Злая Русь. Царство

Пролог

…Ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии Дитрих фон Грюнинген по своему обыкновению поднялся на самую вершину внутренней цитадели замка. Здесь, взирая на близлежащие окрестности с высоты донжона, он чувствовал себя свободнее и вольнее, чем в стылых, плохо отапливаемых, и зачастую сырых каменных чертогах…

Ледоход на Эмбахе (русы называют реку Омовже) в этом году начался относительно рано – в середине марта. Он же стал причиной свертывания всей боевой деятельности ордена – весной и осенью этот край лесов, рек и болот абсолютно непроходим для тяжелой рыцарской конницы, для всадников-сержантов и неизменного обоза. Здесь, в Ливонии, действуют те же самые законы войны, что и в Пруссии – рыцари могут покорять язычников зимой, когда реки и болота замерзают, превращаясь едва ли не в торную дорогу, да сухим летом. Впрочем, летние рейды совершаются в основном на коггах, морских и речных судах, на которых братья и полубратья ордена поднимаются вверх по рекам – и прежде всего летом ведется постройка новых замков.

Только благодаря им ордену удается удержать непокорную землю северных язычников!

Местные замки не чета укреплениям Штаркенберга в Святой Земле – бывшего французского замка Монфор, «Неприступной горы». Но главная резиденция ордена, в которой хранятся сокровищница и архив, и должна быть защищена лучше всех! А здесь… Здесь достаточно возвести одну сильную башню-донжон и обнести ее рвом и частоколом, чтобы укрепление можно было назвать замком.

Конечно, лучше строить его на острове или вдающемся в реку мысе, отрезав от суши очередным рвом. Построить внутри жилища для гарнизона, арсенал, подготовить выложенные камнем подземные хранилища для еды, открыть госпиталь… И конечно, оставить гарнизон – хотя бы сотню полубратьев-сержантов и крещенных балтов, во главе с двумя-тремя рыцарями. Главная сила гарнизона – это тяжелая конница, что может одной вылазкой опрокинуть осаждающих. Ливы, эсты, латгалы – все они достаточно храбры и воинственны, но плохо вооружены и практически не защищены броней. Любители засад и нападений на маршах, они с трудом выдерживают таранные атаки рыцарей и сержантов – а искусные арбалетчики ордена зачастую выходят победителями из перестрелок с местными лучниками. Так что большинство новых замков выдерживает зимние осады балтских язычников… Со временем же искусные каменотесы ордена перестраивают донжон из булыжников и валунов, а следом за цитаделью и окружающие ее стены.

Как это случилось и в Дерпте.

Впрочем, Дерпт ранее был сильной деревянной крепостью схизматиков-русов. Основанная на Омовже в незапамятные времена (говорят, еще конунгом Ярицлейфом по прозвищу «Мудрый» во время его княжения в Хольмгарде-Новгороде), крепость Юрьев была центром влияния русов. Местом сбора дани у местного населения и важным торговым градом, расположенным на пересечении нескольких купеческих маршрутов... Когда же Гардарика распалась на множество княжеств, и влияние их конунгов ослабело, Юрьев не раз брали на меч и сжигали эсты и латгалы – а двадцать три года назад он был отбит братьями тогда еще ордена мечесноцев. Правда, спустя восемь лет, когда эсты подняли большое восстание, Юрьев вновь стал русским.

В последний раз!

Новгород посадил в крепости сильную дружину в две сотни ратников, а возглавил ее князь-предатель Вячко... При мыслях о Вячко лицо молодого еще рыцаря, в свои двадцать восемь лет сумевшего завоевать доверие великого магистра Тевтонского ордена Германа фон Зальца (!) и ставшего ландмейстером Ливонии, исказилось от гнева…

Вячко-Иуда, Вячко-клятвопреступник!

…Вячко был князем Кукенойса, основанным когда-то не менее известным, чем Ярицлейф конунгом – чья темная, мрачная слава изобличала его в колдовстве. Звали его Всеславом Чародеем… Вячко происходил из Полоцких Рюриковичей и был их вассалом. Но помощи последних не хватало, чтобы остановить разбойные набеги воинственных литовцев с запада и усиливающееся давление Рижского епископа вкупе с молодым орденом меченосцев на севере… Тогда Вячко решил заключить с Рижским епископом Альбрехтом фон Буксгевденом союз, отдав часть своей земли епископу в обмен на помощь в борьбе с литовцами. Что же, Альбрехт был вполне честен со своим союзником – так, в конфликте своего вассала Даниила из Леневардена и Вячко, он принял сторону последнего. Сдержав слово, епископ также отправил в помощь князю Кукенойса двадцать рыцарей с арбалетчиками и опытными каменотесами, способных укрепить замок Вячко, расположенный в выгодном месте – на мысе у впадения реки Кокны в Западную Двину.

Но Вячко – Вячко отплатил за дружбу предательством, перебив всех людей епископа, когда последние оказались безоружны! Лишь троим рыцарям удалось спастись… Но кровавый изменник не просто предал и перебил союзников – зная о планах епископа отправиться в земли тевтонцев (Альбрехт надеялся привлечь новых участников к Ливонскому крестовому походу), и желании вернуться домой группы германских рыцарей, Вячко призвал Полоцкого князя Владимира пойти войной на Ригу. За несколько лет до того Владимир уже осаждал главную цитадель епископа и крестоносцев в Ливонии, однако не преуспел: его ратники, будучи искусными лучниками, не знали осадных орудий и не могли взять сильной крепости. А вынудить город к сдаче долгой осадой русы не могли без собственного флота… И отступили, увидев, как в Ригу прибывают корабли с продовольствием и подкреплениями.

Однако атака Вячко имела бы полный успех: без епископа, бывшего душой обороны при прошлой осаде и большей части рыцарей (изменник подло истребил лучших крестоносцев!), город стал бы легкой добычей Владимира Полоцкого!

Однако план предателя расстроили спасшиеся при резне рыцари, успевшие упредить Альбрехта фон Буксгевдена и крестоносцев до их отплытия. Конечно, епископ остался в Риге, уговорив остаться и многих воинов – а Вячко, узнав о том, что его подлый план не сработал, сжег свой замок и покинул отцовскую землю вместе с дружиной…

Бывший князь Кукенойса стал самым последовательным врагом крестоносцев. Неудивительно, что он проявил себя во время восстания эстов в 1223 году от Рождества Христова – и последующем его подавлении. Эсты и русы Вячко захватили с помощью новгородцев Дерпт и долго сражались на его стенах, выдержав первую, «Пасхальную» осаду весной 1224 года. Помимо собственной дружины Вячко и новгородского гарнизона, в крепости укрылись также множество эстов с семьями – к тому же Юрьеву была обещана сильная помощь Новгорода.

Однако крестоносцы опередили русов – собрав под свои знамена множество крещеных ливов и латгалов (в свое время так же натерпевшихся от набегов эстов), они вновь осадили Дерпт, уже в августе. Построив большое количество камнеметов и бревенчатую осадную башню, вырыв подкоп, после двух недель боев воины ордена Меченосцев, рыцари Рижского епископства и крещеное ополчение балтов взяли Юрьев штурмом… Вячко и новгородцам предоставили возможность свободно покинуть город – с чем Дитрих был категорически не согласен, разве что последнее было хитрой уловкой! – но упрямый рус отказался уйти. В итоге, остатки его воинства и самого князя перебили – надышавшиеся дымом в подожженной цитадели, под конец штурма русы уже не могли продолжать схватку… А с ними погибли и все укрывшиеся в городе жители – ливы и латгалы учинили настоящую резню, не щадя ни женщин, ни детей!

Впрочем, Дитрих фон Грюнинген совершенно не жалел язычников, во время восстания рубивших головы всем попавшим в плен германцам и датчанам, и приносящих в жертву языческим божкам католических священников и миссионеров. С его точки зрения эсты получили заслуженную кару! А что под раздачу попали и женщины, и дети, его волновало мало – во время восстания ведь также погибло немало невинных христиан, не способных за себя постоять…

Подавление восстания эстов (к слову, сумевших с помощью русов разбить даже крупное датское войско!) стало серьезным успехом меченосцев. Во-первых, они сумели завладеть всей землей эстов (кроме северной, прибрежной ее части с датским Ревелем). Во-вторых, избавили ее от всякого влияния князей русов, заставив также начать колебаться жителей приграничного Пскова.

Четыре года спустя большое новгородское войско во главе с князем Ярицлейфом (Ярославом Всеволодовичем) двинулось в земли ордена, желая поквитаться с рыцарями за падение Юрьева, а также Феллина и Одепте (именуемого русами «Медвежья голова»). После штурма крепостей были перебиты все новгородские воины – к примеру, в Феллине всех выживших повесили… Но лазутчики Буксгевденов (младший брат Альберта, такой же деятельный и воинственный Герман стал епископом Дерпта) сумели поднять в Пскове панику, убедив жителей, что воинственный Ярослав собирается занять город и подчинить его себе! В итоге псковская рать заперлась в крепости, отказавшись объединяться с новгородцами, а на помощь мятежному городу выступило все войско меченосцев… Ярослав ушел без боя, а Псков несколько лет был независим от Новгорода и держал союз с германскими крестоносцами!

Погруженный в свои мысли и не замечающий ничего вокруг, Дитрих тяжело вздохнул, размышляя о том, как же все в жизни недолговечно… Ярослав все же поквитался с меченосцами – в битве на Омовже, той самой реке, что вытекает из озера Вирцзее и впадает в Чудское озеро, на берегах которой и стоит Дерпт. Ярослав удачно выбрал момент для наступления – к зиме многие участники крестового похода предпочитают возвращаться домой. Благо, что до родовых германских земель из Ливонии путь гораздо короче, чем из Святой земли... Впрочем, стоит все же признать, что и сами рыцари ордена вели себя слишком нагло и беспечно, спровоцировав князя на ответный удар серией набегов… Так или иначе, в 1234 году от Рождества Христова псковичи решили не играть с судьбой, заключив мир с князем и приняв в город новгородского посадника – а значительная рать Ярослава беспрепятственно подступила к стенам Дерпта. Правда, и в крепости стоял сильный гарнизон – здесь пребывало большинство братьев-рыцарей во главе с великим магистром Фольквином фон Наумбургом. Сильный отряд рыцарей стоял также и в соседнем Оденпе… Однако, помимо «сезонного» ослабления ордена, его силы серьезно подорвала и борьба с папским легатом Балдуином Альнским, вылившаяся в вооруженное противостояние крестоносцев друг с другом и закончившаяся лишь весной того же года. Кроме того, ополчение ливов и латгалов великий магистр собрать, конечно, не успел – но все же рискнул на совместную с гарнизоном Оденпе вылазку, рассчитывая сокрушить русов совместным ударом с двух направлений! Может, Фольквин рассчитывал, что удар второго отряда меченосцев станет для Ярослава внезапным, испугает его людей – или же счел, что русы в схватке не сильно искуснее балтов, коих рыцари зачастую громили меньшим числом… Но его надежды не оправдались: не получилось застать врага врасплох, не удалось изменить ход битвы и подкреплению из «Медвежьей головы». А сами русы доказали, что в честной схватке они ничем не уступают германским рыцарям… Зато численность в сече с равным противником еще как важна!

Ярослав разбил великого магистра под стенами Дерпта, обратил крестоносцев вспять. Правда, самому Фольквину фон Наумбургу удалось отступить в крепость и закрыть ворота, большинство же рыцарей и сержантов пытались бежать по льду Омовжи, преследуемые русами – и были истреблены ими. Часть тяжелых всадников так и вовсе провалились под лед… Но русы, разбив меченосцев, не пытались осаждать город, ограничившись разорением окрестностей и заключением почетного для них мира. Так, восточная и южная часть Дерптского епископства отошла к Пскову, а меченосцы надолго позабыли о своих набегах на Новгородские земли…

Но это пусть и чувствительное поражение ордена не стало его концом – вовсе нет! Уцелели гарнизоны большинства замков, уцелел гарнизон Риги, магистр вполне еще мог объявить сбор ополчения, привлечь новых паладинов из Германии и, наконец, нанять наемников… Что и было осуществлено два года спустя. Поняв, что меченосцам пока не удастся тягаться силами с русами на их исконных землях, папа Григорий IX объявил крестовый поход в Литву. И Фольквин фон Наумбург, пусть и понимал неготовность ордена к серьезному походу, после предшествующего конфликта с папским легатом перечить воли великого понтифика не рискнул. Собрав добровольцев, наемников, ополчение крещеных балтских племен и сумев даже привлечь к походу русов (литовцы нападали и на русские княжества, так что идею совместного похода в Новгороде и Пскове поддержали), великий магистр двинул достаточно мощное войско… В толком неизвестные его людям земли.

За что и поплатился в битве при Сауле!

Литовцы умело заманили тяжелую рыцарскую конница и псковских ратников в болота, одновременно с тем растянув войско крестоносцев в линию, а после истребили его фланговым ударом – в основном, расстреливая из луков и закидывая дротиками крестоносцев с безопасного для себя расстояния. Погиб и Фольквин, и весь цвет рыцарства…

Череда несчастий, обрушившаяся на меченосцев, окончательно добила орден, совсем недавно бывший на пике своего могущества. Может, варварское истребление женщин и детей в Юрьеве, а также расправа над пленными русами вызвала гнев Божий? Может, само понятие мести, пусть даже и язычникам, в корне расходиться с Евангельским учением? Нет, рыцарь-крестоносец Дитрих фон Грюнинген об этом не задумывался – ведь тогда бы пришлось осмыслять и то, что убивать с именем Господа на устах и во имя Господа есть не что иное, как кощунство! По крайней мере, если речь идет не о защите своего дома, своей Родины, а о завоевании чужих земель…

Спасая позиции католиков в Ливонии, на следующий год папа объединил оставшихся меченосцев с главным германским рыцарско-монашеским орденом дома святой Девы Марии Тевтонской в Иерусалиме – или кратко, Тевтонским орденом. Разбитые меченосцы вошли в него на правах самостоятельной, Ливонской комтурии, сохранив право носить алый меч на щитах и сюрко – а для усиления их в Ригу прибыло шестьдесят рыцарей и шесть сотен полубратьев-сержантов… Первым ландмейстером комтурии стал Герман фон Балка, сохранивший за собой также звание ландмейстера и Пруссии – но доблестный рыцарь был уже болен и стар. И вслед за ним комтурию принял Дитрих фон Грюнинген…

И вот, ныне он томится в пограничном Дерпте, размышляя над будущим ордена – очевидно, не столь светлым и блестящим, как ему хотелось бы… Фактически, задачу покорения Ливонии выполнили еще меченосцы, отвоевав у язычников клочок земли, зажатый между воинственной Литвой и сильным Новгородом. Конечно, атаковав Литву, бывший великий магистр взялся за непосильную задачу – однако и с помощью тевтонцев отомстить за разгром при Сауле невозможно… Рыцарей и полубратьев хватает лишь удерживать от восстания мятежных духом язычников, крестившихся по принуждению, но не изменившим вере предков в душе. Однако где добыть славу, честь? Где и как теперь добиться побед, благодаря которым молодой ландмейстер вписал бы свое имя в историю?!

Впрочем, в Дерпте томится не только он – здесь собрались многие выжившие рыцари-меченосцы, здесь же занял епископский престол Герман Буксгевден. После смерти брата он стал самым непримиримым клириком, ненавидящим местных язычников и особенно ортодоксов-схизматиков! Епископ спит и видит объявление нового крестового похода – в земли русов! Здесь же нашел свое пристанище и изгнанный новгородцами из Пскова князь Ярослав Владимирович, мечтающий вернуть свой город… У бывшего союзника во втором по величине и значению городе русского севера осталось множество сторонников – но увы, момент для выступления против Новгорода совершенно неподходящий! Главные силы тевтонцев заняты сейчас борьбой с мусульманами в Святой Земле, ордену не хватает людей даже покорять неистовых пруссов, не говоря уже о помощи «ливонцам» (так ныне величают рыцарей ливонской комтурии) – и сил для открытого противостояния с русами просто нет.

С другой стороны, если ситуация изменится и позиции Ярослава Всеволодовича в Новгороде пошатнутся – то кто знает, кто знает…

От тяжелых, неторопливых дум ландмейстера отвлек взволнованный голос полубрата-сержанта, поднявшегося вслед за Дитрихом на вершину донжона:

- Господин, в Дерпт прибыло двое русов. Они говорят, что держат путь из Новгорода и просят о встречи с вами. Называют себя посланниками городского посадника…

Дитрих не стал спешить с ответом, сохранив выражение полной невозмутимости на лице – но сердце его отчаянно забилось. Неужели то, о чем он втайне мечтал… Нет, вначале нужно выслушать посланников, а уже после делать выводы. Иначе слишком горьким будет разочарование…

Но все же, начав спускаться вниз по винтовой лестнице, ливонский ландмейстер не мог не задавать про себя один и тот же вопрос: а вдруг? А вдруг его безмолвная мольба услышана и Господь все же посылает им шанс?!

Глава 1

Дитрих фон Грюнинген порывисто, едва ли не бегом ворвался в просторную залу донжона, уже на самом пороге ее заставив себя замедлить шаг. Впрочем, окружающим все равно показалось, что внутрь залетел упругий сгусток нервов и крепких мышц, укрытый плащом с красным крестом меченосцев! Ландмейстер окинул ищущим взглядом сырую и стылую залу – несмотря на значительных размеров очаг, в котором всю осень и зиму неизменно поддерживают огонь, и на еще потрескивающие угли в развешенных по стенам железных корзинах... Помимо них, серый камень украшают лишь белые полотна с черным тевтонским крестом и алым мечом ливонцев, да еще оружие, как трофейное, так и клинки крестоносцев.

А более ничего и нет – вступая в орден, все рыцари дают обет бедности…

Мгновением спустя старший над братьями Ливонской комтурии молодой рыцарь увидел новгородских посланников. Прежде всего, выступившего чуть вперед среднего роста жилистого темноволосого парня, ровесника Дитриха или даже моложе. Вот только тяжелый взгляд серых глаз много повидавшего человека и шрамы, украсившие лицо воина, тут же заставили забыть о его возрасте… Второй посланник, вставший чуть позади своего товарища, был старше – и значительно крупнее. Таких рослых, широких в плечах и буквально дышащих мощью и спокойной уверенностью в себе мужей Дитрих встречал не часто… А может, и вовсе никогда не встречал! Он даже запнулся при взгляде на русобородого гиганта-русича, прежде, чем начать свою речь, но быстро совладал с внезапно накатившей неуверенностью:

- Я ландмейстер Ливонской комтурии Ордена дома Святой Девы Марии Тевтонской в Иерусалиме Дитрих фон Грюнинген. Вы желали встречи со мной – вы ее получили.

Как и предположил Дитрих, заговорил именно темноволосый русич – выйдя вперед, он продемонстрировал свое положение в паре посланников, дав понять, что гигант есть лишь простой телохранитель. Хотя «простой» все же не слишком уместное в отношение гиганта понятие… Новгородец заговорил неспешно, тщательно выговаривая слова и делая небольшие паузы, чтобы присутствующий здесь же толмач мог все перевести – не отрывая при этом своего тяжелого взгляда от ландмейстера:

- Приветствую славного рыцаря-крестоносца, и также передаю тебе привет, Дитрих фон Грюнинген, от новгородского посадника Степана Твердиславича, бьющего тебе челом.

Когда сержант, разумеющий речь русов, закончил перевод, и в зале воцарилось тягостное молчание, ландмейстер, начав понемногу заводиться, нехорошо улыбнулся:

- Вот как? Вы проделали столь долгий путь, чтобы передать мне «привет» посадника?!

Темноволосый русич, едва ли не издевательски улыбнувшись в ответ (ехидство и раздражающая в себе уверенность в его ухмылке угадывались наверняка), спокойно произнес:

- Нет, не только. Он велел передать тебе, славный ландмейстер Ливонской комтурии Тевтонского ордена, что Новгород желает освободиться от власти князя Ярослава и его щенка Александра, что новгородцы отныне и вовсе не желают верховенства каких-либо князей. Он велел сказать, что ныне пришло лучшее время, чтобы это осуществить – и что в обмен на военную помощь крестоносцев Новгород станет верным союзником ордена!

Сердце Дитриха фон Грюнингена забилось часто и сильно, разгоняя по жилам кровь, и буквально вся его сущность воскликнула: «вот оно»! Однако же, не проявив внешне своего воодушевления, он спросил спокойно, даже с легкой издевкой:

- Вот как? И что же повлияло на решение новгородцев, ранее самих приглашавших на княжение Ярослава – и не раз приглашавших?!

Посланника, однако, каверзный вопрос не смутил:

- Приглашая ранее князя Ярослава Всеволодовича, Новгород заручался поддержкой могучего Владимирского княжества и мог рассчитывать на великокняжескую рать в противостоянии с орденом или свеями. Однако ныне между старшими братьями Всеволодовичами назревает не просто вражда – пахнет большой бранью. Старший брат, великий князь Юрий, провозгласил себя базилевсом и потребовал, чтобы Ярослав и Александр присягнули ему, как базилевсу. Но Ярослав ожидаемо возмутился и отказался присягать – а Юрий в отместку двинул рать к Торжку, желая перекрыть движение хлебных обозов на север! Ныне новгородский князь собирает рать, чтобы схватиться со старшим братом, а Юрий… Мы пока не знаем, что делает Юрий, и какими именно силами осадили Торжок. Зато знаем, что зимой в южные пределы Руси вторглись новые степняки-агаряне, носящие имя монголов. Они разбили великокняжескую рать под Переяславлем-Рязанским, заставив остатки ее бежать в город, искать спасения за крепостными стенами… Также они осадили Рязань – и использовали для штурма ее настоящие пороки, разрушив крепкую деревянную стену до основания на ширине в несколько сотен шагов! Рязанский князь чудом откупился от хана агарян, Батыя, и тот покинул пределы его земли. Но знающие люди сообщают, что Батый ныне жаждет ударить по Владимиру и покарать наглеца, посмевшего вывести против его ратей свою дружину… А ведь воинство монголов бесчисленно и оно сокрушило все царства востока, включая богатейший Хорезм и славную своими батырами Волжскую Булгарию!

Ландмейстер внимательно слушал перевод толмача, стараясь не выдавать своих чувств. Что-то из озвученного посланником он уже слышал, что-то оказалось для него откровением. Так, про зимнее вторжение монголов на Русь до Дерпта дошли лишь обрывочные, неясные слухи, создавшие впечатление об очередном, не самом серьезном набеге степняков – было неясно даже, кто напал, куманы или иные язычники... О монголах Дитрих знал чуть больше – крестоносцы, с отчаянным упорством защищающие свои владения в Святой Земле, были достаточно осведомлены о событиях на востоке. И о монголах, сокрушивших Хорезм, а после разбивших и грузин, ранее готовящих собственный крестовый поход, были наслышаны… Выходит, новый враг докатился уже и до Руси! Впрочем, беды русов-отродоксов его волновали мало – гораздо важнее были новости о зародившейся вражде между братьями-Всеволодовичами… А вот весть о провозглашение Юрия базилевсом уже достигла ордена – но не особенно впечатлила рыцарей. Кем бы не назвался великий князь, править ему все равно лишь Владимиром!

Но брань между братьями-князьями… Ею действительно стоит воспользоваться!

