и потягаться с орусутами в ближней схватке… А учитывая, что к началу сражения в трех туменах нойона было под двадцать шесть тысяч нукеров, пало более половины – и сражаясь с кем?! С ратью врага, меньшей их едва ли не вдвое! Да монголы на Калке понесли меньшие потери, сойдясь с объединенной ратью четырех князей и половецкой ордой впридачу!

Да уж... Субэдэй теперь никуда не уйдет от деревянных стен неизвестного ему града. Ибо багатур орусутов, столь умело проведший бой, применив против степняков их же прием с ложным отступлением и последующим за ним внезапным ударом, должен умереть. Обязательно умереть! Ибо слишком опасен…

Впрочем, желая принести Бату-хану голову талантливого воеводы орусутов, и понимая, что никак нельзя оставлять в тылу крепость, в коей укрылась семитысячная рать врага, в душе нойон более всего хотел отомстить за смерть сына, за своего любимца… А потому он приказал разбить лагерь и выслал десятки разъездов, окруживших город и внимательно следящих за тремя воротами Переяславля. Утром же нойон повелит обвести детинец линией надолбов на случай вылазки противника, разошлет по округе небольшие отряды кипчаков в поисках очередных беженцев (и съестных припасов!), да отправит туаджи к Бату-хану с просьбой о помощи. Ведь уже скоро подойдут к ларкашкаки задержавшиеся тумены Бурундая, придет Кадан - вот пусть их сюда и направят... Ибо чтобы штурм был успешен, нужно хотя бы троекратное превосходство в нукерах - и конечно, необходим осадный обоз...

Глава 3

Я проснулся будто от толчка, в первые мгновения не понимая, где нахожусь, ошарашено пялясь на закоптившийся потолок избы четырехстенка. А перед внутренним взором все еще мелькают картины ожесточенной схватки, крики сражающихся и звон металла, и обоняние слово по-прежнему улавливает тяжелый запах парящей на морозе крови… Наконец, проморгавшись и придя в себя, вспомнив вчерашний день и вечер, я поднялся с пола и двинулся к большей кадке с водой, аккуратно перешагивая через соратников – очень захотелось пить.

Судя по серому, мутному свету, пробивающемуся через крохотное оконце-дымоход под самым потолком, время уже предрассветное, скоро общий подъем. А там уж не откажем себе и в завтраке, сварив пшенную кашу с вяленым мясом в настоящей печи, да в глиняных горшках… Сейчас топящаяся по-черному печка уже практически остыла, отдав за ночь все тепло – и вода в кадушке покрылась льдом. Хорошо хоть, не очень толстым – и, не слишком сильно ударив по нему кулаком, я без особого шума его разбил. После чего набрал воды черпаком – и принялся неспешно пить, пытаясь хоть немного согреть во рту ледяную влагу, от которой натурально болят зубы…

Зябко. Зябко было в последние часы сна, и зябко – а скорее даже холодно, причем очень, будет на марше. Только во время утреннего и вечернего приема пищи, когда мы едим горячее, тело действительно отогревается… С тоской окинув взглядом занятую воями избу, я с острым сожалением подумал о том, что следующая ночевка может состояться и под открытым небом! Татары по какой-то странной логике жгут брошенные поселения – точнее одни жгут, другие нет, но чтобы уцелевшие веси попались нам к концовке дневного перехода хотя бы два раза подряд… На такое, увы, рассчитывать не приходится.

Сделав еще один скупой глоток из черпака уже совершенно онемевшим ртом, остатком ледяной воды я умылся – и вновь переступая через спящих товарищей, двинулся к пустующим у стола лавкам. Казалось бы странно, что все вои легли на пол, тогда как кто-то мог разместиться и поудобнее – но мужская солидарность, она такая… Никто не захотел себе лучших условий, чем у соратников – постеснялись искать для себя даже минимального комфорта, в то время как другие будут отдыхать на полу. И я постеснялся… Хотя, кстати, не так и плохо поспали. По крайней мере, впритык к друг дружке было немного теплее…

Добравшись, наконец, до лавки, я сел за стол, прислонив к нему перевязь с саблей – и только теперь, прояснившейся головой, принялся анализировать все то, что увидел, невольно вспоминая при этом последние события…

Из Пронска мы выступили два дня назад – сейчас начинается уже третий. А тогда с первыми лучами солнца сквозь ворота тыновой стены град покинуло полторы сотни всадников – все, кто решился идти к Рязани, уповая непонятно на что! И в их числе был и я – все время оборачивающийся назад, ловя взглядом печальное, белое от волнения и страха за меня лицо Ростиславы, наблюдающей за уходом дружинников с надвратного укрепления. К слову, было немного странно видеть самую дорогую для меня женщину, беременную моим же малышом там, где я недавно сражался, убивал, где лилась кровь моих соратников, где погибали защитники Пронска… Удивительно – но даже когда город был осажден, а от княжеского терема до ставки монгольского темника оставалось всего три версты, я все равно никак не мог себе представить, что Ростиславе грозит опасность, что враги могут оказаться рядом с ней… Будто ров между детинцем и крошечной княжеской цитаделью был не очередной преградой на пути татар, а границей совершенно иного, насквозь безопасного мира! И хотя разумом я осознавал, что это всего лишь заблуждение, однако чувствовал все равно иначе…

Да, из города на помощь столице выдвинулось лишь полторы сотни дружинников. Правда, отлично вооруженных и снаряженных, с заводными лошадьми, с максимальным запасом стрел, арбалетных болтов, сулиц и «чеснока». Да и каждый из гридей стоит в схватке трех поганых! Но все одно нас лишь полторы сотни... Впрочем, в душе я даже обрадовался тому, что все пронские и ижеславские дружинники, да ополчение Пронского удельного княжества остались в граде. Ибо отправься с нами в поход пусть даже все до единого боеспособные мужи – а это всего около тысячи ратников – чтобы мы смогли сделать семи туменам Батыя?! Разве что доблестно умереть, оставив беззащитным град, с таким трудом отбитый у татар! Уж лучше пусть по-прежнему пребывает дружина в Пронске – если не полноценный штурм с применением катапульт и требушетов, то хотя бы стремительный, пробный наскок тумены защитники сумеют отбить… Как и атаку разбойной банды степняков-мародеров, что вполне могут дезертировать из орды. Благо, я оставил Михаилу Всеволодовичу все собранные «скорпионы» и подготовил расчеты к ним – а уцелевшие кузнецы и плотники принялись изучать стрелометы с целью воссоздать творение лучших городских мастеров! Увы, павших в битве… Хватает в крепости и выздоравливающих от ран воев – так что мое сердце не так уж и сильно болит при мыслях о Ростиславе…

В отличие от сердца Коловрата, изо всех сил подгоняющего крошечную дружину, и буквально рвущегося в Рязань! Впрочем, помимо боярина и горстки его личников, а также черниговских воев, среди гридей хватает именно рязанцев – а также дружинников из Белгорода, Переяславля, Коломны, Перевитска, коих выделил под наше начало князь Юрий Ингваревич. Причем, если боярина можно хоть немного успокоить, в очередной раз пересказав ему первое – и единственное – видение о его спасшейся семье, то что скажешь прочим ратникам об их родных?! Потому-то и рвутся вои вперед, к любимым, надеясь защитить близких от орды… От елецкой сотни осталось всего две дюжины воев, сумевших продолжить путь. А от сторожи Кречета – только я, Микула, прибившийся к нам Ждан, да собственно дядька. Братья-половчане получили раны в последней сече и остались в Пронске, а про Захара и Лада и вовсе ничего не известно с тех пор, как остались они на заимке разбойников вместе с освобожденными пленницами…

Но если тысяча воев ничем не сможет навредить орде, то на что вообще рассчитывать полутора сотням дружинников?! Я искал ответ на этот вопрос все последние дни – и не находил его. Наоборот, в голову закрадывались всякие низкие мыслишки из разряда – я сделал все, что смог, и теперь нужно остаться в Проснке, рядом с беременной возлюбленной!

Действительно, сделано уже немало. В засадах, оборонительных боях за Ижеславец, в ночной битве в лагере Кадана, да в обоих штурмах Пронска (и последующей резне татар, спровоцированной мной же!) нам удалось истребить едва ли не три тумены поганых, практически треть сил вторжения! Я абсолютно уверен в том, что в прежней истории враг понес меньшие на момент потери перед Коломенской битвой. А у нас ведь пока нет ни одного взятого штурмом города, и главные силы княжеской рати пока еще даже не вступили с монголами в бой! Это с одной стороны – а с другой я сделал все, чтобы задержать врага на льду Прони и спасти рязанских воев от самоубийственной пограничной битвы! Сделал все, чтобы уберечь простых жителей от разграбления, насилия и смерти... Я выиграл самый ценный ресурс – время, рассчитывая, что владимирское войско успеет прийти на помощь Юрию Ингваревичу раньше, чем стольный град княжества будет осажден!

Но, судя по последнему видению, мои радужные ожидания не оправдались…

Во-первых, Субэдэй сумел разбить отряд княжеских дружинников, сдерживающий продвижение орды по реке. Мы прошли место схватки в первый день нашего движения, видели павших. Но брошенные тела убитых, с коих сняли все оружие и доспехи, до неузнавания изгрызли лесные хищники и припорошил снегом… Павших никто не разглядывал – мы прошли мимо, отгоняя стрелами обезумевших от человеческой крови и мяса волков. А оказывается, это было место славной гибели русичей… Что к слову, только подтверждает правдивость увиденного наяву этой ночью.

Во-вторых, какое-то количество пленников татары все же взяли – а за Рязанью число сгинувших беженцев выросло многократно. Более того, Субэдэю удалось хотя бы временно решить проблему снабжения тумен Батыя – а значит, настроения в лагере хана вполне себе оптимистичные, бодрые, и вряд ли сытых покоренных удастся подбить на мятеж… Учитывая же, что наши дозоры проводили отступивших от Пронска поганых до самого Ижеславца, и что, со слов ратников, никто из половцев или мокшан не развернул лошадей на север, разжигать бунт просто некому. Н-да, не разыграть нам эту карту… По крайней мере, пока.

Зато у Батыя теперь есть достаточное количество времени, чтобы основательно подготовиться к штурму – и до основания снести стену на участке шириной так шагов в восемьсот! Остается лишь надеяться на то, что в новой истории число защитников Рязани не столь и мало. Даже с учетом выделенной нам дружины (включая сотни Захара Глебовича), гридей Пронска и пронского же ополчения, а также погибших на реке воев, у Юрия Ингваревича все равно должно остаться практически девять тысяч ратников. Девять против сорока… Но ведь не в чистом поле драться, а защищать брешь в стене: с флангов не обойти, не окружить, и атаковать лишь в лоб! Учитывая же, что даже после гибели княжеской рати на Вороноже в моем прошлом, Рязань билась пять дней (по версии Рашид ад-Дина всего три, но китайцы называли и все семь), то в городе укрылось достаточно боеспособных мужчин из числа беженцев! Плюс там оставалась личная охрана княжеской семьи… Так что есть кого поставить и на стены, и кем закрыть брешь. А скорее даже бреши…

Но, в-третьих, главная моя надежда на скорую помощь владимирской рати – не оправдалась! Да, от Коломны до Переяславля воевода Еремей преодолел приличный путь – до столицы княжества ему оставалось всего около пятидесяти верст, то есть максимум два дневных перехода. Но сделать их русичи уже не успели…

Правда, исход главной битвы русского северо-востока, в отличие от моего прошлого, сложился если не в пользу владимирцев, то уж точно не январским разгромом у Коломны! Или еще не сложился, и мне было показано будущее – на которое, впрочем, нам уже никак не повлиять… В любом случае, сил на успешный штурм крепости у Субэдэя нет, не удастся поганым и долгая, изнурительная осада: может, запасов в городе не столь много, но у татар их всяко меньше. И помощи темник не дождется – по крайней мере, помощи уничтоженных нами тумен Кадана, Бурундая и Бури! Однако, если Батый рискнет выделить нойону часть осадной техники и как минимум, еще одну тумену в помощь – вот тогда сил у штурмующих может и хватить…

Я бы на месте хана точно усилил бы корпус Субэдэя для успешного штурма – и уже после вернул бы тумены нойна к Рязани. Тотально разграбив Переяславль, вывезя все съестные припасы, да набрав побольше хашара – это уже следуя логике монголов. Как-то встречал упоминание, что поганые не начинали штурма без рабов – правда, под Ижеславцем и Пронском отсутствие живого щита из местных татар не смутило…

Что во всей этой ситуации можем сделать мы? Если рассуждать трезво и объективно? Да ничего – ровным счетом ничего. Попытка подобраться ночью к порокам по спящему вражескому лагерю, даже если нам ну ОЧЕНЬ повезет пройти незамеченными, кончится лишь короткой и гибельной для нас схваткой, как только загорится первая же катапульта. Но на самом деле я уверен, что перебьют нас еще на подходе к катапультам и требушетам – их очень хорошо охраняют, тут надо быть реалистами. Тоже самое касается и китайцев – с началом резни осадных инженеров у нас останутся считанные минуты, пока тургауды числом не задавят… И опять-таки, только в том случае, если нас не раскроют еще во время движения по лагерю!

Хорошо бы вообще ничего не делать, а вернуться в Пронск и надеяться, что монголы не возьмут рязанских городов! Или возьмут, но понесут при этом столь чувствительные потери, что дальнейшее их движение вглубь Руси потеряет всякий смысл. А после уповать на чудо – что пройдут поганые мимо Пронска, бросив осадные машины под Рязанью за ненадобностью, или же не станут терять время на штурм не столь и значительной крепости… Но увы, так поступить не могу лично я – не говоря уже о рязанцах нашего отряда. С ними-то все понятно – да, впрочем, и со мной тоже. Ибо нельзя мне оставить в беде соратников, проливавших кровь рядом со мной, защищая Пронск – и мою любимую! А у них ведь тоже любимые, тоже семьи, кои дружинники надеются уберечь… И помочь им – есть мой долг чести!

Но сколько бы я не ломал голову, единственный вариант – это дойти до Рязани и незаметно добраться до подземного хода, ведущего за пределы крепости: Коловрату известно его местонахождение. А уже в городе наладить выпуск собственной артиллерии-«скорпионов» -– хотя до требушетов даже с высоты башенных сторож стрелометы все равно не достанут… Но так или иначе, в бою своя артиллерия лишней точно не будет!

Однако… Орда ведь очень велика – стоянка даже четырех тумен будет огромной, и добраться незамеченными до подземного хода может и не получиться… И что тогда? Тогда остается партизанить, наносить частые, беспокоящие удары – возможно, удастся оттянуть на себя какие-то силы… Правда, оттянуть одно, а вот засады у нашего крошечного отряда уже не получится. И взять воев – совершенно негде. Евпатий в моих видениях собрал вокруг себя остатки разбитой на Вороноже рати, да немногих бойцов, спасшихся после штурмов Ижеславца, Пронска, той же Рязани… Соответственно сейчас этого ресурса у нас нет, и в возможностях мы сильно ограничены.

Как бы то ни было, пока что кампания развивается пусть и не по лучшему варианту, но точно не так катастрофично, как в изучаемой мной истории тринадцатого века. А главная интрига на текущий момент - это действия великого князя Юрия Всеволодовича. Ведь, по логике вещей, сейчас он должен набирать вторую рать на севере княжества, одновременно с тем ожидая подкрепления в виде новых новгородских полков... И вновь историческая параллель – в моем прошлом эту рать, разбросанную по нескольким поселениям на реке Сити (князь таким образом обеспечил «отмобилизованным» воям крышу над головой и кров) обнаружили разведчики из корпуса Бурундая. Вполне возможно, что с помощью предателей из местных... А после обнаружения вторую владимирскую рать уничтожили по частям за одну ночь и последующий день! Впрочем, половина корпуса поганых также осталась на Сити... Но татары уйдут на юг, пополнят свои тумены кипчаками и прочими покоренными – и вновь вернутся на Русь, атакуя уже юго-западные княжества…

В любом случае перспективный план князя Юрия связать орду осадой сильной Владимирской крепости, оставив в нем сильный гарнизон, а после деблокировать ударом извне владимирских и новгородских полков, не сработал. Владимир пал после короткой осады и яростного, кровавого для обеих сторон штурма, а Ярослав Всеволодович и вовсе не отправил старшему брату помощи. В последнем, кстати, многие видят предательство отца Невского – и едва ли не договорённость с Батыем!

Но на самом деле, все намного проще. Киевская рать слишком мала – княжество уже давно растеряло былое могущество, а "мать городов Русских" достаётся сильнейшим князьям в качестве статусного трофея. Потому, когда к Ярославу прибыли гонцы брата с призывом о помощи, он выступил в Новгород лишь с малой личной дружиной – предварительно передав Киев Михаилу Черниговскому. И опять таки, выступил не сей же час – а сколько времени добираться с юга Руси на север?! Даже если сын Александр заблаговременно стал собирать новгородские полки, быстро он сделать это не мог. И события последующих лет ярко продемонстрировали, что новгородцы не особо подчинялись молодому князю даже в случаях критической опасности для себя! Например, на шведов Александр пошел с крошечной личной дружиной и несколькими уже готовыми к бою отрядами знатных новгородцев – а вот сбора гридей и ополчения Новгорода князь не дождался… Второй же по величине и силе город севера – удельный Псков – и вовсе ведёт собственную независимую, а порой и враждебную новгородцам политику... Так что на текущий момент Александр вряд ли смог собрать достаточную рать – а отец его вполне еще может находиться в пути! И в моем прошлом, получив известие о разгроме под Коломной и падении Владимира, новгородцы вполне могли просто отказаться выступать против Батыя, рассчитывая переждать нашествие орды за крепкими крепостными стенами!

Так что на помощь Ярослава Всеволодовича вряд ли приходится надеяться – а вот сам Юрий может успеть собрать вторую рать! Время на это мы уже выиграли... Приведи он её с севера прямо сейчас – и решился бы вопрос с Субэдэем, осаждающим Переяславль! И вполне возможно, что даже и с Батыем… Если бы объединились обе армии великого князя, а во время решающего сражения из Рязани навстречу им ударила бы дружина Юрия Ингваревича!

Вот только… Насколько мне известно, собирать новое войско великий князь стал лишь после гибели первого под Коломной. Так что главная интрига номер один – придёт ли к нам с севера решающая помощь, или нет? А номер два – воспользуется ли в принципе данным ему временем Юрий Всеволодович?!

За тяжкими, не самыми радостными думами мои глаза вновь начали смыкаться – и в какой-то миг незаметно для себя я вновь провалился в тревожную дрему...

Глава 4

Юрий Ингваревич стоял в продуваемой всеми ветрами стороже надвратной башни, с волнением вглядываясь в темноту, старательно вслушиваясь в пока еще вполне мирные звуки лагеря отдыхающих поганых – и словно не замечал резких порывов ветра, не замечал сильного холода. Столь велико было его напряжение в эти минуты, что по спине князя Рязани невольно струились капли пота, а сердце бухало так часто, что отзвуки его ударов слышались прямо в ушах…

Этой ночью решится многое – возможно, сама судьба города и его княжества, судьба близких… В том числе, внука Ваньки и матери его Евпраксии, жены вероломно убитого сына… Ваня ведь так похож на маленького Федора, что в груди болезненно щемит при одном взгляде на малыша, а глаза невольно застилает влагой… Теперь внук стал наследником Рязанского престола, теперь внук продолжит их род!

Если выживет.

Если удастся отстоять город.

Если сегодня все задуманное князем получится…

Стольный град княжества укреплен гораздо слабее, чем древний Чернигов с тремя полноценными кольцами стен и каменным детинцем, и уже тем более он слабее Киева, состоящего из нескольких полноценных крепостей, объединенных в один город! Даже молодой Владимир, как кажется, защищен лучше – там и две внутренние стены, и крепкая каменная цитадель… Но ведь еще древние греки, а точнее лучшие среди их народа воины-спартанцы говорили: самые крепкие стены города – это мужество его защитников!

Князь невольно усмехнулся, вспоминая эти слова, и с горечью, но одновременно и с гордостью подумал о том, что мужества защитникам Рязани не занимать! Ведь от клятвопреступников, посмевших убить княжеского сына-посла, а до того потребовать его молодую жену на ложе Батыя (да пировавших на Калке на задавленных ими же киевлянах!), никто уже не ждет ни пощады, ни сострадания… Да и рассказы булгарских еще беженцев, к коим раньше относились с недоверием, теперь передавались из уст в уста. Множились по городу ужасные истории о зверски замученных и убитых воях, уже раненых и сдавшихся в полон, о растерзанных женщинах и изрубленных младенцах во взятых погаными Биляре и Суваре, заставляя рязанцев холодеть от ужаса… И одновременно с тем укрепляя воев в готовности драться до последнего!

Сейчас, глядя на огромный лагерь Батыя, князь с острой благодарностью вспоминал порубежника, добывшего ценного языка, и убедившего Всеволода Михайловича вывести рать из порубежья. А уж последний сам донес до князя слова ельчанина… Удивительное ведь дело – от самоубийственной битвы рязанцев спас простой ратник! Где он теперь, этот грамотный и смелый молодец, знающий о греках царя Леонида, жив ли – или пал в одной из множества схваток на реке? Горстка гридей и порубежников действительно сумела задержать поганых на льду Прони – но вот сжечь пороки уже не смогла. Вон, высятся практически достроенные махины полутора десятков огромных камнеметов, а рядом стоит множество пороков поменьше… И как же их много! Таким стены Рязани на пару-тройку дней обстрела – после чего орда ворвется в крепость сквозь многочисленные и широкие бреши…

Впрочем, у Юрия Ингваревича ведь есть, кому встретить татар. Три тысячи конных гридей – лучшие вои Рязани, Мурома, Белгорода, Переяславля, Перевитска, Коломны! И пешие дружинники: столько же опытных копейщиков и топорщиков, умеющих строиться «стеной щитов» – да самые умелые стрелки с тугими составными луками… И наконец, три тысячи отборных ополченцев – сыны порубежья со степью, знающие, за какой конец взять саблю или меч, практически на равных с половцами владеющие луком и копьем, уверенно держащиеся в седлах. На своем веку многим из них уже довелось оборонять родные веси от кочевых разбойников, а порой и догонять их уже в степи, и вместе с дружинниками Ельца, Ливен, Воргола отбивать полон… С этими воями князь выступил против Батыя, с ними же вернулся защищать стольный град!