Между тем, новгородец продолжал неспешно говорить:

- Торжок мы желаем отбить, но и только. Наши ратники не должны понапрасну лить кровь в брани между Всеволодовичами, пусть Ярослав и Юрий выйдут на Божий суд и в личном поединке решают, кто из них и кому должен подчиниться! Но даже если это чудо свершится, и князья прольют собственную кровь, а не кровь своих воев, все одно для Новгорода это ничем хорошим не кончится. Победит Ярослав, не важно, в сече или честном поединке – и сам сядет во Владимире, оставив Новгород за сыном. И когда придут поганые агаряне, он призовет на гибельную брань новгородскую рать… Но коли верх возьмет Юрий, то он также призовет нас сражаться против монгол – а еще ходит слух, будто новоявленный базилевс жаждет сменить выборного посадника на собственного, назначаемого, и увезет вечевой колокол во Владимир, отменив наше вече!

Даже не понимая слов русича, Дитрих отлично воспринял его негодующий, совершенно искренний в своем справедливом гневе тон. А когда толмач закончил перевод, не удержался и от мимолетной, но крайне самодовольной улыбки. Действительно, ситуация у новгородцев сложилась очень непростая…

- Значит, вы рассчитываете, что орден…

Ландмейстер специально не довел свою речь до конца, желая дать высказаться посланнику, и тот Дитриха не разочаровал:

- Заключив союз с орденом, как некогда это сделал Псков, Новгород обретет независимость от князей и тем самым избежит гнева и мести хана Батыя, от которого мы надеемся откупиться. Ежели не выйдет, орденские бастиарии, способные построить собственные пороки и вооруженные мощными крепостными самострелами, как мы надеемся, помогут отстоять нам город. Пусть мы называем друг друга схизматиками, но все одно мы ведь христиане! И коли на Новгород пойдет тьма безбожных язычников – разве откажут славные ливонские рыцари нам в помощи, разве сражения с агарянами есть не главное призвание воинов Христа?!

Дитрих фон Грюнинген надменно вскинул подбородок:

- Называя себя христианами, вы отказываетесь смириться с властью великого понтифика, Папы Римского! Кто возжелает помочь схизматикам, если вы не соглашаетесь признать правильность католического богослужения?!

Выслушав толмача, посланник отрицательно качнул головой:

- От веры предков наших мы не откажемся. В знак особого расположения к ордену мы готовы пустить в наши земли ваших проповедников, позволим им построить свои церкви, коли паства их будет достаточно велика – но не более того. Ежели кто захочет креститься по католическому обряду, что же – это его право. Но Пскову вы помогали, не пытаясь перекрестить его жителей.

На это замечание ландмейстер поначалу не нашелся, что ответить. И лишь после достаточно длительной паузы он заявил:

- Псковичи помогали нам в войне против литвы.

Посланник согласно склонил голову:

- И Новгород не откажет в этой помощи ордену, ведь литовские язычники-разбойники разоряют и наши земли. Объединившись, мы смогли бы воздать ворогу должное за гибель наших людей при Сауле – но для этого Новгород должен устоять во время нашествия монголов! Не забывай, славный ландмейстер, что купцы наши богаты, и что за оказанную помощь мы щедро вознаградим наших новых друзей. А переданного нами злата да серебра, да самоцветов ярких, да шкур соболиных, будет достаточно для того, чтобы орден мог нанять множество славных воев в западных землях!

Дитрих замолчал, обдумывая озвученное предложение. Посылать рыцарей и полубратьев-сержантов сражаться и умирать за схизматиков русов было, конечно, глупо, но… Но они обещали щедро заплатить, а не в правилах русов нарушать свое слово. Кроме того, пусть капелланам ордена всего лишь разрешили проповедовать в землях Новгорода, но ведь и это достижение можно подать как крупный успех не только перед магистром ордена Германом фон Зальца, но даже и в Риме! Католические священники начали крестить Русь – вот как это можно назвать! В сущности, даже не солгав… Наконец, если новгородцам удастся откупиться от монголов, можно будет напомнить им и об обещанной помощи – и вместе с русами вернуть литовцам старый должок!

В любом случае сейчас – лучшее время, чтобы начать действовать. Междоусобная вражда подорвет силы братьев-Всеволодовичей, и кто бы из них не взял верх, коли Новгород закроет ворота перед победителем, а войско крестоносцев выступит ему на помощь, ни Ярослав, ни Юрий не решатся на штурм… И даже против монголов можно помочь русам. В конце концов, на деньги самих новгородцев можно нанять достаточно большое число арбалетчиков, мастеров осадного дела, привлечь безземельных рыцарей, добывающих пропитание мечом... А уж после того, как новгородцы сами впустят крестоносцев в свой город, какая сила заставит орден его покинуть?!

Но вслух ландмейстер Ливонской комтурии сказал, конечно, иное:

- И что же, монголы действительно так сильны?

В этот раз, прежде чем ответить, русы обменялись короткими, красноречивыми взглядами, после чего темноволосый посланник сказал прямо:

- Мы сражались с ними под Переяславлем-Рязанским в составе тысячи, что княжич Александр отправил на помощь дядьке. И да, они очень сильны. Прежде всего, своей многочисленностью – Юрий собрал на помощь Рязани могучую рать, числом превосходящую твою комтурию. Считая и рыцарей, и сержантов, и местное ополчение, и наемников, славный ландейстер… Но даже эта рать едва ли не вдвое уступала ордынской тьме! А ведь с нами сражались не более половины поганых Батыя… В основном это легкие всадники, вооруженные, однако, мощными составными луками – стрела из них летит очень далеко и может пробить кольчугу даже наконечником-срезнем. Однако у ворога было достаточно и закованных в дощатые брони гридей – а главное, у них рать поделена на десятки, сотни и тысячи, и темники с легкостью управляют ею на поле боя. При этом вои монголов беспрекословно подчиняются своим военачальникам и не смеют отступать без приказа, даже проигрывая и неся большие потери... Самое же страшное, что новые агаряне, в отличие от других степняков, имеют пороки, с помощью которых крушат деревянные стены наших крепостей! Никогда еще кочевники не имели осадных орудий – и это делает их воистину страшным для нас врагом.

Дитрих фон Грюнинген ни на мгновение не усомнился в речах русов: оба посланника выглядели искушенными, крепкими воинами, не бросающими слов на ветер и не привычными придумывать россказни о своих подвигах – или же со страха в десятки раз преувеличивать число врагов. Пусть даже их слова вряд ли являются истиной – не может быть, чтобы число монголов было вчетверо, а то и впятеро больше воинов в его комтурии! – но все же враг серьезный, это очевидно. Да и потом, слабый враг не расправился бы с Хорезмом на пике его могущества…

Сделав небольшую паузу, русич продолжил:

- К слову, псковичи ждут возвращения изгнанного из града князя Ярослава Владимировича – насколько нам известно, сейчас он живет в Дерпте. Так вот, когда вы проверите правдивость моих слов и соберете воинов, созовете ополчение и выступите к Пскову, Степан Твердиславич постарается выманить из города присланную князем новгородскую дружину и назначенного посадника. Эти вои верны Ярославу Всеволодовичу и сейчас убрать ратников из града невозможно – но мы не хотим крови сородичей и сумеем обманом призвать их в Новгород, когда орден будет готов начать действовать. Связь со Степаном Твердиславичем вы будете поддерживать через нас, но пока вы проверяете мои слова и готовитесь к походу, мы на время покинем Ливонию и отправимся в земли свеев. В Новгороде уже известно, что папа Григорий Девятый объявил новый крестовый поход на Ямь и Сумь, и что свеи задумываются над тем, чтобы ударить и по нашим землям. Мы желаем заранее упредить их удар, предложив союз, и попросить помощи против Всеволодовичей, а главное – против монголов. За нее мы готовы уступить свеям Ладогу, коли те не станут мешать нашей торговле с Готским берегом и Любеком, и не примутся давить купцов пошлинами…

Дитрих фон Грюнинген лишь согласно кивнул, про себя, однако, дивясь осведомленности новгородских посланников и хитрости их посадника. А заодно делая в уме зарубку на счет монголов: коли новгородцы готовы отдать шведскому королю Альдеборг, значит, опасность со стороны новых агарян действительно весьма существенна… В таком случае встретить неизвестного врага действительно стоит на чужой земле – и шведские рыцари станут естественным союзником в будущей войне со степняками!

Между тем, русич продолжил:

- Наконец, у нас к вам еще одна просьба, славный ландмейстер. Степана Твердиславича беспокоит то, что в спину ордену, когда рыцари уже выступят на помощь Новгороду, могут ударить литовцы. А также то, что к победителю в междоусобной брани братьев могут примкнуть князья Смоленска и Полоцка! И тогда сил напасть на Новгород у взявшего верх во вражде хватит наверняка… Чтобы избежать этого, не лучше ли будет заранее натравить язычников-литовцев на земли князей, способных стать союзниками одного из Всеволодовичей? Ведь если до ушей литовцев дойдет весть, что ослабевшие западные княжества НАВЕРНЯКА не получат помощи от победителя Усвятской сечи, чьего имени они с тех пор страшатся, словно огня… Если узнают они о междоусобице Всеволодовичей, если хотя бы некоторые вожди язычников призовут напасть ИМЕННО на Полоцк и Смоленск, получив богатые дары… Но к сожалению, руки новгородского посадника слишком коротки, чтобы совершить задуманное. Однако у него достаточно золота для даров! А вот крестоносцы, насколько нам известно, имеют куда большее влияние в Литве – по крайней мере, на некоторых языческих вождей. И если мы придем к соглашению, то отправив верного человека в Псков, мы обеспечим вас всем необходимым, чтобы добиться нужного решения литовцев! Злата и серебра вам предоставят в достатке, заранее обговорив условия передачи… А вот средства для набора наемников вы получите уже тогда, когда поможете Новгороду добиться независимости от князей. Ведь наемные баллистарии нам нужны именно против монголов…

Дитрих фон Грюнинген вновь согласно кивнул – озвученное предложение было крайне мудрым и здравым. Хотя одновременно с тем и неожиданно коварным – однако же русам ведь не привыкать лить кровь сородичей и собратьев по вере, как своими руками, так и руками язычников! Одни призвания куманов в междоусобных войнах князей чего стоят… Впрочем, разве в германских или франкских землях все обстоит иначе?!

Ландмейстер, выждав небольшую паузу и стараясь не выдавать своей радости, согласно склонил голову, стараясь при этом придать себе сверхважный вид человека, от чьего решений зависят судьбы государств… Хотя ведь в этот миг так оно и было!

- Все вышесказанное радует мое сердце, уважаемый посол. Я верю, что вас послал ко мне сам Господь! И хотя я обязан обсудить предложение Степана Твердиславича на высшем капитуле, но лично я искренне желаю помочь Новгороду добиться независимости от власти князей! И выстоять в случае, если монголы действительно дойдут до стен вашего славного града… Но, как ты и сказал, прежде мы также должны убедиться в правдивости твоих слов – однако сам я не нахожу в них обмана, посланник... Сейчас вам со спутником предоставят все необходимое для отдыха и накормят вас. Когда же вы восстановите силы, мы также предоставим вам отряд конных сержантов во главе с братом-рыцарем, что проводят вас до Ревеля. И уже в Ревеле вам обязательно найдут корабль, что доставит вас в Уппсалу…

Дитрих на мгновение замялся, но после все же решил уточнить:

- Быть может, я невнимательно слушал вас – но я не помню, чтобы вы называли свое имя.

Новгородец дружелюбно улыбнулся ландмейстеру, выслушав перевод толмача:

- Как кажется, я должен просить прощения за то, что не назвался. Этого славного малого – тут посол указал на своего могучего телохранителя, – зовут Микулой. Мое же имя – Георгий, хотя чаще по старинке кличут Егором…

Глава 2

- Обратится он в высший капитул! Как же…

Вовремя себя оборвав, так и не закончив короткое высказывание словами: «на Псков ведь в 1240-м пошли, ничего не сообщив ни магистру, ни в Рим», что, безусловно, вызвали бы лишние вопросы, я бросил осторожный взгляд на Микулу, греющегося у открытого очага и одновременно с тем обжаривающего прямо в его пламени добрый кусок оленины на кости. Богатырю вся моя затея не нравится, ему мой ход с интригами поперек сердца – это ж надо, самим ворога на Русь призывать! И как тут ему объяснишь, что в период с 1238 по 1242 год и литовцы, и шведы и ливонцы-крестоносцы нанесут ряд ударов по Руси с северо-запада? Как тут объяснишь, что я ТОЧНО знаю об этом? Признаваться о послезнании человека из будущего невозможно, остается объяснять это провидческими снами, которых на самом деле с января не было ни одного… В мои пророческие яви северянин вынужден верить, но все одно – интриги и долгоиграющие «партии» явно не для Микулы.

Зато в качестве телохранителя и надежного соратника, который, во-первых, стоит доброго десятка воев в схватке, во-вторых, при случае закроет меня собой от вражеского удара, и в-третьих, с первого дня сражается бок о бок со мной – в этом качестве Микула лучший кандидат на роль спутника. А что касается его молчаливого неодобрения – так главное, что план мой приняли князья, оба брата-Всеволодовича…

Счастливая мысль о том, что северо-западная Русь поспешит войти в новорожденное «царство Русское» в случае, если на княжества крепко нажмут западные вороги, пришла мне в студеные дни путешествия во Владимир. Впрочем, это были счастливые дни – ведь рядом со мной все время находилась возлюбленная красавица-Ростислава! К тому моменту ставшая уже законной супругой – со смертью Михаила Всеволодовича уже никто не мог воспротивится неравному браку (как бы ужасно это не звучало)… Мы часы напролет миловались в крытых санях – и пусть беременность еще не наложила своего отпечатка на красоту юной княжны, но уставала она уже гораздо быстрее, чем осенью, когда девушка проводила в седле по несколько часов к ряду. И вот, в те сладкие моменты, когда она доверчиво прижималась ко мне, прикладывая голову на плечо и вложив свои тонкие, изящные пальчики в мои ладони (чтобы грел!), я и вдохновился до настоящей интриги. Интриги, которой, как кажется, средневековая Русь еще не знала!

Суть ее такова: жизненно необходимо в самый короткий срок спровоцировать всех потенциальных западных противников Руси атаковать совместно – позволив разбить себя! И тем самым обезопасить западный «фронт» от удара в спину во время очередного нашествия татар. А заодно подтолкнуть слабых князей Смоленска и Полоцка присоединиться к нашему царству! Да вместе с ними и богатый, вольный Новгород, уже сейчас мечтающий о независимой вечевой Республике…

Свой план я изложил на совете князей уже после того, как князь Юрий Ингваревич присягнул Юрию Всеволодовичу. А последний, с одной стороны напуганный татарами, с другой воодушевленный идеей собрать Русь воедино, провозгласил-таки себя базилевсом – пусть и после продолжительных увещеваний! Все же предприятие для Руси небывалое, до «Грозного» Ивана, крутого со всех сторон мужика, у нас о царстве не помышляли. Да и «венчание на царство» Иоанна Четвертого имело под собой фундамент в виде его бабки Софии Палеолог, давшей династии Рюриковичей кровь последних византийских императоров, а также и их притязания…

Но Юрий Всеволодович не был категорически против идеи провозглашения себя базилевсом – плох тот князь, кто не хочет стать императором! Шутка, конечно, но ведь не случайно князья Владимира провозгласили себя Великими – амбиции лидеров, а то и собирателей Руси у них были всегда. Конечно, хорошо бы в базилевсы было двинуть кого помоложе да порешительнее – но тут именно старшинство Юрия вышло на первый план… И все же он согласился, выслушав воеводу Еремея Глебовича и старшего сына Всеволода, нагнавших на князя жути о возможностях и многочисленности татар! И уступив главному логичному аргументу, именно мной вложенному в уста правителя Рязани – Русь выстоит, только объединившись…

Однако даже после провозглашения новоявленного, «русского» базилевса, все зависело от его младшего брата. Откажись Ярослав присягнуть, откажись привести Новгород под руку Владимира – и все «царство» наше состояло бы из зимой сложившего союза двух княжеств, чью боевую мощь УЖЕ подорвал первый удар Батыя. Н-да… Пожалуй, это было самое «узкое» место моего плана – окажись Ярослав честолюбцем, готовым бороться за свою гордость даже перед лицом смертельной опасности в лице татар (а что, Даниил Галицкий, Михаил Черниговский и иже с ними так и поступили), и вся моя задумка посыпалась бы, словно карточный домик. Но на первое, личное послание старшего брата, младший ответил согласием – и вот с этого момента интрига и закрутилась…

Итак, совсем недавно получивший «официальный запрос» от Юрия с требованием ему присягнуть, Ярослав Всеволодович во всеуслышание возмутился притязанием «зарвавшегося» владимирского князя! И тогда свежеиспеченный император во главе личной дружины двинулся к Торжку. Собственно, сил у него немного, не более трех тысяч воев – большая же часть ратников собраны сейчас как раз в Рязанском княжестве и в Нижнем Новгороде. Там, где ожидается возможный удар татар, и где активно готовятся его остановить – вмораживают рогатки в речной лед, усеивают его «чесноком», перекрывают дороги-зимники со стороны степи и Булгарии засеками, и также засыпают «железными рогульками». Жителей приграничья массово переселяют в посады крупных городов, а стены и валы порубежных крепостей заливают водой, чтобы покрыть их толстой ледяной коркой… Кузнецы без устали куют топоры, шлемы и стальные умбоны для щитов ополченцев, а последних старательно готовят в обоих княжествах. В Рязани и Муроме налаживают также производство моих «станковых стрелометов», а в Чернигов отправился Коловрат с задачей подкупом или даже силой сманить мастеров, способных собирать настоящие пороки-камнеметы.

На обратном же пути Евпатий должен заехать в Новгород-Северский: его правитель Мстислав Глебович, единственный из всех князей северской земли пришел на помощь Чернигову во время осады его монголами в 1239 году. И к слову, нанес мощный деблокирующий удар, который татары с трудом отразили – сеча там была лютая… Храбрый воин пал в битве вместе с другими ратниками, сражаясь до конца – и это, пожалуй, лучшая характеристика нашего будущего союзника! Которому предложат помощь с вокняжением в Чернигове в обмен на присягу базилевсу и реальную помощь в борьбе с татарами… Собственно говоря, если мне не изменяет память, Мстислав и так предпринял попытку занять стольный град княжества, после того как его двоюродный брат, Михаил Всеволодович (тот самый, что прокатил рязанцев с помощью против Батыя), занял освободившийся престол Киева. Вот только Мстислава Глебовича он из города выгнал, пожадничал – а после бросил на произвол судьбы и Чернигов, и Киев, трусливо бежав в Венгрию спасать собственную жизнь… Наверное, где-то в глубине души это малодушие терзало его сердце всю оставшуюся жизнь – не иначе поэтому, когда зашел вопрос о преклонении перед языческими идолами в ставке Батыя, Михаил Черниговский нашел в себе силы сказать «нет» и принять мученическую кончину. Как по мне, он сознательно пошел на смерть, искупая прежние грехи кровью – в буквальном смысле…

Но пока что Михаил Всеволодович далек от совершения духовных подвигов, и как союзник совершенно бесполезен. Он скорее позволит пролиться крови русичей, чем уступит и присягнет Юрию – а вот его двоюродный брат гораздо более перспективен! Таким образом, все необходимое и все в принципе возможное для отражения нового удара татар нами уже сделано. Коли решатся поганые атаковать зимой – что же, их встретят многочисленные засады небольших групп лучников, уходящих от преследования на лыжах, и подготовленные к осаде крепости с сильными гарнизонами. А пока осажденные выигрывают время, князья успеют объявить новый сбор ополчения… Кроме того, очередной удар Батыя не должен стать для русичей неожиданностью – в разоренный монголами Булгар направлено множество лазутчиков из числа беженцев, нашедших приют на Руси. Беженцев, чьи семьи отныне примут на полное обеспечение князей – они не будут ни в чем нуждаться даже в случае гибели наших добровольцев-разведчиков, вернувшихся на свою Родину… Наконец, во Владимире готовится первое посольство в землю зихов, к царю Тукару – оно отправится в путь, как только на реках сойдет лёд и Дон станет судоходным. Посольство станет первой «ласточкой» - наши посланники сообщат царю о возможном ударе поганых, предложат союз и помощь в борьбе с общим врагом. А в числе даров зихам будут предоставлены мастера, умеющие строить мои мобильные «станковые стрелометы». Заодно будет уточнено и общее положение дел в охваченной междоусобной брани Алании, и прощупана почва на предмет помощи Тукара одному из сыновей базилевса Юрия, являющихся по бабке также и претендентами на престол распавшегося царства Ясов…

Но это все касается монголов и противодействия их возможному удару – однако именно сейчас, с началом таяния снегов и скорым всеобщим бездорожьем, мы имеем солидную фору во времени, на период которой я должен успеть создать коалицию из шведов и крестоносцев. Ведь когда дороги высохнут, из Новгорода на Торжок двинется крупная рать возмущенных новгородцев во главе с не менее «возмущенным» Ярославом Всеволодовичем… Бьюсь об заклад, что подконтрольное местным «олигархам» вече гораздо быстрее и единодушнее проголосовало за то, чтобы биться с единоверцами и собратьями по крови за пограничный город княжества, чем выступить вместе с ними против язычников-монгол…

Да и шут с ними. Власть купеческой верхушки и выборных посадников в Новгороде, преследующих исключительно свои интересы, скоро канет в лету. Потому как только новгородская рать скроется из вида, Александр внезапно схватит посадника и наиболее одиозных представителей купечества, пытающихся выступать против князя! А как только город забурлит и начнет требовать их выдачи, княжич покинет его пределы с личной дружиной и боевыми отрядами верных бояр. И только они уйдут, как наши люди начнут сеять панические слухи о том, что «вот-вот на Неве высадятся шведы и пойдут на оставшийся без защитников Новгород» да что «с запада в пределы княжества вторглись крестоносцы»! Поначалу эти слухи будут пугать только самых малодушных, но когда они получат реальное подтверждение… Для новгородской вольницы это станет отрезвляющим ледяным душем – также, как и в реальной истории.

Александр, впрочем, уйдет недалеко – в Ладогу. Где местный воевода заранее соберет ратников и ополчение, и куда князь Ярослав заранее отправит верных лично ему и сыну дружинников из Переяславля-Залесского и Суздаля. Таким образом, под началом княжича окажется сил даже больше, чем у него было в реальной истории перед Невской битвой… Сторожи из местной ижоры будут своевременно предупреждены о скором появлении свеев, также выделят своих лучших воинов княжичу – и ярл Биргер, которого мне еще только предстоит подтолкнуть напасть на Новгород, будет разбит, едва только вступив на русскую землю!

А вот новгородская рать, так и не добравшись до Торжка, вдруг получит еще одну черную весть – крестоносцы осадили Псков! Да, никакого выхода гарнизона из города не случится – а объяснить это ландмейстеру я смогу тем, что заговор посадника раскрылся, и он не успел вывести дружину. Более того, в пограничное княжество перед самым вторжением отправится пусть небольшое, но подкрепление, с задачей подготовить крепость к осаде и также посадить под замок всех наиболее явных сторонников князя Ярослава Владимировича. Надеюсь, к этому моменту мы уже вернемся из Упсалы – и я смогу помочь осажденным, «сливая» им планы ливонцев, находясь в ставке врага…

Ну, а пока крестоносцы будут бодаться в закрытые ворота Пскова, ожидая, что предатели их откроют, Ярослав Всеволодович внезапно «прозреет», «осознав», что в годину бедствия на отчей земле нельзя вести распрю, что старшинство в семье следует признавать! И, будучи последовательным, официально признает старшего брата базилевсом… А тот уже двинется от блокированного ранее Торжка навстречу брату младшему – и, простив тому «все обиды» при личной встречи, соберет под своим началом уже и новгородскую, и владимирскую рати, и поведет их к Пскову…

Впереди объединенного войска будет выпущен целый веер конных разъездов, что станут перехватывать дозоры крестоносцев и малые отряды мародеров и грабителей, кои обязательно разойдутся по округе. Но даже если ливонцы решат отступить и отступят – не беда. Русские рати, включая владимирские, новгородские и псковские полки догонят врага хоть у Дерпта, хоть у Оденпе и вынудят его принять бой на своих условиях. В смысле, имея численное превосходство…

Не все знают, но именно летом 1238 года благодаря дипломатическому таланту магистра Тевтонского ордена Германа фон Зальца между бывшими меченосцами и датчанами был заключен мирный договор в Стенсби, по которому Колывань-Ревель вернули Дании. Зато в дальнейшем датские рыцари пополнили ряды крестоносцев в битве на Чудском озере, да и в гораздо менее знаменитой Раковорской битве потомки викингов попортили кровь русичам… Так вот вынуждая Дитриха фон Грюнингена ударить именно сейчас (ориентировочно в апреле), я лишаю его поддержки датчан. Да и значительных контингентов добровольцев из Европы он наверняка не успеет дождаться... Так что я практически уверен в победе русичей – по крайней мере, ни о каком численном превосходстве ливонцев не может быть и речи!

Разбив же силы ордена в полевом сражении и вынудив заключить крестоносцев мир на условиях базилевса Руси, русская рать повернет на юго-запад – если, конечно, литовцы рискнут напасть на Смоленск и Полоцк. Впрочем, в реальной истории ведь рискнули, вроде как в этом же году – так отчего бы им не совершить набег сейчас, на наши же деньги?! И опять же, в реальной истории Ярослав без труда отбил Смоленск – что помешает ему сделать это с очевидно куда большей ратью?

А вот после, когда братья с триумфом вступят в Новгород во главе спаянного общими победами войска, когда вскроется «правда» о том, что крестоносцев и шведов приглашал посадник и его сподвижники – тогда уже никто не посмеет сказать что-то против присяги базилевсу. И да, вечевой колокол будет вывезен, а наместником Юрия в Новгороде станет князь (уже князь!) Александр Невский. Надеюсь, племянник новоиспеченного императора и в этот раз заслужит свое прозвище-титул… Собранная же Всеволодовичами рать – а я надеюсь, что в нее войдут и полоцкие, и смоленские дружины – в полном составе направится на юг. Если успеем до удара Батыя, то поможем Мстиславу Глебовичу взять Чернигов и собрать войско северян, включая и ковуев – если нет, то и этих сил будет достаточно для того, чтобы дать монголам равный бой!

А вот ежели черниговскую рать удастся собрать до второго вторжения, или оно и вовсе не последует этим летом – что же, тогда войско базилевса нагрянет в Волжский Булгар с «ответным визитом»! Благо, храбрые булгары в моем прошлом оказывали врагу яростное сопротивление, поднимая восстания аж до 1278 года – а в 1239-м, к примеру, им удалось целиком освободить свою страну!

Правда, поднятое сыновьями последнего эмира восстание, быть может, самое крупное и успешное за всю историю монгольских завоеваний, было показательно утоплено Батыем в крови…

Однако же, ударь мы по Булгару этим летом, то сама земля заполыхает под ногами поганых! И наши шансы на победу мне совершенно не кажутся призрачными – вполне может случиться так, что монголы будут разбиты окончательно. А древняя Русь обретет настоящую государственность не в пятнадцатом веке, а заметно раньше, что изменит не только историю будущей России, но, быть может, и всей Европы!

Вот только как бы не были хороши мои планы в мыслях, но, как там говорится в поговорке – гладко было на бумаге, да забыли об овраге... Разработанная в считанные дни, в течение которых я всю голову сломал, чтобы согласовать все этапы операции по времени, она завязана также на мне. Ибо исполнение столь грандиозной интриги я не смог доверить никому другому... Но между тем, мне будет достаточно просто простыть и слечь с температурой, чтобы сроки воплощения планов сдвинулись бы, и все события пошли бы вразнос! Да и не может все пройти так гладко, просто не может...

Но ведь попытаться мы должны в любом случае! Я должен! Ради будущего пока еще не родившегося ребенка, чью мать я вынужденно оставил во Владимире, четко осознавая, что никто кроме меня не сумеет осуществить мной же задуманное…

Вопрос только в том – удастся ли это и мне самому?! Или тысяча любых непредвиденных случайностей изменят ход событий хоть даже на прямо противоположный?! Например, свеи и ливонцы не смогут согласовать даты нападения на Русь, или Псков все же сдадут предатели, или передовые разъезды новгородской и владимирской рати встретятся и завяжут бой до того, как братья «примирятся»? Или Александр не сумеет вывезти посадника из Новгорода, или Батый ударит всей мощью по Нижнему Новгороду, прорвется – и скорым маршем двинет ко Владимиру?!

Увы, все предвидеть просто невозможно…

Но все-таки я уже в Дерпте! И ландмейстер ливонского ордена Дитрих фон Грюнинген очевидно заинтересовался моим предложением. И пусть я никак не могу ручаться за успешное воплощение моих задумок – все же начало УЖЕ положено…

Глава 3

…- Чего ты смурной такой, друг мой?! Я уж несколько седьмиц улыбки на твоем лице не видел!

Микула, лишь чуть скосивший в мою сторону глаза, ответил односложно:

- Поганое место. И на душе как-то… Неспокойно.

Мою наигранную веселость как рукой сняло. Отстав от соратника, я вновь настороженно оглянулся по сторонам, пытаясь понять, откуда можно ждать опасности. И тщетно пытаясь избавиться от вымораживающего ощущения чужого, враждебного взгляда, направленного мне в спину из-за стены деревьев, плотно обступивших дорогу… Собственно, я и Микулу попытался расшевелить только потому, что от угрюмого молчания и собственных нехороших предчувствий стало просто невыносимо.

Н-да, сколько раз мы вот так вот устраивали поганым засады! Обстреливали их из-за деревьев, рассыпали «чеснок» перед их колоннами, топили лед, а после маскировали проруби снегом, наброшенным на тончайшую ледовую корку… А вот оказаться на месте поганых довелось впервой… Нет, нас пока еще никто не атаковал, и в грязи вроде бы не заметно «чеснока» – но, зараза, ведь полное ощущение, что рядом, уже совсем рядом находится враг, готовый атаковать нас с минуты на минуту!

- Отто! Не стоит ли твоим людям облачиться в броню? И изготовить к бою самострелы? Уж больно удобное место для засады!

Место действительно удобное – густая дубрава, сквозь которую пролегает проселочная, ныне раскисшая дорога, будто стиснула ее, готовая окончательно поглотить в своих темных недрах… Укрытие для стрелков едва ли не идеальное! Если, конечно, забыть, что и им придется топать собственными ножками по рыхлому, вязкому снегу… И скорость у нас совсем низкая: копыта бедных лошадей едва ли не утопают в вязкой жиже из подтаявшего снега и грязи. Очень скоро этот путь станет и вовсе непроходимым – но нас подгоняет вперед чувство долга и знание того, что до Ревеля осталась всего пара дневных переходов…

Командир нашего эскорта, рыцарь Отто (мне он так и представился – просто «Отто», без всяких там фон Зальце или фон Грюнинген) остановил жеребца. Белый плащ с красным мечом бывшего меченосца (а ныне ливонца) забрызган густой грязью примерно до середины, а у животного, на котором он путешествует, относительно чистой осталась лишь голова. Чуть более рослый боевой конь, следующий справа от крестоносца (можно сказать «дистриэ», ведь изначально термин и переводился как «конь, следующий справа») выглядит почище. У него липкой грязью измазаны «лишь» ноги до самого туловища...

Оглянувшись по сторонам с искренней, неподдельной ненавистью ко всему, что его окружает, Отто (единственный из всего конвоя более-менее способный понимать и изъясняться на речи русов) с сомнением посмотрел на боевого жеребца. Так же единственного во всем немногочисленном отряде, состоящем помимо рыцаря и его оруженосца из десятка сержантов-полубратьев и нас с Микулой… Видать, представил себе, что придется пересаживаться, неизбежно опустившись в вязкую грязь недешевыми кожаными сапогами, да еще натягивать на себя неудобные кольчужные чулки поверх шоссев, крепящиеся к поясу, а после мучаться с хауберком, одеваемым поверх стеганого гамбезона… А ведь хауберк – это же полноценный кольчужный костюм, включающий в себя и капюшон-койф, и рукавицы, и крепятся они на застежки, и одному облачиться в броню решительно невозможно!

И даже мне стало не по себе от ожидающих ливонца мучений.

Конечно, при необходимости ему поможет Дитрих – юноша-оруженосец из благородной, но давно обедневшей семьи, отправившийся в Ливонию одновременно и от безысходности, и увлеченный романтикой крестовых походов да рыцарского братства… И ведь зараза, по молодости лет они здесь едва ли не через одного горячие романтики-фанатики, что добавляет им упорности да храбрости в битве… Но даже с помощью Дитриха Отто провозится с броней не менее десятка минут – и понимание внутренних переживаний рыцаря вызвало у меня невольную улыбку.

- Да облачись ты в хаубергион, у тебя же кольчуга раздельная! И добавь к нему койф – уже что-то.

Хаубергион – это основа хауберка, столь популярная на Руси кольчужная рубашка, коей пользуемся и мы с Микулой. Из всех воинов отряда подобная броня есть лишь у нас (дополненная стальными наручами), да у Дитриха. Сержанты защищены лишь стегаными кафтанами гамбезонами (а некоторые и акетонами с короткими рукавами), поверх которых накинуты серые плащи полубратьев. Зато у всех имеются шлемы – простые айзенхуты (железная шляпа с полями) или совсем дешевые «таблетки». А также перекинутые за спины треугольные щиты… Оружие у крестоносцев также разномастное – у рыцаря и оруженосца есть копья, мечи и кинжалы, а также шестопер у Отто и секира с узким лезвием у Дитриха. Четверо сержантов вооружены лишь арбалетами и широколезвийными кинжалами, остальные полубратья – топорами и разного вида булавами.

Услышав и, как кажется, поняв мое предложение, Отто позволил себе невеселую улыбку, после чего отдал негромкий приказ. Не зная немецкого (ни «основного государственного», ни одного из многочисленных диалектов, ходящих по германским землям), я не разобрал слов – но, похоже, ливонец все-таки приказал своим людям изготовиться к возможной засаде. Ибо тут же завозились арбалетчики, доставая пеньковые тетивы из кожаных чехлов, предназначенных для защиты от влаги, а остальные сержанты принялись перевешивать щиты из-за спин и доставать шлемы из седельных сумок. Дитрих же, коего рыцарь повелительно подозвал жестом руки, с готовностью направил коня к своему сеньору – по всей видимости, помочь с облачением в броню.

Переглянувшись с Микулой, мы одновременно с ним потянулись к упрятанным в седельных сумках кольчугам, тускло, маслянисто поблескивающим после обильной смазки, предотвращающей губительную ржавчину… И в этот миг я услышал едва различимый звук, раздавшийся чуть впереди, от которого все нутро аж скрутило – сотни раз слышавший тонкое треньканье тетивы, я не мог ошибиться и в этот раз! Причем, как кажется, «сыграла» не одна тетива, а раздались хлопки как минимум двух луков…

Трех.

Трех луков.

Коротко свистнув в воздухе, первая стрела пролетела мимо рыцаря, по касательной задев левое плечо вскрикнувшего от боли и неожиданности оруженосца. Вторая ударила в шею вначале тревожно, а после протяжно заржавшего от боли коня… Третья же, отправленная в полет одновременно с первыми двумя, вонзилась точно в грудь крестоносца.

Отто повернулся в седле, посмотрев прямо на меня – и в его взгляде я успел прочесть ужас и неприятие происходящего, будто он так и не сумел поверить ни в нападение, ни в собственную смерть… А после рыцарь, главная ударная сила отряда, накренился в сторону – и безвольно вывалился из седла под копыта жеребца.

И только в этот миг, спустя десяток-другой секунд с начала нападения, с меня словно слетело сковавшее тело оцепенение:

- Микула, вперед! Нужно прорываться!!!

Находясь посередине конвоя, я первым ударил пятками в бока смененного в Дерпте жеребца, пребольно его пришпорив и направив сквозь строй всадников. Но сейчас ни до сантиментов и жалости к животному, главное – уйти из-под обстрела вражеских лучников!

Ни достать кольчугу, ни натянуть на собственный составной лук тугую тетиву из животных жил, ни даже просто перевесить щит на левую руку, закрыв сердце – ничего этого я не успел, сделав ставку на скорость и то, что целиться сбоку по скачущему всаднику крайне непросто…

Сзади зачавкали по грязи копыта более крупного скакуна Микулы, подали было вперед коней полубратья-сержанты. Но мгновение спустя, из-за деревьев на дорогу с яростным ревом высыпало десятка полтора мужиков в лохмотьях, сжимающих в руках заостренные колья, что-то вроде деревянных двузубцовых вил да топоры, и побежали к нам навстречу.

Приехали…

Осадив коня, я с отчаянием оглянулся назад – но и позади отряда ливонцев на дороге показались ревущие разбойники! Или некстати напавшие на крестоносцев повстанцы-эсты, дождавшиеся удобного момента и атаковавшие врага до того, как последний изготовился бы к бою... Повинуясь приобретенным на войне с погаными рефлексам (или же инстинктам «носителя»!), я успел распластаться на холке жеребца прежде, чем свистнувшая над ухом стрела впилась бы мне в незащищенную грудь! А после почуял легкий толчок в тело жеребца, услышал его отчаянное ржание, столь похожее на человеческий вскрик… И едва успел высвободить ноги из стремян да соскочить на землю, перекатившись по грязи в сторону от поднявшегося на дыбы коня! Секундной спустя животное поймало еще одну стрелу в живот – и тяжело рухнуло набок.

- Егор!

С отчаянным, испуганным криком северянин, успевший перехватить щит (из которого уже торчит одинокая стрела), спешился на ходу – чрезвычайно ловко для габаритов могучего порубежника! Он тут же подскочил ко мне, закрыв от набегающего врага – и я с усилием поднялся из грязи, наконец-то потянув из-за спины собственный щит…

Первый из эстов (разбойники или «партизаны» – это очевидно эсты) уже практически добежал до замершего в защитной стойке Микулы – но тут же упал, отброшенный назад арбалетным болтом, тяжело ударившим в грудь ворога! Освобождая клинок из ножен, я на мгновение обернулся назад, заметив, что не растерявшийся Дитрих, успевший воздеть на голову остроконечный шлем с чуть загнутым верхом (сделавший его похожим на знаменитый «фригийский колпак»), повел вперед четверых сержантов. Набирая ход, он склонил к врагу собственное копье и закрылся овальным щитом с тевтонским черным крестом, на мгновение став похожим на настоящего рыцаря… Помогая своим, по чудинам открыли огонь арбалетчики, свалив двух человек, и ранив еще одного, дав мне время окончательно прийти в себя.

- Микула, давай в сторону, а то ливонцы лошадьми затопчут!

Северянин тут же шагнул от дороги, освобождая путь всадникам, за ним последовал и я, закрыв соратника щитом с правого, незащищенного бока. Но вражеские лучники уже перенесли огонь на ливонцев… Всхрапнул, сбился с шага поймавший стрелу в грудь конь оруженосца; дико взвизгнул, упал раненый в шею скакун следующего позади сержанта, преградив путь остальным полубратьям. А мгновением спустя пала и лошадь Дитриха, чудом не подмяв собой наездника, вылетевшего из седла прямо под ноги радостно завопившим эстам…

- Се-е-е-е-ве-е-е-р!!!

Плевать, что язычники-эсты наши потенциальные союзники, а католики-крестоносцы смертельные враги – сейчас все с точностью до наоборот! Последние, по воле судьбы, стали нашими соратниками, «братьями по оружию». И пусть вынужденно, но мы должны помочь ливонцам ради общего спасения…

Я вырвался вперед, лихо рубанув по деревянному, оструганному и обугленному на конце колу, отведя вражеское оружие в сторону – и тут же протаранил щитом державшего его чудина! Противник упал спиной в грязь – а следующий рванул ко мне, держа в руках занесенный для удара топор… Присев на коленях и подняв над головой щит, я полоснул клинком по незащищенному животу вскрикнувшего от боли врага – и тут же выпрямился, приняв на защиту укол настоящего копья! С ходу рубанул в ответ, силясь отвести древко в сторону – но атаковавший эст (уже третий!) умело отдернул оружие, проваливая меня в удар…

И тут же уколол в ответ.

- А-а-а-а-а!!!

Широколезвийный, листовидный наконечник вражеского копья задел мои ребра уже вскользь, прорезав стеганый кафтан, заставив меня непроизвольно вскрикнуть от боли! Правда, за миг до того я успел дернуться влево и практически уйти от вражеской атаки… Практически.

Зато боль меня подстегнула.

- Н-н-н-а-а-а!!!

В этот раз клинок все-таки попал по древку копья у самого наконечника, отведя оружие противника в сторону – а в следующий миг я стремительно шагнул к чудину навстречу, одновременно выбросив правую руку в длинном выпаде! Зауженный у острия романский меч впился в горло захрипевшего эста, практически без сопротивления погрузившись в его гортань чуть ниже кадыка…

Совершенно не вовремя подумалось о том, что я очень удачно заменил саблю (вызвавшую бы слишком много вопросов к «новгородцу») именно «капетингом», а не устаревшим «каролингом» с чересчур широким и не всегда заточенным острием, не слишком удобным для уколов. Он, однако, все еще имеет хождение на Руси… А следом голова моя взорвалась чудовищной болью в левом виске, и в глазах потемнело – а пришел в себя я уже лежа в грязи, сбитый с ног размашистым ударом вражеского кола. Именно ударом – профессиональный, точный укол бы я не пережил, а тут просто долбанули, словно битой…

Рубанувший по воздуху перед собой Микула отогнал отправившего меня в нокдаун противника, и замер над моей бренной тушкой. Замер, полуокруженный четырьмя эстами с кольями в руках, пока не решающимися атаковать… Короткой паузой я воспользовался, чтобы осмотреться – и глухо ругнулся сквозь зубы! Чудины, напавшие на конвой с хвоста, уже набросились на прикрывающих арбалетчиков сержантов, на моих глазах свалив коня одного из полубратьев, всадив в грудь животного сразу два кола… Орденские же стрелки перенацелились на атаковавших их эстов – а из щитов, прикрывающих их спины, торчат уже по одной, а то и две стрелы. Самый же неудачливый арбалетчик распластался на земле с пробившей горло стрелой, застряв одной ногой в стремени… Зато бежавшие к Дитриху чудины замедлились из-за нашей с Микулой атаки, позволив трем сержантам успеть прорваться к оруженосцу и прикрыть его щитами.

Вроде не все так плохо…

Я поднялся на ноги одновременно с началом атаки «копейщиков», налетевших на северянина. Одновременно два укола в щит его даже не пошатнули, атаку третьего ворога (у которого из кола торчит внушительный заостренный штырь) порубежник умело парировал ударом клинка. А вот четвертый выродок уже крутанул свое дреколье, готовый приложить им сбоку по голове Микулы – точно так же, как несколько мгновений назад приложил мне самому!

- Получай!!!

Перехватив меч за лезвие, я метнул его с шести шагов, словно дротик, чуть наклонив к земле – и острие клинка вонзилось в живот моего обидчика, не дав ему оглушить друга! Секундой спустя вырвав из ножен и кинжал, я перехватил его за лезвие и тоже бросил… Только в этот раз угодил рукоятью куда-то в район рта эста с «полукопьем» – но все же сумев ошеломить его! Понадеявшись успеть, я ринулся к дезориентированному врагу с одним лишь щитом, в то время как Микула обрушился на оставшуюся пару чудинов с неотвратимостью штормовой волны!

Шаг, другой, третий! Но мой отчаянный рывок к эсту за время форы, подаренной неудачным броском, не имеет успеха: враг вовремя опомнился и выставил прямо перед собой кол со штырем. После чего отступил назад на два шага, оскалив рот в гримасе ярости... Замер на мгновение и я, прикрывшись щитом. А после рванул в сторону к сраженному собственным мечом эсту, одновременно уходя от укола врага!

Еще три шага – и я падаю на колени рядом с убитым, прикрывшись щитом, и одновременно с тем сомкнув пальцы на рукояти клинка, торчащего из живота бьющегося в конвульсиях эста…

Удар!

- Твою же ж…

Противник, недолго думая, атаковал, вложив всю силу и вес тела в укол – и узкий штырь его «полукопья» просадил не столь уж и толстую доску защиты насквозь! Он впился в бецепс левой и заставил меня зашипеть одновременно и от боли, и от ужаса… Столбняк ведь могу подхватить на раз-два! Но заполонивший душу страх разжег и ярость, словно порыв ветра жаркое пламя – и освободив меч, я одновременно с тем рванул щит влево, вставая на ноги! Бицепс, в котором застрял штырь, обожгло острой болью, и пелена ярости окончательно затмила мой взгляд, толкнув к безоружному противнику, от неожиданности выпустившему древко «полукопья»…

В следующий миг срубленная голова чудина подлетела вверх – а я, стряхнув с руки щит вместе с вражеским оружием, бешено зарычал и ринулся на тех эстов, что прижали сержантов и Дитриха…

Глава 4

…- Сдохни!!!

Гневный выкрик совпадает с рубящим ударом моего меча – но в горячке я поспешил и атаковал издалека! Однако острие клинка все одно достало шею развернутого ко мне спиной эста с колом, перехватив тому шейные позвонки... Он рухнул вначале на колени, парой секунд спустя распластавшись на животе – а его товарищ успел только развернуться ко мне да поднять перед собой древко «полукопья» со штырем, близнецом оружия, меня ранившего… Отдернуть его назад и обратить против меня, отогнать неожиданно появившегося в тылу врага чудину не хватило времени – воздев меч над головой, я со всей силы рубанул сверху вниз, вложив в удар всю свою ярость и боль! Отвесно рухнувший клинок перерубил дерево и наискосок рассек грудину моего противника…

- А-а-а-а-а!!!

На мгновение потеряв равновесие, поскользнувшись в жидкой грязи, в следующую секунду я бросился к третьему врагу, яростно закричав! И все-таки упал на дорогу уже всем телом – наступив правой стопой в вязкую жижу, в коей она и завязла, и чересчур резко дернувшись вперед… Зато ударивший мне навстречу кол, коим эст лихо крутанул в воздухе перед собой, лишь просвистел над моей головой, разминувшись с ней на считанные сантиметры!

- Gott mit uns!!!