Но помимо дружины и наиболее крепкого ополчения в Рязани укрылось множество беженцев – а среди них и боеспособные мужчины. Воевода Яромир, старший над личной охраной княгини и княжны с княжичем Иваном – а это четыре сотни гридей – еще до возвращения князя стал собирать из прибывших в город мужей новое ополчение. Да, большинство новоиспеченных воев юнцы, кто едва может поднять топор, или старики, кто пока еще может… Но ведь хватает и мужей в расцвете сил и лет! Крепких, жилистых лесорубов с узловатыми руками и широкими, мощными кистями, привычных к тяжелым плотницким топорам – да ловких охотников, умелых в обращении с луком и довольно метко бьющих даже из простых однодревок…

Среди них выделяются статью матерые, могучие медвежатники, порой в одиночку добывающие «хозяина леса» с секирой да охотничьей рогатиной! Одним словом, есть кому на стенах драться… И вот Яромир начал собирать из беженцев сотни, выделяя на каждую по десятку дружинников, назначая из числа ближников сотских голов – гриди подучат ополченцев, покажут личным примером, как нужно драться, вдохновят в сече! А крепкими, бывалыми мужами из лесорубов и охотников старались равномерно разбавить стариков и юнцов… Кузнецы же, единственные, кого не стал воевода верстать в ратники, денно и нощно трудились, перековывая широкие плотницкие топоры в узколезвийные чеканы (ими и рубить сподручнее, и удар выходит страшнее!), да вырабатывая все запасы крицы… Каждый день из кузней выносили десятки наконечников для стрел и сулиц, рогульки железные, стальные умбоны – и плотники с кожевенниками тут же принимались собирать щиты, мастерить срезни и дротики…

Яромир закрепил за сотнями участки стены, приказав заранее натаскать наверх камней, да залить городни водой с внешней стороны – лед укрепит тарасы, а скользкий подъем на вал наверняка помешает штурму… И с возвращением князя да могучей рязанской рати, с прибытием жителей Белгорода и беженцев окрестных весей, воевода стал лишь еще быстрее создавать новые отряды ополчения! А Юрий Ингваревич, высоко оценив старания боярина, разбавил защитников стен опытными дружинниками-лучниками, убрав из сотен совсем уж слабых стариков и безусых юнцов, а за каждым участком обороны закрепил отряды пешцев-гридей и опытных порубежников. Те смогут сменить соратников в городнях, если последние вымотаются в бою, или усилят их, коли совсем тяжко придется защитникам во время штурма! А вот три тысячи конных воев, лучших из лучших, князь до поры оставил при себе. Там, где случится прорыв поганых, туда и поспешат всадники – верховые ведь быстро доберутся до любого участка стены…

Кажется, все предусмотрели князь с воеводой, все возможное от себя сделали – хотя, учитывая огромное число беженцев и могучую рать, запасов еды в городе хватит ненадолго. Но ведь и татары не собираются медлить перед штурмом! Он последует уже скоро – судя по поспешным приготовлениям врага… И стоит признать, действуют поганые очень грамотно, толково – как только начали разбивать лагерь, вражеские лесорубы тут же потянулись в лес, валить молодые деревья на надолбы. А водоносы в это время потянулись к реке; не стали тянуть вороги и со сбором метательных машин!

Позавчера князь упустил самый удобный момент для вылазки – вечер и ночь первого дня осады. Когда не была готова линия надолбов перед крепостными стенами, когда остовы пороков татары унесли в лагерь – на тот момент это еще было возможно… Но на первую ночевку вся орда собралась вместе – и число поганых в раз семь превосходило княжье войско. Правда, без учета нового ополчения – но и выводить плохо обученных и слабо вооруженных мужей в поле было совсем неразумно… Да и даже с ними агарян было в три с лишним раза больше!

Но уже на следующий день, когда едва ли половина тумен Батыя ушла на север, татары успели закончить и двойную линию вмороженных в землю надолбов, опоясавшую всю северо-восточную стену и протянувшуюся до берегов Оки, и уже практически закончили собирать пороки – вон они, высятся за преградой! А рядом с камнеметами расположилась и многочисленная охрана осадных орудий…

И все же именно этой ночью князь решился на вылазку. Ибо если не сегодня – то уже никогда! Юрий Ингваревич хорошо запомнил слова порубежника Егора об опасности татарских пороков – теперь он и сам ее отчетливо понимал… Как и то, что лиши поганых камнеметов, и им нечем будет сломать крепостные стены! А пытаясь забраться на них, они быстрее умоются кровью, чем войдут в Рязань!

Нужно лишь сжечь пороки – закрытые от врат крепости надолбами, охраняемые многочисленной, бдящей охраной. Вон, среди костров изредка мелькаю фигурки прохаживающихся, чтобы не замерзнуть, дозорных… И потому князь решил действовать наверняка!

Половцы ведь нередко роднились с русичами – порой гибких и стройных станом, горячих в любви жен-половчанок приводили с собой из похода вои. Порой из полона возвращались бабы с приплодом, или рожали после того, как их снасильничали степняки… Бывало всякое – в том числе и настоящие, крепкие браки по любви. Так или иначе, но в порубежье жило много мужей с половецкой кровью в жилах, воспитанные русичами как воины и защитники от разбойного соседа. Внешне похожие на степняков, нередко перенимающие искусство боя кочевников, их одежду, выучившие их язык… И среди отступивших с князем ополченцев порубежья хватало подобных ратников!

Этим днем из числа ополченцев и дружинников отобрали полторы сотни похожих на половцев воев, знающих язык, обрядили их во все ими имеющиеся в городе одежды степняков – или похожие на них. Вооружили саблями, вогнутыми внутрь степными щитами, выдали бурдюки с льняным маслом, да каждому по огниву. Вечером, ряженые ратники прошли подземным ходом – а уже ночью они должны были войти в лагерь с восточной его оконечности! Там, где к кибиткам да шатрам кочевников практически вплотную прилегает лес... И если им все удастся, ратники под покровом тьмы должны незаметно прокрасться сквозь стоянку поганых к порокам – и поджечь их!

Вот только сквозь охрану столь малое число воев (а ведь для незаметного прохода по лагерю оно наоборот, избыточно!) не пробьется. И потому ее нужно обязательно отвлечь…

Из Рязани за внешний обвод стен ведут два подземных хода – как и в большинстве крепостей русичей. Один к воде, второй – далеко за пределы града, чтобы успеть спасти княжескую семью. Вот он кончается как раз в лесу, подступающему к стоянке поганых – и им же сегодня провели смертников, ясно понимающих, что после поджога пороков им вряд ли вырваться за линию надолбов…

Вторым же, ведущим к крутому обрыву Оки у западной стены, вышло две сотни дружинников-пешцев с лыжами. Как только подобравшиеся к порокам вои подадут сигнал факелом – трижды проведут полукругом над головой – гриди на лыжах последуют к заграждению. Надолбы напротив пороков идут сплошной стенкой без проходов – но они ведь не вкопаны в землю, а всего лишь вморожены в снег! Выломать их, как можно скорее сделать брешь в ограде – и тут же в атаку пойдет тысяча конных дружинников, сейчас терпеливо дожидающихся сигнала внизу, у ворот! Они вместе с пешцами прорвутся за колья, свяжут боем охрану пороков – возможно даже сами успеют что-то сжечь – но главное, отвлекут нехристей! И когда ряженые в половцев русичи побегут к камнеметам, никто не подумает, что это враг – поганые примут их за своих, за поспевшую на выручку подмогу! И так будет, пока не загорится первый камнемет…

Лишь бы только сумели пройти незамеченными по лагерю, лишь бы только не проявили себя раньше времени, подбираясь к порокам…

Но словно в ответ на самые страшные опасения князя, он вдруг отчетливо разобрал чей-то протяжный, пронзительный крик боли, раздавшийся со стороны татар! И в считанные мгновения стоянка агарян стала оживать испуганными воплями и ревом поганых, первым лязгом скрещенных клинков… Заметались фигурки дозорных у костров отдыхающей охраны пороков, стали вскакивать на ноги вороги – и скрипя от бессильной злости зубами, Юрий Ингваревич крикнул Яромиру, бодрствующему на обламе башни:

- Давай сигнал пешцам! И передай приказ всадникам, пусть готовятся!

Уже понимая, что задумка его не удалась, князь все одно решил атаковать! Может, отвлеченные возней в лагере, защитники камнеметов не сразу поймут, что началась вылазка из крепости? Потекли томительные минуты ожидания – и ведь действительно, отвлеклись на начавшийся было короткий, отчаянный бой тургауды (именно своим гвардейцам Батый доверил стеречь манжаники и вихревые катапульты), проглядели стремительный рывок лыжников к надолбам… Да и расстояние от заграждений до крепостной стены всего-то четыре сотни шагов, преодолеть недолго!

Но как только вои начали выламывать колья, скоро облачившиеся в худусуту-хуяг монголы принялись бить по ним из составных луков, да метать в сторону русичей горящие головешки. Те, упав на снег, затухают не сразу, какое-то время давая слабый, мерцающий свет, вырывающий из темноты мечущихся вдоль надолбов дружинников… И лучшие лучники во всей орде, гвардейцы хорчины умудряются даже при столь тусклом освещении находить цели! А выпущенные ими срезни на близком расстоянии пробивают кольчуги…

Но покуда разгорается бой у линии надолбов, уже заскрипели вороты, и опустился вниз подъемный мост надвратной башни. Раскрылись створки – и загрохотали по толстым бревнам сотни копыт! Вылетела из крепости дождавшаяся своего часа старшая дружина, устремилась к заграждению, где уже появились первые, пока узкие проходы, в коих сошлись лицом к лицу тургауды и пешие гриди! Неистово рубят друг друга в хаотичной схватке лучшие вои обеих ратей, и ни одна сторона не может взять верх – отчаянной храбрости русичей противостоит холодная монгольская ярость! Ударом на удар отвечают друг другу гвардейцы – и только сраженные падают на забрызганный кровью снег…

Однако ведь ширятся же бреши в надолбах, ширятся!

Четыреста шагов для тяжелого галопа всадников – это ведь не более восьмидесяти ударов сердца, практически ничего! Выпущенной из лука стрелой долетели гриди с уже зажженными факелами до проходов, и каждый сотник загодя затрубил в боевой рог, предупреждая соратников, чтобы успели уйти с пути… Кто-то успел – а кто-то и нет, но сбивая порой и замешкавшихся русичей, дружинники протаранили преградивших им путь поганых, втоптали в снег хваленых тургаудов копытами тяжелых жеребцов! Неистово, бешено рубят русичи спешенных монгол чеканами и саблями, крушат черепа врагов шестоперами, сгоряча не ощущая собственных ран! А их соратники подгоняют жеребцов шпорами, бросают на манжаники бурдюки с маслом, кидают на них зажженные факелы… И вот уже загорелся один порок, второй, третий – а пешцы все еще бьются за надолбы, расширяя проходы, и уже спрыгивают всадники из седел, стараясь помочь своим!

Впрочем, полсотни лучников на лыжах побежали дальше, вдоль заграждения... Они докатились до вихревых катапульт – и там, быстро разведя костерок из запасливо прихваченного с собой сушняка, подожгли стрелы, заранее вымоченные в сере! И первый же залп их обрушился на ближний камнемет, запалив его в считанные мгновения…

Но уже не сотни – тысячи поганых бегут к лошадям, уже вся ханская гвардия скачет к месту схватки! А кюган тургаудов, защищающих требушеты и катапульты, отвел назад стрелков-хорчинов. И в свете трех из пятнадцати горящих манжаников, приказал им бить по скакунам русичей! У многих ратников грудь верного коня защищена кольчужной попоной или даже дощатой броней – но срезни пробивают кольчуги, находят уязвимые места на незащищенных боках животных, и всадники падают вместе с лошадьми… Вскоре, накрыли монгольские лучники и воев, ударивших по вихревым катапультам. Те сами выдали свое положение зажженными стрелами да костром, и в ответ вскоре хлестнул по ним град срезней, быстро выбивая дружинников…

И все одно прорываются русичи сквозь ряды поганых, выставивших перед собой чжиды и сбившихся в некое подобие «ежей» – еще два больших порока запылали! Да три маленьких подожгли горящими стрелами слишком быстро гибнущие смельчаки…

Но уже доскакали до орусутов тургауды Бату-хана – и ударили всей силой по рассеявшимся вдоль надолбов гридям, потерявшим ход! А ведь едва ли не половина ратников еще даже не миновала заграждения…

Юрий Ингваревич понял, что большего уже не дождется, что дружинникам уже не удастся прорваться к оставшимся порокам… Нет, нужно уводить людей, иначе погибнет слишком много воев, столь нужных при защите крепости – ведь на стене каждый умелый боец стоит троих ворогов! Затрубил он в рог, подавая своим людям сигнал к отступлению, а воевода Яромир уже зычно закричал лучникам с составными луками, тревожно наблюдающим за сечей у бойниц:

- Приготовиться!!! Пальцы грейте, покуда возможно!!!

Не лишний совет, с замерзшими пальцы теряется ловкость и сноровка стрелков – но матерые и умелые вои и сами все знают… Между тем, заслышав сигнал боевого рога, развернули коней еще не вступившие в бой гриди, отхлынули назад уцелевшие пешцы, растворились в ночной тьме, бодро покатив на лыжах к обрыву Оки, к подземному ходу…

А кто из боя вырваться не смог – тот в эти самые мгновения умирает. Тяжело раненый стрелой в лицо, или стащенный из седла крюком чжиды, или изрубленный саблями, да затоптанный копытами монгольских лошадей… Но все еще сражаются старшие дружинники, в час собственной смерти выручая соратников! Последним волевым усилием ткнув рогатиной в ворога, или ударив булавой, или рубанув топором аль клинком… Выигрывают обреченные считанные мгновения, коих татарам не хватит догнать отступивших да на плечах их ворваться в град!

И когда тургауды, истребив у надолбов всех вступивших в бой русичей, бросились вдогонку, последние уцелевшие ратники уже вступили на мост! А прикрывая их, из ближних к воротам городней и облама башни ударил во врага град стрел! Впрочем, поганые все одно бы не смогли проскакать вперед – замыкающие колонну всадников вои рассыпали за собой железные рогульки, отбив у напоровшихся на них татар всякое желание преследовать…

Ночной бой окончился – и глядя на восемь огромных факелов да мечущихся в свете огня поганых, Юрий Ингваревич с тоской подумал о том, что его дружинники хотя бы попытались… А после твердо приказал обрушить оба подземных хода: коли ворог узнает от полоняников, как проникнуть по ним в крепость – жди беды!

Глава 5

…Людская толпа, собравшаяся у собора Святой Софии, грозно зашумела, заслышав о сборе ополчения. И в разных концах ее тут же раздались враждебные, нетерпимые возгласы подговоренных (или подкупленных) посадником и боярами заводил, надрывающихся изо всех сил:

- Не пойдем!

- Нет дела нам до владимирцев!

- Коли мужи уйдут, кто Новгород оборонит от псов-рыцарей да свеев?!

Многоголосен их крик – а слова заводил находят широкий отклик среди народа, собравшегося в детинце со всех концов великого града: Людина, Наревского, Славенского, Плотницкого, Загородского… И молодой, семнадцатилетний княжич лишь в бессильном гневе сжал кулаки: новгородцы в своем праве. Князь для них – лишь вожак на время военного похода! Но быть тому или нет, решает вече. А по сути – боярский совет, управляющий вечем через верных людей-заводил и подкупающий простых мужей посулами, а когда и дарами, и обильными угощениями с хмельными медами, текущими едва ли не рекой… Все зависит от того, насколько важно нужное для посадского и бояр решение веча, да насколько сложно убедить народ его принять!

Вот когда сами бояре не могут договориться между собой – вот тогда вече становится едва ли не полем боя их интересов. Полем боя буквально – порой в ход идет дреколье и булыжники! Однако сегодня боярская верхушка Новгорода единодушна в своем желание отказать молодому княжичу…

И подкупать сейчас никого не требуется – новгородцы не хотят собирать рать на помощь Владимиру. Люди еще помнят Липицкую битву, в коей новгородские да смоленские полки разбили владимиро-суздальскую рать, ведомую Юрием Всеволодовичем да отцом княжича, Ярославом. Потери, как и взаимная ненависть с обеих сторон были велики – и сердца людей ведь не остыли и до сей поры… Помнят люди также и голод, разбушевавшийся в граде, когда Ярослав Всеволодович, разъяренный самоуправством посадника и бояр, осадил Торжок, не пуская зерна из низовых земель в Новгород. Сколько в ту страшную пору народа сгинуло, и думать страшно… А в другой раз, когда из-за неурожая вновь разразился голод, ближники князя и вовсе тайком вывезли обоих княжичей из Новгорода. Тогда воевода Федор Данилович и тиун Яким испугались ярости обезумевших от голода и горя горожан – ведь последние вполне могли растерзать мальчишек в отместку их жестокосердному родителю, не отменившему забожничье…

Между тем, голод тот был особенно страшен потому, что запасы еды здорово сократились из-за переяславльской рати, стоящей летом в городе! Так что счет у новгородцев к владимирцам длинный, и желания складывать головы за бывшего врага нет ни у кого…

Сегодня власти княжича Александра Ярославича, правящего от лица отца, хватило лишь на то, чтобы созвать вече и призвать народ выступить на помощь дяде, великому князю Юрию… К слову, еще когда прибыли в Новгород первые гонцы из Владимира, Александру удалось спешно собрать городской полк из числа ратников верных отцу бояр – и отправить их на юг. При себе княжич оставил лишь две сотни конных воев старшей дружины – а верные бояре, отдав своих людей в поход, теперь никак не могут помочь с решением веча. Ибо утратили они голоса мужей, кто мог бы сейчас перекричать заводил посадника, кто мог бы убедить новгородцев всерьез воспринять опасность вторгнувшихся на Русь агарян!

Но за всю свою историю Новгород не знал нападения кочевников, пришедших с востока и юга – зато ему часто приходилось сражаться со свеями. А тут еще и рыцари ордена Меченосцев подступили к самым границам княжества, покорив земли чуди к западу от Изборска и до самых литовских владений...

И пусть отец громил меченосцев на Омовже. Пусть тяжелое поражение крестоносцы потерпели от литовцев в сече у Сауле, где рыцарей истребили едва ли не поголовно! Но остатки меченосцев уже прошлой весной объединились с тевтонцами… Великий понтифик католиков объявил их Ливонской комтурией Тевтонского ордена.

А тевтонцы усилили врага, отправив им на помощь шестьдесят рыцарей и шестьсот сержантов. И, таким образом, сейчас общее число ливонцев составляет до ста восьмидесяти рыцарей и двух тысяч сержантов. Кроме того, ландмейстер комтурии Дитрих фон Грюнинген собрал шеститысячное ополчение из крещеной по католическому обряду чуди…

Не так и много. Вот только лазутчики докладывают: магистр тевтонцев Герман фон Зальца и король данов Вольдемар уже ведут переговоры о землях чуди – в частности, о построенном данами замке Ревеле на месте захваченного ими Колываня. Ранее меченосцы взяли Ревель с боем – но если теперь, из-за слабости своей они уступят его Вольдемару, последний вполне может поддержать крестоносцев своими воинскими отрядами…

Вот так сжимается гибельное кольцо вокруг Новгорода – с севера свеи, с северо-запада даны, с запада главный враг, немецкие ливонцы-меченосцы. Но самое страшное, бродит пограничный Псков, крепко бродит – до поражения при Сауле псковичи открыто помогали меченосцам, заключив с ними военный союз, а между сильнейшими городами севера Руси едва ли не началась война! Правда, после разгрома рыцарей новгородцы заняли ослабевший Псков (дружина его также понесла потери от литовцев), посадили в нем своего наместника. Но бывший князь Ярослав Владимирович, любимый и уважаемый в Пскове, сбежал к крестоносцам, и ныне просит у них военной помощи! Подбивает вернуть свой город, обещает, что переметнется он от Новгорода, откроет ворота рыцарям… И ведь посулы его далеко не лживы!

А потому все, кто считает, что нельзя отправлять на юг большую рать во Владимир, по-своему правы. Да, велика сила одного из самых больших княжеств Руси! Новгород может собрать тысяч пятнадцать воев, включая богатый, хорошо вооруженный многочисленными купцами городской полк, опытных дружинников новгородских бояр, а также малые дружины и ополчение городов словенской земли – Ладоги, Изборска, Торжка, Старой Руссы. Наконец, к выгодному для них походу могут присоединиться и новгородские «удальцы»-ушкуйники… Но нельзя ведь трогать отряды пограничных Ладоги и Изборска, лежащих на пути свеев и немецких крестоносцев. А какую бы часть городского полка не отправили бы на юг новгородцы, крестоносцы и свеи о том прознают еще до того, как покинут вои пределы княжества! Ибо Готский и Немецкий дворы Новгорода кишат лазутчиками всех ворогов разом…

Александр Ярославич, легко, пружинисто вскочив в седло подведенного к нему жеребца, со злостью посмотрел в сторону довольно улыбающегося посадника Степана Твердиславича и собравшихся вокруг него бояр. Вече примет именно их решение – кто бы сомневался! Но первые люди Новгорода не понимают, что если орда агарян столь многочисленна и сильна в битве, как о том сообщают гонцы дяди Юрия, то владимирская рать может проиграть! Будь иначе – и разве он просил бы подкрепление столь требовательно? Но сокрушив великого князя, монголы дойдут ведь и до Новгородских земель – все случается впервые! И тогда сражаться придется уже на своей земле, всей ратью вместо того, чтобы отправить во Владимир половину войска, или даже хотя бы треть его… А устоит великий князь с новгородской помощью – так разве не отправит он на север помощь в случае настоящей угрозы со стороны псов-рыцарей? Как отправлял уже ранее, когда разбили меченосцев при Омовже!

Не понимают, не хотят понимать, ослепленные собственной жадностью, упивавшиеся кажущимся им всевластием… Может, и сознательно желают, чтобы Владимир проиграл, и крутой нравом да скорый на расправу Ярослав Всеволодович лишился бы поддержки брата да дружин родового Переяславля?! Кто знает…

Княжич легонько тронул пятками бока жеребца, направляя его к воротам детинца, когда навстречу ему подскакал боярин Гаврило Олексич, высокий и кряжистый муж с крепкой рукой да храбрым сердцем, один из немногих действительно верных ему людей в Новгороде:

- Не кручинься, княжич. Когда прибудет Ярослав Всеволодович с дружиной, вече примет другое решение. Все помнят твоего батюшку и его крутой нрав, и даже посадник поостережется выступить против явно.

Александр, уступающий боярину и ростом, и сложением – хоть и с пяти лет упражнялся молодой муж в воинском искусстве, но еще не вошел в мужицкую силу – невесело усмехнулся. Рядом с Гаврило он вдруг почувствовал себя не правящим от лица великого отца княжичем, вынужденным искать и принимать сложные решения, а все еще незрелым отроком, мечтающим о далеких подвигах и засматривающимся на каждую хорошенькую девицу… Потому сейчас он ответил искренне, не стараясь держать голос и подбирать нужные выражения:

- То-то отец Новгород бросил, оставив его на меня и на Федора… Царствие ему Небесное…

Ненадолго посмурнев при воспоминании о рано ушедшем старшем брате, княжич продолжил с мечтательным выражением на лице:

- Эх, Гаврило, бросить бы новгородское болото да махнуть с моей лишь дружиной в Переяславль, в родной дом – а уж там собрать ополчение да ратников! И то бы было больше толку, и не так стыдно перед дядей!

Боярин, по-доброму усмехнувшись в густую бороду пшеничного цвета, ответил степенно и разумно:

- Нельзя, Александр Ярославич, никак нельзя. Две сотни гридей сила весомая – но у великого князя дружинников будет всяко больше. А вот Новгород оставлять и вовсе без княжеской власти – не иначе как обречь его на погибель. Посадник, Степан Твердиславич, да бояре только сегодня на вече едины были, решая, посылать мужей на помощь Владимиру, или нет. Но в другом они не сойдутся, друг другу в глотку вцепятся – а внутренней распрей воспользуется ворог, хоть свеи, хоть меченосцы. Ты вот на Степана сегодня обиду затаил – не противься, княже, на лице все написано – но посадник власть свою никому не отдаст, и за веру нашу держится крепко! А ведь в Новгороде есть и такие, кто с немцами единения и дружбы ищет, кто готовы город под руку ордена отдать взамен за торговые выгоды… Вот и думай княже, что случится, коли ты град оставишь без своей защиты!

Голубые глаза Александра Ярославича яростно сверкнули, напомнив боярину о горячей крови его грозного отца:

- Называй имена, Гаврило Олексич! Не посмотрю ни на новгородское самоуправство, ни на посадника – к ночи головы предателей слетят с плеч!

Однако Гаврило лишь качнул головой. Молод еще княжич, порывист… Нельзя имена ему называть – после унижения на вече Александр действительно может казнить тех, чья вина еще не доказана. И кто знает, не обманули ли верных людей боярина в Немецком дворе?

- Пока это лишь слух, княжич, неподтвержденный слух. Донесли о тайных переговорах мои доверенные с Немецкого двора... Вроде бы знаются с кем посланцы меченосцев, переговаривают, торгуются… А вот с кем – пока неизвестно.

Александр рубанул рукой по воздуху так, словно в ней зажат клинок:

- Сегодня же сгоню всех немцев из города! Всех, кто имеет отношение к псам-рыцарям – а заодно и свеям!

И вновь отрицательно мотнул головой боярин:

- Тогда придется и купцов выгнать, а против этого восстанут уже наши бояре и торговые люди – им ведь еще в земли немецкие с товаром по морю ходить. Да и вышлем посланников меченосцев – так дадим им повод к брани… Лучше бы вместо того, чтобы злиться да гневаться, отправил бы ты сегодня, княжич, гонцов своих к посаднику. Пригласил бы его переговорить – да не о помощи Владимиру, а о том, что предатели-бояре готовы Новгород немцам али свеям отдать, что нужно не враждовать, а вместе держаться! И войско в готовности держать... И переговорил бы с ним ласково, с уважением – словно и нет в тебе обиды! А когда Степан Твердиславич тебя услышит, обратиться к тебе со вниманием, подними речь и о помощи дяде. Хотя бы о том, чтобы в Торжок подкрепление отправить, ополчение его да дружину усилить на случай поражения Владимира…

Александр Ярославич только невесело усмехнулся:

- Мне бы твою мудрость, Гаврило Олексич!

Боярин, услышав столь приятные его сердцу слова, довольно кивнул:

- Мудрость приходит с годами, княже. А ты пока молод и горяч – хотя со своим служением справляешься гораздо лучше прочих! Я по молодости лет был неразумнее тебя, еще как неразумнее…

Ненадолго замолчав, Гаврило продолжил:

- И помни, Александр Ярославич: начнется, не дай Боже, война с рыцарями или свеями – так все, кто хотят Новгород защитить, вокруг тебя объединятся, дружинников своих дадут тебе беспрекословно! Ты наше знамя, ты наш вождь – тебе и новгородцев вести в сечу! И потому негоже тебе даже думать о том, чтобы сбежать к дяде во Владимир – даже мыслей таких в голове не держи! Вот прибудет отец твой – тогда вече все и решит…

Последние слова Гаврило Олексича чуть испортили то впечатление, что произвело на княжича начало его речи. Однако они были не лишни – сильна в Александре кровь деда его, Всеволода Большое гнездо, проведшего молодость в ромейской земле, во вражде с братом, и женившегося на ясской царевне! От него действительно можно дождаться, что в горячности своей оставит Новгород – а ведь боярин ничуть не кривил душой, говоря про скорую гибель княжества, коли князь (настоящий, живой князь!) решится его оставить…

После недолгого молчания Александр неожиданно спросил:

- Коли литовцы враг рыцарям, так отчего бы не заключить нам союз с врагом нашего врага?

Но Гаврило Олексич лишь с сомнением пожал плечами:

- О том, княже, тебе стоит переговорить с отцом, как прибудет он в Новгород из Киева…

… Ведет личную дружину князь Ярослав Всеволодович сквозь земли Полоцкого княжества – спешит он по зимнику как может, торопя людей. Но то и дело его воям приходится пробиваться через наметенные сугробы, перекрывающие дорогу! Когда есть возможность, рать его следует по льду рек – но, увы, этим путем удается воспользоваться далеко не всегда. Вот и сейчас значительный кусок пути между Днепром и Ловатью преодолевают гриди по заметенной земле…

И всю дорогу старые раны терзают тело немолодого воина, а волнения и затаенные страхи бередят его душу!

Ярослав Всеволодович полжизни провел в военных походах и битвах. Начал еще в тринадцатилетнем возрасте, повоевав в степи против половцев. Затем своим же чрезмерно крутым правлением в Новгороде довел до брани с тестем, Мстиславом Удатным – причем их противостояние вылилось в усобицу между старшими братьями-Всеволодовичами: Ярославом и Юрием с одной стороны, и Константином с другой. А окончилось она жуткой, кровопролитной Липицкой битвой, где погибли тысячи русичей, где едва ли не пал сам князь, потеряв шелом…

Да еще обернулась сеча самым страшным унижением в его жизни: Удатный забрал свою дочь Ростиславу – молодую и любимую жену Ярослава... И не отдавал, несмотря ни на какие уговоры и мольбы обоих супругов – два года не отдавал! Лишь после тесть немного оттаял и позволил им воссоединиться, после чего семья начала быстро пополняться детками: красавица Ростислава подарила мужу девятерых сыновей и еще двух дочек!

Но братоубийственная Липицкая сеча и сейчас является Ярославу в ночных кошмарах…

После нее был совместный поход с Юрием и Святославом на булгар – а двенадцать лет назад, вновь став Новгородским князем, Ярослав наголову разбил большое войско воинственных литовцев близ Усвята! Разошлись литовцы после поражения русичей на Калке, воспользовались ослаблением Смоленского княжества – да захватили всю Торопецкую волость, пограбили людей, побили купцов! Но отвадил их Ярослав, крепко да надолго отвадил…

Затем князь ходил на ямь и крестил корелу, после чего уже сам отразил нападение ями на свою землю. И, наконец, всего четыре года назад сокрушил крестоносцев на Омовже вблизи захваченного ими Юрьева! Умылись тогда кровью псы-рыцари, заметно ослабели после поражения меченосцы…

Немало и крепко повоевал за свою жизнь Ярослав Всеволодович – случались на его веку и громкие победы, и сокрушительное поражение. Он познал в бою быстрых, юрких половцев, стремящихся заманить преследующего врага в ловушку и часто бьющих из своих составных луков. И упрямых в сече булгар, помимо легкой конницы располагающих и пешими копейщиками, и тяжелой конницей бахадиров, равной гридням русичей в конной сшибке… Он познал ярость и доблесть в сече Мстислава Удатного – но всех их разбили агаряне-монголы, всех! Они захватили всю половецкую степь, взяли и разрушили многочисленные булгарские крепости, ничем не уступающие по защищенности детинцам русичей... Разгромили на Калке войско четырех сильнейших князей южной Руси – рать, что заметно превосходила силы тестя и старшего брата на Липице! Так как они с Юрием смогут противостоять монголам, коли пойдут они на Владимир, а то и дальше – на Новгород?!

Три тысячи конных гридей ведет за собой Ярослав. Это и Переяславльские ближники, и верные лично ему новгородские дружинники, с коими он взял Киев и утвердился в нем князем. И собственно киевские ратники – коих, увы, совсем немного... За годы вражды и соперничества русичей (а заодно и венгров, и ляхов!) за великий град, земля княжества оскудела – а после Калки не осталось и тени ее былой мощи! Разве что торки представляют из себя достаточную для сражения силу – но торки по древнему договору с князьями защищают степной рубеж, не влезая в бесконечные распри за Киев. Не удалось и Ярославу сманить их за собой…

Так кого же вести ему на помощь старшему брату? Времени на сбор ополчения у Новгородского князя в обрез. А ведь еще и вече должно утвердить его созыв – но удастся ли убедить людей пойти на войну? Вспомнят ли они, что после Липицы владимирская рать сражалась вместе с новгородской на Омовже? Осознает ли опасность вторжения боярская верхушка? Ярослав однажды уже душил голодом строптивых новгородцев, заняв Торжок и не пуская обозы с зерном из Суздаля. Но как быть, коли Суздаль падет, и некому будет сеять и собирать урожай будущим летом – а на севере вновь выдастся холодное да дождливое лето?!

А ежели не осознают – поднимется ли народ против князя, коли начнет он хватать да сажать в поруб бояр, посмевших не подчиниться?

Одни вопросы…

А тут ведь еще и с севера давят вороги… Сейчас его вои попирают копытами верных жеребцов землю Полоцка – пока еще сидит в нем русский князь… Но меченосцы и рыцари рижских епископов уже отняли у княжества данников из племен чуди! И отразили все попытки полоцких князей выбить немцев с занятых ими земель, где ворог во множестве возводит деревянные в большинстве своем замки – но с каменными цитаделями. Захватили псы-рыцари княжества Куконосское и Герсикское, зависимые от Полоцка – и перекрыли полочанам торговый путь через Двину, построив город-крепость Ригу в устье реки… Ослабело княжество в борьбе с крестоносцами – и тут же начали притеснять его литовцы! Последние также враждуют с католиками – но благодаря давлению внешнего ворога они сплотились, окрепли, приняли единого для всех племен князя! И в итоге смогли разгромно разбить меченосцев при Сауле два года назад, заманив тяжелую рыцарскую конницу на болота…

Хорошо бы заключить с литовцами союз, вместе с ними начав давить немцев – да только не хотят те союза. Они, окрепнув, захотели воевать, захотели больше земель да богатой добычи! И ныне чередуют удары то по Полоцкому княжеству, то по Смоленскому, и в Новгородские земли пытались влезть! И если до Калки смоленские рати успешно отражали натиск литовцев, то ныне все переменилось – ослабели смоляне, того и гляди захватят вороги княжество!

И вот что с этим можно поделать-то, а? Когда враг неудержимо напирает с севера – а с востока в большой силе пришли никому неведомые агаряне?!

Хотя… Кое-что все-таки можно. У полоцкого князя Брячислава Васильковича ведь подрастает дочка, уже заневестившаяся красавица Александра. И сосватав ее за старшего сына, Ярославу удастся сблизить Полоцк с Новгородом, отдалить его от литовского влияния! Тем более, будущие внуки смогут претендовать уже и на княжество… Наконец, для Александра такое решение также вполне удачно – молод сын, горяч, как бы не натворил бед из-за играющей в жилах крови! Лучше уж пусть с законной, венчанной супругой милуется, тогда глядишь, и детки побыстрее пойдут…

А ведь сейчас это важно, очень важно… Кто знает, чем кончится вторжения монгол – кабы не пришлось вместе с окрепшим уже сыном идти в сечу! А там всякое может случиться – но так хотя бы внук или внучка останутся... Но даже если и не с монголами Александру ратоваться – хватит и на его век походов да битв. Ибо меченосцы – точнее теперь уже тевтонцы – не остановят свой натиск на восток, на земли Руси, покуда не получат желаемое…

Или пока не будут истреблены!

Глава 6

…- Егор! Егор!!! Просыпайся!

Кто-то отчаянно трясет меня за плечо – и я выныриваю из сгустившейся во сне тьмы, словно из толщи воды, немного очумело оглядываясь по сторонам. В очередной раз переход от красочной, живой и едва ли не осязаемой яви к настоящему дезориентирует меня – особенно учитывая, что в своих сновидениях я являюсь безмолвным, а главное, бездумным свидетелем. И потому в первые секунды после пробуждения на меня накатывают эмоции от пережитого, а уже после начинается лихорадочное осмысление…

Вот и сейчас приходится привыкать к тому, что я стою не рядом с князем Юрием Ингваревичем в узкой стороже надвратной башни, и не слежу за яростной схваткой у надолбов, словно паря над ней, лишь иногда опускаясь – а мирно сижу за столом во всей той же избе! И следом меня догоняет отдаленно бьющаяся на задворках сознания мысль: мы не попадем в город подземным ходом. Ни одним из них…

Между тем Микула, добродушно усмехнувшись, подал мне деревянную миску с ароматной, пышущей жаром пшенной кашей, после чего едва ли не ласково произнес:

- Ну, здоров ты спать, тысяцкий голова! Насилу до тебя добудился –давно ведь уже все проснулись, кулеш сготовили, а ты даже не шелохнулся! Ночью что ли уснуть не смог?! Или…

Тут северянин чуть приглушил тон – о своих видениях я однажды рассказал ельчанам и Коловрату, еще в самом начале пути. Но остальные по-прежнему не в курсе... И не то, чтобы я не доверял хлопочущему у печки Ждану, но вот как-то не пришлось к случаю поведать и ему о своем даре провидца. Хотя видения меня уже очень давно не посещали, и я уже позабыл о своих «сверхспособностях», а тут вдруг… В ответ на вопрос Микулы я коротко бросил, давая понять, что сейчас не настроен что-либо обсуждать:

- Или.

Здоровяк-дружинник понятливо кивнул, не обижаясь на холодный ответ. Он вообще редко обижается, этот прекраснодушный богатырь – и тем страшнее та разительная перемена, происходящая с ним в схватке… Примирительно кивнув в ответ, я уже погрузил поданную товарищем же ложку в аппетитно дымящееся варево со стойким мясным духом, как дверь четырехстенка распахнулась, и внутрь ураганом ворвался Кречет:

- Собирайтесь! Сюда по реке татары идут!!!

Так и не донеся ложку с кашей до рта, я резко вскакиваю – синхронно с Микулой, с грохотом перевернув лавку! Но на это уже никто не обращает внимания – все бросаются к стоящим вдоль стен узлам с броней и шеломами.

Свой юшман я надеваю через голову, прямо на поддоспешник-стеганку. Да-да, то, что получилось сделать у пронского кузнеца Никиты по моему срочному заказу, иначе как юшманом не назовешь! До появления на Руси калантаря – первого образца комбинированного кольчато-пластинчатого доспеха – ждать еще примерно лет сто пятьдесят. А до изготовления бахтерецов поместной конницы или копирования у арабов юшманов и того больше. Но! Я-то ведь знал, чем хочу быть защищен! И технологически сделать из местной «дощатой брони» (ламеллярного панциря) и кольчуги единый доспех, оказалось не столь и трудно – особенно если знаешь, что хочешь получить!

Ламеллярный панцирь с такими же «дощатыми» наплечниками и «подолом» не берут ни срезни, ни рубящие удары сабель и мечей, ни даже мощные копейные уколы. Ибо сей «бронежилет» скреплен из наслоенных друг на друга пластин, сцепленных между собой ремешками или проволокой – фактически, воина закрывают сразу два слоя стальных «досок». Хотя конечно, сто процентов защиты не даст ни одна броня – все одно клевцы и узколезвийные чеканы способны пробить даже ламелляр, а булаве или шестоперу ничего пробивать не нужно. Переломанные кости и травмированные внутренние органы гарантированны и при внешне целом панцире… И при этом у «дощатой брони» остаются незакрытые промежутки между пластинами – подмышки, внутренняя сторона рук целиком, локтевые суставы.

Раньше я пытался носить панцирь вместе с кольчугой – но вся вместе броня гридя-русича весит столько, что я с великим трудом заставлял себя двигаться в схватке с требуемой скоростью! И под весом десятка-другого килограммов железа уставал все одно чересчур быстро, едва поспевая встречать вражеские атаки и бить в ответ…

Но за день перед выходом из Пронска мне удалось зайти к толковому кузнецу Никите и объяснить мастеру, что желаю получить по итогам. А сутки спустя его напряженной работы у меня появился «бронежилет» из несколько облегченного ламеллярного панциря (пластины оставили лишь на груди и животе, а также на спине) и прикрепленной к нему кольчуги, защищающей прочие участки корпуса. И то, что получилось, похоже, прежде всего, именно на юшман!

Жаль, правда, что соратникам переделать брони пока не успели…

- Сколько их?!

Также спешно облачающийся в собственную броню Кречет глухо ответил:

- Не знаю пока… Дозор заприметил только начало колонны, и тут же отправил гонца. И он предупредил, что идут татары ходко!

- Плохо!!!

Надевая наручи на предплечья, да затягивая на них шнуровку, я одновременно с тем лихорадочно качаю ситуацию. Кто это может быть, почему татары возвращаются? Дезертиры?! Вряд ли. Судя по сну, у Батыя сейчас хватает еды, ордынцев манит большая Рязань с богатой добычей, и все покоренные в настоящий момент одержимы жаждой наживы. Тем более, о разгроме Бурундая и Кадана татарам пока неизвестно, а значит, дезертиры точно поостереглись бы так смело идти по реке!

То есть вариант «договориться» с отпавшими от монголов покоренными отметается сразу.

А если не дезертиры – то «охотники за головами», наверняка из половцев. Идут вдоль реки, заглядывают в брошенные поселения, ищут «гражданских», кто при приближении врага спрятался в лесу, а после прохода орды вернулся в уцелевшие дома.

Кстати, умно! На пепелища ведь никто уже не вернется! Потому видать, далеко не все веси татары пожгли – приняли во внимание возможность возврата в них жителей… Теперь вот решили по ним пошукать – и думаю, не так уж и безрезультатно…

И что получается в итоге? Наверняка половцы, наверняка не так их много. Сотен пять – зачем посылать больше против баб да детей со стариками? Но принять бой в деревне даже с пятью сотнями степняков – значит потерять преимущество маневра, отдать врагу инициативу. Были бы хоть окна в избах нормальные, широкие да на уровне груди, можно было бы попробовать перебить врага, втянувшегося вглубь застройки, стреляя из луков и арбалетов. А так совсем не вариант: в ближней схватке на клинках, пешими да без строя – тут преимущество будет на стороне многочисленных нападающих…

Завершив оценку складывающейся ситуации, я первым выскакиваю наружу, немного опередив Кречета – и сразу же начинаю кричать, отдавая приказы воям:

- Елецкие и рязанские десятки – самострелы с собой, запас рогулек побольше, и на лыжах вдоль реки, лесом, навстречу татарам! Старший над вами – Микула!

Оборачиваюсь к выскочившему вслед за мной богатырю, и уже чуть тише добавляю:

- Обойдите татар со спины и рассыпьте в тылу их рогульки. Да пошире участок, чтобы конные прорваться точно не смогли! И как потянутся поганые назад, бейте из самострелов по колонне, прикрывшись деревьями.

Северянин понятливо кивнул, а я быстро добавил:

- И это, Микула… Как мне думается, к нам идут половцы, сотен пять – много нукеров за полоном посылать не к чему. С ними мы должны сладить – но если ворогов больше, и значительно больше, трижды труби в рог… Ну, с Богом!

Дружинник вновь кивнул и поспешил выполнять поручение – а я встречаюсь глазами с покинувшим избу Кречетом, и взгляд его кажется мне крайне недовольным! Но не обращая на него внимания, я продолжаю отдавать приказы резким, командирским голосом, крича на всю деревню во всю мощь глотки:

- Ждан! За тобой два десятка конных лучников! Бери белгородцев и переяславцев, скачите навстречу татарам. Сближаться не нужно! Подойдите на расстояние полета стрелы, ударьте по ним – а как начнут подступать к вам, сразу скачите назад! Уводите их к повороту, покажите ворогам свой страх – пусть думают, что вас действительно горстка… Остальные – строимся на реке за весью!

- Все сделаем!

Бродник с энтузиазмом побежал к лошадям, подгоняя выделенных ему воев, а я поспешно вышел за околицу веси, внимательно рассматривая русло Прони и стараясь понять – не ошибся ли я, в своем плане отталкиваясь от увиденных уже вечером складок местности?

Но вроде бы все верно. У деревни река делает довольно крутой изгиб – и спрятать за ним сотню всадников вполне возможно. Замысел мой прост – но слишком сложные схемы на войне и срабатывают редко… Лучники завяжут бой, вытянут на себя степняков, доведут до поворота, откуда резко ударим мы – в лоб, копейным тараном! Половцы не успеют ни уйти, ни разойтись в стороны на льду относительно узкого русла Прони, по обоим берегам которой растет лес. Легкие всадники наверняка попятятся под нашим напором – а сзади их путь к отступлению отрежет полоса «чеснока» и залпы арбалетчиков.

При этом ни Кречет, ни Коловрат не попытались осадить меня или предложить свой вариант действий – что в одночасье утвердило именно меня в качестве лидера отряда! По крайней мере, на время текущего боя… А вот когда мы покинули Пронск, тот факт, что на жалкие полторы сотни гридей приходится разом тысяцкий голова (то есть я!), реальный командир, управлявший остатками наших дружин во время последнего штурма (Кречет), и крайне авторитетный боевой вождь, по совместительству боярин (Коловрат), нехило так затруднил выбор единого для всех начальника! Собственно, до этой самой минуты у нас сложился триумвират, в котором ведущая роль постепенно уплывала как раз к самому авторитетному… Но быстрее прочих среагировав на внезапную опасность и предложив далеко не худший план ведения боя, я перетянул одеяло на себя. Судя по молчаливому укору дяди и ледяному спокойствию Евпатия, обычно вполне добродушному – мой неожиданный маневр они приняли с неодобрением. Но ведь приняли же!

А для меня сейчас самое важное – победить, победить умно, с наименьшими для нас потерями! И не дать никому из врагов уйти – до поры до времени Батыю лучше не знать, что в тылу его орудует крепкий партизанский отряд!

Первыми ушли вперед лыжники Микулы, следом поскакали по реке навстречу татарам конные лучники Ждана. Оставшиеся же ратники принялись неспешно выводить боевых жеребцов на лед, отправив заводных коней и лошадей лыжников в тыл с пятеркой воев. Большинство же дружинников готовятся к конной сшибке, проверяют, насколько хорошо подтянута сбруя, не сбилась ли где под седлом теплая, зимняя попона? Крепкий Буран невозмутимо проигнорировал ласковые поглаживания по холке – за место более легкого и быстрого Буяна я выбрал мощного, мускулистого и тяжелого жеребца, более всего подходящего для таранного удара! А вот верного четвероного друга, всегда отзывающегося радостным ржанием на любую ласку, я пока сделал заводным. Впрочем, выбор коня напрямую зависит от складывающейся ситуации и тактики боя – ратники Ждану, к примеру, выбрали как раз более скоростных и легконогих скакунов.

Взобравшись в седло, я перевешиваю на локоть прочный, треугольный щит, закрывший левую половину корпуса и большую часть груди, после чего беру поводья в левую руку. Правая же до поры остается свободной – копье сейчас висит на ременной петле, закинутой на плечо, а вторая, более узкая, фиксирует ее на стопе, вдетой в стремя... И в очередной раз с потаенной радостью я задумываюсь о том, что мне крайне повезло проснуться в теле предка, владеющего конным боем, и хорошо знающего лошадей. С моим реконструкторским опытом здесь ловить было бы абсолютно нечего!

Блин, подумал о реконструкции – и сразу вспомнил и про столь далекий дом, и про семью... А ведь по дому и родителям я все-таки очень сильно тоскую… Когда есть свободная минута, и я вдруг осознаю, что пришел сюда из будущего, а не прожил в порубежном со степью Ельце всю жизнь!

…Томительно тянутся минуты ожидания до столкновения с врагом. На реке слышны пока лишь отдаленные возгласы татар да понемногу приближающийся к нам топот копыт многочисленных лошадей… С опаской я поглядываю на лед, ожидая услышать, как начинает он хрустеть под тяжестью жеребцов – но нет, держит крепко. Осматриваюсь по сторонам – сосредоточены, серьезны воины, ждущие схватки; разговоров практически не слышно. Не тянет на поговорить людей перед сечей, что станет для кого-то последней… Только изредка раздается чей-то одинокий голос, да всхрапывания коней.

Но вот, впереди наконец-то послышались крики воев Ждана, приближающихся с каждой секундой – и из-за изгиба берега вдруг показался первый всадник, развернувшийся в седле и посылающий очередную стрелу в невидимого пока противника. Этот тактический прием в моем настоящем называется «парфянский выстрел» – обратиться к преследующему тебя врагу и выстрелить в упор! Правда, мои молодцы бьют как раз на максимальную дистанцию, да и нет ничего такого особенного в этом приеме – он известен всем без исключения степнякам.

За первым дружинником показался второй ратник, затем третий… Затем группа сразу из пяти всадников, ведущих за собой еще трех коней – через седло одного перекинут раненый (надеюсь, что раненый!) русич, не подающий признаков жизни… А еще два скакуна летят вперед без седоков – и у всех воев из щитов, перекинутых за спины, торчат по две-три стрелы.