Лишь сдерживающие до того натиск чудинов, сержанты наконец-то контратаковали прореженную мной группу нападавших, яростно ринувшись вперед с древним боевым кличем германских крестоносцев! И эсты, до того с успехом теснящие полубратьев, держа их на расстоянии кольями и «полукопьями» со штырями (успев даже ранить одного из ливонцев), не смогли вовремя остановить стремительный натиск сержантов, подпустив их к себе на дистанцию удара топора или булавы. И только я успел подняться из грязи, как все уже было кончено – двое полубратьев, яростно рубя врагов секирами и круша моргенштернами, в считанные секунды перебили трех бездоспешных эстов…

Но еще не успел упасть наземь последний из разбойников (все-таки мне в душе проще считать их именно разбойниками, а не повстанцами!), как вновь свистнула стрела. И ближний ко мне сержант, с замершей на губах счастливой улыбкой победителя (да торчащим из живота тонким оперенным древком), ничком рухнул на землю… Второй тут же отступил назад, закрывшись щитом – а я, едва поднявшись на ноги, вновь нырнул вниз, к павшему крестоносцу, надеясь разжиться его щитом! В груди, между тем, все аж заледенело от ужаса – лишь по счастливой случайности лучники не успели снять меня во время броска на эстов! А как только я вступил в схватку, стрелять они не решились, боясь задеть кого из своих… Я же в приступе ярости забыл о лучниках противника – и единственном настоящем друге и соратнике на поле боя!

Подхватив треугольный щит павшего крестоносца с черным тевтонским крестом, я приподнялся на колени и с облегчением нашел глазами спину невредимого Микулы, пятящегося в нашу сторону. Порубежник умело закрывается собственным круглым щитом – и моим, рачительно подобранным по дороге, держа их одновременно обеими руками. Причем если первый он держит как полагается, за внутреннюю перекладину левой рукой, то в правой он сжимает плечевой ремень второго, закрыв им низ живота и ноги до колен. Умно…

Воспользовавшись короткой паузой в схватке, я оглянулся назад, рассчитывая найти арбалетчиков – и обреченно застонал, увидев, что в нашу сторону направляется последний верховой с выпученными от ужаса глазами. За спиной же его эсты добивают на земле стянутых из седел крестоносцев – окровавленное дреколье с пугающей частотой падает на дергающиеся лишь во время ударов изувеченные тела… Сержант, под которым убили коня, так и остался лежать на земле, придавленный скакуном. То ли мертвый, то ли оглушенный – но в любом случае, не боец.

А вот Дитрих, коего все же успели достать после его падения на землю, уже точно доходит. Проникающее в живот ранение, нанесенное обструганным колом, не оставило ему ни единого шанса… И даже пострадавший в схватке полубрат по-прежнему сидит в грязи, прислонившись спиной к лошадиному боку. Бледный от потери крови или от страха, он безуспешно пытается остановить кровь из глубокой проникающей раны под правой ключицей, оставленной шипом, притороченном к древку «полукопья»…

Хреновы годендаги, блин, зародились, оказывается, не во Фландрии…

Итого уцелело всего два сержанта – тот, кто сражался рядом со мной да арбалетчик. И еще мы с Микулой в строю... Против как минимум трех лучников впереди по дороге – и не менее десятка чудинов, уже двинувшихся в нашу сторону, сжимая окровавленное дреколье в руках!

Сердце пропустило один удар – в воздухе над моей головой коротко свистнуло две стрелы. И не успевший даже поравняться с нами верховой дернулся, а после безвольно обмяк на конском крупе, поймав одну стрелу в грудь, а другую в живот…

«Как-то быстро уполовинилось число боеспособных сержантов… И какие же, зараза, у чудинов меткие лучники!» – вот что пронеслось в моей голове, пока я лихорадочно соображал, как выбраться из смертельной западни…

Но ничего путного и толкового в моей голове так и не родилось.

А затем единственный уцелевший сержант отбросил топор и опустился на колени перед приближающимися эстами, глумливо посмеивающимися над его трусостью, и очевидно уверенными в своем превосходстве и скорой победе…

И вот эти их усмешки, вкупе с жестом безволия крестоносца и собственным отчаянием – отчаянием от того, что из-за какой-то хреновой засады весь мой план летит коту под хвост – они вновь разожгли во мне пламя свирепой ярости! В следующий миг я перевесил щит за спину и стремительно шагнул к отвернутому спиной ко мне ливонцу. После чего отвесно вогнал клинок в основание его шеи, казнив труса на глазах замерших от неожиданности чудинов, словно гладиатора на Римской арене! Затем подошел к пытающемуся что-то произнести Дитриху, поднявшему руку в умоляющем жесте – и добил юнца, так и не ставшего рыцарем, вонзив острие меча в его горло. Парень в последний раз дернулся – и рука его безвольно упала, а обращенные ко мне глаза застыли, остекленели…

По-своему, я проявил милосердие – парень все одно был обречен, и при этом естественный конец его от раны в живот ну никак нельзя было назвать легким. А уж если бы стали добивать эсты… И ведь все в духе морали средневековой Европы, породившей даже по такому случаю кинжал «милосердия», предназначенный для добивания – «мизерикордию».

Эсты остановились, с интересом ожидая моих дальнейших действий – а я, с рыком выхватив клинок оруженосца из ножен, замер напротив них с мечами в обеих руках, и закричал во всю мощь своего голоса:

- Берите все, что было у крестоносцев – оружие, броню, лошадей, и уходите, отпустив нас! Или примете бой – но мы с собратом заберем еще много ваших жизней прежде, чем наши сердца остановятся! Мы русы – и будем драться до конца!!! Но мы не враги вам – вы напали, и мы защищались. Однако мы все еще можем разойтись миром!

- Миром?!

Вперед вышел рослый светловолосый чудин, вооруженный полноценной боевой секирой с узким лезвием – видимо, вождь отряда. И он разумеет мою речь – очень хорошо… Разве что успокоить разгневанного воина будет не так-то просто:

- Вы хотите мира, пролив нашу кровь?!

Поймав взгляд эста глазами, и уже не отпуская его, я ответил спокойно, старательно держа голос:

- Именно миром. Мы пролили вашу кровь потому, что защищались, потому, что вы первыми напали на нас. Но мы не враги вам – мы враги крестоносцев… Пусть даже сейчас у нас короткое перемирие. И еще: убитые вами воины сопровождали нас в Колывань – сопровождали как послов!

Лицо чудина, искаженное гневом, не поменяло своего выражения – разве что он еще сильнее оскалился, готовый отдать приказ атаковать. И поняв это, я резко вскинул меч, нацелив его острие в грудь противника, громко, яростно гаркнув:

- Подумай!!! Подумай прежде, чем продолжить бой, сколько еще храбрых мужей ты потеряешь сегодня в сече, вождь! Подумай, и прими правильное решение! С оружием и бронями ливонцев, с их самострелами твой отряд усилится вдвое, даже втрое! Но коли вы нападете – у тебя не останется никакого отряда, а лишь жалкая горстка выживших!

Я оборвал себя на полуслове, не успев произнести вслух: «и сам ты вряд ли останешься жив». Потому как, если в его отряде еще хоть кто-то разумеет мою речь, то вождь ни коем случае не примет мое предложение! Ибо отступиться после последней фразы – значит прослыть трусом, потерять лицо. А здесь и сейчас люди, чтобы сохранить свое лицо, могут запросто пойти и на верную смерть… Вследствие чего я стремительно сбавил тон и сменил направление мысли:

- А ведь летом, когда главные силы ордена пойдут под Псков, разве тебе не пригодились бы живые воины? Да в бронях и с хорошим оружием в руках?! Подготовив ратников, ты сумел бы заставить ливонцев дорого заплатить за пролитую кровь твоего народа! Пролитую в Юрьеве – и по всей чудской земле!

Я нарочно напомнил чудину про Юрьев, где эсты сражались плечом к плечу с новгородскими ратниками и дружинниками Вячко, напомнил о восстание 1223 года, коему оказали посильную помощь русичи – и воочию увидел колебания, сомнения на лице вождя. Тогда я решил, что нужно ковать, пока горячо:

- Ты спросишь, откуда я ведаю о том, что орден пойдет на Псков? Так вот знай, что мы не только послы новгородцев к ливонцам и свеям – мы еще и лазутчики. В Дерпте нам удалось узнать, что сразу после того, как просохнут дороги, орден тотчас начнет собирать войско, желая вторгнуться в земли Новгорода... А вот теперь нам нужно выведать планы и свеев, ибо последние затевают свой крестовый поход по воле папы римского! И именно для этого нам требуется попасть в Колывань как можно скорее!

Сделав крошечную паузу, я продолжил говорить, стараясь не отвлекаться на замерших в недоумение эстов, готовых в любой момент броситься на меня и Микулу, уже замершего за моей спиной:

- Подумай, вождь – мы, русичи, не твои враги. Зато у нас есть общий враг – крестоносцы! И пусть эта схватка есть чудовищная ошибка – но вознаграждением за пролитую кровь станет лучшее оружие и брони ливонцев. Мы с соратником также уступим вам наши собственные кольчуги и тугие составные луки, что умеют делать лишь степняки! Пущенный из них срезень летит далеко и пробивает даже кольчугу со стеганым кафтаном – а мы отдадим вам весь запас стрел, в том числе и с игольчатыми, и гранеными наконечниками… В обмен же позволь нам забрать лишь двух лошадей – и поклянись, что не ударишь в спину!

С этими словами я сделал шаг вперед и воткнул острием в землю меч Дитриха:

- Берешь ли ты этот клинок как мой дар – или решишься погубить еще многих своих мужей?! Ну же, решайся вождь…

Клинок я воткнул перед собой не просто так – коли чудин схватиться за него, а после все же попытается ударить, я успею срубить его первым, обезглавив отряд… Но в глазах вождя эстов уже нет прежней ярости и гнева. Остается надеяться, что в среди погибших нет его родни – особенно павшей от моей руки или руки Микулы… И радоваться великой удаче, что вожак разумеет русскую речь! Впрочем, учитывая давние торговые и политические связи с Новгородом, сильное русское влияние в Прибалтике до прихода германцев (ведь полочане и новгородцы собирали здесь дань), разумеющий меня эст – не такое уж и великое исключение…

В тяжелой задумчивости вождь уставился на меч, коий для оборванцев его отряда выглядит сказочно богатым оружием (как впрочем, и секиры, и булавы с шипастыми шарами-навершиями), затем перевел угрюмый взгляд на нас с Микулой... И, наконец, произнес:

- Значит, говоришь, заморские псы пойдут летом на Псков?

Я с готовностью кивнул:

- Да. И если вои твоего народа успеют приготовиться, и ударят по ворогу – это будет очень хорошо! Но вот мой совет – дождитесь большой битвы русичей и крестоносцев. После нее ослабевший орден уже не сможет защитить свои замки от храбрых воев чудской земли, и она вновь станет только вашей!

Последние мои слова, как кажется, окончательно убедили вождя:

- Хорошо. Я отпущу вас – идите с миром.

Остро посмотрев на чудина, я возразил:

- Поклянись. Поклянись своим родом, своими богами, своей землей.

Эст, впервые за все время разговора позволивший себе легкое подобие улыбки, согласно склонил голову и торжественно произнес:

- Я, Дагмар, сын Ирмгарда, клянусь, что отпускаю вас без боя, и не ударю в спину. Клянусь кровью и костьми своих предков! Клянусь старыми богами, живущими в воздухе, в воде и капищах! Клянусь землей своего народа, что ныне попирают пришедшие из-за моря враги! Идите с миром.

Постаравшись не выдавать себя чересчур облегченным выдохом, я отступил назад, вложив свой меч в ножны – и замер, вспомнив о лучниках.

- А стрелки Дагмар, стрелки? Они не утыкают нас срезнями, словно подушками для иголок?!

Чудин усмехнулся чуть шире:

- Айвар, Вяйно, Индрек – бой окончен, выходите на дорогу! В русов стрелять не нужно!

Благодарно кивнув вождю, я снял ременную петлю тевтонского щита и приложил его к клинку Дитриха (сердце при этом все же легонько кольнула жалость по безвременно павшему юнцу):

- Удачи тебе, славный Дагмар, сын Ирмгарда. Надеюсь встретить тебя вновь в добром здравии, и не на поле боя – а в теплых и сухих чертогах, где мы насладимся печеным мясом вепря и хмельным медом!

Чудин вновь склонил голову – но уже без усмешки, серьезно. И я повернулся к нему спиной – при этом ожидая услышать сзади торопливые шаги и готовясь уклониться от предательской атаки, мгновенно вырвав из ножен меч…

Но ее так и не последовало.

…В Колывань (или теперь уже Ревель) мы с Микулой прибыли к концу второго дня пути после засады – как я и рассчитывал. Вот только я не рассчитывал, что при этом меня всего будет колотить от озноба, бросая то в жар, то в холод после ранений…

Я обработал их, как смог, используя прокипяченные обрезки из запасной нательной рубахи в качестве бинтов и собранную на ближайшем постоялом дворе паутину в качестве антисептика – но помогло мало. И если резанную рану удалось затворить прижиганием, и она просто болит – то глубокий укол в левую руку имеет куда более худшие последствия… От мысли, что конечность стоит ампутировать, пока не начался некроз, я отказался лишь потому, что штырь мог вызвать банальное заражение крови – и в таком случае жить мне все одно осталось на «одну затяжку»… Ну и вроде как отвратительно пахнущая, нагноившаяся рана, воспалившая руку так, что с нее практически невозможно снять кафтан, пока все же не чернеет – а именно чернота тканей ведь признак гангрены? Или нет, но медицинских знаний, в отличие от исторических, мне конкретно не хватает…

А еще, наверное, мне было просто очень страшно даже представить себе, как мне будут резать руку – и как я стану калекой. Если, конечно, не загнусь от потери крови…

К разболевшейся голове я все время прикладывал «компрессы» из ткани, внутрь которой был набит рыхлый снег, и все время пил – пил, пил, пил… Или ел чистый, талый снег. Благодаря чему со стороны могло показаться, что у меня началось недержание (и кстати, я научился справлять малую нужду по-степняцки, с коня!). Но, как кажется, именно этот «дренаж», наверняка ударивший по почкам, позволил мне все-таки добраться до Ревеля… Где заранее проинструктированный мной Микула после непродолжительных поисков нашел место на постоялом дворе – и оставил там мою бренную, полудохлую тушку в ожидании собственного возвращения. Сам порубежник отправился на поиски попутного до Уппсалы (или хотя бы просто следующего в земли свеев) корабля…

А ведь с учетом обстоятельств, я всерьез вознамерился переложить на северянина исполнение задачи по науськиванию на Новгород свеев – конкретно ярлов Ульфа Фасе и Биргера из рода Фолькунгов, сосредоточивших в руках власть, сопоставимую с властью короля. Да, не по сердцу интриги правильному и честному как добрый клинок ратнику – вот только, если я действительно найду свой конец здесь, в землях чуди, лишь Микула сможет довести мою задумку до конца…

Глава 5

…Внук «потрясателя Вселенной» и сын Джучи, старшего из наследников великого Чингисхана, хан Батый стоял на уцелевшей стене некогда могучего, а ныне разоренного Булгара. Впрочем, даже монголам не удалось целиком уничтожить наследия храброго, воинственного и одновременно с тем развитого народа… Все еще устремлены к небу остроконечные минареты, все еще высится ближе к берегу Итиля соборная мечеть, чьи каменные стены по-прежнему хранят следы страшного пожара, охватившего город во время штурма… Но взгляд ларкашкаки западного похода устремлен не внутрь крепости – он обращен на запад, где за бескрайним снежным простором и стеной дремучих лесов простирается земля орусутов.

Злая земля народа, посмевшего оказать монголам столь упорное сопротивление, что сам «поход к последнему морю» оказался под угрозой срыва!

Да, Гаюк открыто пошел против Бату-хана, вернувшись в Булгар. Сын императора Угэдэя обвинил его и в смерти родного брата Кадана, и в том, что в землях орусутов монголы потерпели тяжелое поражение, из-за которого нукеры перестали верить в их победу! И Мунке вместе с Бучеком, наследники Толуя, хранителя Монголии, поддержали Гаюка. Они едва не раскололи орду, желая увести на восток свои тумены!

Родные же братья Бату ожидаемо поддержали его – первенец Джучи Орду, добровольно уступивший старшинство ларкашкаки, Берке и Шибан. А Байдар, сын Чагатая, и Кюльхан, сын самого Чингисхана и старший из всех чингизидов в западном походе, сумели остаться в стороне от распри. Известному своей тягой к знаниям и образованностью Байдару хватило мудрости скромно промолчать, когда четверо братьев встали против трех. А Кюльхан, кто по совести и должен был стать ларкашкаки, пусть и недолюбливал Батыя – но ту же нелюбовь питал ко всем своим племянникам. И когда они, схватившись за рукояти сабель, до хрипоты ругались на совете, определяющем дальнейшую судьбу западного похода, Кюльхан лишь попивал кумыс, сидя на подушке, да довольно щурил отцовские тигриные глаза…

Распрю, однако, прервал Субэдэй, позволив темникам накричаться друг на друга, а после рыкнувший столь громко и зло, что чингизиды в изумление замолчали, не ожидая такой мощи от старика! Батый невольно затаил дыхание, когда вспомнил, как неспешно поднялся сподвижник его деда, как его сухая, сутулая фигура вдруг словно обрела былую, молодецкую мощь, а голос загремел под сводами шатра:

- Великий Чингисхан поручил мне подчинить орусутов, асутов, кипчаков и булар – но пока мы покорили только булар и отогнали кипчаков в земли бачжигит, что обрели пристанище на западе, за страной орусутов! И пока воля Тэмуджчина не исполнилась, разве можем мы отступиться?! Разве не твой отец, Гаюк, великий каган Угэдэй, объявил на курултае поход к последнему морю?! Разве не он приказал каждой семье нашей земли снарядить по одному нукеру?! Мы не можем сейчас остановиться и повернуть назад – иначе все покоренные один за другим восстанут против монгольского владычества, поверив, что нас можно победить!

Ненадолго прервавшись, багатур обвел горящим взглядом всех присутствующих в шатре – и Батый готов был поклясться, что сумел прочитать в нем и с трудом сдерживаемое отцовское горе и дикую жажду мести убийцам сына! Однако в этот раз Субэдэй заговорил уже спокойнее:

- Мы проиграли не орусутам. Мы проиграли сами себе – точнее проиграл я, понадеявшись, что нам удастся с легкостью захватить одно за другим поселения врага на их реках, где мы бы добыли продовольствие и хашар. Проиграл, поверив, что каган Юрги даст бой в порубежье – и позволит истребить свою рать… Орусуты оказались умнее, орусуты оказались хитрее, орусуты оказались мужественнее в битве, чем я ожидал. Однако их мало – много меньше нас! И в поле мы разбили войско сильнейшего кагана их земли – кагана Улайтимура! Да, враг сумел нас обмануть о приближении скорой помощи – но то была уловка Юрги из Арпана. И он дорого заплатит за свой обман!

- Да-а-а!

Чингизиды, невольно заслушавшись речью Субэдэя, восторженно взревели в ответ, позабыв о недавнем яростном споре. А старый лис, вновь обведя их горящим взглядом, жестко улыбнулся:

- Но мы не будем слепо атаковать во второй раз – враг наверняка ждет нападения и готовиться его отразить... А значит, нам нужны новые покоренные нукеры, кто впереди монголов пойдет на вражеские стрелы, нам нужна степь, свободная от кипчаков и угрозы удара в спину! Мунке и Гаюк – вы жаждали действовать без оглядки на Бату?! Что же, как только снег стает и степь станет проходимой для конницы, вы отправитесь на юг, вместе с Шибаном и Бучеком. Ваши тумены рассеются по степи, изгоном гоня кипчаков перед собой – а после Мункэ повернет на запад и войдет на полуостров, что вдается глубоко в море орусутов. И добьет кочевья ханов нашего давнего врага! Кочевья трусов, понадеявшихся избежать битвы и отсидеться в стороне!

Мункэ с почтением склонил голову, соглашаясь с волей Субэдэя, а тот уже обратился к сыну Угэдэя:

- Ты, Гаюк, объединишь свои силы с Шибаном и разгромишь землю зихов, коих орусуты кличут касогами… Покорите их, разрушьте их города и крепости, плените правителей – и поставьте под наши знамена новых нукеров! Бучек же войдет в земли асутов – семнадцать лет назад они были сильны и смело сражались против моих нукеров. Однако теперь их земля расколота, и вожди их дерутся друг с другом! Ты, Бучек, обретешь дружбу самых слабых, чтобы после стравить их с сильными – а затем покоришь и тех, и других, пополнив свой тумен тяжелыми всадниками-батырами, закованными с ног до головы в сталь! Если же асуты сумеют объединиться против тебя – что же, дождись помощи братьев, когда они завершат покорять зихов…

Еще трое чингизидов с достоинство склонили головы перед Субэдэй-багатуром – а он обратился к оставшимся сыновьям Джучи, впервые за время похода показав, кто на самом деле истинный ларкашкаки! И Бату-хан был вынужден это молча проглотить…

- Мордуканы кагана Пургаза еще не приняли нашу власть – а потому тумен Орду выступит на север, объединившись с мордуканами кагана Пуреша. Они давно враждуют друг с другом, эти два осколка единого народа – пусть же сражаются вновь, а победа достанется монголам!

Сделав короткую паузу, багатур продолжил:

- Мои же урянхаи, гвардия Бату-хана и тумен Берке останутся здесь, в земле булар. Покоренные дали нам слишком мало нукеров – теперь же пришло время восполнить наши силы их свежей кровью! Пусть в тумены вступят даже совсем юнцы – нам нужны те, кто примет на себя первый удар орусутов, когда мы вернемся в их землю!

- ХУ-Р-Р-Р-Р-А-А-А!!!

Торжествующий вопль чингизидов стал ответом Субэдэю…

Бату-хан стоял на стене древнего Булгара и вспоминал этот совет. Если бы не старый лис, остались бы с ним только родные братья – да и между ними наверняка начались бы склоки и грызня… Но в итоге остались все, после ссоры вновь признав его ларкашкаки…

Ныне же сыновья Толуя, Угэдэя и Шибан увели свои тумены на юг, к порубежью разгромленного Булгара, а Орду отправился на север. Мордуканы Пуреша уже начали сражаться с соплеменниками – привычные к зимней войне и хорошо знающие воинские приемы и повадки давних соседей, они сослужат куда лучшую службу, чем в походе против орусутов… Переместился ближе к северу и сам Субэдэй, готовый прийти на помощь Орду, коли сопротивления кагана Пургаза окажется чересчур ожесточенным. А тумен Берке и разбросанные по отдельным гарнизонам Булгара нукеры эмира Аргасуна, внучатого племянника Чингисхана (тот еще ядовитый змей!), ныне собирают булар в войско, топя в крови любое сопротивление! И лишь гвардия тургаудов и отборных лучников-хорчинов осталась с ларкашкаки. Впору бы начать тревожиться – но с чего вдруг?! Гвардейцы многочисленны и храбры, а завоеванная страна северных мусульман ныне слишком слаба, чтобы поднять восстание, способное сопротивляться мощи трех оставшихся в ней тумен!

Или взять с наскока хорошо укрепленный город с восстановленными стенами, защищаемый храброй монгольской гвардией…

Орусуты? Да, последние могли бы воспользоваться тем, что орда действует разобщено – лучшего момента перейти в собственное наступление им не найти! Благо, что и земля им знакома – не раз воевали с Булгаром… Но сколько нукеров смогут собрать каганы с одинаковым именем Юрги – два, может три тумена? Силы все одно будут не равны – основу монгольского войска составляют легкие конные лучники тюрков, кипчаков и собственно монголов, а орусуты соберут, прежде всего, пешее ополчение. Пешцы-ополченцы неплохо дерутся на стенах, защищая свои дома – но разве смогут они противостоять бесчисленной тьме конных стрелков в поле?! В крайнем случае, Бату отправит гонцов к действующему на севере Орду – он, в отличие от ушедших на юг чингизидов, успеет быстро прийти на помощь…

Позаботился ларкашкаки и о том, чтобы выставить на западной границе Булгара множество дозоров, наладил «ямы» – сеть крошечных укреплений на десяток нукеров, расположенных друг от друга на расстоянии тридцати с лишним верст вдоль основных дорог страны. Главная задача нукеров в ямах – содержать коней для туаджи, следующих к Бату-хану или, наоборот, от него. Так гонец сможет скакать хоть целые сутки, не боясь загнать скакуна, а меняя его в каждом яме…

Наконец, на случай, если каганы Юрги смогут найти еще союзников и начнут собирать рать, что окажется значительно больше оставшихся в Булгаре монгольских сил, в страну орусутов отправилось множество лазутчиков – они-то и предупредят о походе орусутов! Мордуканы Пуреша, булары верных вождей-кирэн, изначально принявших сторону Батыя, бродники, также пообещавшие по весне выделить нукеров в тумен Мункэ… В случае неповиновения последних их поселения на Дону просто уничтожили бы – но для затравочки их отправят против давнего врага, кипчаков!

Так вот все они под видом беженцев и врагов монголов проникнут в самое сердце земель орусутов и все выведают… Лазутчики выяснят о гибели тумен Кадана, Бури и Бурундая, разведают о помощи Чернигова Юрги Арпанскому… Ларкашкаки обещал достойную награду тем, кто принесет подлинно правдивые и важные вести – а также страшную кару семьям тех, кто попытается рассказать орусутам об истинном положение дел в Булгаре!

И независимо от того, какое обещание придется претворять в жизнь – Бату-хан в любом случае сдержит свое слово.

…Я проснулся с ноющей от боли головой, пытаясь ухватиться за обрывки сна, что привиделся мне этой ночью. Но, увы, из-за сильного жара, что мучил меня до полуночи, все явленное в сновидениях было каким-то смазанным, нечетким. Словно мне показали целую мозаику – и тут же сломали ее, раскидав на куски!

Терзаемый изнутри чувством, будто я упускаю нечто крайне важное, я в нетерпение сел на кровати – и вдруг с удивлением отметил, что голова моя кружится значительное слабее, чем вчера! Да и общие внутренние ощущения позволяют с оптимизмом смотреть в будущее – до полного восстановления еще далеко, но на ногах могу стоять уже вполне твердо. С заметным волнением я наконец-то посмотрел на левую руку – и с небывалой радостью отметил, что рана выглядит заметно лучше, и воспаленная зона значительно сократилась в размерах.

- Уже что-то…

С незначительным усилием я поднялся на ноги и сделал пару нетвердых шагов – после чего убедился, что меня пусть еще и пошатывает, но идти могу действительно нормально, без падений!

И в этот же миг в голове словно плотину прорвало – воспоминания об привидевшейся в забытье яви наконец-то прояснились, позволив узреть картинку целиком!

А вот чтобы осмыслить все, мне пришлось вновь сесть на жесткую лавку, служащую кроватью путникам постоялого двора, укрытую соломенным, насквозь пропитанным моим потом тюфяком...

- Получается, не успеет никто из сыновей Юрия Всеволодовича занять престол Аланского царства…

Впервые за несколько месяцев мне было явлено видение – видение очень тревожное и одновременно с тем крайне важное! Да, монголы двинулись в Крым, пошли войной на царство зихов-касогов, предков современных мне адыгов, абхазов и черкесов… И решились атаковать Аланию, царство асутов, как называют их монголы – или ясов, как величают предков осетин на Руси.

Причем если уничтожение половецких кочевий в Крыму силами одного лишь тумена Мунке, сейчас насчитывающего, по моим прикидкам, не более семи тысяч человек, стоит под вопросом, то у Бучека все получится наверняка! Разве что тот не сумеет договориться с наиболее лояльными и, одновременно с тем, самыми «забитыми» вождями ясов, не сумеет перетянуть их на свою сторону богатыми дарами, щедрыми посулами и обещанием помощи против других, более сильныз вождей… На самом же деле местные «коллаборационисты» станут прежде всего монгольским щитом и одновременно острием их клинка при завоевании Алании! Однако, когда князья-предатели, ослепленные жадностью и давней враждой (или страхом перед жестокими завоевателями) это поймут, будет уже поздно… Можно уже сейчас считать, что как сильный союзник против поганых, ясы, увы, для нас потеряны.

А ведь их храбрая и стойкая панцирная кавалерия нисколько не уступает гридям русских князей. И те, и другие в сущности – настоящие катафрактарии! Но увы, не сразиться нам плечом к плечу с монголами, не сразиться…

И очень обидно за бродников. Да, у них, в сущности, нет выбора – откажись сражаться под знаменами татар – и обрети смерть, обреки на гибель всю семью, всех любимых... А выживших мужей все одно включат в тумен, а полоненных женщин и детей погонят под вражьи стрелы в качестве хашара… И потом, использовать бродников в войне против крымских половцев очень мудро – с последними те будут рубится с охоткой!

Однако же ведь наступит час, и бродников погонят уже на Русь, сражаться с единоверцами и братьями по крови! Пожалуй, даже хорошо, что Ждан погиб. Ведь одно знание того, как поганые поступили с его родичами, заставило бы сердце храброго воина обливаться кровью, а душу его рвануло бы на куски…

У Шибана с Гаюком сил против зихов в обрез – но должно хватить. Все-таки Джебе и Субэдэй с двумя туменами прошли весь Кавказ, разбив и сильнейших в регионе грузин, и их верных союзников, храбрых алан. Правда, потери в битвах с грузинами темники восполнили присоединившимися к ним курдами и тюрками, коих привел некий Акуш. А сами тумены их изначально состояли только из монгол, а не нукеров покоренных народов... Однако даже если сыновья Угэдэя и Джэбэ и потерпят неудачу в схватке с касожским царем Тукаром – то ведь рядом будут действовать и Мункэ, и Бучек. Они при случае помогут, пришлют нукеров или явятся на помощь полнокровными туменами!

Но! Но в любом случае, быстро вернуться на север, в Булгар, целых четыре тумена не сумеют! В отличие от нукеров Орду – ему хоть и предстоит намертво завязнуть в лесах эрзи, вот только большой армии у их царя-инязора Пургаза нет. А обороняя небольшие крепости против целой вражеской тумены, инязор одно за одним потеряет все свои укрепления, все лесные форты… Правда, даже в моей истории покорение эрзи затянулось на несколько лет – зато здесь и сейчас старший брат Батыя с радостью развернет коней на юг, драться с орусутами в чистом поле…

Однако пусть так, пусть даже Батый успеет собрать в кулак все четыре близкие тумена… Это наш шанс! Главный наш шанс разбить орду по частям!!!

Да, но… Без войск Новгорода и Чернигова нам не справиться… Но ведь и не нужно справляться без них! Если мой план сработает как надо, новгородская рать разобьет крестоносцев и свеев по частям, в пределах своей земли! И пусть литовцев тогда отправляется бить юный Невский, пусть Полоцк и Смоленск не дадут нам свои отряды, пусть даже из Чернигова придет лишь дружина Мстислава Глебовича – сил разбить оставшиеся тумены Батыя все равно должно хватить!

Особенно, если храбрые булгары не подведут и поднимут восстание!

- Микула! Микула, срочно собираемся! Ты нашел ладью до Уппсалы? Микула? Микула, где ты?!

Только сейчас я осознал, что свет уже вовсю заливает крошечную комнатушку сквозь щели в ставнях, а верного соратника, еще с вечера отправившегося искать корабль в землю свеев, нет на месте. И судя по непримятому тюфяку на соседней лавке, его не было здесь всю ночь…

Глава 6

В висках аж застучало от волнения, а от нехорошего предчувствия стало как-то муторно на душе. Медлить я не стал: намотал портянки-онучи на ноги и обувлся в теплые, подбитые мехом кожаные сапоги (за голенищем левого нашел свое привычное место засапожный нож), после чего вновь поднялся на ноги. Через голову натянул распоротую на левом рукаве нательную рубаху, а поверх ее пусть и с некоторым трудом, надел стеганый кафтан, служащий и в качестве теплого верха, и «мягким» доспехом. Затем, перепоясавшись и нацепив перевязь с мечом на пояс, накинул на плечи теплый плащ, в последний момент подхватил шапку-четырехклинку – и наконец-то открыл затвор комнаты, снятой вчера Микулой.

- Уф-ф-ф…

Даже эти простейшие действия заставили меня обильно вспотеть. Тяжело выдохнув, я стер пот с лица и двинулся по узкому коридору без окон, едва освященному тусклыми, чадящими свиным жиром светильниками, намереваясь как можно скорее покинуть постоялый двор. Но далее меня ожидала столь же узкая и неудобная для спуска скрипучая лестница (вообще не помню, как вчера по ней поднимался!) и просторный, уже лучше освещенный зал харчевни, пропахший, однако, чем-то прогоркшим и совсем неаппетитным. Хорошо хоть он оказался почти пуст, и в нос не шибал запах застарелого пота решивших подкрепиться путешественников, воинов и торговцев.

Хотя я и сам не шибко благоухаю после болезни…

- Хозяин! Хозяин!!!

К прилавку, тянущемуся вдоль одной из стенок залы (и напомнившему мне барную стойку!) подошел дородный светловолосый немец, мгновением ранее покинувший кухню. Пристально посмотрев на меня своими серыми, водянистыми глазами, он что-то коротко спросил – вот только смысла вопроса я не понял. И ответил ему, уже не надеясь, что он разумеет русский язык:

- Со мной был друг. Друг – высокий такой, крепкий! Ты знаешь, куда он пошел? Когда был здесь?!

Свой вопрос я сопровождаю активной жестикуляцией, но практически сразу понимаю – что нет, до моего собеседника ничего не доходит. В итоге он просто пожал плечами, отрицательно покачал головой – и, отвернувшись, удалился на кухню под мое злое шипение:

- Немчура поганая…

Ладно, хотя бы не стал приставать на счет оплаты – и то хорошо. Плюнув на хозяина постоялого двора (фигура речи, а не конкретное действие), я быстро пересек душную залу, направляясь к дверям – и с облегчением выбрался на свежий воздух, полной грудью вдохнув свежий, прохладный воздух с заметной примесью аромата йода и соли… М-м-м, морем повеяло…

Ну конечно морем. Конкретно Балтийским – или Варяжским, как его на Руси кличут. И Микула мой пойти только в одно место – порт. Зря я тормошил владельца трактира, совмещенного с мини-гостиницей – вряд ли он мог сказать мне больше того, что я знал и сам. Разве что уточнил, когда видел северянина в последний раз…

Нужно искать порт.

…С поисками порта проблем не возникло. Весь Ревель сегодня – это замок, «нижний город» и собственно порт. Замок пока еще небольшой, но уже каменный – и стоит он на отвесном склоне известнякового плато, возвышающегося над округой на пять десятком метров и именуемого эстами Тоомпеа. И стоит сказать, что благодаря высоте холма и его отвесным известняковым стенками, укрепление выглядит очень внушительно!

«Нижний» же город представлен, по сути, все теми же деревянными посадами, что и на Руси, и нет в его застройке никакого четкого «европейского» плана. Разве что обнесен он все же хлипким деревянным частоколом – но так и у нас ведь у ряда городов разросшиеся посады окружены стенами. И, скорее всего, «нижний город» построен как раз на месте «старого» Колываня, когда-то именуемого на западе Линданисе…

Соответственно, торговые причалы со сходнями, рядом складских построек и приставшими к ним кораблями также нашлись довольно быстро – у моря. Какая блин, неожиданность… А вот настоящей неожиданностью стало то, что кораблей в естественной гавани обнаружилось довольно много! Судя по всему, купцы пережидали здесь зимнюю штормовку…

И вот что мне теперь делать, где искать северянина?! Куда блин мог подеваться гигант-русич, стоящий в схватке десятка бойцов противника?! Микула, зараза – ну как некстати-то…

От сильного волнения, однако, в голове вроде бы даже прояснилось, а тело стало слушаться на порядок лучше. И малость обрадованный этим фактом, я двинул в сторону порта, очень надеясь найти хоть кого-то из русских купцов и попросить разумеющего языки толмача помочь мне в поисках… За отдельную плату, разумеется! Уже не особого ходового на Руси серебра у нас с Микулой было достаточно – у каждого имелся свой кошель.

Последняя мысль, однако, переключила мои думы на сплошной негатив. Порт – он и в 1238 году порт. А значит, есть и дешевые кабаки, и девушки с низкой социальной ответственностью, и трущиеся вокруг тех и других портовые бандиты. И если честный порубежник не там засветил тугой кошель с серебряными денариями скандинавской чеканки, то мог стать мишенью таких вот «асоциальных личностей». Причем неготовый к встрече с татями в городской черте (а не на узкой лесной дорожкой или в чистом поле), Микула мог и пропустить первый удар сзади – чем-нибудь увесистым по голове! Или, не дай Бог, ножом в спину… И ведь при таком раскладе уже никакие боевые навыки или лучшее оружие не спасет – достаточно пропустить всего ОДНУ атаку, чтобы потерять всякий шанс на спасение…

- Ну твари, ну… Если вы ему что-то сделали!!!

В порыве гнева, навеянного собственными домыслами, я схватился за рукоять меча, чем здорово напугал шарахнувшихся в сторону прохожих – и тут уж пришлось мне выдохнуть, успокоиться. Наверняка ведь в городе есть орденские патрули, поддерживающие порядок в посадах, или хотя бы собственно городская стража. Вот доложат на меня – и что тогда делать? Драться?! И точно отрезать себе путь в Швецию? Или же сразу сдаться – и неизвестно сколько провести в местном «зиндане» до «выяснения обстоятельств»?! Меня не прельщали оба варианта – а потому я поспешил в порт, надеясь как можно быстрее и дальше уйти от напуганных мной горожан.

Насколько вообще возможно спешить по чавкающей грязи…

К слову – в Новгороде, между прочим, имеются мостовые, выложенные дубовыми плахами. Да еще и собственный водопровод, пусть доступный немногим, но все же, все же…

Чуть успокоившись, я добрался до пристаней, заметно упрев – день выдался достаточно теплым, даже жарким! Особенно, когда выходишь на солнце в плаще и кафтане… Но как ни странно, самочувствие мое от прогулки не ухудшилось, а скорее наоборот, даже поправилось! А тут еще и морской бриз в лицо… Закрой глаза – и думай, что действительно на море! Теплом, южном море…

Пройдя вдоль немногочисленных причалов, к которым пришвартовано всего десятка полтора судов – как понимаю, основная их масса выведена на рейд спецом – я добрался практически до конца пристани, безуспешно обращаясь к немногим встреченным мной морякам. Ответом мне было или абсолютное игнорирование, или равнодушное пожимание плечами, один в один копирующее жест владельца трактира.

- Немцы, твою их за ногу…

Гневно шипя ругательства себе под нос, я оглянулся по сторонам, тщетно пытаясь хотя бы на рейде разглядеть судно, по очертаниям походящее на невысокую и пузатую ладью новгородских купцов. Но на глаза мне попались лишь германские и датские когги с носовыми и хвостовыми надстройками…

И тут буквально над головой раздался незнакомый голос – достаточно громкий для того, чтобы я вздрогнул:

- Ишешь друга, русыч?

Вопрос был задан на довольно чистом русском, хотя все же с некоторым акцентом, выдающим то ли скандинавское, то ли немецкое происхождение говорящего. Но легкая насмешка в его тоне мне не понравилась – как и чуть приглушенная насмешка в глазах вкупе с какой-то нехорошей, ехидной улыбкой рослого блондина, обратившегося ко мне с носовой надстройки следующего по пути когга. Внимательно, спокойно посмотрев в глаза говорящего, я подождал, пока ему станет неуютно, и ухмылка сползет с его лица, и только после этого заговорил:

- Да, я ищу друга. Друга, который вчера отправился искать корабль до Уппсалы. Высокий, широкоплечий, с русой бородой и серыми глазами… Он был с мечом – и при деньгах. Хороших деньгах купца Любомира из Изборска, поручившему своему зятю заранее найти корабль в земли свеев. Сегодня Любомир, отправивший нас с Микулой в Колывань впереди своего обоза, и сам пребывает в город – где-то после полудня. И за живого, потерявшегося зятя, коего очень любит его единственная дочка, он отдаст и два, и три кошеля с серебром. И простит любые обиды, лишь бы только вернуть его домой… У меня и самого точно такой же кошель остался на постоялом дворе – с третьим ратником нашего отряда. И я бы отдал его человеку, кто помог бы мне разыскать и выручить Микулу из беды… Так что, слышал о нем? Или, быть может, видел?

По мере того, как я неспешно говорил, к блондину присоединилось еще двое моряков весьма разбойного, даже пугающего вида – один со шрамом через всю левую щеку, другой с отсутствующим правым глазом. И что важно, без всякого прикрытия повязкой! Прям вот разрыв шаблона, блин… Причем на меня они смотрели равнодушными взглядами матерых душегубов, коим перерезать мою глотку прям вот сейчас и сбросить тело в воду – дело пары минут… Да, и при этом никакой искорки заинтересованности в их глазах не читалось – а значит, мою речь они явно не понимали.

Зато «переговорщик», выслушав меня с явно напряженным видом человека, очень сильно колеблющегося (я бы даже рискнул заявить об упорной внутренней борьбе, отразившейся на его лице), явно занервничал. Обратившись к своим товарищам, он нисколько меня не стесняясь, быстро заговорил, отчаянно жестикулируя – и товарищи внимательно его выслушали. Тот, что помоложе, со шрамом на лице, как брат похожий на разумеющего русскую речь, промолчал. А вот «кривой», выглядящий наоборот, самым возрастным в компании благодаря седине в волосах, что-то отрывисто рявкнул – и толмач прям как-то всерьез погрустнел... Посмотрев вниз, он лишь коротко бросил:

- Нет русыч, мы не видели твоего соратника.

После чего вся компания повернулась ко мне спинами, потеряв всякий интерес.

- Эй, обожди, друг! Я тут кое-что вспомнил… Кошелечек-то с серебром у меня с собой. Может, ты все-таки что-то видел или знаешь о моей пропаже, а?!

Для убедительности я подкинул в ладони соблазнительно звякнувший кошель – и меня всего аж передернуло от выражения безграничной жадности, промелькнувшей в глазах всей троицы. Переводчик, шумно вздохнув, тут же выдал:

- Может, я все-таки что-то припомынаю… Но послушай, рус – поднимись к нам на когг! Я поспрашиваю людей, может кто-то в команде видел твоего человека… Поднимись, тебе нечего бояться.

Все, клюнули. Шумно выдохнув, я сделал шаг – и на мгновение потерял равновесие, едва не упав на живот. Пришлось упереться руками в сырые доски причала – а когда я вновь выпрямился, засапожный нож уже перекочевал в ладонь левой! Крепко сжавшей рукоять клинка обратным хватом и отвернувшей его от взглядов немцев…

- Уродцы, блин…

Неспешно пройдя по причалу, я вступил на сходни, ведущие на борт когга, при этом как бы невзначай прикрыв левую руку плащом. И наоборот, выставив правую с кошелем напоказ… С улыбкой, без суеты осмотревшись, я осмотрелся, разглядев двух мрачных моряков, напряженно посматривающих на меня с кормовой надстройки – и еще трех человек, как-то чересчур равнодушно замерших на палубе.

- Ну, вот собственно, и денарии – лови!

Практически поднявшись наверх, я ненадолго замер, ожидая, когда толмач ко мне приблизится – а после швырнул ему кошелек, коий тот с трудом и восторгом успел поймать…

А в следующий миг, сделав еще один шаг навстречу, я резко схватил пальцами правой руки его длинные волосы – и рывком дернул на себя, приставив к горлу засапожный клинок.

- Где Микула, тварь?! Отвечай!!!

Немец испуганно замер, ничего, однако, не сказав вслух. На время замерли и его соратники, меряя меня злыми, прямо-таки обжигающими ненавистью взглядами!

Но плевать мне на их взгляды – мне нужен мой друг!

Нервно сглотнув, ощущая при этом пугающую легкость во всем теле, я во весь голос заорал, так и не дождавшись ответа толмача:

- Микула!!! Микула!!! Где ты, друг!!! Микула!!!

Мне послышалось, или после моего крика в трюме как-то подозрительно звякнули цепи?!

Ну, цепи, может, звякнули и случайно, или все же действительно послышалось – а вот скрип «плечей» и тетивы взводимого арбалета прямо над моей головой, с кормовой надстройки, я расслышал совершенно точно!

В следующий же миг чересчур резко дернулся толмач, наконец-то выпустивший из рук мешочек с серебром и схватившийся за рукоять тесака, покоившегося в ножнах на его поясе!

Отлично наточенное, загнутое полумесяцем внутрь лезвие засапожного ножа с легкостью вскрыло горло ублюдка – или причастного к пропаже Микулы, или решившего «просто» нагреться на моих динарах… На руки обильно хлынуло липким и горячим – а, я оттолкнув от себя убитого, метнулся к «кривому», одновременно с тем рванув меч из ножен! Он также оголил оружие – широкий тесак в добрый локоть длиною… Но парировать прямой выпад уже не смог. Не хватило то ли сноровки, то ли просто не успел среагировать – и узкое острие «капетинга» вонзилось точно в «солнышко» моего противника!

Как кажется, бывшего старшим не только по возрасту, но и по положению среди этих выродков…

В следующую же миг все мое существо, вся приобретенная в зимних боях чуйка буквально сиреной взвыли от острого ощущения опасности, ледяной волной обдавшего спину! И я, как видно на адреналине, успел отскочить на пару шагов вправо, заодно срубив испуганно шарахнувшегося в сторону моряка – тот рухнул на палубу с перерубленным шейным столбом… А позади раздалось сразу два глухих удара по дереву.

Выходит и стрелков двое!

- А-а-а-а-а!

Ко мне бросается третий выродок из компании толмача, «меченый» шрамом – бросается, высоко занеся секиру для удара!

Шаг ему навстречу – и клинок в коротком выпаде погружается в живот германца, рванувшего навстречу моей же атаке. Примерно до середины погружается... И одновременно с тем блок предплечья левой (прострельнувшей болью от резкого движения), встречает над головой древко топора, уже потерявшего силу удара…

Сделав еще один шаг вперед, я уже по рукоять вогнал меч в живот охнувшего, окатившего меня кровью из открытого рта ворога – после чего вместе с ним развернулся к стрелкам, чуть присев. Спустя всего удар сердца один болт ударил немца в спину, заставив тело его дернуться, а другой впился в доску палубы в вершке от моей стопы.

Все!

Рывком отталкиваю убитого от себя, бросив настороженный взгляд назад – но на носу противников не осталось. Однако и оставшиеся на палубе моряки, испуганно жмущиеся к кормовой пристройке, агрессии не выказывают, и ввязываться в драку не пытаются…

Уже хорошо!

А между тем, в трюме ведь раздается уже отчетливый звон цепей!