- Да что же это такое…

Горестный возглас раздается справа и позади от меня – но я не оборачиваюсь: отчего-то вдруг стало очень стыдно и страшно посмотреть в глаза воев, чьих соратников я использовал в качестве живой приманки… Между тем, из-за поворота выскакивает еще трое всадников, и я в нетерпении подаю жеребца пятками в бока, посылая Бурана вперед и одновременно с тем стаскиваю из-за плеча кавалерийскую рогатину. Моему примеру следуют и прочие гриди…

В это же время за тройкой дружинников показались еще два скакуна без наездников. И, наконец, группа из пяти всадников – да чуть позади их шестой! В нем я узнаю бродника – он смело замыкает свой отряд и по-прежнему ведет бой, посылая в преследующего врага очередной срезень!

Но тут же прилетевшая вдогонку стрела ударила в правое «колено» жеребца Ждана! Конь его взвился, скакнул вперед, истошно завизжав от боли – а после принялся падать на бок… И все происходящее словно бы замедлилось на моих глазах, позволяя отчетливо разглядеть, как ловко освобождает бродник ноги из стремян, как падает – и тут же перекатывается на льду, в стороне от коня. Бодро вскакивает, сжимая в руках уцелевший лук – и замирает на месте, перед скачущими в его сторону татарами…

- Уходи! В сторону – уходи!!!

Я кричу во все горло, одновременно с тем посылая Бурана в галоп и склонив рогатину параллельно земле. Пальцы правой до боли стиснули ее древко, плотно зажатое также и подмышкой… Жеребец послушно и как кажется, радостно срывается на тяжелый, стремительный бег, от которого в ушах свистит ветер – и я чуть наклоняюсь в седле вперед, приникая к коню, сливаясь с ним словно бы в единое целое!

Ждан меня услышал – или просто отошел от ступора после падения да гипнотизирующего вида накатывающей на него конной массы! Бродник резко рванул в сторону берега, убегая от татар – а последние уже показались за поворотом, и принялись испуганно тормозить лошадей, разглядев нас!

Но в следующий миг где-то далеко впереди тревожно проревел знакомый до боли рог – трижды проревел. И сердце мое будто ухнуло куда-то вниз…

Но переиграть уже ничего нельзя! И ускорившись до того, что ветер засвистел в ушах, я стремительно понесся прямо на степняков, уже подавших своих коней назад, но не способных уйти из-за напирающих со спины соратников! В груди при этом все сжимает от страха и одновременно восторга, и жажды схватки, и ярости, и чувства собственной правоты – правоты воина, защищающего свою землю! В груди зарождается настоящий рык, невольно срывающийся с губ – а в следующий миг я во всю мощь легких, бешено заорал:

- СЕВЕ-Е-Е-Е-Р-Р-Р-Р!!!

Глава 7

- СЕВЕ-Е-Е-Е-Р-Р-Р-Р!!!

Пятящиеся половцы попытались использовать то единственное оружие, что сейчас им доступно – они начали стрелять по нашим лошадям, развернувшись в седлах назад. Но Бурану вражеские срезни нипочем: грудь его защищает пластинчатая броня, голову – стальной налобник! Дико заржав, конь лишь ускорил свой бег, неся меня на побелевших от страха поганых – и я еще сильнее стиснул древко рогатины, понимая, что считанные мгновения спустя столкнусь с врагами…

Какой-то храбрец решил отправить стрелу точно в мою голову – но мне повезло увидеть сосредоточенного, бледного от напряжения нукера, с усилием оттянувшего тетиву биокомпозита к подбородку, и при этом смотрящего прямо в мои глаза! Мы на мгновение встретились взглядами – и тут же по спине обдало волной смертного холода… Я скорее рефлекторно, чем осознанно, вскинул щит вверх, одновременно с тем опустив голову, и нацелил наконечник рогатины в грудь храброго стрелка…

Прочный, обтянутый кожей щит ощутимо дернулся от ударов – дважды! Еще один срезень безрезультатно, хоть и чувствительно, долбанул своим широким наконечником по броневым пластинам юшмана, заставив меня зашипеть от боли – не только замеченный мной смельчак выбрал меня целью, не только он…

А удар сердца спустя древко моего копья вдруг дернулось с такой страшной силой, что я едва удержал его в руках!

- А-а-а-а-а-а-а!!!

По ушам хлестнул отчаянный, полный животного ужаса и боли крик степняка, насквозь пробитого копьем! И тут же правой руке стало непомерно тяжело держать его древко – на рогатине повис сраженный мной враг! А всего мгновением спустя я и сам едва удержался в седле от мощного толчка: Буран врезался во вражеского, значительно более мелкого жеребца, буквально снеся его в сторону!

Раздался громкий хруст – и древко ожидаемо сломалось под тяжестью насквозь пронзенного копьем половца… Пытаться освободить рогатину никакой возможности не было – и я тут же вырвал из ножен саблю, от души рубанув ей по шее показавшего мне спину кипчака!

- Бе-е-е-е-й!!!

Справа и слева поганых дружно таранит сотня гридей, вышибая поганых из седел! А более умные и опытные дружинники, видя перед собой бездоспешных врагов, используют при атаке не скорость разгона своих жеребцов, а бьют именно рукой, нанося экономные, точные уколы. Их хватает, чтобы смертельно ранить татар, но не потерять при этом рогатину… Хотя при этом какой-то умелец да силач и вовсе сумел высоко задрать копье с телом убитого им половца!

- Бей!

Это кричу уже я, скрестив клинок с озлобившимся, развернувшимся ко мне всадником. Но успев лишь принять на плоскость сабли обрушившийся справа удар, с ответной контратакой я необратимо опаздываю: Буран неожиданно встал на дыбы (отчего испуганный подобным маневром жеребца я что есть силы вцепился в сбрую!) – и обрушил на моего противника тяжеленные передние копыта! Задним умом я понял, что целью Бурана был степняцкий конь – но одно из передних его копыт попало точно в грудь врага, вышибив его из седла!

А после победного, оглушительного ржания животного мне и вовсе отчаянно захотелось с него слезть! Ибо оно было похоже на рев какой-то потусторонней твари…

От рухнувшего слева-сверху клинка закрываюсь щитом – а ткнув саблей навстречу (малая ее кривизна позволяет наносить колющие удары, как шашке), я отчетливо ощущаю сопротивление вражеской плоти… Словно оружие стало со мной единым целым, продолжением руки! И тут же мне вновь приходиться ставить блок от размашистого, рубящего наискось удара – атака вновь следует справа! Но парировав ее, я успеваю рубануть в ответ – развернув кисть и предплечье, стремительно описав клинком короткую дугу да чуть привстав в стременах! Отточенная сталь разрубает горло обреченного поганого – и из него фонтаном бьет кровь, попав и на меня…

- Бей!!!

…Таран получился удачным – в одночасье мы ссадили на лед под две сотни поганых, потеснив назад массу остальных. Хотя бы в чем-то я был прав – нам противостоят половцы! Легковооруженные конные лучники, действительно опасные на расстояние, но без шансов уступающие нам в лобовой сшибке… Как воеводе, мне удалось в полной мере реализовать все наши преимущества – нанести внезапный для противника копейный удар, от которого степняки уйти не успели, и навязать бой на относительно узком участке речного русла, лишив врага свободы маневра!

Но если кто-то рассчитывал, что кипчаки не будут сражаться, что они не представляют гридям угрозы в сече – тот сильно заблуждался. Обреченные драться, не видя для себя спасения в бегстве, степняки яростно накидываются на нас, стремительно рубят саблями! И их легкие клинки сверкают молниями, высекая искры из брони русичей, с отчетливом треском вышибая щепу из щитов!

Свое собственное уязвимое место – открытое лицо, защищенное лишь «наносником» шлема – я вынужден из раза в раз прикрывать щитом, отвечая на атаки ворогов едва ли не вслепую. Уже дважды мне зацепили правую руку повыше предплечье – но оба раза кольчуга удержала вражескую сталь, хотя мышцы от ударов будто онемели…

В очередной раз слепо рублю навстречу – и вдруг ощущаю сильное сопротивление, от которого аж в пальцы отдало болью! И в этот же миг слышу скрежещущий хруст сломанного клинка… Чуть приопустив щит, я успеваю увидеть, что противник принял мою атаку на стальной умбон собственной защиты (не так и много щитов у половцев, но они есть)! Внутри все обрывается, леденеет; я как смог, закрываю щитом правую часть корпуса, лихорадочно нашаривая пальцами рукоять подвешенной к седлу булавы… И тут же пропускаю мощный укол в живот слева!

Кольчуга колющей атаки бы не выдержала – а вот ламеллярные пластины устояли. Охнув от чувствительного толчка, одновременно с тем я наконец-то нашарил пальцами рукоять пернача! И, сдернув его ременную петлю с седельного крюка, с яростью обрушил шипастое навершие на голову кипчака! А он как раз провалился в удар, поспешив уколоть в открывшуюся под моим щитом брешь, и не успев закрыться собственным… Булава задела висок степняка по касательной – но этого хватило, чтобы мой враг безмолвным кулем вывалился из седла под копыта своего же жеребца!

…И вновь с обеих сторон щедро сыплются удары, и вновь трещит мой щит под рубящими его клинками, и вновь я едва ли не вслепую отвечаю, нанося тяжелые удары пернача… Половцы не единожды достают мою голову – но сталь шлема и кольчужная бармица пока успешно держат их атаки. Хотя перед глазами уже все начинает плыть и темнеть, да в черепушке все сильнее шумит… И радуюсь я лишь тому, что и по правую, и по левую от меня руку на врага напирают соратники. Будь иначе, и кипчаки однозначно бы меня зарубили, обойдя с флангов – никакая броня бы не спасла! Правда, где-то на задворках сознания бьется поганенькая мысль: «отступить, дать себе передохнуть, прийти в себя»… Но в строю всадников меня крепко держит понимание того, что выйди я из схватки, и в образовавшуюся с моим уходом брешь тут же полезут степняки, нанося русичам удары с менее защищенных боков…

В какой-то момент я вдруг осознал, что крепко колебались обе сражающиеся стороны. И на пределе сил напирающие, теснящие половцев гриди, утомившиеся уже драться в своих тяжеленных бронях, и поганые, неспособные сдерживать яростный натиск бронированных всадников, неся при этом значительно большие потери… И возможно, именно последних, самых тяжелых мгновений схватки, когда казалось, что уже не поднять руку для очередного удара, что враг вот-вот найдет брешь в твоей защите и срубит тебя – мгновений, пережитых исключительно на характере… Возможно именно их хватило, чтобы пересилить врага, чтобы морально выстоять в тот миг, когда он сломался!

А может, монгольский командир видя, что его отряд буквально перемалывается под ударами булав, чеканов и клинков орусутов, решил отвести людей на безопасную дистанцию, и таки расстрелять наших коней… В любом случае, враг неожиданно подался назад, ускоряясь с каждым мгновением – оставив меня оторопело смотреть прямо перед собой! Но тут же я бешено закричал во всю мощь легких, срывая связки – будто десятком секунд ранее не держался на последнем напряжение сил:

- Вперед!!! Надо догнать их – иначе лошадей постреляют!!!

Вообще-то маневр степняков более всего похож на ложное отступление – но просто неоткуда взяться второму отряду, что ударил бы сейчас нам во фланг! Да, подобные приемы Субэдэй практиковал и на Калке, и в Котманской долине в Грузии – но ведь не в лес же, растущий по берегам Прони, ушли всадники монгольского кюгана? Нет, это очевидное отступление с целью оторваться от нас, да перебить жеребцов стрелами… Видать, до задних рядов половцев наконец-то дошло, что им нужно разворачивать коней, а не напирать в спины соратников! Или все-таки тысяцкий поганых отдал конкретный приказ…

Вот только вряд ли ведомо отступающим, что впереди их ждут полоса «чеснока» и залпы арбалетных болтов!

- Не отставай, братцы, нужно добить их!

Татары, оправдывая мои самые худшие ожидания, быстро отрываются от погони, одновременно с тем начав активно стрелять... Но тут впереди раздается оглушительный конский визг, и мои губы сами собой исказились в свирепой усмешке: добрались, значит, вороги до рогулек железных! Сейчас там наверняка образовалась каша мала из животных, уже упавших со всадниками на лед, и врезающихся в них наездников, не успевших затормозить! А из-за деревьев уже бьют по ворогу вои Микулы, вооруженные самострелами – залпами бьют по незащищенным никакой броней кипчакам! Между прочим, шиты арбалетные болты пробивают едва ли не насквозь…

В подтверждение моей догадки улепетывающие татары сильно замедлились, некоторые вновь стали разворачиваться к нам – а над рядами гридей вдруг раздалось неожиданно дружное, громогласное:

- С нами Бог!!!

Я не поспел крикнуть вместе с соратниками, прошептав их клич одними лишь губами – а навстречу мне уже рванул половец, яростно оскалив рот и заходя с правой стороны…

Противник выставил вперед руку с зажатой в ней саблей, очевидно намереваясь нанести колющий удар – наверняка действует, отчаянный… Но в тот миг, когда мы уже практически поравнялись, и я уже начал атакующее движение булавой – с оттягом, из-за спины – нервы у врага сдали, и он в последний миг попытался закрыться саблей! Останься у меня мой клинок, и ворогу удалось бы защититься… А так древко тяжелой булавы буквально рухнуло на сталь, провалив блок противника – в то время как стальное навершие врезалось в лицо страшно закричавшего от боли поганого!

- Бе-е-е-е-й!!!

…Оставшаяся схватка вылилась в уже избиение сгрудившихся, скученных татар, зажатых между перемалывающими их гридями с одной стороны, и широкой полосой «чеснока» с другой. К тому же каждый арбалетный залп бойцов Микулы находил свои цели среди густой толпы степняков… И наконец, умница Кречет принялся громко кричать на половецком:

- Сдавайтесь! Сложите клинки и сдавайтесь! Пощадим!!!

И ведь начали же сдаваться, начали! Полторы сотни кипчаков побросало оружие, порубив наиболее отчаянно беснующихся десятников-монголов, в исступлении хлещущих своих нукеров плетьми… Впрочем, даже монголы в большинстве своем разумно побросали на лед сабли и палаши вслед за более разумными и догадливыми подчиненными!

Да, полторы сотни татар сдалось в плен. И еще пять с половиной сотен погибло под стрелами конных лучников Ждана, арбалетчиков Микулы, копейного тарана гридей, во время бегства, наткнувшись на «чеснок» – и наконец, во время яростной, бескомпромиссной сечи! Лишь окончательно выйдя из схватки, я осознал, насколько же мне плохо после боя, как болит словившая несколько ударов голова… С трудом покинув седло Бурана, я отошел в сторону растущей едва ли не у самого берега березы, после чего облокотился на ее ствол, жадно вдыхая чистый, свежий морозный воздух. Во время боя этого не замечал – но сейчас осознал, насколько же тяжелым был густой смрад свежей крови и раскроенных внутренностей... На контрасте аж замутило… Но я быстро собрался, понимая, что сейчас не время уступать своим слабостям. Совсем не время!

- Десятники, сосчитать потери, доложить! Полоняников вяжем, можно конской сбруей – и треножьте их попарно, чтобы не сбежали… Да ко мне приведите пару-тройку самых напуганных, кто не станет запираться и все расскажет!

В очередной раз заявив о себе, как командир, я принялся терпеливо ждать, когда приведут языков, и «сержанты»-десятники доложат о потерях.

Забавное дело – в дружинах русичей были звания тысяцкого и сотского голов, то есть тысяцких и сотников, если по-простому. А вот десятников (аналогичных сержантам моего мира), имеющихся в монгольской орде и заметно упрощающих управление войском, не было. Так вот, перед выходом из Пронска я все-таки настоял, чтобы людей разбили на десятки и поставили над ними старших, наиболее авторитетных бойцов с задатками лидеров. Правда, быстро выявить их получилось не везде: в части «отделений» (изначально собираемых из хорошо знающих друг друга земляков-дружинников) воев пришлось смешивать. Но в конечном итоге наша полуторасотенная «рота» была разбита на «отделения» целиком – и каждое получило десятника!

Такое вот вроде бы незначительное прогрессорство – но местные и так приняли его с большим трудом, в штыки! Ибо привыкли держаться земляков, разбившись на разнокалиберные ватаги…

Минут пять спустя ко мне привели трех «языков» и сообщили о потерях: девятнадцать убитых, тринадцать раненых, семеро тяжело. Вроде бы и не столь много по сравнению с половцами, а вишь ты… Нет пятой части отряда. И ведь чтобы раненые уцелели, нужно выделить им еще не менее десятка, а лучше полтора в сопровождение! То есть, дружина не досчитается уже третьей части воев…

А еще ведь нужно что-то решить с пленными. Кречет все грамотно сделал, призвав половцев сдаться – тем самым он спас жизни десятку, а то и больше русичей. Но теперь нужно что-то предпринимать, что-то совершенно экстраординарное! Ибо ни вести за собой, ни гнать обратно в Пронск, ни отпустить поганых мы не можем. Более того, полторы сотни лишних ртов нам банально не прокормить, так что напрашивается единственный выход…

На который никто из русичей не пойдет. Ибо перебить полоняников не по понятиям местных. Вообще не по понятиям! Тем более, дядька ведь обещал их пощадить… Хотя есть один вариант. Относительно гуманный, но точно гарантирующий, что со сдавшимися в полон не будет проблем...

Кивнув десятнику, доложившему о потерях, я попросил его позвать Кречета, после чего принялся внимательно, вдумчиво так, с нехорошим блеском в глазах рассматривать молодых, тщедушных половцев с затравленным выражением на лицах. Вояки, чтоб их… Сейчас кажутся трусливыми и безобидными овечками – но ведь допусти подобных «овечек» до гражданских, и покажут они себя во всей красе, не взирая ни на мольбы, ни на уговоры жертв…

Твари, блин…

А меня боятся – это очевидно. Хотя я даже не пытаюсь картинно взяться за кинжал или схватить прислоненную к дереву, окровавленную палицу. Может, потому что нет фальши, и боятся? Глаза прячут, трясутся, стоя на коленях и опустив взгляды…

Подходит Кречет. Уставший, мокрый, со слипшимися на лбу волосами и свежим, кровоточащим рубцом на щеке. Смотрит на меня все так же неодобрительно – и я не удержался, поднял руки в предупредительном жесте, после чего как мог более мягко произнес:

- Не серчай, дядька. Нужно было сообразить, как действовать – быстро, и чтобы наверняка. Как видишь, у меня получилось… А теперь пожалуйста, помоги мне как толмач – я хочу расспросить их, куда шли, зачем, есть ли подобные отряды поблизости. Поможешь?

Кречет помолчал всего пару мгновений, а потом неожиданно для меня тепло улыбнулся и ответил ободряющим тоном:

- Да не серчаю я, Егор. Просто непривычно мне, что ты так быстро вырос как воевода, и теперь мне указания даешь. Но делаешь ведь все толково – как ты сказал, быстро и наверняка! Так что на что сетовать?! А с языками я помогу, отчего бы не помочь их разговорить? Да, поганые?! Не будете ведь молчать?!

Пленники вздрогнули от резкого возгласа дружинника, а один и вовсе затрясся крупной дрожью. Н-да уж, эти точно в героев играть не станут…

Глава 8

Допрос «языков» прошел быстро и результативно. Я оказался прав в своих догадках – половецкий отряд практически в тысячу нукеров отправили в сторону Пронска с целью поиска новых рабов и добычи спрятанных русичами припасов. Причем степняки прошли по весям вполне себе результативно – нашлось немало жителей, кто не рискнул идти в столицу вслед за княжьей ратью, а пересидел один день в лесу, пока орда идет мимо. После чего вернулся в свои жилища... Может, люди испугались, что Рязань могут взять штурмом или что на всех не хватит крова и еды – вполне объективные страхи, кстати! А может, просто не решились оставить дома и заготовленное на зиму, да припрятанное до поры зерно и прочие припасы, понадеявшись на извечное русское «авось»… Но как бы то ни было, нахватали степняки примерно сотен пять полона – назвать точное число «языки», конечно, не смогли, но ответили что-то про «половину нашего отряда».

А это ведь не считая тех, кого зарубили при захвате – включая мешающих ублюдкам детей, пытавшихся оказать сопротивление мужиков и юнцов, замученных до смерти баб и девок, умерших от внутренних кровотечений… Поначалу об этом напрямую никто не сказал, но я уловил что-то в недомолвках, в быстрых переглядываниях между пленными, опасливых, затравленных взглядах. И тогда сам попросил Кречета обратиться к ним спокойным, добродушным тоном, пошутить про баб, про малолетних «щенков», мол, воин воина всегда поймет… И один из половцев клюнул на детскую приманку, ответил на шутку, похвастался тем, что в первый раз попробовал девственницу, пытаясь, очевидно, как-то разрядить обстановку… Дурак. А у меня перед глазами вдруг встали картинки из когда-то пробравшего до печенок фильма «Солнцепек» – а точнее самые первые сцены с зеками-мародерами, встали, как наяву! И тут же я вдруг ясно представил себе визжащую и плачущую под этим трусливым ублюдком девчонку, отчаянно надеющуюся на спасение, коего не последовало… Матерей, рыдающих у разрубленных напополам младенцев – мешали выродкам своим отчаянным криком… Беременных, кому для забавы распороли животы. Представил себе отчаяние стариков-отцов, бессильно взирающих на творимое над их родными насилие… Я когда-то читал про черный беспредел, устроенный татарами на Руси – но тогда это было столь далеко от меня, что не зацепило, не задело. А теперь вдруг тяжкие строки прочитанного ожили перед глазами, налились пугающими красками, обрели жизнь – и смерть… И волна удушливого гнева разошлась по груди, перехлестнула горло – аж в глазах на мгновение потемнело... Мне, правда, еще хватило выдержки узнать, когда отряды разделились, и оставшаяся часть тысячи ушла вместе с полоном и частью обоза. Телеги степняки также использовали трофейные, нахватали по весям.

А потом, выведав все от «языков», я без всякого сожаления и рефлексии взялся за рукоять стоящей у ствола дерева булавы – и резко, без замаха, размозжил голову признавшегося в изнасиловании. Он первым получил справедливое воздаяние – но далеко не последним: на глазах помрачневшего, но ничего не говорящего Кречета, я добил оставшихся пленников, громко заверещавших от ужаса и пытавшихся бежать. А затем прямо посмотрел в глаза дядьке и едва ли не прорычал, переведя дух после короткой погони:

- Они должны были за все ответить!!!

Кречет ничего не сказал – но спустя пару секунд медленно, тяжело кивнул. А я, ободренный поддержкой дяди, на глазах охреневших от расправы русичей и онемевших от ужаса степняков-полоняников, коих уже успели связать и «стреножить», проревел во весь голос:

- От «языков» я узнал, что они творили беззаконие над мирными жителями! Они насиловали девок и баб, порой до смерти, убивали детей и стариков, рубили младенцев! Если это не заслуживает смерти, то что заслуживает?! Мы обещали полон людям – но я не вижу здесь людей, это поганая нелюдь в человеческом облике! И мы должны очистить нашу землю от погани!!!

Однако ратники, пусть даже и проникшись моим яростным криком, не бросились на половцев, не стали рубить связанных и безоружных – видимо, просто не смогли. И я, только что переступивший внутри себя через какую-то черту, вдруг понял, что вои эту черту переступить пока не готовы. Да, в запале боя они видят ворогов и истребляют их – но сейчас перед ними испуганные пленники, не способные себя защитить. И убивать их без реально веской причины они не смогут… Все осознав, я как-то быстро успокоился и уже чуть спокойнее произнес, обращаясь к гридям:

- Отпустить их просто так мы все одно не можем. Натворят делов на обратном пути… Рубите им пальцы на правой руке все, чтобы никто из них, никогда не смог бы взять в руку рукоять сабли или даже нож! И на левой руке еще пару, большой и указательный. Десятники, вы старшие – следите за тем, чтобы никого не упустили!