- Ну, поехали…

Стряхнув мертвеца с меча, за несколько ударов сердца я добегаю до лестницы, ведущей к арбалетчикам – и едва успеваю отпрянуть в сторону, увидев прямо перед собой мужской силуэт. Очередной болт вновь ударил в доски палубы – а я стремглав ринулся наверх…

Чтобы поймать второй арбалетный болт. Хорошо хоть, успел пригнуться, заметив нового стрелка…

Ощущение, будто в плечо кто-то очень сильно ударил – и одновременно с тем словно его что-то обожгло изнутри. Сильной обожгло! И ведь жжение усиливается – а вместе с ним приходит и тупая, острая боль. Но она же дает силы пролететь последние шаги по лестницы и от души рубануть по шее арбалетчику, подавшегося назад и попытавшему перекрыться самострелом…

Его соратник оказывается чуть удачливее: он успевает натянуть тетиву руками, вставив правую ногу в стремя и вложить очередной болт в желоб. И даже вскинуть оружие по направлению ко мне! Но шагнув к новому противнику, я со всей возможной силой и скоростью ударил по арбалету, попав в ложе – и сорвавшийся с тетивы болт ушел в сторону… Еще шаг – и последний противник оказывается нанизан на меч!

Все!

- Эй вы! Кто там в трюме?! Ну-ка, откройте его! Да быстрее!!!

Мой рев вряд ли понятен уцелевшим двум морякам. Но, как кажется, они все равно очень хорошо понимают главный посыл – как и окровавленное острие меча, указывающего на люк в палубе, из-под которой по-прежнему разносится лязг цепей.

Вдвоем они бросаются к люку, быстро спускаются вниз… Я жду их, неприязненно косясь на торчащее из плеча древко болта и стараясь при этом не обращать внимание на боль, трансформирующуюся в тупую и изводящую. Болт сейчас доставать никак нельзя – обильно хлынет кровь, и кровопотеря может меня добить. Пока он закупорил рану собой, словно пробка… Но и оставить «насовсем» тоже ведь не выйдет!

Между тем, все то время, пока я предавался размышлениям о том, как бы мне извлечь «инородное тело» и при этом не сдохнуть (хорошо, что вспомнил про прижигание!), под ногами по-прежнему звенели цепи. Но в какой-то момент звон оборвался – зато послышались какие-то глухие удары и приглушенные вскрики… После чего по сходням, ведущим в трюм, раздались скрипучие (из-за ступенек!) шаги – и наконец, в открытом люке показалась голова крайне виновато посмотревшего на меня Микулы.

- Зараза… Как же я рад тебя видеть!

Глава 7

При виде живого и вроде бы целого здоровяка (если не считать заметной даже под волосами огромной шишки на затылке) у меня отлегло от сердца! И тут же резко повело в сторону так, что я едва удержался на ногах – дикое напряжение и страх за друга, державшие меня до этого самого мгновения, спали. Начался адреналиновый откат, плюс еще ранение… Голова реально здорово закружилась – и чтобы устоять на ногах, я был вынужден вонзить острие меча в палубу, оперевшись на клинок, словно трость.

Микула, покинув трюм, первым делом рванул к поверженному мной германцу с секирой – и только вооружившись, напряженно осмотрелся по сторонам. Впрочем, на когге больше не было никого из экипажа – эти парусные торговые суда, как правило, не требуют большой команды, состоящей из десяти – пятнадцати человек. Не считая капитана и минимальной охраны…

Так вот, когда взгляд северянина остановился на причале, а бледное лицо его побледнело еще сильнее (притом что брови угрожающе нахмурились), мое сердце вновь учащенно забилось. Проследив за взглядом порубежника и посмотрев на причал, я заметил приблизившегося к судну дородного купца (судя по довольно дорогим одеждам, отороченным мехом – каким, правда, я вот так с ходу не скажу) и четверых крепких парней в айзенхутах, стеганых гамбезонах с нашитыми на них стальными бляхами и боевыми секирами за поясами.

- Приплыли, твою же ж…

Следующие по причалу немцы (не иначе как хозяин корабля и его личная охрана) между тем начали подниматься по сходням на борт. Они уже заметили нас и слегка напряглись – но постарались не подать вида. Ведь заранее разглядеть трупы членов экипажа за бортом новоприбышие никак не могли! Но вот, первая пара телохранителей купца и сам торговец начали подъем на когг – и секунду спустя замерли на месте, ошарашенно разглядывая залитую кровью палубу и трупы убитых мной матросов и стрелков.

- Was ist passiert?!

- Sie haben uns angegriffen, angegriffen!

Купец ошарашенно закричал одновременно с матросами, коим хватило ума не ввязываться в драку, что и сохранило им жизнь. Они опасливо молчали до самого конца – видимо, боялись упустить свой шанс на спасение в случае, если бы предупрежденный начальник и его воины решились бы просто удрать! А теперь вот визжат со страхом и одновременно надеждой в голосе – наверняка обвиняя нас с Микулой во всех грехах, тут и язык понимать не нужно. Но гораздо хуже то, что воины, замершие было на несколько мгновений, тут же буквально взлетели по трапу, и полуокружили меня и северянина, цепко держа в руках секиры и меряя нас напряженными, злыми взглядами.

Одна команда «торгового гостя» - и кинутся вперед… Четверо свежих бойцов, явно не новичков в схватках – против раненого меня и едва вооруженного северянина. Справимся ли? Может быть и сдюжим – но потеряем еще сколько-то драгоценного времени. А ведь мою схватку с членами экипажа видели на соседних судах, не могли не видеть! И сейчас сюда наверняка уже направляется портовая стража…

- Мы не желали причинить тебе обиды, купец. Вот плата за причиненное неудобство – и знай: твои люди первыми напали на моего друга.

Понимая, что терять нечего, я решил рискнуть – уповая на то, что торговец, ведущий дела вблизи новгородских владений, наверняка бывает и в купеческой столице древней Руси. А значит, может владеть и языком – если конечно, функцию единственного переводчика не выполнял убитый мной толмач… Кивком головы указав на его тело и рассыпанные под ним, а также на палубе денарии, я с напряжением посмотрел прямо в глаза купца – и к вящей радости тот ответил мне, причем на очень чистом русском, без акцента (хоть и очень гневно):

- Что здесь случилось?!

Я было открыл рот, чтобы начать говорить, но тут за моей спиной раздался зычный голос Микулы:

- Вчера вечером я искал корабль, отплывающий в земли свеев. На большинстве судов никто не понял моей просьбы – но на твоей ладье мне ответили на моем языке и предложили довезти нас с побратимом до Уппсалы. Пригласили подняться, заключить соглашение и внести залог за двух человек. Но, когда я вступил на корабль и показал кошель с деньгами, меня ударили чем-то очень тяжелым по голове. Ударили сзади… Твои люди были татями, купец. Они напали на меня исподтишка, со спины, хотя я был готов честно заплатить. Они обворовали меня, забрав серебро, меч и кинжал. Они заковали меня в цепи – и, если бы не побратим, я и не знаю, что меня ожидало бы в дальнейшем… Забрав их жизни, мы были в своем праве.

Я с интересом, сочувствием и одновременно сожалением выслушал рассказ друга. Да, его доброта и честность в этот раз сослужили дурную службу северянину – способный одолеть в настоящей схватке хоть десяток ворогов, он стал жертвой вероломства. Причем вероломства именного разбойного, подлого – и, слава Богу, что хоть в живых оставили! Не иначе, решили позже продать, как раба.

Как говорится в поговорке, жадность фраера сгубила...

Купец же, дослушав короткий и содержательный рассказ Микулы, резко обратился к матросам, рыкнув на них так, что даже мне стало не по себе. Последние, после короткой паузы, наперебой затараторили что-то извиняющееся… Выслушав их с лицом, более подобающим разъяренному морскому разбойнику, нежели честному дельцу, торговый гость отдал короткое распоряжение – и члены экипажа буквально бегом рванули к телу убитого мной толмача. Нехило он их выдрессировал!

Легкое, неосторожное движение тут же отозвалось резкой болью в плече, заставившей меня прищурить глаза и тихо застонать. Н-да... Я хоть и стараюсь не обращать внимания на ранение - но если волнение при появлении владельца когга чуть притупило боль и жжение, но теперь они словно мстят мне за короткую передышку! Пока еще держусь на ногах, сохраняя ясный рассудок – но надолго ли меня хватит?!

Между тем матросы уже подняли тело переводчика – и лицо торгового гостя, как именуют также купцов на Руси, чуть просветлело. Разглядев россыпь серебра на окровавленных досках и все еще тугой мешочек-кошель на палубе, он важно кивнул, после чего ответил:

- Этот поганый кусок дерьма Гуго вместе со своими племянниками был той еще головной болью. Но нанять кого-то более добропорядочного, мне не хватило монет – вложил все в товар… Что же, я должен извиниться перед вами за разбойное нападение этого выродка, и вдвойне за то, что ему удалось разложить команду за моей спиной! Вашего серебра с лихвой хватит на наем новых людей и даже стрелков – кроме того, мы действительно направляемся в земли свеев. Если вы готовы отправиться в плавание на моем когге – что же, я буду рад гостям на своем корабле! И да, меч, серебро и прочие вещи, отобранные Гуго, мы обязательно вернем… Меня зовут Бруно, Бруно из Любека, и я честный купец.

- Микула.

- Георгий… Мы принимаем ваше приглашение, уважаемый… И небольшая просьба лично от меня – отправьте, пожалуйста, за лекарем!

Напряжение вновь отпустило меня – а вместе с ним пропал и стержень, державший до того на ногах. И озвучив свою просьбу, старательно держа голос так, чтобы не дрогнул, я начал медленно клониться вперед, к доскам палубы. В какой-то момент это движение стало вдруг очень стремительным – но прежде, чем я бы врезался лицом в обструганное дерево, чья-то крепкая рука ухватила меня за плащ, удержав от падения.

- Спасибо, Микула…

В следующий миг мир вокруг окончательно погас.

...Гаюк остановил взмыленного, белоснежного арабского скакуна на самой вершине высокого, не иначе как насыпного холма, бывшего чьим-то погребальным курганом. Он единственный возвышается над плоскостью отцветшей степи на многие версты вокруг, позволяя обозреть долину широкой, полноводной реки, разделившей бывшие кипчакские кочевья и земли зихов. Последние называют реку Кобан, что означает "поток"...

Вдали же, в сиренево-серой дымке у самого горизонта темнику виднеется ровная цепочка кажущихся отсюда не столь и высоких гор... И на равнине, и в горах разбросано множество селений зихов - но горцы не имеют мощных крепостей (за исключением построенной ещё греками Матархи). А потому они станут лёгкой добычей храбрых нукеров старшего сына Угэдэя, великого кагана монголов!

Гаюк самодовольно улыбнулся: что же, этот полноводный "поток" не остановит его воинов! Особенно, если переправу наводят орусуты-бродники - не зря он настоял, чтобы полторы тысячи мужей их присоединились к его тумену, ой, не зря!

...Четыре чингизида покинули землю булар десять седьмиц назад, как только стаял снег и почва немного просохла, чтобы удержать копыта лёгких степняцких лошадок. Каждый из царевичец повел на юг собственную "тьму". Монголы, тюрки, хорезмийцы, сами булары - и кипчаки, прежде всего из враждующих с восточными ордами токсобичей, - они широко растеклись по донской степи, изгоном обрушившись на рискнувшие остаться в здешних местах половецкие кочевья...

Ещё прошлым летом и осенью Гаюк и Мункэ, а также покойный ныне Кадан и Бучек обрушились на половцев, разбив их в серии многочисленных стычек. Котян же, последний влиятельный хан западных кипчаков, старательно избегал большого сражения и сумел увести часть своего народа за горы, в земли бачжигит, к кагану Бела... Но не все половцы покинули степь вместе с ханом, а кто-то и вовсе успел вернуться - и этой весной они вновь испытали на себе свирепую монгольскую ярость!

Нукеры братьев-темников гнали кипчаков перед собой, словно диких зверей во время загонной охоты - гнали их к разлившемуся по весне Дону. В то время как упрежденные монголами бродники намертво заперли броды через полноводную реку... Оказавшись в смертельной западне половцы приготовились подороже продать свои жизни - но Гаюк, старший из чингизидов в "южном" походе, проявил мудрость, предложив обречённым вступить в тумены монголов. Всех мужчин от мала до велика, оставив в степи лишь женщин и детей - и те вынужденно уступили, не имея никакого выбора... Поверившие в посулы о щедрой добыче и понимающие, что их семьи теперь на положение заложников, кипчаки будут храбро биться под знамёнами чингизидов - а те бросят их вперёд, на самое острие атаки, против зихов, асутов и тех же кипчаков...

Правда, такому неожиданному повороту возмутились бродники, потерявшие многих воев, защищая переправы от прорывающихся половцев. Но разве их возмущение могло на что-то повлиять? Самые неуступчивые и говорливые стали короче на голову - и сразу присмеревшие "союзники" уже без сопротивления дали нукеров в тумены чингизидов...

И вот сейчас три тысячи кипчаков из весеннего пополнения первыми заканчивают переправу на противоположный берег Кобана! Правда, орусуты не смогли найти удобного брода через не знакомую им полноводную реку, берущую свое начало в горах и подпитываемую ледниками. А при переходе через тот брод, коий им все же удалось обнаружить, лошади едва поднимают головы над водой! Да и течение здесь слишком сильное... Но зато бродники быстро нарубили деревьев в лесистой пойме Кобана и принялись сноровисто сбивать плоты, после чего умело повели их к противоположному берегу. Жаль, что полный трудов день короток и солнце уже клонится к закату... Но до наступления ночной тьмы ещё хватит времени, чтобы половецкие тысячи закончили переправу! Оставшаяся же часть заметно выросшего тумена закончит переправу завтра.

Между тем, даже с высоты кургана в близлежайшей степи не видно зихов. Ни войска, ни крошечного конного разъезда! А значит испугались трусы, испугались монгольской мощи!

А ведь тумен Шибана ещё только идёт к переправе... Очевидно, это будет лёгкий поход!

...Теплая ночь над лагерем Гаюка прошла спокойно - лишь смех довольных, накормленных от пуза жирной шурпой из баранины нукеров раздавался внизу, у подножия холма, на котором чингизид велел ставить свой шатер. Однако к утру сладкие грезы старшего сына Угэдэя, в коих он сам видел себя на троне великого кагана, сменились вдруг волком, подкрадывающимся к чингизиду с юга. Волка со вздыбленной шерстью, свирепо оскалившегося и угрожающе рычащего, от одного вида которого у будущего властителя монголов побежал холодок по коже... А потом волк завыл.

И Гаюк проснулся, с суеверным ужасом вслушиваясь в многоголосый вой как кажется, тысячи свирепых хищников! Боясь увидеть, что злая воля местных божеств привела все волчьи стаи окрестных степей к его лагерю, чингизид выбежал из шатра, безостановочно повторяя: "О великий Тенгри, спаси нас, спаси!".

Но то, что воочию узрел темник, было пострашнее, чем даже сотня волчьих стай! В ещё очень густых, практически непроглядных сумерках, начавших лишь понемногу сереть на востоке, пред его взором предстали сотни - нет, даже тысячи движущихся огней! В течение всего нескольких ударов сердца, загораясь один за другим, они полуокружили с берега лагерь успевших переправиться половцев... И все это под бесконечный волчий вой с противоположной стороны Кобана - с юга, со стороны владений зихов!

А еще пару мгновений спустя сотни подожженных стрел горцев одновременно взвились в воздух, описав широкую дугу - и обрушились на стойбище кипчаков, чьи дозоры, как видно, вырезали перед самым рассветом! Шатры и кибитки половцев загорелись буквально на глазах, подсвечивая мечущихся при всполахах пламени нукеров - и на следующем залпе все ещё по волчьи воющие зихи уже не зажигали стрел.

Теперь они хорошо видели кипчаков - а вот последние горских стрелков уже никак не могли разглядеть. Но уже окончательно пришедший в себя Гаюк, избавившийся от суеверного страха - и дико рассвирепевший именно из-за допущенной им душевной слабости - яростно зарычал:

- Начать переправу! Перебить зихов, в плен никого не брать!!!

Устремились вниз по холму туаджи, неся кюганам гневный приказ темника, а те торопливо погнали нукеров к переправе, где бродники принялись сноровисто спускать плоты на воду.

Между тем, стало заметно светлее, уже можно было разглядеть зихов, атаковавших лагерь кипчаков - их было не столь и много, не более двух тысяч. Но горские лучники умело ополовинили кипчаков, внеся сумятицу в их ряды - а не успели ещё степняки оправиться от обстрела, как зихи уже оседлали подведенных им жеребцов и ударили по половецкому стойбищу! Закричали атакованные нукеры и яростно рычащие касоги - и одновременно с тем от северного берега уже отошли первые плоты с монгольским подкреплением...

Но не успели они добраться и до середины реки, как доселе стелящийся по воде невесомой дымкой туман вдруг поднялся высоко над Кобаном, густой молочной пеленой закрыв от глаз Гаюка сражающихся на противоположном берегу. Облачившийся в худесуту хуяг, скрепленный из стальных пластин позолоченный панцирь, темник стоял на кургане и напряжённо ожидал, как с противоположного берега раздастся яростный клич его нукеров...

Но вместо этого, прямо из тумана, окутавшего Кобан, вдруг вновь раздался леденящий душу многоголосный волчий вой! А следом и отчаянные, полные ужаса вопли тех, кто начал переправу! И сердце темника вновь сжало от суеверного страха...

Кипела яростная схватка на южном берегу реки - звенела сталь, трещали копейные древка и человеческие кости, вопили раненые, изувеченные мужи! Кипела яростная схватка и на воде... Зихи, отличные моряки и свирепые разбойники, на своих малых гребных судах не раз нападали на фряжские галеры. И успешно нападали! А теперь они провели их и по полноводному Кобану... И когда из тумана вдруг вынырнули украшенные рогатыми козлиными черепами носы их кораблей, когда врезались они в плоты, переворачивая их и топя, многие нукеры погибли. А многие поверили, что их атаковали неизвестные морские чудовища, утратив при этом всякое мужество!

Но наваждение было недолгим: вскоре сквозь туман стали различимы фигуры зихов. А когда из молочной пелены по северному берегу хлестнул град стрел, раня и убивая столпившихся у переправы нукеров, Гаюк осознал, что бой идёт не с потусторонним врагом. По приказу темника его батыры отступили от воды, а вперёд выдвинулись лучшие монгольские лучики. Растопив серу во множестве спешно разведенных костров и окунув в неё свои срезни, хабуту обрушили на мелькающие в разрывах тумана борта горских судов сотни зажженных стрел! И вскоре запылали небольшие деревянные корабли зихов, разгоняя огненными языками молочную пелену...

К полудню все было кончено. Догорая, шли на дно последние узконосые ладьи горцев; плотов же на реке и вовсе не было видно. А от южного берега Кобана отступали к горам уцелевшие после яростной сечи зихи... Они понесли большие потери в схватке с кипчаками - но перебили всех половцев до единого, по воле Гаюка переправившихся на южный берег. И сын Угэдэя ясно понял, что горцы - отнюдь не трусы. И что его ждёт упорная, кровопролитная борьба в стране зихов...

Касожский волк нанёс первый удар, заставив себя уважать! И потому весь оставшийся день стучали в лесной пойме Кобана топоры бродников-орусутов, сколачивающих вдвое большее число новых плотов. А мастера осадного дела из далёкого Китая разворачивали на северном берегу реки мощные камнеметы...

Во второй раз Гаюк не позволит врагу так просто истребить своих нукеров на переправе!

Глава 8

...- Пеших лучников вывести вперёд, в первую линию – да прикрыть их рогатками, чтобы конному копьем в лоб с разгона не протаранить. И железных рогулек перед ними рассыпать – на том расстоянии, откуда поганые с коней начинают бить из луков своих тугих, составных, закрутив «хороводы». И тогда, как только приблизятся татары к нашим лучникам, так с лошадей на землю и шипы полетят они мигом... Да каждому лучнику пару – воя с ростовым червленным щитом, от вражеских срезней укрыть. Оставшимся же пешцам щиты плотно сцепить, да в "ежа" сбиться позади стрелков, выставив перед собой колья да копья. А ратников с рогатинами и вовсе впереди прочих ставить. У оружия их толстые древки да широкие наконечники; в землю их упереть, да к лошадям вражеским склонить, на грудь животин нацелив – ни один ворог в первой волне не прорвется! И вот, считай, уже весь большой полк посередке стеной встал, не дастся ворогу! А на крыльях – и полк правой, и левой руки из дружинников княжьих собрать, кто из них верхом. Да прикрыть гридей конными лучниками из порубежников да черниговских ковуев, коли пойдут они за князем Мстиславом Глебовичем...

Одобрительно улыбнувшись, я согласно кивнул Микуле, вслух рассуждающему о будущей сече с Батыем. Особенно мне понравилось предложение северянина о том, чтобы выставить впереди прочих пешцев воинов с тяжелыми рогатинами. Сам того не зная, порубежник копировал тактику ромейских стратигов времен расцвета Македонской династии, когда в первую линию ополченцев-скутатов выводили менавлитов. Последние, хорошо защищенные вои с тяжелыми и массивными, пусть и короткими копьями-менавлами с широкими наконечниками, склоняли их навстречу всадникам врага, эффективно гася первый, самый тяжелый натиск арабской или норманнской конницы…

А в следующий миг когг Бруно из Любека в очередной раз ощутимо качнуло на волнах – качка к вечеру заметно усилилась – и я едва удержал стон боли. Левое плечо прострелило практически столь же чувствительно, как и во время ранения! А тут ещё узкий, неудобный топчан со старым тюфяком, из которого во все стороны лезет сено... Располагается мое «ложе» в крошечной каюте в кормовой надстройке корабля, отдалённо напомнившей мне старый плацкарт из девяностых годов двадцатого столетия. Удобств минимум, только две условных (сильно условных!) кроватей у стенок – и крошечный стол между ними. Окон нет, свет – едва мерцающая лампада, освещающая впрочем, чуть ли не все помещение. До того оно крошечно!

Но нам, как говорится, не привыкать и не выбирать. По крайней мере, заново собрав команду, Бруно действительно вернул оружие и деньги северянина, обеспечивает нас едой с собственного стола: уже зачерствевшим, зато не плесневым и не червивым хлебом, кисловатым вином, пересушенным вяленым мясом, сыром – сильно на любителя, но, задержав дыхание, есть можно, а также... А собственно, и все. Но хотя бы не голодаем!

Ну, и не стоит забывать, что тогда, в Ревеле, торговый гость действительно оперативно нашел лекаря. Толкового кстати, малого, сумевшего аккуратно (конечно, всё относительно!) вытащить болт из плеча, обработать края раны каким-то крепким спиртным и затворить её прижиганием. Ожог он также обработал какими-то мазями (и они ведь даже неплохо пахнут!), передав требуемый запас Микуле. Так что за несколько дней пути по все ещё волнующемуся Балтийскому (виноват, Варяжскому!) морю я действительно сумел оправиться. Причём в этот раз – без горячки и последующего за ней тяжелого восстановления...

- Всё ты говоришь верно, друг мой. Вот только на месте Батыя я не стал бы трогать большой полк в начале боя. Вместо этого всех своих стрелков я бы бросил на крылья русской рати... Наших конных лучников поганые просто задавят числом – а вот дальше возьмутся и за жеребцов гридей... Отогнать лучников вражьих конечно можно, даже догнать их на коротком рывке и задние ряды порубать! Да только татарам ведь того и ждут... Пока дружинники вперёд вырвутся, пока кони их устанут и замедлятся, тут как тут монгольские тяжёлые всадники и ударят! Как на Калке, как в Котманской долине в Грузии... А после, так или иначе разобравшись со всадниками на крыльях, поганые обойдут пешцев, зайдут к ним со спины, окружат да перестреляют... Ведь у Батыя в Булгарии, коли дать ему объединиться с Шибаном, выйдет под три, а то и четыре тумена – если татары успеют согнать булгар под свои знамена. И это практически все всадники. А у нас же…

Сделав крошечную паузу, я продолжил:

- Давай считать. У Юрия Ингваревича дай Бог, тысяч восемь воев наберётся после зимы. Да и то всех брать с собой нельзя – как можно княжество без защиты оставить? По крайней мере, со стороны Пронска! К тому же добрая половина рати – ополченцы. И чтобы зимой голода не было, мужиков на земле придется оставить, итак число пахарей вдвое уменьшилось… Мстислав же Глебович, коли и откликнется на призыв и приведёт свою дружину – то ведь только Новгорода-Северского. Может, к нему и присоединятся иных князья, и ковуи дадут всадников – но опять же, далеко не всех. Тысячи три от силы у Мстислава наберется, если пять – великая удача! Да три тысячи владимирских ратников, что наш базилевс отправил на юг – так и их половину считай, потребно оставить в Муроме да Рязани... Вот и получается, что Юрий Ингваревич может со стороны Мурома по Булгару ударить ратью в восемь, самое большое десять тысяч воев.

Вновь ненадолго прервавшись, раздражённо поелозив по сползающему с лавки тюфяку, пытаясь при этом устроиться поудобнее, я продолжил:

- Владимирская, Суздальская, Ростовская, Московская, Переславльская, Ярославльская да Белоозерская рати объединившись, могут выставить и до пятнадцати тысяч воев. Но собирать ополчение окрестных весей долго – и в бою простые лесорубы и землепашцы будет куда слабее наших порубежников, на границе со степью выросших. Да едва ли не поголовно конными на брань идущих, с луками, щитами и саблями. Стоит ли их гнать в Булгар? Не думаю, что это хорошая идея, учитывая, опять-таки грядущую посевную... А значит что? Значит, десять тысяч, с учётом того, что в поход отправятся самые боевые да горячие... К ним присоединится личная дружина базилевса, сейчас под Торжком брата меньшого ожидающего – две тысячи отборных конных воев. Да ещё тысяч пять сможет дать в общий поход Новгород. Это с учётом того, что Ярослав Всеволодович соберёт и собственных гридей, и дружины бояр новгородских, и стрелков с самострелами, и лучших ратников тысячного полка – воев в бронях, с мечами да секирами... Но ведь на круг все одной выйдет не более семнадцати тысяч относительно подвижного войска. Впрочем, по-первости эта рать схватиться с туменом Шибана, воюющего с инязором Пургасом – и сил базилевсу должно хватить с лихвой, да... А вот Нижнем Новгороде, как и в Муроме, от которых мы и начнём вторжение в Булгар, потребно оставить сильные гарнизоны из более-менее боеспособных ополченцев. При необходимости восполним ими потери... Или, в случае неудачи обоих Юриев, они собой закроют ворогу путь вглубь Руси…

После последних моих слов в каюте повисла нехорошая, тягостная тишина, прерванная Микулой. Последний, прежде чем заговорить, с сомнением покачал головой, а после довольно-таки скептически спросил:

- А разве не лучше ли будет объединить обе рати и нанести один удар, но в полную силу? Сам ведь говоришь, что ратников не так и много – но предлагаешь при этом бить не кулаком, а растопыренными пальцами.

Едва дотерпев, пока друг мой не закончит мысль, я горячо воскликнул:

- Нет! Нет же Микула, нет! Враг допустил большую ошибку, разделив свои силы. Говорю тебе – в яви я ясно увидел, что четыре тумена воюют на юге, и задержатся они там надолго! Но и оставшиеся рати Батый также разделил с подачи Субэдэя – и теперь тумен Шибана наверняка завязнет в лесах эрзи! Там у чингизида не будет простора его для конницы, для быстрого движения "тьмы" или стремительных обходов. Там крайне мало мест, где его всадникам удалось бы развернуться и дать базилевсу бой на равных! Более того, Шибан будем в меньшинстве, Шибан тянет за собой часть осадного обоза и китайских мастеров – и брат не дал ему гвардии, тяжелых всадников! Он наверняка постарается отступить, бежать в Булгар, попытается соединится с Субэдэем и его урянхаями... Но мы заранее отправим послов к инязору Пургасу, предложим ему союз и помощь в борьбе с захватчиками. Пусть его вои устраивает засеки на пути тумена Шибана, пусть устраивают лесные засады – они замедлят продвижение татар, сильно замедлят... И если все пойдет так, как надо, эта "тьма" целиком сгинет в землях эрзи! А если совсем хорошо – то свой конец найдет и старик Субэдэй вместе с соплеменниками!

Чуть переведя дух, я продолжил:

- Наша единственная реальная возможность победить – это громить татар по частям. Если позволим Шибану отступить к брату, если позволим Батыю собрать свои рати в кулак, то возможно все: от нашего поражения на поле боя, до отступления ворога в степи – или же укрытия его в одной из крепостей. И тогда число штурмующих будет меньше защитников! Впрочем, последнее вряд ли возможно – ни одна булгарская крепость не вместит тридцатитысячного войска, и никак съестных припасов на такую прорву народа не хвати… Но коли Бату-хан посмелее, он примет бой на своих условиях, на обширном поле, где его конным лучникам самое раздолье. Если же он умнее, то хан уведет тумены в степь, поможет прочим братьям как можно скорее покорить касогов и ясов, а также добить кипчаков… И уже объединившись с ними, пополнив рать новыми нукерами, вернется на Русь, усилившись двое! Остановим ли мы все их? Едва ли Микула, едва ли... Наконец, не забывай – Муром и Нижний Новгород друг от друга не так и далеки. Выступив одновременно, базилевс и князь имеют шанс запереть Шибана в ловушке и без помощи эрзи! И сил отразить удар урянхаев Субэдэя у Юрию Ингваревич вполне достаточно. Зато когда наши вои вступят на землю Булгара – вот тогда, я уверен, весь народ ее встанет против поганых! Да и к инязору мокшан Пурешу также стоит отправить посланника… С предложением развернуть свое оружие против поганых!

Микула как-то неопределенно пожал плечами, выражая этим безмолвное сомнение – что же, право сомневаться у него действительно есть. Ну, а у меня есть основания полагать, что вынужденная служба того же Пуреша поганым инязору на деле поперек горла. Не просто же так он решил предать татар перед битвой с поляками при Легнице! Но очевидно и то, что тогда царь мокшан был уверен, что у ляхов есть как минимум шанс победить… Следовательно, и нам требуется донести до инязора ту мысль, что шанс у нас есть наверняка! Правда, наводить дипломатические мосты стоит уже после того, как начнется вторжение в Булгар – когда слова наших послов будут наглядно подкреплены действиями! Ну, а булгары свое восстание в той истории подняли и вовсе без чьей-либо помощи – правда, дождавшись, когда большая часть орды покинет их землю… Но я уверен в том, что вторжение русичей станет тем самым катализатором, что подтолкнет их к активным действиям!

Впрочем, вслух эти рассуждения я не озвучил, а вместо этого задумчиво произнес:

- По крайней мере, мы должны попытаться. Естественно, помощь мокшан вряд ли будет действительно существенной – но… Вода точит камень по каплям. Глядишь, мокшане станут одной из этих капель…

Ненадолго прервавшись, я продолжил:

- Нам жизненно необходимо добиться внезапности. Монголы не дураки, наверняка наводнили Русь своими лазутчиками под видом беженцев – а значит, имеют представление о том, что у нас происходит. Следовательно, русичам нужно подготовить будущее наступление, выдав все приготовления к нему, как наращивание сил для обороны.

В голове на этих словах тут же всплыла моя дипломная работа, освещающая, в том числе, и приготовления Гитлера перед вторжением в СССР. Тогда ведь наращивание сил вермахта на границе подавалось под соусом подготовки надежной обороны против будущих ударов РККА. Возводились долговременные огневые точки, разворачивались дивизионы ПВО, прикрывающие пограничные города и железнодорожные станции, в войсках официально говорилось о том, что зольдат перебрасывают на границу именно для того, чтобы защитить Рейх от агрессии большевиков… Руководство СССР купилось на грамотно поданную дезу – поэтому и не объявлялись официальные мобилизационные мероприятия, поэтому и войска не заняли предполья, лишь бы не спровоцировать германцев! Поэтому и немецких воздушных разведчиков не трогали при нарушении границы. Фотографируйте, изучайте – мы не готовим нападения… Только вот удар по СССР был вопросом решенным – и благодаря тщательной воздушной разведке немцы уже отлично знали, что можно поразить огнем крупнокалиберной артиллерии в прифронтовой зоне и где нужно отбомбиться на рассвете двадцать второго июня… Но вслух я сказал, конечно, другое:

- Рати в Муроме, Нижнем Новгороде и ближних к нему Городце и Стародубе, а также соседних с ними малых крепостях стоит собирать постепенно, отправляя пусть даже небольшие отряды в восточное порубежье. Зато почаще! И продолжать делать засеки на возможном пути татар… Но одновременно с тем, заранее приготовить проходы для княжьей и царской дружин, пусть даже вырубив новые просеки в лесах! В поход двинемся после того, как войско Всеволодовичей вернется из-под Пскова, а то и из земель крестоносцев. И если Мстислав Глебович присоединится к нам, то нужно дождаться и его объединения с ратью Юрия Ингваревича… Однако все это возможно! Необходимо лишь заранее определить примерный срок выступления так, чтобы времени дойти хватило обоим, да с запасом – и на него равняться… Все одно тумены, посланные на юг, ближе, чем к концу лета, не вернутся.

…Так вот мы и рассуждаем уже который день о будущем и «блестящем» (в моих мыслях и мечтах) контрнаступлении русичей на поганых – грандиозном по задумке, но не факт, что воплотимом в реальности. Однако же попытаться мы просто обязаны…

И да, больше нам делать просто нечего – помимо праздных разговоров, из всех развлечений нам доступны разве что короткие прогулки по палубе, где мы можем полюбоваться морской гладью. Не так и плохо на самом деле – но не во время качки, а тем паче более сильных волнений. В эти не самые приятные мгновения каюту мне точно не стоит покидать! Ибо волны порой смывают в море даже опытных, физически крепких и привычных ко всему матросов – а что говорить о «сухопутной крысе», раненой в плечо и еще далекой от восстановления?!

Но ничего – путь наш подходит к концу. Вот уже второй день мы идем вдоль побережья Швеции – и, видимо, обрадованный щедрой платой за убитых моряков да вознаграждением за перевозку, Бруно решил доставить нас прямиком в Уппсалу. Где наш ждет купец Добромир, доверенное лицо боярина Гаврилы Олексича, отправившийся в земли свеев ранее – одновременно с нашим выходом в Дерпт. Добромир – частый гость в Уппсале, он знает многих влиятельных людей и имеет выходы на них… В том числе и на служителей церкви.

Столицу Швеции, еще во времена первых викингов бывшую пристанищем их конунгов, этот древний «двор богов» нельзя сравнивать с крошечным, перестраивающимся из замка Дерптом. Да и влияние ландмейстера Ливонского ордена не сравнимо с властью и авторитетом братьев-ярлов из рода Фолькунгов. Увы, мы вряд ли сможем попасть на «прием» к Ульфу Фасе или к Биргеру, другого полета птицы.

Впрочем, это нам и не нужно. Доверенное лицо папского легата, прибывшего в Уппсалу с наказом великого понтифика начинать очередной, «Финский» крестовый поход, имеет большое влияние на местных церковников – и в тоже время это пришлый человек, не очень разбирающийся в местных реалиях. Выдав ему всю ту же дезу-полуправду о конфликте братьев, об уязвимости русичей, озвучив просьбу посадника поддержать Новгород в борьбе с князьями, мы (как я на то надеюсь) запустим серьезную цепную реакцию. В результате которой убеждать Фолькунгов ударить по Новгороду именно сейчас будут уже высшие чины церкви, имеющие здесь значительное влияние. И слово их будет весить гораздо больше, чем слова каких-то неизвестных посланников…

Главное, чтобы Добромир справился с возложенной на него задачей – и договорился о встрече или с человеком легата, или хотя бы с тем церковником, кто мог бы донести до ушей римлянина наши слова!

Глава 9

…Агостино Манчини, доверенное лицо легата Вильгельма Моденского, сидел у камина, протянув ноги к огню и поцеживая разогретое вино с пряностями. Вино, услада души, было его небольшой слабостью – особенно в студеных северных землях, где каменные чертоги прогреваются только летом. Он никогда не напивался и не впадал в скотское состояние – но позволял себе немного пригубить чуть терпкого напитка, еще хранящего аромат вызревшего под жарким Пьемонтским солнцем винограда… Епископский викарий любил провести вечер с чашей вина, напоминающего ему об отчем доме, поглядывая при этом в огонь – но сегодня его одиночество было скрашено присутствием собеседника. Собеседника крайне влиятельного и бывшего старшим над ним в иерархии священнослужителей – но вынужденного принять приглашение от доверенного лица папского легата. Впрочем, и Ярлер, архиепископ Упсалы, был не против вкусить подогретого южного вина с безумно дорогими на севере индусскими пряностями, продолжая уже давно начатый разговор:

- Значит, посадник желает сам утвердиться в Хольмгарде?

Агостино безразлично пожал плечами:

- Его человек сообщил, что посадник ведет речь от лица всего боярства. Однако же мы понимаем, что он наверняка желает стать кем-то большим, чем просто первым среди равных… И я думаю, что это желание нам необходимо всячески подогреть – гордость первый, и самый главный из человеческих грехов, уводящий даже добродеятельных христиан к погибели… При этом именно власть имущие очень легко поддаются данному греху.

Сделав неторопливый глоток из своей чаши, стараясь насладиться неповторимым букетом столь яркого и необычного напитка, архиепископ лишь спустя некоторое время с легким ехидством в голосе заметил:

- Но разве нам должно разжигать грехи в христианах? Разве цель нашего служения не заключается в обратном?!

Фрязин искренне улыбнулся понравившейся ему шутке, после чего все же счел необходимым ответить:

- Мы говорим о заблудших схизматиках, все еще исповедующих Христа греческим обрядом и не желающих признать главенства папы Римского. Но между тем, еще древние осознали мудрое правило победителей: разделяй и властвуй! Хольмгард и конунгов русов уже разделились, что ослабило обе стороны. Когда же рвущийся к власти посадник возвысится над прочими боярами, вызвав тем самым их ненависть, кровь его сторонников наверняка прольется. В конце концов, если русы окажутся чересчур миролюбивы, мы поможем ей пролиться… И тогда вспыхнет уже очередная вражда внутри Хольмгарда, что позволит без особых трудов занять его славным рыцарям свеев!

Ярлер скривил губы в жесткой ответной усмешке:

- Нашим славным рыцарям, кто успел уже нашить Святой Крест на сюрко, не потребуется ждать, пока бояре русов, оставшись без конунга, вцепятся друг другу в глотки в борьбе за власть! Хольмгард без боевого вождя, кто сплотил бы вокруг себя их дружины и повел бы ратников в бой, неспособен вывести войско за городские стены и защитить свою землю! И если слова посланников правдивы, то отобрать у русов Альдейгьборг и запереть их купцам путь в Варяжское море мы сможем уже этим летом, силой оружия – не беря на себя никаких обязательств! Вопрос лишь в том – действительно ли правдивы слова людей посадника? И являются ли они теми, за кого себя выдают? И почему, наконец, они обратились именно к вам, пришлому викарию, а не к архиепископу Уппсалы?!

Агостино Манчини, давно ожидавший подобного вопроса, лишь усмехнулся про себя. Ярлера крепко задело то, что русы нашли выход именно на человека папского легата. И еще сильнее обеспокоил его тот факт, что кто-то из подчиненных ему служителей архидиоцеза Уппсалы сумел «подружиться» с римлянином. А вдруг этот «кто-то» ищет поддержки последнего, намереваясь побороться за престол архиепископа? Да на лице свея крупными буквами написано, что он прямо сейчас перебирает в уме имена возможных противников! Тонко улыбнувшись собеседнику и сделав очередной глоток, Манчини спокойно ответил:

- Опустим ненужные подробности, что отвлекают нас от главной цели нашей беседы. Что касается «посланников» – у меня нет особого доверия к их словам, хотя и звучали они вполне искренне и убедительно… Но, увы, я допустил ошибку, взяв с собой на встречу слишком мало людей – русы же были с сопровождением из десятка воинов. Да и сами послы по внешнему виду показались мне опытными, бывалыми бойцами… Поэтому я не решился приказать схватить их – и провести более «подробный» разговор в пыточном подвале! Впрочем, мой опыт подсказывает, что на дыбе даже честный человек запросто оболжет самого себя – а правдивость их слов не так и сложно будет проверить, отправив в Хольмгард лазутчика. В конце концов, вражду братьев-конунгов вряд ли возможно утаить – и если это правда, то правдой может оказаться и все остальное.

Архиепископ Уппсалы ненадолго прищурился, с неудовольствием выслушав ответ викария. И только после долгой паузы он нехотя произнес:

- О вражде братьев-Всеволодовичей мне уже ведомо. Когда мой человек покинул Хольмгард, Ярослав спешно собирал рать – в поход на брата.

Римлянин довольно кивнул:

- Но раз так, разве не самым лучшим решением будет согласиться с предложением посадника и оказать Хольмгарду помощь в борьбе за независимость? Тем более, что Ливонская комтурия, со слов русов, также готова выступить против Всеволодовичей…

Ярлер издал сдавленный, презрительный смешок в ответ на предложение Агостино, после чего грубо рявкнул:

- Нет, конечно! Пусть русы льют кровь друг другу, сколько захотят – а мы силой заберем Альдейгьборг и возьмем под контроль всю торговлю русов! Ливонцам же будет достаточно и Пскова с окрестностями…

В этот раз на лице епископского викария не нашлось места и отдаленному подобию улыбки – оно затверденело, словно камень, а слова его были холодны, будто лед:

- Архиепископу Уппсалы не стоит забывать, что папа Григорий IX объявил крестовый поход в Финляндию – и что именно крещение язычников, как и насаждение истинной веры среди схизматиков есть истинные цели крестоносцев!

Свей не остался в долгу, холодно бросив в ответ:

- Архиепископ Уппсалы никогда об этом не забывал. Как и о том, что люди посадника прямо сказали, что не собираются признавать власть и главенство папы Римского! Они лишь разрешат нашим пресвитерам проповедовать… Хах! Да когда наши рыцари войдут в Альдейгьборг, то к вечеру того же дня в нем не останется ни одного схизматика! Все они будут крещены – или примут смерть, достойную их жалкой веры…

Последнее заявление было откровенно кровожадным. Однако оно нисколько не смутило викария – наоборот, слова свея породили на лице Манчини очередную улыбку:

- Выходит, в главном мы сходимся. Осталось лишь убедить Ульфа Фасе изменить направление удара с земель еми на земли Хольмгарда… Однако здесь именно ваше влияние, архиепископ, будет заметно весомее – и именно ваши слова смогут повлиять на ярла.

В этот раз Ярлер широко улыбнулся – не слишком тонкая лесть была ему все же весьма приятна. Изменился и тон его голоса:

- Однако я не откажусь и от вашего присутствия во время переговоров с ярлом! Впрочем, Фолькунги хорошо осведомлены о том, что происходит в северных землях русов – и наверняка знают о вражде братьев-конунгов. И конечно, они с куда большей радостью отправятся покорять богатый Альдейгьборг, чем нищих язычников-емь… Особенно, если тевтонские рыцари войдут в земли Хольмгарда с запада! Однако прежде, чем отправиться к ярлу, я все же хотел бы получить подтверждение о намерениях ордена и его возможной поддержке.

Агостино Манчини серьезно кивнул:

- Я уже отправил своего человека в Дерпт. И как только он получит ответ ландмейстера, то тут же доставит его назад.

- Это хорошо… А что касается посланников-русов? Люди, кто свел вас, наверняка знают про их местонахождение и сейчас… Если проблема в воинах – то я могу хоть сейчас послать за тремя десятками рыцарей! Они захватят этих послов и связанными бросят нам под ноги еще до того, как прогорит огонь в этом очаге!

Однако епископский викарий в ответ лишь покачал головой:

- Увы, это невозможно. Как только русы донесли до моего слуха предложение посадника, они тотчас покинули место встречи – а вскоре и Уппсалу, отплыв на юг на торговом судне. Очевидно, они предполагали возможность захвата и пыток с нашей стороны… К слову, справедливо. Но, по большому счету, это ничего не меняет. Нужно лишь отправить в Хольмгард новых лазутчиков и дождаться ответа ландмейстера Ливонской комтурии, согласовав с ним совместные удары. И тогда, я уверен, мы увидим, как схизматики-русы принимают истинное крещение!

Три месяца спустя…

Солнце медленно вставало над сосновым бором, словно касаясь крон столь густо растущих деревьев, что со стороны могло показаться, будто лес и вовсе непроходим. Хотя на самом деле это был лишь обман глаз – редкий подлесок хоть и создавал впечатление незыблемости древесной стены, но на самом деле сквозь него мог бы пройти даже конный ратник!

Впрочем, никто в лагере свеев и не думал посмотреть в сторону холма, покрытого шапкой сосен. Стоянка их, расположенная у впадения реки Ижора в Неву, была выбрана ярлом Ульфом Фасе не случайно: широкий прямой плес просматривался в сторону Альдейгьюборга на многие версты, и внезапное приближение дружины Александра, сына конунга Ярицлейфа – коли он все-таки решатся дать бой! – просто невозможным. Русы, имея привычку грузить пешцев на суда (откуда и название их – судовая рать) и вести всадников берегом, вдоль реки, будут издали замечены отправленными на восток, к Альдейгьюборгу дозорами.

А потому просыпаются недовольные вынужденной заминкой свеи неспешно, сладко потягиваясь и мрачно осматриваясь по сторонам: сколько еще торчать в этой дыре? Пусть летнее солнышко ласково греет храбрых крестоносцев целыми днями напролет, а запаса круп и вяленого мяса достаточно, чтобы прокормить войско еще в течение нескольких седьмиц, но безделье расхолаживает потомков свирепых викингов. А все потому, что только успел ярл войти в устье Невы, ведя флот из полусотни шнеков-«змей» (каждый из которых вмешает от пяти десятков до доброй сотни воинов), как получил он тревожное известие от лазутчика из Альдейгьюборга. Последний сообщил черную весть: сын конунга Хольмгарада прибыл на север с личной дружиной и верными боярами, приведя с собой плененного посадника и близких к тому купцов. А еще раньше в город вошла низовая рать из верных Ярицлейфу дружинников – и вместе с гридями Александра гарнизон крепости вырос вдвое…

Да, ярл все одно мог бы взять штурмом град русов – но только штурм этот был бы слишком тяжелым и кровавым для свеев, и потери могли составить до половины войска, а то и больше! А значит, даже заняв с боя Альдейгьюборг, Ульф Фасе рисковал его не удержать…

Вот потому-то вождь свеев и выбрал удобное место для стоянки, на обширном участке берега у устья Ижоры, где можно было без особых сложностей разместить и большую рать – и принялся ждать. Ждать подкрепления из Уппсалы, ждать, когда рыцари Ливонской комтурии займут Хольмгард и окажут помощь против Александра. А то и вовсе заставят его бежать на юг, к отцу – пока еще у конунгова щенка есть возможность бежать… Или, наконец, его самой большой глупости – попытку напасть на войско свеев, вдвое превосходящее рать Альдейгьюборга!