Вои медленно, с неохотой двинулись к начавшим было дергаться в путах пленникам. Первый "кандидат" дернулся в путах, попытался было в ужасе бежать, увлекая за собой стреноженных товарищей – и его зарубили походя, видно рефлекторно среагировав на резкий рывок. Остальные оказались сообразительнее - или трусливее... Но бежать уже не пытались. И вскоре пленников начали изувечивать под их дикие крики, в нос шибанул запах свежей крови – а я вдруг с мстительным удовлетворением вспомнил про волков, терзавших на реке останки рязанских дружинников. Туда пришло несколько стай, и наверняка ведь еще не успели уйти… Запах свежей крови из сочащихся ран поганых привлечет хищников как раз тогда, когда они успеют проголодаться… Нет, эти выродки от своей судьбы не уйдут! Точно не уйдут!!!

- Когда закончите – развяжите и гоните прочь пешими, в сторону Пронска. Кто посмеет пойти следом за нами, перебить стрелами – нельзя, чтобы они предупредили своих! Всех наших раненых собрать, отвести обратно в дома. С ними пусть останутся по одному соратнику из десятка, десятники определят, кто… Остальные – как можно скорее готовимся к выходу, забираем стрелы половецкие, лошадей! Нужно успеть спасти наших полоняников прежде, чем их доведут до стана Батыя!

…Сборы заняли минимум времени – ибо мы очень спешили. Дело вот в чем: расстояние по реке от Пронска до Рязани (современного мне Спасск-Рязанского) составляет что-то около ста двадцати километров, плюс-минус. В среднем орда делает марш от двадцати пяти до тридцати километров в день – речь именно об орде, а не летучих передовых отрядах (как тумена Субедея), способных вырваться вперед. Основная же масса всадников вынуждена плестись со скоростью движения обоза… Мы же за два дня прошли километров под восемьдесят – до Рязани по-хорошему нам остался один дневной переход! Если монголы шли по Проне пять дней, вылазку Юрий Инвагревич организовал на вторую ночь осады, то выходит, что она случилась прошлой ночью. Если я не ошибся в расчетах… А до Переяславля-Рязанского (куда и «перенесли» Рязань по указу Екатерины II) от столицы еще под пятьдесят километров, причем Субэдэй тратился на захват заложников, грабежи и формирование обоза – значит, идти ему как минимум два дня, на третий произошел бой… Так, получается, что он состоится сегодня! Но в любом случае, помочь Еремею Глебовичу мы не можем – а вот полоняникам должны успеть, коли поднажмем! Ибо разделилась половецкая тысяча вчера днем – и если налегке всадники прошли под пятнадцать верст, остальные формировали обоз (да продолжали куражится с бабами!), и выступили только этим утром… Верст пять они пройти за сегодня уже наверняка успели – а значит, отрыв составляет все двадцать! И если до вечера их не догнать, то в сумерках обоз с полоном присоединиться к орде!

Если бы не масса трофейных жеребцов – рассчитывать перехватить их было бы бессмысленно. Но заводных коней у нас теперь много – и шанс, пусть и небольшой шанс вызволить мирняк все же есть…

В строю от дружины осталось всего ничего – под сотню ратников, и даже учитывая, что мы справились с вдвое большим отрядом, легкой прогулки никто не ожидает. Для меня самой радостной новостью была та, что Ждан уцелел – но на этом радости временно кончились: нам предстоит бешеная погоня и нелегкий бой, во время которого враг наверняка попробует прикрыться мирняком, словно живым щитом!

Собственно, с хашаром поганые так и поступают.

…Утоптанный, примятый снег на льду, сливающийся в единое белое полотно, да заснеженный лес по берегам реки, с изредка встречающимися прогалинами – как кажется, пейзаж не меняется вот уже несколько часов. Ход времени, к слову, удается отследить лишь по движению небесного светила, уже опасно клонящегося к закату – еще чуть-чуть, и начнет ведь смеркаться! А так меня не покидает ощущение, что скачем мы целую вечность - и одновременно с тем, что отправились в погоню только пять минут назад…

Никто не ведет отвлекающих от тяжких дум разговоров, даже одиноких возгласов не раздается вокруг меня – только хрипы лошадей до сбивчивое, сопящее дыхание людей… Правда, трофейная коняга подо мной хрипит уже реально пугающе – еще чуть-чуть, и падет! Уже третья… И последняя – выбирали мы себе самых крепких жеребцов противника, забраковав вторую половину как пострадавших в сече или слишком дохлых. Тяжело дыша, я чуть торможу коня, после чего с явным усилием покидаю седло: поясница отчаянно ноет после продолжительной гонки, бедра налились свинцовой тяжестью, в глазах темнеет от резких движений – устал. Все мы устали… За время «марш-броска» даже не пытались устроить привала, подкрепляясь сушеным мясом и водой в моменты, когда переходили с рыси на шаг.

Но воины не ропщут – особенно после того, как мы миновали место ночной стоянки татарского обоза. На которой остались десятки жертв поганых – среди них распластались на льду и женщины с распоротыми животами, и зарубленные детки, и обезглавленные старики... Все, как я говорил, все мои страшные догадки воплотились в жизнь! Став бессильными свидетелями уже случившемся расправы, дружинники ускорились уже без команды, страстно желая предотвратить повторение кошмара! На этой войне им уже не раз доводилось проливать кровь, и ратники понимали, чего ждать в случае поражения. Но так получилось, что все мы впервые стали реальными свидетелями военных преступлений, а точнее жестокой расправы над беззащитным мирняком… И вои ожесточились, собрались, рассвирепели! Теперь все то, о чем я говорил еще после боя, стало для них осязаемым, живым – личным. Я уверен, что отдай я приказ о казни полона именно сейчас, рука бы ни у кого из воев не дрогнула… А ведь были ещё жертвы – из тех пленников, кто просто не смог держать темп движения обоза поганых. Их безжалостно зарубили и бросили на льду – в основном молодые девушки, кто от сильной боли не смог идти слишком долго... Некоторых снова насиловали, прежде чем убить – оставив лежать с бесстыже задранными подолами и широко раздвинутыми ногами.

И ведь никого не пожалели, твари! Никого!!! Не тронула выродков ни девичья красота, ни отчаянные, едва ли не детские мольбы только-только переступивших порог девичества жертв... Отводя взгляд от тел тех, кого нам уже никак не спасти, я невольно замечал слезы на глазах молодых воинов – да и у самого мутная пелена периодически застилала взор... У тех же гридей, кто постарше, почернели лица, а во взглядах загорелся такой мрачный, жуткий огонь, что я едва удержался, чтобы не напомнить им про их утреннюю сердобольность!

Так хотелось хоть как-то выплеснуть накопившуюся в душе черноту...

Но изувеченным ублюдкам и так не уйти – а мы все еще преследуем обоз, насквозь мокрые от пота, замерзающего прямо на стеганках! И подгоняя коней с каждой новой "находкой"... Броню пока все сняли – в ней скакать было бы просто невыносимо...

Перевесив седельные сумки на Буяна и погладив жеребца, мысленно попросив прощения у верного боевого товарища за последующую гонку, я уже запрыгнул в седло, как вдруг впереди показался воин в половецком халате, с половецкий же саблей, луком и стрелами, на половецком жеребце, ведущий за собой еще двух коней. Мгновение спустя я узнал во всаднике ливенского дружинника – его лицо примелькалось мне за время боев, но имени я сейчас не вспомнил. Между тем русич, доскакав до нас настоящим галопом, с трудом выпалил наверняка пересохшим горлом (до того хриплый у него голос!) столь ожидаемое нами послание:

- Все! Показался впереди обоз… Ждан ждет приказа!

Выслушав гонца, я молча схватился за седельные сумки, спешно извлекая из них свернутый юшман, шелом да наручи – и моему примеру последовали все без исключения семь десятков ратников... Оставшиеся жн три десятка воев, пересев на самых быстроногих и выносливых степняцких коней, загодя облачились в трофейные, практически не забрызганные кровью халаты половцев, напяленные поверх кольчуг, и взяли с собой лишь половецкое оружие. Они сразу вырвались чуть вперед, выполняя функцию головного дозора, следуя на полверсты впереди нас… И одновременно с тем являются моим «троянским конем».

- Все, скачи обратно да передай Ждану – пусть сближается с обозом неспешно, а как мы покажемся, тогда вам и начинать!

Переведя дух и пересев на нового, чуть более свежего жеребца, ратник поскакал назад – а мы двинулись следом, пока лишь бодрой трусцой… По моей задумке, отряд неугомонного бродника (узнав о моей задумке, он сам напросился на рисковое задание с остатком конных лучников!) будет неспешно сближаться с обозом, пока уже мы не окажемся в поле зрения татар. И до этого момента Ждан продолжит выдерживать небольшую дистанцию, что вряд ли вызовет опасение у поганых. Ну, а дальше ряженые ратники сблизятся с противником, Ждан при необходимости сообщит степнякам, что они отправлены самим Бурундаем к Батыю с важным посланием, да сообщит, что сзади следует отставшая часть сотни вместе с кюганом и уцелевшими монголами-джагунами! И потребует дать проход, коли половцы растянули свой отряд на всю реку… Далее по ситуации: или мои дружинники проскачут вперед колонны, рассыплют там «чеснок» и развернувшись, ударят по голове татарского отряда (а еще лучше, доскачут до охраны именно полона!) – или же сразу вступят в бой. Это коли половцы что-то заподозрят и попытаются остановить отряд… В любом случае, подобраться поближе дружинники смогут – а учитывая, что у каждого в седельной сумке спрятано по арбалету, кои вои прямо сейчас должны взвести… Ошеломить врага и навести шороху им удастся практически наверняка.

А уж там должны поспеть и мы…

Минуты ожидания перед схваткой – вот, пожалуй, самое сложное для меня в битве. Не считая самой битвы, хах! Но на самом деле томительные мгновения перед схваткой, когда замирает сердце, а холодная испарина покрывает тело, и хочется уже стрелой рвануть вперед, лишь бы побыстрее все началось – они мне порой, действительно, даются тяжелее, чем последующий бой. Вот и сейчас…

Впрочем, сейчас-то я как раз уже поддал пятками бока Буяна, переводя жеребца на рысь и с замиранием сердца наблюдая, как небольшая группа всадников Ждана уверенно сближается с крупным отрядом степняков. Сердце ведь буквально замирает от страха за соратников! Я рефлекторно прижимаюсь к холке коня (будто за четыреста метров можно разглядеть, кто же следует за обозом поганых!) и внимательно наблюдаю за тем, как ряженые дружинники поравнялись с хвостом колонны – и как некоторое время спустя степняки дали воям дорогу, сместившись к левому берегу. Они, правда, и так шли не во всю ширину реки – но, видимо, дали дорогу все ускоряющимся десяткам «бурундавевой» сотни…

Молодец, Ждан, провел-таки выродков!

- Давай братцы, приникните к холкам коней! Попробуем проскакать чуть вперед, к полоняникам!

Шанс у нас действительно есть. Сейчас я уже разглядел, что толпу связанных по рукам баб и подростков, сцепленных между собой, тянут за возами, считай, в самом хвосте. И подгоняет их не столь и много всадников с плетями; замыкает колонну, правда, группа где-то с полсотни половцев – но против нас у них шансов мало! Главное, чтобы приняли бой, а не стали рубить мирняк…

Прошла ещё пара минут, прежде чем я резко выкрикнул:

- Всё братья, на галоп! Кречет и Микула со мной, остальные – вместе с боярином, скачите сразу к полоняникам!!!

Сам я, заранее перевесив щит на левую руку, правой нашариваю древко сулицы, покоящейся в притороченном к седлу чехле, и мягко достаю ее. Разделяющее нас с врагом расстояние сокращается очень быстро, и половцы в хвосте ожидаемо забеспокоились – как вдруг где-то впереди наконец-то послышались чьи-то удивленные и вместе с тем возмущенные крики.

Началось!

Уже не таясь, я выпрямляюсь, одновременно с тем воздев над головой дротик, сжатый обратным хватом. Замершие на пару мгновений половцы бросили лошадей в сторону, пытаясь перегородить дорогу десяткам Коловрата, одновременно с тем потянувшись к саблям. Саадаки с луками никто не беспокоит – кажется, степняки сняли с них тетивы, желая поберечь их и не подозревая, что им может грозить реальная опасность!

А вот это они зря…

- Бей!!!

С этими словами я что есть силы метаю сулицу в сторону ближнего ко мне половца – расстояние между нами сократилось уже до пятнадцати шагов... Промахиваюсь – и, плюнув на дротики (второй бросить уже не успею!), вырываю из ножен трофейную саблю, взятую на замену сломанному утром клинка.

Ну, с Богом…

Глава 9

Когда ряженые русичи поравнялись с хвостом колонны татар, и Ждан яростно закричал «дорогу, дорогу нукерам Бурундая, расступитесь!», сердце в его груди билось загнанным зайцем! Но никто не попытался остановить его людей, перегородить дорогу, начать его расспрашивать… Поганые вот-вот должны были подойти к ханской стоянке, где их ждал долгожданный отдых и горячая еда, а за спиной их действовали три тумены, осаждающие крепости орусутов, и часть их собственного отряда. Да и местные леса давно уже не оживали внезапно летящими из-за деревьев стрелами… Так что половцы, сопровождающие обоз с награбленным и хашаром никого не боялись – ибо не ожидали встретить врага в шести-семи верстах от огромного осадного лагеря Батыя, уже миновав обугленные останки сожженого жителями Ольгова в устье Прони... Луки их без тетив беззаботно покоились в саадаках, а немногочисленные щиты болтались у седел – ни броней, ни шеломов и вовсе не было видно... Воинов Ждана поганые встретили и проводили лишь любопытными взглядами – и отошли в сторону, освобождая речной лед. Ведь если старший отряда нагнавших их всадников столь громко и яростно требует уступить ему дорогу – значит, имеет на это право! Может, это вообще целый сотник, один из немногих половцев, кого монголы подняли до звания джагуна?!

Одним словом, задержать дружинников никто даже не попытался – и три десятка гридей стрелой пролетели вдоль обоза, направляясь к голове татарской колонны...

Еще сильнее сердце Ждана забилось, когда он увидел пленников, в основном баб да отроков. Сильно избитых, в лохмотьях одежд, порой окровавленных, с затравленными, горящими ненавистью или исполненные бесконечного отчаяния глазами… Но самыми страшными броднику показались пустые, равнодушные взгляды некоторых полоняниц – вроде бы сами они живые, а вот глаза уже словно у мертвых… Подобное зрелище он видел не впервые – и душа Ждана отозвалась особой, резкой болью. Ведь отрезанные от Руси бродники, брошенные когда-то черниговскими князями на произвол судьбы, до самого прихода монголов становились жертвами хищнических, разбойных половецких набегов. И сколько раз степнякам удавалось нахватать полона в окрестностях небольших, но хорошо укрепленных городков бродников?! Да ни счесть! Но живущие на Дону вольные люди давно научились отвечать ворогу, научились у него же сражаться конными, угнали у половцев легконогих, быстрых жеребцов, разведя собственные табуны – и каждый раз бросались в погоню, надеясь нагнать, отбить полон! Четыре раза Ждан вместе с прочими вольными воинами устремлялся в погоню – и только один раз вызволить своих не удалось…

Тогда половцы схитрили, приготовили засаду, выманили русичей из городка, нахватав полона на пашнях – а преследователей заманили в простреливаемую с двух сторон низину у реки. Стрелами повыбили половину бродников – а на оставшихся навалилось втрое большее число ворогов… Ждан выжил чудом – удар половецкой сабли задел его голову вскользь, ни сколько ранив, сколько оглушив, а верный конь увел бесчувственного седока в сторону от схватки. Но очнувшись и увидев в ночи огненное зарево на месте родного городка, бродник впервые пожалел – крепкой, ой как крепко пожалел! – о том, что конь ему достался столь верный… Ибо поганые, перебив воев в неравной схватке, вернулись к практически беззащитному поселению русичей, да захватили его, истребив практически всех его жителей.

Так Ждан потерял всю свою семью – престарелых родителей, братьев, сгинувших в засаде, поруганных погаными и зарезанных сестёр да угнанную степняками невесту, о судьбе которой так ничего узнать и не удалось… С тех пор боль потери и ненависть к половцам никогда не покидали его сердце. И сегодня, в тот миг, когда отряд ряженых воев проскакал мимо полона, бродник с благодарностью взмолился Господу, что уберег его, что помог добраться до Руси, что позволил ему свершить правое дело защиты невинных – и справедливого возмездия!

Возмездия половцам…

Он едва смог удержаться, чтобы сразу не наброситься на охрану пленников – но для общего дела было бы важнее задержать весь татарский отряд. В противном случае гонцы могли бы успеть вовремя достигнуть ордынской стоянки и привести своим помощь... И потому Ждан не остановился и не остановил людей – а вместе с ними проследовал до самой головы колонны, а после ещё и вырвался вперед, на сотню шагов. И только тут сердце его перестало загнанно колотиться в груди, и бродник, жестом повелев ратникам осадить коней, уже едва ли не спокойным голосом, деловито приказал:

- Разворачиваемся в ряд! Железные рогульки за собой рассыпаем, шагов на двадцать!

Опытные, обученные дружинники с легкостью построились в редкую линию, перегородив Проню на всю ширину. После чего каждый из них невольно представил себя пахарем в период посевной! Ибо едва ли не теми же широкими (правда чуть более размашистыми) движениями, коими крестьяне обычно сеют зерно в поле, они щедро разбросали за собой железные рогульки с неизменно торчащими вверх заостренными жалами! А затем над рекой, перед толпой изумленных половцев, все еще не уразумевших, что происходит (хотя уже и заподозривших неладное), прозвучала отрывистая команда Ждана:

- Шелома одеть, щиты на левую руку! Самострелы достать, зарядить!!!

Поганые, видя приготовления дружинников к бою, окончательно осознали, что перед ними отнюдь не соратники-ордынцы. И первые их ряды, набирая ход, уже двинулись к всадникам, преградившим им дорогу! Но к этому моменту русичи успели изготовить к бою заранее взведенные самострелы – и над рекой отрывисто прогремел рев бродника:

- По лошадям… Бе-е-е-е-й!!!

Три десятка арбалетных болтов устремились навстречу половцам под гулкий хлопок тетив, разом ссадив дюжины полторы вылетевших из седел степняков! А на реке образовался затор из павших на лед лошадей и врезавшихся в них, и также рухнувших животных, не успевших разминуться с неожиданной преградой… Это дало русичам несколько лишний мгновений – и быстро приняв решение, Ждан проревел во всю мощь глотки, силясь перекричать истошно ржущих лошадей и вопли половцев:

- Заряжаем!

Как оказалось, взвести самострел конному не сильно сложнее, чем пешцу – только свесься на правую сторону, упри носок в специальное стремя, да рывком обеих рук натяни тетиву! И все, уже можно вкладывать болт в направляющий желоб!

- По всадникам… Бе-е-е-е-й!!!

Второй залп замерших на месте русичей пришелся в упор в уже практически доскакавших до дружинников поганых – на этот раз забрав жизни двух дюжин половцев! После чего ратники, схватились за сабли – и рванули навстречу ворогу, да с короткого разбега сшиблись с татарами…

И в эти же самые мгновения их соратники, уже догнавшие хвост татарской колонны, вступили в отчаянную схватку за русский полон!

...- СЕ-ВЕ-Е-Е-Е-РРР!!!

Рот мой раскрывается в беззвучном крике, вторящем брошенному Микуле кличу – а взгляд концентрируется на острие обращенной ко мне сабли. Половец, выскочивший вперед и летящий встречным курсом, заходит с правой стороны – под свою рабочую руку, да с уязвимого, незакрытого щитом бока! Собственный клинок он склонил параллельно земле, намереваясь нанести колющий удар – на скаку такая атака выходит достаточно сильной, чтобы пробить кольчугу и вонзить заточенную сталь в плоть. С необратимыми последствиями для жертвы… А мой юшман, к слову, имеет обширные кольчужные вставки – так что врага приходится воспринять всерьез!

Потея от напряжения и едкого страха, я отвожу острие трофейной сабли к левому плечу, заряжаясь на собственную атаку – при этом не пытаясь свернуть в сторону или как-то иначе уйти от удара поганого… И когда стремительно сокращающееся между нами расстояние позволило дотянуться до вражеского клинка, я скорее интуитивно, чем по расчету, со всей силы рубанул от груди, слева направо!

Тяжелый удар, стальной лязг, вылетевшая при встрече сабель искра! Мне удается парировать атаку степняка, отвести сверкнувшее острие, нацеленное под мою ключицу… И уже в последний миг я успеваю развернуть кисть, обращая к врагу наточенное лезвие – рывок! Едва удержав клинок в онемевшей от боли руке, я продолжаю скакать вперед – забрызганный кровью из рассеченного горла убитого врага!

А парой секунд спустя в глазах темнеет от боли… Проскакавший вслед за соратником татарин воспользовался тем, что моя вооруженная рука отведена назад – и от души рубанул на скаку, по открывшейся правой стороне! Целил в лицо, однако я успел потянуть к голове щит – но и противник сумел изменить направление удара, со всей силы обрушив саблю на ребра…

Мы разминулись – и я, задыхаясь да судорожно восстанавливая дыхание, осаживаю Буяна у заверещавших от страха полоняниц, все-таки проскакав сквозь тонкую цепочку преградивших мне путь поганых! Мазнув взглядом по испуганным и одновременно с тем озаренным невероятной надеждой лицам женщин и детей, я встречаюсь взглядом с ближним ко мне погонщиком. Ублюдком, до того хлеставшим плетью отстающих пленниц и пленников, и безжалостно рубящим тех, кто идти вперед был уже не в состоянии… Тех, чьи обезображенные тела мы встречали на льду Прони!

Кровь ударила мне в голову, а в горле зародился животный рык! Убить врага, не щадить! Вот только поганый уже успел изготовиться к бою, натянув тетиву на лук – и сейчас вскинул свой биокомпозит, целя именно в меня…

- Тварь!!!

Яростно выдохнув ругательство, я поддал шпорами в бока жеребца, посылая его вперед, одновременно с тем вскинув щит к лицу и бросив саблю в ножны.

Удар!

Висящий на локте щит ощутимо тряхнуло, а чуть пониже умбона из лопнувшей доски показался самый кончик острия срезня… Вновь ругнувшись на противника и страстно желая ему скорой смерти, я рванул из чехла вторую сулицу и уже было воздел руку для броска – как вдруг Буян ощутимо дернулся подо мной и стал заваливаться набок, отчаянно заржав! Сердце перехватило от ужаса за верного боевого товарища и предчувствия скорой потери… А тело сработало на заученных рефлексах – благо, что верное животное успело сделать еще пару неверных шагов прежде, чем тяжело рухнуть на лед!

Освободив ноги из стремян, я спрыгиваю с коня за миг до его падения… И тут же по инерции перекатываюсь вперед, гася удар о лед – борцовская страховочная техника работает и здесь! После чего я успеваю вскочить на ноги, не выпустив из рук ни дротика, ни щита – и вновь перекрываюсь им же, оставив себе лишь щелочку для обзора у самых глаз.

Правда, в них снова темнеет от острой боли, а дыхание на секунду перехватывает…

Очередной выстрел степняка выходит смазанным – срезень пролетел в шаге от левой ноги, угодив в лед на том месте, где я был секунду назад! Половец тут же потянулся к колчану за очередной стрелой, при этом не пытаясь отскакать в сторону… А я, распрямившись, уже шагнул вперед, перенося вес тела на стопу левой, и рывком выбрасывая правую руку, резко скрутив корпус так, будто наношу удар! В последний миг разжатые пальцы отправляют сулицу в стремительный полет – и, описав в воздухе короткую дугу, она угодила точно в грудь ворога, буквально выбив его из седла!

От восторга и мстительной радости я практически и не заметил очередную вспышку боли, вызванную резким движением. Но зато отчетливо почувствовал, как лед за спиной и под ногами вдруг задрожал от ударов копыт стремительно приближающегося ко мне коня…

И вновь меня выручают рефлексы да подстегнувший тело животный, первобытный страх, буквально заставивший скакнуть в сторону, из-под копыт летящего на меня жеребца! Одновременно с тем вскинув щит над головой и закрывшись от предполагаемого удара… Впрочем, последнее было уже излишним: прыгнул я достаточно далеко – так, что оказался по левую, «нерабочую» сторону очередного противника. К слову, того самого уродца, уже умудрившегося меня достать!

Последовательный, гад…

Ворог разворачивает лошадь, при этом умело, словно красуясь, закрутив саблю, и вновь рванув ко мне – а я успеваю лишь оголить собственный клинок… И терпеливо замираю на месте – в этот раз именно по правую от своего врага руку!

За те несколько коротких мгновений, вдруг показавшихся мне нестерпимо долгими, пока тяжеленная животина (даже в лошадях степняков под триста килограмм!) неудержимо летит на меня, в горле успело абсолютно пересохнуть… А сам я, как кажется, позабыл дышать! Но когда степняку осталось до меня всего около двух метров, я бешено рванулся в сторону, одновременно с тем рубанув саблей перед собой, целя в шею жеребца!

Однако я немного не рассчитал оставшееся до врага расстояние и скорость коня – тяжеленный встречный удар с грудью животного, зацепивший меня уже вскользь и принятый на щит, отправляет мое бренное тело в короткий полет! Закончившийся падением спиной на лед, выбившим воздух из легких…

- Твою ж…

С трудом выдохнув и сумев лишь повернуть голову к степняку, я с удовлетворением наблюдаю, как конь его на скаку грузно рухнул на землю! К слову, пал он, заливая снег кровью из разрубленной шеи гораздо быстрее, чем Буян, сумевший сделать еще пару шагов со стрелой, пробившей кольчужную попону и угодившей верному другу в грудь… Половец все же успел высвободить ноги из стремян – а вот прыгнуть и сгруппироваться в полете ему уже не удалось! Ударился поганый с дикой скоростью, лицом и животом, после чего его уже безжизненное тело вновь подкинуло в воздух – и вновь шмякнуло об лед, где мой противник окончательно распластался, выронив из руки далеко отлетевший клинок…

С трудом поднявшись на ноги, я осматриваюсь по сторонам. Справа уже затихает бой между арьергардом татар и дружинниками десятков Кречета, Микулы и, собственно, моего. Скоро вои уже добьют оставшихся степняков и прибудут мне на помощь… А слева отряд Коловрата, прорвавшийся вслед за мной, да походя срубивший и перестрелявший практически всех погонщиков, уже вступил в бой с основными силами татар. И у самых телег с награбленным продовольствием сейчас развернулась яростная схватка!

Ну, вот и славно…

Немного придя в себя, я шагнул к притихшим было пленникам и что есть силы громко прокричал:

- Не пугайтесь, свои! Сейчас мы всех освободим – а вы в лес уходите, у опушки бой переждите! Сдюжим – возьмете с собой еды, сколько унести сможете! Ну, а коли нет – тогда уж уходите сами, как сможете…

Я потянулся к первой, поначалу было отпрянувшей от меня молодой женщине, заплакавшей то ли от облегчения, то ли от пережитого ужаса, и быстро перерезал веревку на ее руках. И сразу после этого полоняники разом ожили кричащим разноголосьем:

- Родимые, как же так…

- Слава Богу! Слава Богу!!!

- Да где же вы были раньше-то, соколики…

- Тятя, тятя, тятечка! Тятя!!!

Последний возглас принадлежит девчушке лет шести с расквашенным носом, отчаянно выкрикивающей «папа, папа, папочка» - только как принято сейчас у русичей. Видать, после пережитого страха и совсем недетских страданий ребенок слишком сильно захотел поверить в то, что спасший ее и ее маму воин и есть их главный кормилец и защитник. Это, конечно, заблуждение – но как же сильно зацепил меня за душу столь страстной силы клич ребенка, признавшего во мне родного человека! На мгновение стало трудно дышать – а секундой спустя прочистив горло, я выкрикнул с не менее страстной убежденностью:

- Но мы сдюжим! Мы точно сдюжим и всех поганых перебьем! Вам нечего больше бояться!

И словно вторя моим словам, впереди яростно, грозно грянуло:

- СЕ-ВЕ-Е-Е-Е-РРР!!!

Глава 10

…- СЕ-ВЕ-Е-Е-Е-РРР!!!

Клин из десятка черниговских ратников вырвался вперед, оглушая врага своим боевым кличем. Забияка и поединщик Ратмир остался в Пронске, раненый во время последнего штурма града, да и число «охотников»-северян, присоединившихся к Коловрату в Чернигове сильно оскудело… Но не иначе именно поэтому уцелевшие дружинники бьются вдвое яростнее, первыми кидаясь на поганых!

Сам же боярин лишь ненамного отстает от смельчаков-северян, без устали круша ворогов перначем – половцев не спасают ни редкие щиты, ни попытки закрыться от страшного орусута клинками! Ибо удары тяжелой булавы проваливают воздетые над головой сабли, и все одно дотягиваются или до лица, или до грудины очередного степняка; падает ребристое навершие и на плечи ворогов, дробя их и оставляя за собой страшные рубленные раны… Евпатий, защищенный крепким панцирем из «дощатой брони» с наплечниками и «подолом», да шеломом с маской, прикрытый также круглым щитом, не страшится ответных рубящих ударов: тяжело найти брешь в защите русского гридя, особенно когда в твое лицо уже летит булава! По стальным же «доскам» панциря легкие, верткие сабли степняков лишь бессильно скрежещут, не способные ни пробить броню, ни даже донести тяжести удара до тела боярина! Хорошо держит вражеские атаки и конический шелом с гранением и шпилем – татарские клинки лишь соскальзывают по нему, теряя силу и падая на прочные наплечники!

И не один Евпатий неистов в битве, да хорошо защищен – едва ли не все последовавшие за боярином ратники облачены в прочную броню, да бешено рвутся в сечу, насмотревшись на тела замученных погаными жертв! И вроде бы и мало русичей – всего-то около четырех десятков – но реку они перекрывают целиком, от правого берега и до телег обоза. Стальным молотом обрушились дружинники на толпу поганых, медленно, но совершенно неотвратимо давя их и беспощадно истребляя! А ведь на помощь соратникам уже скачут еще два десятка гридей – пока вои последнего помогают освободиться русскому полону…

Хуже всего приходится воям Ждана – едва ли не втрое больше степняков навалилось на его людей, да и защищены ряженые дружинники похуже будут, чем их соратники. Но, разрубая стеганые степняцкие халаты, клинки половцев теряют силу, встречаясь с уже поддетыми под них кольчугами, а нанести мощных уколов без разгона ворогам не удается – грудь в грудь сошлись с татарами гриди! Бродник же после первой сшибки отвел назад пятерых самых метких лучников, и ныне они поражают поганых из-за спин вставших полукольцом русичей (от берега и до полосы с рогульками). И коли удается кому из степняков потеснить своего противника, прорваться за спину сражающимся воям – так тут же встречает его точно пущенный срезень с широким наконечником…

Небольшой проход по руслу реки оставил ворогу хитрый бродник – на мол, обходи нас! Так половцы по нему и рванули, стремясь толи действительно зайти в тыл ряженым, толи уже просто покинуть место схватки… Да только напоролись они на железные рогульки! И не менее десятка раненых жеребцов, начавших бешено подскакивать, взбрыкивать от боли, скинули прямо на торчащие из утоптанного снега шипы своих наездников! Под дикие крики последних…

Но полоса рогулек все же не сплошная и не столь широкая – и из тех, кто поначалу рванулся вперед, троим поганым все же повезло ее проскочить. Двоих, впрочем, вскоре настигли пущенные вдогонку стрелы – а вот третьего срезень лишь резанул по руке, заставив того бешено стегнуть скакуна по бокам плетью, и что есть мочи полететь вперед, подальше от места страшной сечи! Там, где молот дружинников Коловрата зажал менее двух сотен поганых у наковальни воев Ждана! Там, где половцам и монголам нет уже никакой пощады и снисхождения – их спешат забить, словно бешеных собак, не считаясь с потерями!

Хотя потери дружинников в этом бою не столь и велики. Да, русичи накинулись на половцев с неистовой ярость – словно разъяренные, бронированные медведи, не думая о себе! Но ведь отправленные на охоту за мирными жителями, поганые очень сильно уступают гридям и в выучке, и защищенностью, а про боевой дух и говорить нечего! Ибо что могут противопоставить половцы, вдоволь нагулявшиеся с беззащитными бабами, да не ждавшие нападения, свирепой ненависти тех, кто пришел за праведной местью?! Потому даже отряд бродника, потерявший едва ли не треть воев, устоял под натиском толпы степняков – обезумивших от страха и слепо прорывающихся сквозь полосу шипов…

Впрочем, уцелели ратники прежде всего благодаря Ждану, его смекалке. Поняв, что ворога обуял дикий, животный страх, что половцы перестали быть воинским отрядом, и все они пытаются спастись по одиночке, бродник отвел своих людей к берегу, откуда русичи принялись выбивать степняков стрелами. А те уже не попытались даже отвечать, просто погнав падающих на рогульках жеребцов вперед… И хотя десятку-полтора кипчаков в конечном итоге удалось прорваться, их спасение уже ни на что не повлияло.

Ибо сама схватка закончилась, и русичи УЖЕ отбили полон и перехватили обоз!

Первым вырвавшийся из западни половец по имени Турал добрался до осадного лагеря Бату-хана одновременно с заходом солнца – в те самые мгновения, когда короткий зимний день стремительно уступает ночи, и небо начинает сереть буквально на глазах. Раненого и потерявшего слишком много крови нукера встретил дозорный разъезд – и, выслушав бессвязные, невразумительные объяснения уже явно бредящего половца, встревоженный десятник-арбанай отправил гонца к своему сотнику-джагуну. Раненому попытались помочь, перевязать его – но было слишком поздно. Добравшись до своих, Турал лишился последнего «якоря», что еще заставлял его цепляться за сознание – почуяв себя в безопасности, он в скорости испустил дух.

А к моменту, когда прибыл джагун и арбанай кратко доложил ему о случившимся, к разъезду вышли те немногие счастливчики, кому повезло сохранить лошадей при прорыве через полосу железных рогулек, и не поймать при этом русский срезень. Среди выживших не было монгол – и чтобы спасти себя от расправы за бегство, они выдумали историю про целую тысячу атаковавших их орусутов! Впрочем, в тот миг, когда половцы сбивчиво рассказывали о побоище на льду реки, все они успели поверить в собственную ложь.

С другой стороны, ведь никто из тех, кому повезло спастись, действительно не знал и не мог знать, что атаковавшая их дружина была втрое малочисленнее охраны обоза! Им всем действительно казалось, что нападавших было как минимум втрое больше кипчаков…

Но эти черные для поганых вести имели неожиданные последствия. Джагун уже не мог сам решать, что делать с бежавшими из схватки покоренными, в тоже время вовремя сообщившими о неожиданной опасности – а против целые тысячи орусутов ему явно не хватало людей! Потому он отправился к тысяцкому – но и кюган, узнав о нападении, не мог принять самостоятельно решения! И тот, в свою очередь, направился к самому темнику, чингизиду-Берке, брату Бату-хана. Последний же внимательно выслушал своего подчиненного – и всерьез обеспокоился. Какое-то время он молча обдумывал полученные известия – но так и не решился действовать самостоятельно, ибо хорошо знал тревоги ларкашкаки… И в душе разделял их.

Бату-хан внимательно, чуть щурясь, наблюдал, как продолжается обстрел внешней городской стены – пронзающие ночную тьму зажигательные снаряды оставляли за собой короткие пламенные росчерки при взлете в воздух, а затем огромными «светлячками» устремлялись к городням... Вскоре после чего на внешней стороне срубов вспыхивал очередной огненный «цветок»! И ведь в полет каждый раз отправлялся не один «светлячок», а целый десяток – завораживающее зрелище!

Заполненные промерзшей землей и камнем, тарасы внешнего оборонительного рубежа Арпана пока еще держались. Но уже за один только первый день работы манжаников, тяжелые глыбы и размоченные в воде чурбаны снесли верхнюю часть стены на участке шириной в сто шагов! А кое-где добрались уже и до ее середины… Впрочем, работы расчетам китайских пороков хватит еще на два дня – ведь для хорошего штурма брешь должна быть не уже двухсот шагов, а саму стену необходимо разбить до самой подошвы!

И вот, каменные валуны сменили горшки с зажигательными смесями... Бревенчатые стены крепости орусутов конечно промерзли, а защитники ее специально поливали их водой – покрыть льдом для прочности. Но ледовый панцирь давно разбит, а зажигательные смеси быстро согревают дерево и с обильным дымом выпаривают из него лишнюю влагу... И вскоре огонь перекинется на городни, что весело затрещат, охваченные пламенем!

Впрочем, сегодня обстрел зажигательными снарядами будет не столь и продолжителен – иначе ведь не напасешься на все города орусутов горшками со смесями на основе нефти! А зрелище пламенного обстрела прежде всего было нужно самому ларкашкаки, поднять ему боевой дух – впрочем, как и его верным нукерам… Но и огонь на полуразбитых городнях совсем не лишний – все завтра меньше кидать камней! Их ведь тоже приходиться находить и выворачивать из ледового плена…

К слову, не отставали сегодня от «больших собратьев» и вихревые катапульты. Но если расчеты манжаников крушили восточную стену крепости, то обслуга небольших камнеметов последовательно разбивала обламы северной, с особым тщанием разрушив «шатер» и боевую галерею надвратной башни. Когда штурм начнется, ударные тысячи нукеров пойдут в атаку через брешь, в то время как целый тумен возьмется за бесчисленные лестницы и нападет на город с севера, отвлекая на себя часть защитников Арпана!

У осажденных просто нет никаких шансов выстоять!

И все же Бату-хан не находил себе покоя. После столь успешного завоевания Булгара, война в землях орусутов вышла неожиданно долгой и тяжелой. В какой-то момент сложности обеспечения продовольствием поставили под угрозу весь поход! Слава Тенгри, Субэдэй наконец-то прислал первый, богатый обоз со съестными припасами и хашаром, так что проблема голода отступила. Да и ложе Бату впервые согрела белокожая рабыня с крупной грудью и пронзительными голубыми глазами, сладость горячего тело которой ненадолго отогнала тяжкие думы хана…

Однако сейчас ларкашкаки был обеспокоен не меньше, чем когда в котлы его нукеров отправились последние бараны: гонцы-туаджи от Бурундая и Кадана не появлялись с известиями вот уже много дней! Гораздо дольше, чем следовало ожидать, даже если кто-то из темников завяз бы во время осады и потерпел несколько неудач во время штурмов... Все темники честолюбивы, и нойоны не отстают от чингизидов – все они хотят принести лишь счастливые вести о своих славных победах… Но ведь всему есть предел! Один, два неудачных штурма, но после и Бурундай, и Кадан сообщили бы о своем положении и достигнутых успехах! Или неудачах…

Прежде всего, отсутствие туаджи Бату-хан связывал с тем, что на реке по-прежнему могут действовать малочисленные отряды орусутов, перехватившие всех отправленных ему гонцов. Потому сегодня ларкашкаки уже сам направил посланников к Бурундаю и Кадану вместе с тысячей кипчаков – и хотя у кюгана последних есть и свои задачи, он также обязан защитить туаджи…

А вот как-то иначе объяснять молчание темников даже самому себе хан пока что отказывался – да и просто опасался... Но ведь и не могло же случиться ничего более худшего! Ибо достаточной силы, чтобы разбить три монгольских тумена, у нойона орусутов Арпана не было изначально! Да и где бы он смог их спрятать – в крошечных городках? Заснеженных лесах?! Нет, нойон Арпана вернулся в свою столицу, уведя с собой большую часть своей рати...

Последним, пятым залпом манжаников обслуга камнеметов прекратила обстрел крепости – и одновременно с тем за спиной ларкашкаки раздался до боли знакомый голос:

- Здравствуй, брат.

Бату неспешно, с достоинством обернулся, после чего с ног до головы смерил оценивающим взглядом обратившегося к нему, и лишь затем разлепил толстые губы, скупо бросив:

- Здравствуй, Берке. С чем пожаловал?

Такой же тучный, как и старший брат, третий сын Джучи ответил столь же медлительно и неспешно – словом так же, как и ларкашкаки принял его приветствие:

- У меня новости о тысяче, отправленной вместе с туаджи к Кадану. Очевидно, ее больше нет. Ибо орусуты напали на охраняющих обоз нукеров недалеко от нашего лагеря. Обоз защищало три сотни кипчаков – а враг атаковал крупным отрядом, не менее тысячи батыров в илчирбилиг и худесуту хуяг. Так защищены люди только местных нойонов… Они едва ли не целиком перебили охрану обоза. И главное: ударили орусуты не из засады, а догнав кипчаков по льду реки.

Выдержка изменила хану, а с лица его слетела маска лени и спеси; теперь оно исказилось в дикой гримасе, глаза яростно засверкали, а на лбу надулась кровеносная жила:

- Как?! Кто?! Отправили туда нукеров?!

Берке, хорошо знающий старшего брата и знакомый с его привычками (как и своими собственными), был готов к внезапной вспышке ярости – и ответил вполне спокойно:

- Нет, не отправил. Ибо орусутов может оказаться более, чем тысяча. Кроме того, землю окутала тьма, а в темноте врагу проще устроить засаду, чем при дневном свете.

Спокойный ответ младшего брата заставил Бату немного прийти в себя. «Чем суетиться при опасности, лучше подумай, как устранить ее» – так гласит древняя монгольская поговорка. Нужно думать, хорошо думать, не позволяя ярости затуманить голос разума…

Впрочем, сейчас обрывочные мысли, коим ларкашкаки до поры до времени не давал ходу, довольно быстро выстроились в единое целое… Тысяча батыров врага в «твердых» доспехах не могла спрятаться в лесах и никак себя не проявить, пока орда шла по реке. Иначе до самого Арпана орусуты бы изводили головной тумен ударами из засад… Значит, пришли с юга. Прошли по заснеженным дорогам? А откуда? Сколько их? Кто бы это мог быть?!

Вся рать нойона Арпана была собрана в порубежье его земель – лазутчики ларкашкаки точно выведали об этом. И зная, что войско орусутов невелико, хан решился убить посла, сына нойона, чтобы заставить его отца принять пограничное сражение… Не вышло – тот оказался больше правителем, нежели родителем, и личное не взяло верха в его душе. Но то, что все рати его укрылись во встреченных орде городах, Бату знал практически наверняка…

И, тем не менее, всего в трех переходах от Арпана Субэдэй встретился с мощной ратью, отправленной на юг эмиром Улайтимура, Юрги-бузургом! Столь мощной, что даже с тремя туменами лучший темник монгол не сумел сокрушить врага! А ведь Юрги-бузург назвался союзником Бату-хана, и по докладам лазутчиков, не собирался оказывать помощь соседу… Но что если и другой нойон по имени «Михаил», правящий городом с труднопроизносимым для монголов названием «Чернигов», также отправил войско в Арпан? Ведь и у него нойон Арпана просил помощи!

Субэдэй ведь как-то рассказывал, что рати южных князей свирепо бились на реке Алицзи, и что «Чернигов», до которого они тогда так и не добрались (кстати, вновь помешало войско из Улайтимура!), есть большой, богатый город с сильной крепостью, что земли его нойона обильны и богаты…

А ведь это единственное разумное объяснение появлению и дерзкой атаке орусутов на обоз вблизи осадного лагеря орды! Но если так, какова их общая численность? Один тумен, полтора, два?! Вышла ли рать врага на реку севернее Пронска – или южнее, уже сокрушив Кадана?! Вопросы, вопросы, вопросы… Но быстрого ответа на них не найти.

Зато стоит поразмыслить о том, что если сил у противника хватает, он может решиться на атаку стоянки хана в ближайшее время. И тогда нойон Арпана обязательно ударит навстречу, совершит вылазку из города!

Хватит ли тогда Бату силы отбиться?!

Еще немного подумав над происходящем, ларкашкаки наконец-то начал говорить – поначалу так же спокойно, как недавно ответствовал ему младший брат, но разгорячившись к концу своей речи:

- Штурм придется временно прекратить, а осадные орудия необходимо укрыть в лагере. К Субэдэю я отправлю туаджи с приказом вернуться к Арпану – пусть оставит небольшой заслон на реке, что отступит, если остатки рати эмира Улайтимура попробуют преследовать. Тогда старый лис обратиться к врагу и разобьет его в поле, поквитавшись за сына! Нам же следует как можно скорее укрепить лагерь – и утроить число разъездов вокруг стоянки. Орусуты не должны напасть на нас внезапно… Но если этой ночью они не атакуют – на рассвете, как только небо начнет сереть, мы отправим на юг разведчиков. Они найдут врага, узнают его численность, может быть, добудут пленника… И когда мы все разведаем – то уже сами нанесем удар!!!

Глава 11

- Ну, что други – нужно принимать общее решение, как быть дальше.

Собранные мною Кречет, Коловрат, Микула и Ждан расположились вместе у разожженного особнячком костра. Мне не хотелось, чтобы кто-то из ратников или спасенных нами гражданских услышали даже обрывок нашего разговора – хотя, конечно, учитывая гвалт, стоящий над стоянкой, это было бы непросто! Увы, обеспечить «режим тишины» возможным не представляется…

Во-первых, дети. Как ни странно, среди полона уцелело несколько детей в возрасте от шести до девяти лет – слишком маленьких, чтобы попытаться спасти матерей от бесчестия, ровно, как и стать жертвами насилия со стороны поганых. Возможно, в лагере Батыя выродки добрались бы и до них, но обозники вдоволь нагулялись с бабами и заневестившимися девушками… И одновременно с тем детки оказались достаточно большими, чтобы не путаться под ногами и понять, что половцы убивают слишком шумных. А также способными выдержать один дневной переход на пределе своих детских сил, когда есть четкое понимание – отстанешь, убьют! Да и матери отчаянно тянули малюток за собой... Так вот сейчас, после всего пережитого, у детей настоящая истерика. Ноют, не переставая, одновременно с тем все время о чем-то просят, на что-то жалуются… И безрезультатно ищут среди дружинников своих отцов, как та девчушка, Лада, поначалу принявшая меня за своего папу…

Во-вторых, сами гражданские. Точнее наиболее пострадавшие среди них, у кого поначалу были просто пустые взгляды после всех пережитых ужасов. Будто сознание жертв отключилось, чтобы не свести их с ума - и одновременно с тем не спровоцировать истерикой поганых... После боя самые тихие, немного «разморозившись», большинство их, увы, также впало в истерику...

И ведь ещё повезло с теми, кто просто тихо, безостановочно плачет, не реагируя на окружающих. Ибо с теми, кто впал в буйство и рыдает в полный голос - или орет диким голосом - с ними просто не сладить! Но самое жуткое – это когда человек сидит прямо на снегу и, смотря в одну точку, протяжно мычит или воет, покачиваясь на месте, будто маятник...

Короче, жесть.

Ну, и в-третьих, раненые. А именно те, кто ранен серьезно и впал в беспамятство. Их немного, семь человек, но в бессознанке они громко стонут и периодически вскрикивают.

Одним словом, если поганые отправят следом погоню, преследователи смогут найти нас просто по издаваемым звукам! И ведь отойти от места схватки далеко не удалось – с замученным мирняком и ранеными на загривках, да еще в стремительно густеющих в лесу сумерках, отступили мы едва ли на полверсты. Да и тех не наберется… Одно радует – на ночной бой в лесу поганые вряд ли решатся.

А если решатся, то кровью умоются!

Бравада, блин… Если решатся, да крупными силами – мы обречены.

...Первым мне ответил Коловрат – спокойно, веско:

- У нас одна цель – защитить Рязань, помочь городу выстоять. Ты сам говорил, нужно сжечь пороки, и тогда…

Предупредительным жестом прервав боярина, и посмотрев прямо в глаза Ждана, я как можно более спокойно ответил:

- Евпатий, у меня вновь были видения. Два видения. И главное – что касается Рязани – Юрий Ингваревич уже решился на вылазку и попытался сжечь пороки. Его люди проникли в лагерь под видом половцев и одновременно с тем атаковали из града… Но всех ряженых перебили, когда те еще не успели добраться до камнеметов, а участвующие в нападении дружинники успели сжечь лишь треть больших манжаников и малую часть пороков, с коими татары осаждали Пронск. После чего воев отбросили… А главное – во время вылазки дружинники использовали оба имеющихся подземных хода. Понимая, что кто-то мог попасть в полон, и что татары могут воям такие пытки устроить, что любой сломается и укажет на ход, князь приказал завалить оба лаза… В город нам никак не попасть. Пороки – не сжечь. В самом лучшем случае успеем запалить два, три манжаники, коли каким-то чудом сумеем пробраться всем отрядом – а после охрана их очухается, и нас всех перебьют.

По мере того, как я пересказывал одно из видений, лицо боярина становилось все мрачнее, а брови Ждана все изумленнее изгибались вверх. К концу же моей речи его общий вид стал настолько комичен, что я едва удержался от смешка:

- Друг мой, это правда, и все остальные сидящие здесь, за костром, могут подтвердить, что ранее мои видения не лгали. Именно благодаря им мы узнали точную численность орды и придумали, как спасти жителей поселений по берегам Прони, как отвести рязанскую рать в стольный град. Их давно не было, но теперь… Теперь я знаю, что в Рязань нам никак не попасть. Но и это не все.

Я сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух, но меня поторопил Кречет, обратившийся ко мне с непривычной тяжестью в голосе:

- Не томи.

Я кивнул, после чего продолжил свой «доклад»:

- Князь Юрий Всеволодович отправил на помощь Рязани большую рать, но она успела дойти только до Переяславля, где встретилась с тремя туменами Субэдэя. Состоялся бой – и татары, и русичи потеряли примерно половину своих людей, но у темника сил сейчас едва ли не вдвое больше. И Субэдэй – старый, опытный лис, он себя врасплох застать не позволит. Лагерь разбил подальше от крепостных стен, город окружил кольцом дозоров. Ночная вылазка как под Пронском успехом не обернется, нехристи успеют к бою изготовиться, а еще одну сечу нашим в чистом не потянуть. Слишком мало осталось и конных дружинников, и стрелков, а пешцам за конными лучниками не угнаться… Самое же хреновое то, что темник не пойдет на штурм, а будет выжидать под Переяславлем, грабя поселения по Оке до самой Коломны, отправляя на север такие же летучие отряды, какой мы разбили сегодня. Может, и поменьше, но кому там давать отпор? Так вот, Субэдэй дождется, пока Батый возьмет Рязань – или пока пришлет ему подкрепления с пороками, держа осаду стольного града… Что вряд ли. Все-таки сил у хана вчетверо больше, чем у Юрия Ингваревича, должно хватить. Хотя, если штурм будет тяжёлым, после первой неудачи он может одну, а то и полторы тумены с пороками действительно отправить нойону. С оставшимися же силами не даст покинуть град княжеской рати, пока Субэдэй берет Переяславль… В любом случае, поганым хватит сил взять оба града, а дальше двинуть на север, ко Владимиру.

Над костром на пару минут повисло тревожное, тяжкое молчание, которое прервал Коловрат:

- И что, мы ничего сделать не можем?!

Переглянувшись с остальными соратниками, я виновато пожал плечами:

- Здесь – теперь уже ничего. Нужно отправляться во Владимир, искать встречи с князем Юрием. Убедить его как можно скорее собирать силы, не покидая своего стольного града, и не рассчитывать на новгородцев. Да дать нам отряд воинов, с коими мы вновь замедлим продвижение орды – теперь уже по Москве-реке, да по Клязьме… Штурм Рязани и Переяславля дастся поганым непросто. Не меньше трети, а то и половина нукеров в землю ляжет! И если после они обратно в степи не повернут, то Юрию Всеволодовичу должно хватить сил отстоять Владимир. А то и разбить поганых в поле…

Неожиданно резко боярин встал на ноги, возвышаясь над костром:

- Я родом из Рязани, и ратники мои также. Семьи наши, родичи – все в стольном граде, и уйти отсюда мы не можем. Идите во Владимир, братья, предупредите о поганых Юрия Всеволодовича… А мы здесь останемся. Ибо негоже нам близких на смерть бросать, а самим искать спасения!

Окончил свою речь Евпатий довольно резко – дал волю чувствам. На что глухо ответил Микула:

- Так и мы же не спасения ради…

Коловрат ничего не ответил на это замечание – а я, немного обдумав последнюю пришедшую в голову мысль, обратился к богатырю спокойно, указав на его место у костра:

- Сядь к нам боярин, в ногах правды нет… Ты не подумай, мне твои чувства хорошо понятны, они знакомы мне. У меня в Пронске – ты ведь знаешь – невеста осталась. Непраздная невеста, если быть точнее, практически настоящая семья…

Теперь уже у Евпатия, единственного из всех осведомленного о моих чувствах к княжне Ростиславе, как и о том, что девушка отвечает мне взаимностью (только не представляющего всего масштаба «взаимности»), полезли глаза на лоб от изумления. Я же невозмутимо продолжил:

- Так что не думай, что я не понимаю тебя или твоих воев. Будь у нас хоть какая-то, пусть даже самая малая возможность спасти город, победить Батыя – мы бы рискнули всем, но остались бы… Но ее нет. Нас – горстка людей, кому суждено лишь с честью погибнуть, коли мы решимся вступить в бой! И в тоже время, взяв Рязань и Переяславль, собрав воедино остатки орды, хан может захватить и Владимир, и князя Юрия разбить, коли тот не успеет подготовить вторую рать… А потому предупредить его мы просто обязаны!

Коловрат в ответ на мои слова лишь покачал головой:

- Я все понимаю, Егор. И я не думаю, и не говорил о том, что вы собираетесь уйти отсюда, лишь бы спасти свои жизни … Это мой выбор, и только мой, я не хотел никого обидеть, Микула – слышишь?

Северянин кивнул, а боярин меж тем продолжил:

- И тех дружинников, кто захочет с вами пойти, я неволить не стану. Пусть вои сами решают, с кем им остаться и как послужить родной земле…

От последних слов Евпатия словно дохнуло могильным холодом – и невольно поежившись, я наконец-то озвучил свою задумку:

- Пускай решают сами. А ты меня послушай, боярин: коли вы остаетесь, знай – самую большую пользу вы сможете принести, когда уже рухнет внешняя городская стена и поганые пойдут на штурм сквозь бреши. Именно тогда, когда большая часть орды окажется в городе, легче всего будет подобраться к порокам, охрана которых не будет ждать нападения. Ваша цель – большие манжаники. Горшки с зажигательными смесями во время штурма будут рядом с камнеметами – разбить два или три о порок, да поджечь его, вот что нужно! И тогда ваша смерть сможет спасти Переяславль… А может, и саму Рязань – ведь когда за спиной поганых загорятся камнеметы, наверняка ведь начнется неразбериха, и штурм наверняка замедлится. И уцелевшие защитники крепости, да и жители – кто сможет, конечно – отойдут в детинец. Лучшего момента для вашего вступления в схватку просто не придумать!

Коловрат внимательно выслушал мои слова, после чего задумчиво произнес:

- Княжеский кром – он ведь крошечный, там места хватает лишь для терема и хозяйских пристроек. Но ведь на Соколиной горе стоит «Средний город», что был возведен изначально, и там достаточно места, чтобы действительно укрыть многих жителей… Но вот ты Егор говоришь, что будь у нас хоть малая возможность спасти Рязань, вы бы остались. Но то, что ты сейчас изложил – разве это она и не есть? Та самая возможность?! А ежели так, подумай сам: в атаке на охрану пороков нам каждый меч на счету будет. Каждый меч!

Я вынужденно замолчал, смущенный замечанием боярина – и тем фактом, что действительно допустил противоречие в своих рассуждениях. Причем противоречие, касающееся жизни и смерти сотен людей! И одновременно с тем допускающее, что я сам – трус, ищущий для себя возможности спастись!

И ведь самое главное – понимая, что те, кто попытается поджечь пороки, обречены, я пусть и бессознательно, но ведь на самом же деле попытался избежать для себя этой участи… И теперь, от четкого понимания своей пусть и не осознанной трусости, жаркий стыд буквально жжет, заставляя залиться краской…

- Кхм, кхм…

Прочистив горло, я поспешил ответить:

- Прав ты, боярин. Только что ведь сам говорил, что возможности помочь нет – и тут же заявляю, что может и получиться осажденным помочь… Тогда выходит, нужно остаться всем отрядом. Часть людей, правда, необходимо утром выделить в охрану бабам да деткам – довести их до любого нормального жилья, но с этим справятся и легкораненые. Разве что десяток воев добавить им в помощь – довести тяжелых раненых… И гонца к Юрию Всеволодовичу нужно отправить обязательно! Да не одного, а хотя бы трех воев.

Коловрат согласно кивнул, но тут слово неожиданно взял Кречет:

- А почему князю Владимирскому не стоит ждать помощи из Новгорода?

Внезапный вопрос застал меня врасплох, так что я даже не сразу нашёлся, что ответить, замявшись на несколько секунд. Потом, наконец, честно выдал то, что знаю, разбавив версию собственными догадками:

- Слишком долго Ярославу Всеволодовичу идти из Киева в Новгород. Тем более, Киевское княжество после Калки реальной силы не имеет – а новгородцы у нас сами по себе. Коли у них вече народ не решит сообща собирать рать, она и не соберётся. При этом те бояре, кто готов был поддержать князя и его сына, уже дали людей – ныне осажденных в Переяславле вместе с владимирцами. А прочие не захотят терять своих людей в боях с далёкими агарянами, у них рядом немцы, даны и свеи свой кусок урвать хотят, ждут удобного времени... Так что бояре новгородские, кто реально вечем заправляют, скорее понадеются отсидеться за крепкими стенами града, чем в поле терять воев.

Кречет задумчиво кивнул.

- У тебя были видения о князе Юрии Всеволодовиче?

Секунда на размышление – после чего я внутренне смиряюсь с необходимостью соврать, и озвучиваю доступный еще на школьной скамье курс истории:

- Да. Узнав, что первая рать погибла, он отправился на север, собирать воев из Ярославля, Ростова, Белоозеро, Углича и прочих городов и весей, встав на реке Сити. Хотел дождаться новгородцев и всей мощью ударить по осадившим Владимир поганым! Но прихода брата великий князь так и не дождался, стольный град агаряне взяли быстрым штурмом, сломав стены пороками и истребив жителей, включая княжескую семью… А предатели спустя какое-то время выдали положение владимирской рати монголам, и те сумели застать русичей внезапной атакой, не дав собрать силы воедино... Ведь Юрий Всеволодович поделил рать между несколькими поселениями, чтобы воям было где укрыться от морозов и метелей. Это, конечно, разумно, но в сече полки пали поодиночке – вместе с князем. Такая вот история…

Дядька оторопело покачал головой, после чего только и смог выдать:

- Во дела…

Спустя пару секунд слово взял Ждан, ожидаемо спросив:

- Слушай, Егор, а когда у тебя эти видения начались? Сам понимаешь, может, тебе их Господь посылает, а может, и дух нечистый, нам как раз на погибель!

Уже нисколько не кривя душой, я ответил вполне спокойно:

- Начались у меня видения после того, как мы полоняника из орды с боем взяли. А что касается, Божья воля это, или нет – подумай сам: рязанская рать по-прежнему цела, а вот мы уже истребили три тумены, и Пронск с Ижеславцем все еще целы… И присутствующие здесь – все еще живы, хотя по видениям нам всем давно уж конец должен был прийти!

Ждан замолчал, переваривая услышанное, а слово вновь взял Кречет:

- Коли так, Егор, то только тебе и нужно к князю Юрию Всеволодовичу отправляться. Ибо убедить его как можно скорее начать собирать вторую рать, да Владимир не покидать, помощи брата не ждать – только тебе это и под силу, с Божьей помощью-то… Ты сумел повлиять на Юрия Ингваревича, тебе же и великого князя уговаривать!

После внезапного предложения дяди над костром повисла тяжелая тишина. Все, что он сказал вслух, абсолютно правильно – более того, я и сам о том не раз уже думал, но… Согласись я сейчас со словами Кречета – и от брезгливого ощущения того, что я струсил, бросив умирать соратников в самоубийственной схватке у пороков, я уже никогда не избавлюсь. Стоит ли жертвовать в угоду здравому смыслу собственной честью и совестью? Я ведь сколько раз уже с этими людьми плечом к плечу бился, столько раз рисковал собой – и обрекал их на этот риск, как тогда, на льду Прони! Так могу ли я сейчас уйти, коли действительно имеется пусть и крохотный шанс спасти целый город, полный беженцев – даже если сам я погибну?! Зато в случае успеха нам удастся обезопасить Пронск от нового штурма с применением катапульт…

Не этот ли путь я выбрал с самого начала?!

Все для себя решив, я уже было открыл рот, чтобы твердо заявить «я остаюсь», как вдруг заговорил Коловрат – спокойно, с пониманием и без всякого намека на осуждение:

- И ведь, правда, Егор, только тебе под силу убедить князя поступить правильно, подсказать, как разбить поганых, ежели мы не сдюжим… Забыл я о том, как ты меня самого уговаривал, забыл, как уже мне тяжело было с Михаилом Черниговским... А ведь ты уже очень помог с Рязанским княжество - но ведь Русь им не заканчивается! Так что действительно будет лучше, если ты отправишься во Владимир.

Безумная надежда обожгла сознание от слов Евпатия, и я замедлился, промолчал вместо того, чтобы горячо протестовать, потерял несколько лишний мгновений, вновь заколебавшись… А взять слово вновь помешал Кречет, рубанув перед собой по воздуху пустой рукой – будто судья, выносящий приговор!

- На том и порешим. Трех человек много будет, но с Егором отправится Микула. Он в схватке троих дружинных стоит, и поможет прорваться в случае чего.

Северянин лишь степенно, согласно кивнул - без каких-либо проявлений несогласия или разъедающего душу стыда, просто приняв приказ, как должно простому ратнику!

И я в итоге промолчал, так ничего против и не сказав - коря себя за слабость и одновременно с тем невольно радуясь тому, что неминуемой гибели удастся избежать...

Глава 12

…- Святый, славный и всехвальный великомучениче Христов Георгие! Собраннии во храме твоем святою покланяющиися людие молим тя…

Молебен об успехе в ратном деле православного воинства завершался молением о даровании мужества, обращенным к Великомученику Георгию Победоносцу. И слыша имя своего небесного покровителя, князь Юрий и сам приободрялся, начинал дышать хоть немного свободнее. А то ведь напряжение последних дней словно стальным обручем сковало его грудь, легло непомерной тяжестью на его плечи…

Сегодня наступил уже четвертый день с тех пор, как поганые начали обстрел города, едва ли не наполовину разрушив участок восточной стены – а после внезапно остановив штурм. Это было неожиданно – и одновременно с тем подарило людям надежду, буквально окрылив защитников крепости! Татары отступили в свой лагерь, отвели пороки от стен, основательно занявшись укреплением своей стоянки. Как будто они ожидали нападения! Даже сам князь успел в это поверить – как и в чудесное спасение, связанное со скорой помощью владимирской рати… Но уже на следующий день ворог опять выдвинул вперед осадные орудия и продолжил обстрел – и надежда на скорую помощь великого князя растаяла, словно снег под весенним солнцем.

Третий день запомнился рязанцам безостановочным скрипом тросов камнеметов – и грохотом ударов о городни ледяных глыб, вымоченных в воде чурбанов, массивных каменных валунов, крушащих стены… Татары начали обстрел зажигательными снарядами перед рассветом – и закончили его уже после заката, также горшками с огнесмесью. А попытавшихся было потушить огонь рязанцев, буквально смел ливень стрел, вымоченных в сере и также зажженных! Пламя же потухло ближе к полуночи, оставив в восточной стене крепости брешь в две с половиной сотни шагов… Кроме того, малые камнеметы агарян разбили обламы не только на северном участке укреплений у Исадских ворот, но также и у Ряжских врат, разрушив и надвратную башню.

И теперь все горожане и беженцы понимали, что уже этот день может стать решающим для Рязани…

А потому утро народ встретил у городских соборов – Спасского, Борисо-Глебского, Успенского, а также у малых церквей столицы княжества. Горячо молились матери и жены о своих сыновьях и мужьях – чтобы сохранил их Господь в лютой сече, чтобы даровал победу над нехристями… Ратники также обратились к Небесам с горячей мольбой – и о победе, и о том, чтобы Ангельское воинство помогло им сегодня, как когда-то помогло Владимиру Мономаху в сече с половцами… И, наконец, просили о главном: чтобы выжили их любимые, их семьи – родители, жены, детишки…

Самая сильная молитва – она всегда в миг трудности, в миг опасности, в миг, когда только на Божью помощь и остается уповать… И эта молитва, коли произнесена она сердцем, с горячей верою, всегда укрепляет людей, дает им силы и надежду. Вот и сейчас, когда прозвучали последние слова молебна: «и твое исповедуем предстательство, ныне и присно и во веки веков», и монахи крестным ходом первыми двинулись из Борисо-Глебского собора, торжественно, со всей доступной им силой начав распев двадцать шестого псалма «Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся…», лица собравшихся в храме преобразились, просветлели… И одновременно с тем на них отразилось какое-то одухотворенное спокойствие. Дарует ли сегодня Господь победу русичам, или же грехи людские перевесили чашу весов, и ныне Отец Небесный ждет своих многократно оступившихся чад в чертогах горниих, даровав им очистительные скорби – страх так или иначе оставил людей.

Когда же и сам Юрий Ингваревич покинул собор и увидел, как заиграли лучи солнца на деревянном Распятие да иконе Божьей Матери, невольно вспомнил он об Андрее Боголюбском. А именно о том, как после победы над волжскими булгарами увидели великий князь и воинство его, как исходят от иконы Богоматери и Честного Креста Господня огненные лучи, своим светом озарившие русскую рать… Говорят, в тот же день в далеких южных землях базилевс Мануил Комнин победил сарацин – и такое же Небесное знамение явлено было и его войску! С тех пор и ромеи, и русичи особо отмечали этот день, как праздник изнесения Честных Древ Животворящего Креста Господня… А сейчас правитель Рязани счел для себя увиденное им добрым знамением – и пусть это были не огненные лучи, а лишь игра солнечного света, все же в душе его поселилась уверенность: сегодня они не уступят град агарянам!

Крестный ход монахов потянулся к вставшим подле бреши ратникам – двум с половиной тысячам пеших дружинников под началом воеводы Яромира, построившимся напротив пролома и спокойно ожидающих ворога. Сколько бы не пошло поганых не штурм – их тьма разобьется о стену щитов рязанских витязей! Да осядет на граненых жалах пик и широких наконечниках рогатин, что держат в руках вои первого ряда… А если прорвется ворог – что же, тысяча конных гридей Рязанского князя ожидает лишь сигнала на площади у Борисо-Глебского собора! Есть, кому встретить татар, еще как есть!

Еще одна тысяча конных витязей встала под началом князя Муромского Юрия Давыдовича – этот отряд дружинников ожидает своего часа у Спасского собора. Им вступать в бой, коли ворог прорвется у Исадских врат – там, где татары поначалу разбили обламы, там, где скопилось множество поганых со штурмовыми лестницами…

По крайней мере, враг четко обозначил направление своих атак, позволив Юрию Ингваревичу не растягивать войско по всей протяженности городских укреплений! Вместо этого князь оставил лишь небольшое число дозорных на западной и южной стенах, сосредоточить наиболее боеспособное ополчение у проломов в обламах и у полуразрушенных надвратных башен. Три тысячи воев – полторы из них на стенах, и столько же ждет своего череда, у вала с тыльной стороны. Разбитые по сотням и закрепленные за конкретными участками городней, они или сменят уставших ратников, или вступят в бой вместе с ними, коли совсем припечет… Да еще могут помочь и дружинникам, если тех потеснят от бреши!

Четыре сотни гридей личных дружин супруги князя, а также княжны Евпраксии и княжича Ивана защищают княжеский кром во главе с младшим братом, Олегом Красным. Места там мало, и потому защищен крошечный детинец очень надежно – обломают поганые зубы, коли попробуют в него прорваться! Оправдывая древнее название укрепления, в детинце укрыли всех деток града, разместив рыдающих малышей в каждом свободном помещение терема и внутренних пристроек. Все одно места хватило не всем – и детишек меняют по очереди, кого-то выводя погулять во двор крома, кого-то уводя в тепло…

Молодых матерей, юниц да парубков укрыли в среднем городе, что стоит на Соколиной горе – его защищают две тысячи наиболее крепких ополченцев, собранных в сотни еще Яромиром, и позже разбавленных дружинниками; возглавляет их Олег Юрьевич, двоюродный брат князя Муромского. Также в среднем городе встало и четыре сотни конных гридей – это вои, уцелевшие во время неудачной вылазки к порокам. Последний ударный отряд Юрия Ингваревича, собранный под началом среднего брата, князя Романа Коломенского... Но у Романа своя задача – коли ворог прорвется-таки в Рязань (хотя верее все же сказать «когда»), и начнет теснить уцелевших защитников к Соколиной горе, удар свежей дружины остановит натиск поганых, заставит их попятится! И выиграет время для русичей – отступить к среднему граду, не позволив при этом поганым ворваться в него на плечах ратников…

Но ведь огромное число жителей и беженцев не нашли себе места во внутренних твердынях – старики, взрослые уже женщины, способные поднять топор юнцы… Последних вместе с прочими ополченцами набралось едва ли не пять тысяч – плохо вооруженных и обученных, практически ничем не защищенных… Изначально князь думал ставить их на второстепенные участки стен. Но, приняв во внимание намерения татар ударить, прежде всего, по восточному и северному рубежам городских укреплений, он передумал. Вместо этого от Оковских ворот, ведущих к пристаням у Оки, и до самых Водяных врат встали эти мужи, перегородив сцепленными между собой телегами проходы как по широким улицам, так и кривым извилистым улочкам. Стеной это не назвать, хотя большинство телег обшиты широкими досками (зачастую столешницами или разрубленными пополам лавками) – есть на чем встать, и чем укрыться! В любом случае, это какое-никакое укрепление, что также задержит поганых…

Именно за ним и разместилось большая часть населения града, включая беженцев – набитых, словно сельдей в бочках в каждую избу, сенник, овин или баню... Они ведь обречены, бежать им некуда – ни в кроме, ни в среднем граде уже просто нет места, чтобы разместить людей. Но они и не побегут, понимая это и зная, что хотя бы дети и внуки их укрыты более надежно… Понимают про обреченность близких и защитники нового оборонительного рубежа, названному горожанами «средним» – а потому с места они не сдвинутся, сражаясь за родных с удвоенной яростью!

Обломают поганые Батыя зубы о Рязань, ох, обломают…

Бату-хан со свирепой ненавистью смотрел на пролом в городской стене Арпана, за которым на удалении виднелся массивный деревянный крест – и целый лес поднятых вверх копий! Батыры врага ждали за брешью, разумно держась чуть позади ее. В противном случае они бы попали под обстрел зажигательных снарядов – и настоящий град небольших камней, множество которых помещается в пращу даже вихревой катапульты, не говоря уже о манжаниках…

Ларкашкаки злило все! Что на бесплодный поиск напавшей на обоз «тысячи» орусутов потеряно время – и ложь посмевших бежать кипчаков: судя по следам подкованных копыт, тянувшихся от реки в лес, атаковал их отряд не более, чем в сотню воинов! Трусливые псы давно уже поплатились жизнями – но лишний, и совершенно бесцельный день осады Бату потерял. И теперь уже вновь подходят к концу добытые Субэдэем припасы, стремительно дохнут рабы, коим практически не достается еды – да и большую часть хашара составили женщины, пущенные нукерами по рукам. Мало кто из них открыл глаза после первой же ночи «любви»… Наконец, не вернуть и туаджи, спешно отправленных к Субэдэю еще в ночь после нападения на обоз – и теперь нойон отводит свои тумены к Арпану, ожидая встречи с новой, сильной ратью орусутов! Впрочем, слать к старому лицу новых гонцов хан не стал – пусть приведет своих нукеров. Если к тому времени Бату возьмет город – что же, нойон и его люди разделят с ним радость победы. Если же нет – то помогут взять крепость!

Однако же более всего беспокоило и заставляло гневаться ларкашкаки то, что никаких вестей от Бурундая и Кадана так и не поступило! И узнав от дозорных, что на расстоянии дневного перехода от Арпана орусутов не замечено, хан был вынужден вновь отправить туаджи к темникам, придав им также сильный конвой. И в этот раз он очень надеялся, что получит хоть какие-то известия!

Впрочем, хан сумел найти в себе силы и мудрость, и успокоиться – ведь сейчас все злившее его стало не столь важным... Ибо огромная брешь в стене Арпана наконец-то готова, а боевой ярус едва ли не по всей протяженности северного и восточного рубежа укреплений зияет многочисленными проломами! Штурм можно начинать – и многочисленная, практически сорокатысячная орда ждет приказа одного лишь человека, чтобы двинуться вперед!

Это одно из тех мгновений, когда в руках Бату единовременно оказываются многие тысячи жизней – его нукеров и его врагов. И ларкашкаки очень ценит эти мгновения, помнит каждое наперечет… Вот и сейчас, глубоко вдохнув воздух полной грудью, он на миг задержал дыхание, подставив лицо ясному небу и наслаждаясь моментом – после чего хан резко, отрывисто выкрикнул:

- Вперед! Возьмите Арпан во славу Тенгри! Я отдаю вам этот город целиком, мои верные нукеры – лишь захватите его! И все богатства, и все женщины будут ваши!!!

- ХАРРР-А-А-А-А!!!

Огромная, многотысячная тьма оглушающе проревела в ответ и покатилась вперед неотвратимой штормовой волной…

Впереди лучников-хабуту, несущих с собой массивные штурмовые щиты, закрывающие их от обстрела со стен, резво побежали покоренные с поднятыми над головой вязанками хвороста. Побежал и немногочисленный хашар, подгоняемый хлесткими ударами хлыстов и несильными уколами клинков в спину...

На участке напротив бреши стрелки орусутов просто не смогли бы достать ворогов со стен – а двинувшиеся было к широкому проломы вои, заметив среди наступающих и простых жителей, не стали поднимать луки. Да и зачем переводить стрелы, когда вскоре появится множество целей из настоящих врагов?!

А вот там, где замерли позади хабуту нукеры-мордуканы кагана Пуреша, уже схватившись за штурмовые лестницы со стальными крючьями – вот там лучники орусутов не стали жалеть никого. Они сились не подпустить ко рву ни вынужденных идти вперед сородичей, ни кипчаков, поставленных ханом в первый же ряд… Но как только татары подтащили поближе многочисленные штурмовые щиты, и ударили множеством срезней в ответ, ополченцы, среди которых нашлось и множество опытных охотников, были вынуждены искать укрытия. Пусть и стреляли они с высоты городней сквозь уцелевшие бойницы – но ливень из тысяч степняцких срезней буквально закрыл от них солнце…

Во рву же напротив пролома вскоре выросло четыре перешейка из наваленных вязанок хвороста – и враг тут же хлынул вперед! И вновь впереди оказались покоренные кипчаки, расплачивающиеся перед ханом за ложь спасшихся бегством сородичей…

Брешь в стене, однако, вновь заполнил сильно разреженный строй дружинников с мощными составными луками – и по бегущим нукерам густо хлестнули стрелы! Половцы попробовали перекрываться щитами – но срезни орусутов нашли свои цели, прилетая и справа, и слева от перешейка, и едва ли не целиком перебив первую волну атакующих!

Однако вскоре в ответ ударили давно пристрелявшиеся к бреши пороки – ударили множеством камней, отправленных в полет и вихревыми катапультами, и манжаниками! И пусть русичи успели закрыться щитами, удерживаемыми на руках локтевыми ремнями – обрушившийся на них град раскалывает щиты, сбивает с воев шеломы, находит свои цели вне защиты, ломая кости рук и ног…

В ужасе отпрянули от бреши русичи – и вновь покатились вперед поганые! В этот раз по ним никто не стрелял, и воодушевленные половцы с радостью побежали вперед – чтобы вскоре, вопя от ужаса и боли, начать падать на окровавленный снег, лишь слегка припорошивший разбросанные у подошвы вала железные рогульки… Взвыли от боли раненые – но гонят покоренных злые команды монголов-арбанаев, заставляющих нукеров идти по телам павших на землю, добивая соратников! И никто не смеет ослушаться, прут вперед половцы… Но не слишком широк участок, где русичи разбросали рогульки – и миновав его, кипчаки уже увереннее пошли вперед! Вот уже всего три десятка шагов им сделать до невысокой насыпи, оставшейся от разбитой, сожженной стены – но не так-то просто преодолеть их по ледяному покрову вала! Приходиться втыкать в лед ножи, чтобы сделать следующий шаг, одновременно с тем выставив перед собой щит – а ну как вновь появятся в проломе лучники-орусуты?!

И они действительно вскоре появились – но срезни полетели вовсе не в поднимающихся по покрытому ледяным панцирем валу, нет! Вымоченные в сере, чтобы не потухнуть в полете, зажженные стрелы густо полетели в перешейки, во множестве застревая в тугих вязанках! Дав единственный залп, лучники тут же отступили, а место их заняли десятка три смельчаков, раскручивающих в руках пращи с горшками, полными земляного масла! Тут же полетели вниз и они, врезаясь в промерзший хворост, и дав первую пищу огню…

Большинство смельчаков осталось лежать у бреши – прежде, чем они отошли бы назад, в воев, не успевших даже закрыться щитами, ударили камни из пороков… Но свою задачу они выполнили: за спиной успевших миновать ров поганых встала быстро разрастающаяся стена пламени, не позволяющая вернуться назад или получить подкрепление. А замерших было на льду половцев, растерявших все мужество и не знающих, что им теперь делать, спустя всего несколько мгновений снесли полетевшие вниз бревна, заранее припасенные рязанцами и рачительно уложенные вдоль насыпи, оставшейся от стены…

Так для поганых начался штурм Рязани!

Глава 13

Солнце подошло к зениту, немного прогрев воздух, а трескучий мороз, при котором даже дышать больно, временно отступил. Но сражающиеся у стен Рязани мужи давно уже перестали чувствовать холод, разогретые схваткой!

Штурм через брешь, сорванный поджогом хвороста во рву, продолжился – как только утихло пламя, оставив небольшие кучки недогоревших вязанок на самом дне. Отгоняя русичей от пролома, по нему вновь ударил град камней, а штурмовые щиты, прикрывающие лучников-хабуту, передвинулись к самой кромке рва. И из-за них в защитников града полетели сотни срезней, нацеленные на бойницы в обламах… Опустились в ров десятки штурмовых лестниц, не меньшее их число приставили ко второй стенке вала – и десятки, сотни кипчаков принялись сноровисто опускаться вниз, а после полезли и наверх…

Но если у пролома рязанцы сумели выиграть хоть сколько-то времени, то на участках стен у Исадских и Ряжских ворот поджечь многочисленные перешейки из хвороста не представлялось возможным – слишком много их было! Да и ответному обстрелу сильно мешали монгольские и половецкие лучники… Лишь встав по бокам от бойниц и проломов ополченцы могут бить по ворогам – но только тем, кто уже добрался до самых стен. Выручают рязанцев и «варницы», сквозь которые льют защитники града кипяток и также бьют из луков… Летят со стен сулицы, камни, бревна – благодаря проломам в обламах бросать их вниз стало возможным. И пару раз особо длинные, увесистые чурбаны даже сломали приставленные к брешам лестницы! А те, что поменьше, сбивали когда одного, а когда и двух поганых вниз…

Но, несмотря на отчаянное сопротивление, ополченцам не удалось остановить подъем мокшан царя Пуреша на стены Рязани. Впрочем, те все одно несут потери втрое большие, чем защитники – ибо поганых, кто уже поднялся наверх, встречают разящие в упор стрелы, стремительные уколы копий, с силой брошенные в ворогов сулицы – и даже топоры! А провравшихся вперед везунчиков, умудрившихся добежать до русичей и вступить в схватку, принимают на щиты и яростно рубят секирами. В пешей схватке рязанские ополченцы нисколько не уступают мокшанам ратной выучкой, зато заметно превосходят их духом!

Да и числом – до поры, до времени…

Но хану Батыю все равно, какие потери несут мордуканы присягнувшего ему на верность Пуреша. Он по-прежнему не отрывает своего взгляда от широкого пролома в стене, где вскипела уже яростная сеча!

Чего у штурмующих хватает в избытке – так это заранее заготовленных лестниц. Их оказалось достаточно, чтобы поставить в ряд по обеим стенкам рва на участке шириной в две с половиной сотни шагов – одинаковой с шириной бреши! А после приставить необходимое число лестниц и к покрытому ледовой коркой валу – и уже по ним карабкаться наверх…

Впрочем, вставшие с внутренней стороны земляной насыпи, лучники русичей залпами бьют в ворога по команде сотенных голов, подсказывающих нужное упреждение с высоты уцелевших городней. И град русских срезней собрал обильную жатву прежде, чем поганые показались в проломе! Гонимые десятниками-монголами половцы тут же поспешили вниз – но первых нападающих лучники перестреляли в упор. После чего беспрепятственно расступились в стороны, освободив проход для ощетинившейся копьями «стены щитов» княжьей пешей дружины... И та мерно двинулась вперед, точными копейными выпадами поражая всех, кто пытается приблизиться – и выдавливая поганых из града!

Что могли бы татары противопоставить ровным рядам копейщиков, закованных в прочную броню и прикрытых ростовыми, червлеными щитами?! Да ровным счетом ничего! Даже заставь Бату-хан спешиться всю свою гвардию и брось он бронированных тургаудов в атаку пешими – монголы, не имея возможности обойти дружинников с крыльев, просто уперлись бы в их строй! И захлебнулись бы кровью в сече в проломе… И тут большее их число не сыграло бы ровным счетом никакой роли – в разрыве разбитых городней «стена щитов» рязанских гридей держалась бы крепче, чем фаланга спартанцев царя Леонида в Фермопилах!

Но Бату-хан не был безумцем, дураком или трусом, нет! Он был внуком «потрясителя Вселенной», великого Чингис-хана – и с молоком матери впитал в себя как ратное искусство, так и полководческий талант. Да, он уступал мудрейшему и хитрейшему Субэдэю в умении построить битву. Да, он давно уже оброс толстым слоем жирка, и не мог с прежней лихостью скакать на коне да рубить саблей! И все же он был и воином, и полководцем – причем разумным и способным просчитать противника, в нужный момент переломив схватку в свою пользу.

Нужно лишь понимать, как суметь это сделать!

И сейчас Бату-хан отчетливо понимал, «как».

А главное, чем.

«Те хо пао».

Горшки или чугунные ядра, начиненные внутри китайской огненной смесью – не жидкой, а сухим порошком, что в большом количестве не просто вспыхивает, а взрывается.

В Европе этот состав позже станет известен под названием порох…

И если горшки с жидкой зажигательной огнесмесью ларкашкаки решил не тратить на батыров орусутов, ибо те в большей степени пригодятся для осады городов и сожжения стен, то «те хо пао» отлично подойдут для того, чтобы рассеять пешцев, внести панику и страх в их ряды! Правда, чугунные ядра до врага могли бы добросить лишь камнеметы – а защитники Арпана спрятались за валом от обстрела пороков. Но то – чугунные ядра. Этой ночью китайцы пересыпали нужное количество огненной смеси именно в небольшие глиняные горшки, удобные для метания даже не самым крепким нукерам…

И вот сейчас, когда лучники орусутов отступили от бреши, а в бой вступили их копейщики, в очередной волне атакующих в ров принялись спускаться монголы-арбанаи, вооруженные в том числе и «секретным оружием» Бату-хана…

Между тем, воевода Яромир – как и любой другой русич – ничего не знал о наличии у татар пороха, как и о его ужасающем действие, что позже назовут «фугасным». Выведя лучников на крылья восьмирядного «ежа», он относительно легко удерживал брешь, больше беспокоясь за схватку на стенах. Но и там ополченцы с успехом дрались, несмотря на густо прущих наверх мокшан. Пока ведь не наступил даже черед запасных сотен! Хотя все идет к тому, что уже вскоре свежим, рвущимся в бой воям придется подниматься на городни, менять первую половину уцелевших защитников, в настоящий момент крепко уставших и заметно поредевших числом…

Ровные ряды копейщиков уверенно держат натиск татар, едва успевших перевалить через оставшуюся от стены невысокую насыпь. Ворогов становится все больше – и все больше мертвых поганых падает под ноги дружинникам, в то время как потери рязанцев сравнительно невелики. Разве что приходится воям понемногу пятиться назад – ибо перед первыми рядами копейщиков уже встал настоящий вал мертвецов!

И тут вдруг татары резко отхлынули назад – а в русичей полетели горшки с горящими фитилями! Следящий за схваткой из-за спин воев воевода внутренне похолодел – он подумал, что нехристи бросают в рязанцев огнесмеси, что тут же вспыхнут буйным пламенем на щитах и бронях дружинников! Однако горшки полетели под ноги гридей первого ряда – не в головы и не щиты.

И в следующие пару ударов сердца ничего не произошло…

А после раздался ужасающий грохот – и первые ряды защитников града закрыл плотной черный дым! Воевода не мог знать, что взрывы горшков вблизи оглушают воев и наносят им раны, кроша щиты и раня, прежде всего, ноги ратников… Половцы же, заранее предупрежденные и подготовившиеся, тут же вскинули составные луки – и принялись в упор метать стрелы в русичей! И пусть степняцкие срезни даже с близкого расстояния не могут пробить дощатые брони – но, попадая в лица, ноги или закрытые кольчугами участки тел воев, они наносят им тяжелые раны. Или вовсе убивают гридей, внеся дополнительную сумятицу в их первые ряды… Ибо из-за плотной стены черного дыма дружинники не видят ничего – многим показалось, что срезни прилетают словно ниоткуда!

Раздались отрывистые команды сотенных голов, призывающих воев плотнее сомкнуть щиты – но еще не успело рассеяться первое дымное облако, как в гридей полетела уже вторая волна горшков с порохом! Хорошо, что китайцы не стали начинять их ни камнем, ни кусками заостренного металла – но и без «осколочного» действия подобные «фугасные бомбы» натворили дел, вызвав уже откровенный приступ паники среди рязанцев. Русичи были готовы честно биться с врагом – грудь в грудь, щит в щит, отвечая ударом на удар! Но поганые использовали против них темное колдовство (а именно так поняли происходящее ратники) – а что ему было можно противопоставить, кроме молитвы?!

Вот и взмолились дружинники – крепко взмолились, прося Небесного заступничества. И так совпало, что к этому моменту кончился запас пороховых бомб, выделенных Батыем штурмующим…

Но их действие итак уже имело страшные последствия для рязанцев. Первый и второй ряд «ежа» оказались выбиты начисто, третий понес значительные потери. В одночасье не стало шести сотен дружинников! Кроме того, копья многих воев пострадали от близких взрывов. А поганые, воспользовавшись дымной завесой, подобрались к «ежу» вплотную, и ударили всей массой, давя, тесня от бреши русский строй!

Воспользовавшись тем, что орусуты потеряли добрую четверть отряда и вынужденно отступили, насыпь, оставшуюся от разрушенной стены и венчающую вал, заняли хабуту. Монгольские лучники тут же начали обстрел гридей, отправляя при этом срезни сверху вниз. И если на крыльях бреши поганые вскоре были вынуждены вступить в перестрелку с лучниками русичей, то по центру они уже не прекращали обстрела «ежа»…

Впрочем, дружинные хоть и были ошеломлены, но бешеный натиск воодушевленных половцев выдержали – и уже во второй раз стали подниматься вверх по внутренней стенке вала, тесня агарян. Задние ряды подняли щиты над головами, закрывшись от отвесно падающих срезней, а передние обрушили на татар тяжелые удары топоров и булав! Они раскалывают вражеские щиты (у кого последние вообще имеются!), отвесно падают на плечи и головы ворогов, круша черепа и отсекая конечности! Взвыли от ужаса поганые – давит их «стена» орусутов, ломит!

А на стенах, между тем, все продолжается яростная сеча. Уже вся подошва вала завалена телами брошенных на штурм мордуканов, уже треть лестниц сломана! Но на место их встали новые, заготовленные впрок, а подданных кагана Пуреша Батыю не жалко – не его монголы умирают… Впрочем, все же пожалев проявивших стойкость и доказавших свою преданность нукеров кагана, ларкашкаки сменил их гулямами – но и русичи на стенах сменились: в бой вступили свежие, до того отдыхавшие сотни. И даже там, где ворогу удалось временно потеснить защитников града, удар многочисленных, не бывших до того в сече воев, очистил городни!

Дорого встает Бату-хану штурм Арпана!

Но ларкашкаки уже узнал, как замечательно проявило себя китайское оружие, подарив кипчакам кратковременный перевес в схватке. И видя, что по-прежнему не дается его людям бой на стенах, что защищающие пролом орусуты оправились от первого шока и вновь теснят половцев, он приказал передать участвующем в схватке арбанаям еще столько же горшков с китайской смесью, как и в прошлый раз. А сверх того горшки с жидким горючим… Слова его приказа пронеслись по войску, словно ветер – и вскоре монгольские десятники получили то, что было нужно им для победы!

…В этот раз короткое, но яростное «бомбометание» сломало строй спешенных дружинников – взрывы чередовались со вспышками чадного пламени. А огнесмеси, попавшие на броню или кольчуги, добрались до тел воинов, заставляя их дико кричать от невыносимой боли… Учитывая же последовавший сразу за «бомбометанием» обстрел из луков, пришедшийся на тот миг, когда «стена щитов» распалась – хорошо будет, если число пеших гридей «хотя бы» уполовинилось! Массой хлынули вниз татары, накопившиеся до того на лестницах и за насыпью на валу – и теперь-то они прорвались за «стену щитов», зайдя сквозь бреши в тыл гридям! И началась хаотичная сшибка, где именно число поганые стало решающим…

Яростно рубятся русичи и половцы, молниями мелькают клинки в их руках! А воевода Яромир собирает воев вокруг себя, пытается выстроить новую «стену» хотя бы из ста ратников! Надеется, что вокруг этого ядра соберутся уцелевшие вои… Уже спешат к пролому только вышедшие из схватки у Исадских и Ряжских ворот ополченцы – но быстрее их скачет вперед тысяча гридей князя Юрия Ингваревича! Заприметив конную дружину, воевода успел отвести в сторону уцелевших ратников – а в толпу агарян, напирающих на сцепивших щиты русичей, врезалась густая конная масса, сшибая широкими грудями жеребцов зазевавшихся татар! Да насаживая поганых на копья, беспощадно рубя их, топча павших копытами крупных, могучих животных! В одночасье спешенные половцы были разбиты и побежали назад, не слыша отчаянных криков арбанаев, и давя уже друг друга в бегстве…

Вскоре князь Юрий Ингваревич замер у расчищенного от ворогов и опустевшего пролома. С ненавистью он воззрился на стоящие вблизи городских стен пороки, с горечью обратил взгляд на сожженных, побитых стрелами, пораненных и оглушенных взрывами воев… Четверть отряда пеших дружинников осталась у него, четверть!

И пусть солнце уже клонится к закату, и пусть сегодня рязанцы точно удержат город, но завтра… Кого ставить на стены завтра, коли пролом теперь придется держать большей части уцелевших ополченцев? Наспех собранные Яромиром сотни, что защищают ныне средний город? Да, можно поставить и их – а ну как поганые вновь закидают лучших воев горшками с огнесмесью и невиданным взрывным зельем?!

Рано или поздно враг прорвется. Кончатся ополченцы и спешенные гриди, придется и прочим воям слезть с коней – но поганых ведь все одно больше! И кто знает, сколько у них осталось невиданного ранее оружия? Так или иначе, агаряне войдут в Рязань – и разобьют пороками стены и врата уже среднего города…

Проклятые пороки! Вот если бы их тогда удалось бы сжечь…

Бросив еще один взгляд в сторону приближенных к стенам осадные орудия, князь неожиданно для себя воодушевился, поймав промелькнувшую было в голове мысль… Поганые ведь устали! Штурм подходит к концу – солнце уже достаточно низко. Еще одна попытка прорыва сквозь брешь, и на сегодня все – а враг ведь наверняка не ожидает вылазки! И камнеметы татары пока не оттянули к осадному частоколу, прикрыв их лишь переносными рогатками…

А что, если удивить поганых – сил ведь еще хватает!

Да, Исадские и Ряжские ворота, откуда штурм ожидался прежде всего, заложены политым водой камнем – лед скрепил глыбы, и разобрать их быстро нет никакой возможности. Также и Серебряные, и Южные, и Водяные… Но ведущие к речным пристаням Оковские и Борисоглебские ворота никто не закладывал – слишком крутые, отвесные там валы для штурма! Да и лагерь поганых встал с восточной стороны града… Что если сквозь них провести обе конные дружины, и, обогнув стены крепости с южной стороны, ударить по осаждающим сбоку?! Штурмующие с востока татары не заметят приближения конных дружин, покуда те уже не обогнут стену и не врежутся в их толпу! А там – лишь бы пробиться к порокам и сжечь их!

Ведь это спасет хотя бы тех людей, кто укрылся в среднем городе!

- Яромир!

Князь зычным голосом призвал к себе воеводу, а пока тот спешил под его грозные очи, Юрий Ингваревич обратился к своему ближнику Роману:

- Скачи к Юрию Давыдовичу, да передай ему, что жду дружину его у Оковских ворот!

Гонец молча кивнул и поскакал выполнять княжеское поручение – а тут уже явился и поникший Яромир. Но не стал князь журить воеводу, не сумевшего предугадать, что монголы используют в схватке огненную китайскую смесь!

- Не кручинься друже, еще ничего не решено! Вот тебе мой наказ: собери оставшихся дружинников и всех свободных ополченцев, вновь закрой пролом пешцами! Можешь также послать гонца к Олегу Юрьевичу в средний град – пусть хоть пять сотен ратников к вам на помощь пришлет. Солнце ведь уже клонится к закату – должны вы выстоять! Должны – покуда мы поганых от стен не отгоним!!!