Да невдомек было ярлу, что русские князья умели честно дружить с местными племенами, не пытаясь крестить их огнем и мечом, а лишь проповедуя, не давя неподъемной данью – и защищая, когда требуется защита. А потому местная ижора крепко дорожила дружбой с русичами, и в ответ на просьбу княжича Александра справно несла дозорную службу в сторожах по Неве. Именно от старейшины племени, Пелгусия, княжич узнал о прибытии свеев… И именно Пелгусий, дав Александру Ярославичу лучших воинов своего народа, провел объединенное русско-ижорское войско по узким лесным речкам и известным только ижоре тропам в непроходимых с виду чащах, скрыв рать от вражеских глаз! Высадившись на реке Тосне, еще до того, как свейские дозоры заприметили бы противника, Александр спрятал дружину под сенью дремучих дубрав и сосновых боров. Спрятал – и провел до этого самого холма, что возвышается над местностью у впадения Ижоры в Неву…

Вот только не столь и много у княжича воев. Вперед, к самой кромке леса, выдвинулись сейчас три сотни стрелков – ладожских ополченцев, отборных дружинников владимирской земли с тугими составными луками, искусных ижорских охотников… За ними встала и оставшаяся рать, разделенная на три полка. По левую руку ждут своего часа конные боярские дружины из самых преданных и верных новгородцев, три сотни тяжелых всадников. В центре – Переславльские и Суздальские дружинники, личники Александра и отцовские гриди, пять сотен витязей. По правую руку – там, где лес ближе всего подходит к берегу – скопились оставшиеся вои-пешцы: ижорцы, ладожское ополчение и закованные в броню боярские отряды. Всего их около тысячи ратников…

В итоге на круг, даже с отцовской дружиной, заранее отправленной в Ладогу, все одно выходит вдвое меньше людей, чем у свеев! Потому неспокойно сейчас на душе молодого княжича, разменявшего в прошлом месяце семнадцать весен. Липкий страх пытается проникнуть в его сердце, сковать тело и волю; медлит Александр прежде, чем отдать приказ атаковать… А ведь скоро уже целиком проснется лагерь свеев – и тогда внезапного удара уже не выйдет!

«Нельзя больше медлить, нельзя!» – вот, что читает княжич на лицах окруживших его гридей. И все одно не решается начать атаку, понимая, что велика, слишком велика вражья рать… Но вот, наконец, поднял он глаза – и встретился взглядом с грозными очами Спасителя, взирающего на Александра Ярославича со тканного стяга, и горячо взмолился:

- Суди, Господи, обидящим меня и побори борющихся со мной, возьми оружие и щит, восстань на помощь мне!

В этот миг княжич вновь обратился мыслями к рассказу Пелгусия, крещенного Филиппом… Старейшина ижоры поведал, что во время ночной сторожи видел он ладью – и стоящих на ней князей. Князей светлых ликами да в червленых одеждах… И гребцов, окутанных мглой – и слышал, что сказал один из князей другому:

- Брат Глеб, вели грести, да поможем сроднику своему князю Александру…

Филипп уверовал, что то были Святые мученики, благоверные князья Борис и Глеб, сыновья равноапостольного Владимира… Уверовал в это и Александр – а сейчас, глядя на лик Спасителя, он вдруг словно почувствовал незримую поддержку! Будто кто прямо за спиной его и по бокам встал, прикрыв от будущих ударов вражеских копий и мечей… И страх отступил от сердца его, и взыграло оно радостно! И воскликнул Александр Ярославич, повторяя слова, уже произнесенные им ранее перед войском при выходе из Ладоги:

- Братья! Не в силе Бог, а в правде! Вспомним слова псалмопевца: сии в оружии, и сии на конех, мы же во имя Господа Бога нашего призовем… Не убоимся множества ратных, яко с нами Бог!!!

И дружина радостно отозвалась:

- Яко с нами Бог!!!

А над лесом взыграли боевые турьи рога – и двинулись вперед русские и ижорские пешцы, всадники, лучники, покидая сень деревьев и стремительно сближаясь с ратью свейской…

От самой опушки леса взвилась в воздух сотня зажженных срезней, выпущенных дальнобойными составными луками. Взвилась, чтобы спустя пару ударов сердца обрушиться на всполошившихся свеев и их шатры… Закричали первые раненые, навеки замолчали убитые, мгновенно занялось несколько шатров – но вражий лагерь еще даже не целиком проснулся! Особенно та часть его, что ближе к воде…

Между тем, уже вырвались из леса на простор два клина конных гридей, устремившихся к противнику! И заприметив их, свеи принялись спешно хвататься за копья и щиты, не помышляя даже успеть облачиться в брони (а то и одежду!), сбиваясь в «ежа» – так поступили самые смелые. Но многие вои, особенно из числа пошедшей за ярлом чуди, потеряли всякое мужество и принялись спешно бежать к воде, к стоящим у берега шнекам…

В тоже время, подобравшиеся ближе к лагерю лучники из числа ладожских ополченцев и ижорских охотников, присоединились к обстрелу, также пустив в воздух первый залп из двух сотен срезней! И они градом хлестнули по свеям, не успевшим поднять щиты над головами… При этом едва не уполовинив итак жидкие «ежи», что враг попытался выставить на пути дружинников.

А спустя всего несколько мгновений клинья всадников, давно уже миновавших ряды лучников сквозь разрывы в них, стремглав долетели до врага – и протаранили жидкий свейский строй, на скаку снеся тонкую цепочку копейщиков! От страшного удара тяжелых жеребцов, защищенных кольчужными попонами или нагрудниками из дощатой брони, кто-то из пешцев буквально взлетел в воздух! Иные же, сбитые на землю, были затоптаны копытами – или заколоты пиками да порублены чеканами дружинников…

Ворвались в лагерь противника оба клина тяжелых гридей, кроша булавами полуголых, разбегающихся в стороны свеев, разя их секирами да мечами! Устремились всадники к шнекам, стремясь пожечь да порубить их, отрезав от судов супостата и лишив того возможности спастись! А на правом крыле вот-вот добежит до ворога и протаранит наспех построенную стену щитов и пеший клин русичей да ижоры…

Но если сотни скандинавов были повержены в самом начале боя, не успев даже толком изготовиться к схватке (впрочем, подарив соратникам немного времени!), то ярл Ульф Фасе и двоюродный брат его Биргер, зять конунга Эрика Эрикссона, уже разворачивали для встречного удара конных рыцарей. А, кроме того, строили на пути новгородцев полноценную стену щитов из пешцев-копейщиков, прикрыв ее арбалетчиками…

Едва успевшие облачиться в хауберки да натянуть на головы топфхельмы, рыцари и оруженосцы стремительно сбивались в клинья, не успев еще толком прийти в себя и понять, откуда взялся враг! Но привычные к драке, сейчас они не особо задавались этим вопросом. Также едва успели натянуть тетивы на арбалеты да вложить в ложе первые болты и свейские стрелки… А промеж все также полуголых пешцев сновали их соратники, передавая кому щит, кому копье или топор!

Но когда клинья новгородских ратников, вынужденно замедлившихся в лагере, доскакали до новых «ежей» врага, первым их встретил залп арбалетных болтов, ударивших по русичам в упор! Полетели из седел под копыта коней убитые и раненые гриди, обрушились наземь всадники вместе с лошадьми, замедляя следующих позади соратников – погасили вороги разгон новгородских гридей! И когда ударили они по свейской стене щитов, ощетинившейся копьями, последняя пусть и подалась назад – но устояла.

А несколькими мгновениями спустя, обтекая с крыльев собственную пехоту, по застопорившимся русичам ударили пусть и немногочисленные, но очень опасные при стремительном таране рыцари свеев! В том числе и тамплиеры, успевшие повоевать под палящим солнцем Святой земли…

Но в тоже время, на ходу перестроившись клином, и выведя на острие его могучих новгородских ратников с двуручными топорами, опрокинула на правом крыле вражеский строй русско-ижорская пехота! Не жалея срезней, продолжают обстрел лагеря, рассеченного надвое владимирскими дружинниками, и лучники Александра Ярославича… Однако еще очень много осталось свеев – в полтора раза их больше. И коли очухаются они, придут в себя, да навалятся на конных гридей по бокам, пока те лбом уперлись в строй отборных свейских ратников – быть беде!

Сам Александр еще не вступил в сечу, оставив за спиной полсотни личников. Княжич до поры бережет себя и отборных ратников, понимая, как худо будет, коли ранят или срубят его в самом начале боя! Но в тоже время тяжело на сердце его, очень тяжело – потому как дерутся и гибнут русичи, пока он лишь только ждет… И вдвойне тяжело потому, что неизвестен исход боя – враг еще может оправиться от первого молниеносного удара и задавить числом русскую рать!

Но вдруг… Вдруг словно прозрел сын князя Ярослава, увидев развивающийся вдали стяг Фолькунгов с пляшущим левом на сине-белом поле! Увидел его посередке между двух сражающихся с ворогом отрядов дружинников – увидел и то, что все пешцы, стрелки и рыцари свеев бьются с гридями, а у стяга ярла наберется разве что с полсотни воев!

Буквально нутром почуял Александр, что исход брани повис на волоске, и что сейчас именно он может на него повлиять! И тогда, воздев на голову шелом со стальной личиной, княжич уже без всяких слов поднял копье, указав наконечником на стяг Фолькунгов – после чего пришпорил верного жеребца, посылая его вперед.

И следом за ним пошли в атаку и верные переславльские ратники…

А по всему лагерю свеев кипит жаркая сеча! Русские и ижорские пешцы неотвратимо теснят левое крыло захватчиков – а боярин Михаил и вовсе прорвался со своим отрядом к шнекам скандинавов. Скинув в воду немногочисленную охрану, он рубит днища кораблей, жжет их! Знатный же новгородец Сбыслав Якунович, круша ворогов двуручным топором на самом острие клина русичей, без страха кидается на свеев – и рядом с ним неотступно ступает княжий ловчий, Яков Полочанин, искусно орудуя харалужным мечом! Эти двое прокладывают путь прочим воям, храбро прорубаясь сквозь вражеские ряды…

Между тем Ульф Фасе, взирающий по сторонам с небольшого пригорка с нарастающим ужасом во взгляде, потерял всякое управление битвой. Ярла больше прочих ошеломило внезапное нападение – и практически сломало его то, что щенок Ярийлейфа сумел его переиграть, едва ли не уполовинив войско крестоносцев первым же ударом! А вот более молодой брат его, Биргер Магнуссон, в эти мгновения ставший истинным вождем свеев, уже и сам рвется в бой, выжидая, впрочем, лучшего момента… И когда он увидел, как устремилась к лагерю полусотня свежих гридей русичей, как полощет на ветру княжеский стяг с ликом Спасителя, зять конунга понял – его час настал!

Два клина тяжелых всадников устремились навстречу друг другу – и свейские пешцы принялись разбегаться в стороны с их пути, боясь быть затоптанными или рыцарями, или дружинниками… Привычные к конной сшибке, отточившие свои навыки на многочисленных турнирах, рыцари-феодалы и братья-тамплиеры склонили свои длинные копья навстречу русичам, оперевшись на высокие задние луки своих седел. А последние летят навстречу, нацелив на врага собственные пики – и возглавляет их вырвавшийся вперед княжич!

В эти самые мгновения, когда трава под копытами коней слилась в сплошной зеленый ковер, а воздух засвистел в ушах, когда земля под копытами тяжелых жеребцов буквально задрожала, Александр постарался отринуть все мысли и чувства. И не смотреть никуда, кроме как на стремительно, во весь опор летящего на него врага! Рослого, кряжистого свея в закрытом шлеме, умело перекрывшегося треугольным щитом и направившего свое копье точно в сердце княжича… Несмотря на стремительный галоп, оно ни разу не дрогнуло в руке рыцаря – и еще заметил князь, что на щите его также изображен герб Фолькунгов, золотой лев на поле из сине-белых полос!

Это был ярл – или его брат…

- Не в силе Бог – а в правде!

Словно боевой клич, выкрикнул эти слова Александр Ярославич, захваченный бешенным боевым азартом, и направил острие своей пики в единственное, как ему показалось, уязвимое место врага – прорезь в шлеме у самых глаз! А довольный Биргер, узнавший княжича по дорогой, позолоченной маске шелома, направил свое копье в самую середину червленого щита русича, украшенного также львом – владимирским львом на зеленом поле… Узкий граненый наконечник при таране проломил бы щит и впился бы в панцирь молодого воина, смертельно ранив его – или хотя бы выбил из седла под копыта жеребца свея!

Но не успел брат ярла выкрикнуть неизменный клич крестоносцев «с нами Бог!», как застряли слова эти в глотке Биргера… Столь ярко и болезненно ударил по глазам его солнечный блик, отразившийся от начищенной до блеска дощатой брони княжича – всего за один удар сердца до сшибки!

В следующий миг всадники столкнулись – и опытный, умелый воин Биргер промахнулся, удар копья его лишь скользнул по щиту Александра, и наконечник ушел в сторону… В то время как пика княжича угодила точно в прорезь топфхельма, поразив вожака свеев в правую глазницу! И тот с отчаянным криком боли полетел вниз…

С грохотом столкнулись оставшиеся всадники – и с трудом догнавший княжича ближник его Ратмир закрыл собой Александра, не дал протаранить его налетевшим следом рыцарям! И оказалось вдруг, что русские витязи нисколько не уступают в таранной сшибке своим противникам – с обеих сторон полетели наземь выбитые из седел, насквозь пробитые пиками или опрокинутые вместе с жеребцами вои… Но никто из русичей не дрогнул! А вот свеи, коим еще хватило мужества отбить тело поверженного и оглушенного тяжким падением Биргера при первом натиском, после подались назад, спешно отступая к шнекам!

С этого мгновения уже никто из них не верил, что битву удастся выиграть…

Дюжина тамплиеров прикрыла отход соратников, и яростно засверкали клинки их, при встрече с мечами русичей высекая искры! Но вскоре храбрецы были беспощадно истреблены рвущимися в бой, воодушевленными успехом княжича дружинниками… И когда последний храмовник пал, вслед за спешно уносящим Биргера рыцарям устремились в погоню разгоряченные схваткой гриди, рубя всех, кто встанет у них на пути! От небольшой группы свеев вновь и вновь отделялись смельчаки, закрывая дорогу княжичу и его ближникам – и каждый раз погибали…

Сумев все же задержать русов.

Однако когда ярла и его раненого брата уже подняли на корабль, следом за ними по сходням взлетел верхом и боярин Гаврило Олексич! Жаждал он добить Биргера, чтобы неповадно было иным вождям крестоносцев приходить на землю Русскую… Но спешенные рыцари дружно ударили копьями в защищенную дощатой броней грудь его жеребца, и пусть и не пробили ее, но скинули в воду вместе со всадником!

Живым и невредимым выбрался из воды Гаврило Олексич – но шнек Фолькунгов уже успел отойти от берега…

Впрочем, не все свеи видели бегство Ульфа Фасе и ранение зятя короля. Многим из них казалось, что ярл по-прежнему присутствует на поле боя – ведь стяг с пляшущим львом еще реял над шатром братьев… И пусть истончилась стена щитов, сдерживающая натиск конных гридей, пусть большинство рыцарей уже пало в бешеной, яростной рубке с дружинниками – но бой продолжался. И теплилась еще надежда в сердцах многих крестоносцев, что они вот-вот переломят ход схватки…

Пока младший дружинник Савва не прорвался к шатру Фолькунгов с секирой и не подрубил опоры его!

Пал шатер ярла. Пал его стяг… И вот тогда прокатился испуганный стон по всему войску крестоносцев! Увидев же, что часть шнеков подожжены, а какие и вовсе потонули с прорубленными новгородскими топорами днищами, а иные уже идут по Неве к морю, свеи словно обезумевшие рванули к кораблям, топча друг друга в стремительном бегстве… Их уже не пытались сдерживать. Лишь били в спины из луков, метали в них сулицы – да всадники рубили на скаку бегущих, усиливая среди них панику… В итоге, после боя не менее трети всех потерь ворога пришлись именно на это безумное, трусливое бегство!

Замерла на берегу Невы русская рать, смотря на последние шнеки свеев, уходящие в далекие северные земли… Еще не придя в себя после боя, еще не осознав, что вражье войско, наверняка бы истребившее русичей в лобовой схватке – повержено. Стоял среди них и Александр – а подле него верный, живой, хоть и раненый в руку, но счастливо улыбающийся Ратмир…

И ратники вдруг увидели в молодом княжиче своего КНЯЗЯ. Они познали его мужество и его пытливый ум, и теперь они всецело доверяли ему свои жизни, как настоящему боевому вождю! И когда Александр Ярославич отвернулся от реки, обращая к воям свое бледное от усталости лицо, покрытое все еще редкой юношеской бородкой, кто-то из них вдруг зычно воскликнул:

- Слава Александру Ярославичу, слава Невскому победителю!

И тут же подхватили его крик иные мужи:

- Слава князю Александру! Слава Невскому победителю!

Разошелся победный клич по всей рати – а когда докатился он до задних рядов, то прогремело над полем торжественное:

- СЛАВА НЕВСКОМУ!!! СЛАВА АЛЕКСАНДРУ!!!

Глава 10

…- Ну что, Микула, сколько, по-твоему, крестоносцам под стенами Пскова еще куковать? И когда уже Дитрих решит нас вздернуть за одно место напротив городских врат?!

Северянин невесело усмехнулся, поцеживая хмельной медок, развалившись при этом на своем топчане. В последние дни на нас обоих напала просто страшная апатия, преодолеть которую нет решительно никакой возможности! А причин у нее две – нет, даже целых три: вынужденное безделье, приставленная фон Грюнингеном охрана-конвой к нашему шатру (хотя я бы назвал его палаткой, судя по внешнему виду и конструктивным особенностям, разве что каркас деревянный, сбитый из досок), в связи с чем нас дополнительно и разоружили. Наверное, чтобы не порезались ненароком…

Ну и третья причина – падение Изборска и варварское истребление уцелевших защитников, согнанных в единственных храм да терем посадника, где последних живьем и сожгли… Чтобы приободрить нагнанное в войско чудское ополчение, балтам из числа ливов, латгалов и теперь уже эстов крестоносцы позволили устроить резню гражданского населения небольшого городка. Пограничная русская крепость пережила ту же бойню, что когда-то утопила в крови несчастный Юрьев…

Нам с порубежником можно сказать, «повезло» – атака на Изборск осуществлялась не всем войском крестоносцев, а его передовым отрядом под командование Андреаса фон Вельвена, комтура Риги. Мы же в это время находились еще в Дерпте… Андреас повел за собой небольшой отряд из дюжины рыцарей, трех сотен сержантов, тысячи чудинов – и неизвестного мне числа сторонников мятежного князя Ярослава Владимировича. Но вряд ли у него набралось даже с полсотни дружинников… Однако и столь незначительный передовой отряд, ускоренным маршем двинувшийся от Дерпта к Изборску, оказался в разы больше гарнизона крошечной деревянной крепости (мощную каменную построят только в четырнадцатом веке). А ведь за стены ее с трудом набились также жители посадов и окрестных сел...

Тем не менее, с ходу штурмовать Изборск крестоносцы не стали, дождались ночи – а вот под покровом тьмы городские ворота удалось открыть приспешникам Ярослава Владимировича! Изгнанный из Пскова князь, сохранивший многих своих сторонников, перед самым походом крестоносцев активизировал старые связи, уповая на то, что город и окрестности немцы ему вернут – и эти связи оказались гораздо более эффективными, нежели собственная дружина…

Крестоносцы ворвались в крепость верхом, на лошадях – но уже на городских улицах были контратакованы изборскими ратниками, а также псковскими и новгородскими воями из дружины посадника. Последних вряд ли было более двух, самое большое двух с половиной сотен бойцов. Ополченцы же и включившиеся в бой горожане сцепились с врывающимися в их дома чудинами… Но сеча за единственным обводом стен разразилась страшная! Крестоносцы потеряли семерых рыцарей и более половины сержантов, чудинов побили свыше четырех сотен – и ожесточение захватчиков после яростного ночного боя превысило все возможные пределы. Поганые – да, тевтонцев-меченосцев вполне справедливо называть погаными! – не щадили никого. Ни истерзанных, замученных до полусмерти женщин всех возрастов, ни их детей (даже отчаянно плачущих крошечек-младенцев), ни убогих стариков, на коленях молящих сохранить жизнь хотя бы их внукам – и распинаемых «крестоносцами» на воротах собственных домов…

И все это тяжким бременем легло на нас с Микулой. И хотя внешне именно северянин выглядел более скорбящим, и именно я старался его успокоить – правда была в том, что именно по моему замыслу крестоносцы пришли на Русь. Пусть это все одно случилось бы через два года, пусть Изборск наверняка бы пал и тогда (увы, вот именно насчет города-мученика в моей памяти ничего не отложилось) – все одно трагедия, свершившаяся сейчас, лежит целиком на моей совести.

Останься я в одиночестве – и чувство вины, изжигающее изнутри после хвастливых рассказов победителей, обрывки которых дошли и до моих ушей, свело бы меня с ума. Буквально. И пожалуй и хорошо, что внешний вид скорбящего порубежника отвлекал мое внимание, заставлял меня вновь и вновь искать слова утешения, объяснения. Заставлял доказывать, что именно эта малая жертва не идет ни в какое сравнение с кошмаром, что еще может обрушиться на Русь с приходом татар… Ибо в итоге я таким образом успокаивал самого себя.

…Но трагедия Изборска имела далеко идущие и негативные последствия именно для крестоносцев. Понеся большие потери, фон Вельвен не посмел даже смотреть в сторону Пскова, и выжидал на пепелищах Изборска подхода главных сил ордена – в то время как город активно готовился к обороне. И если до зверств немцев и чудинов сторонников у мятежного Ярослава Владимировича во Пскове хватало и трогать их остерегались, дабы не волновать население, то после все переменилось. Прибывшее из Новгорода пополнение во главе с энергичным воеводой Афанасием заметно усилило гарнизон и позволило посаднику планомерно выцепить всех более-менее известных сторонников князя, посадив их в поруб. Или убив «при задержании», без каких-либо явных брожений в народе… А в стражу у крепостных врат определили целую сотню новгородских дружинников, регулярно сменяющих друг друга на посту. Жители окрестных сел в большинстве своем успели бежать или укрыться за стенами каменного детинца – а внутри его были заготовлены достаточные запасы продовольствия и сформировано крепкое и многочисленное ополчение. Включая его, собственных дружинников и новгородское пополнение, гарнизон Пскова вырос до внушительных двух тысяч воев!

Как итог, уперевшись в закрытые ворота сильной каменной крепости и лишившись пятой колонны внутри ее стен, Дитрих фон Грюнинген замер, не понимая, что делать дальше. А тут еще его настигли вести об аресте новгородского посадника и его приближенных княжичем Александром…

По-хорошему, ландмейстеру стоило идти на Новгород, оставшийся без боевого вождя и отдавшего, к тому же, лучших воинов в дружину Ярослава Всеволодовича. Но, во-первых, он никак не мог оставить в своем тылу «незамиренный» Псков с сильным гарнизоном – ведь так Дитрих поставил бы под удар собственные тылы. Конечно, можно было бы разделить силы – но тогда как быть, если новгородцы без посадника не примут крестоносцев? Или как раз «примут» – на рогатины да секиры, объединившись перед лицом старого врага?! В конце концов, чтобы защитить родной дом, боевой вождь и не требуется – все итак выйдут на стену и будут драться…

И это во-вторых.

Тогда-то сильно раздраженный Дитрих и вызвал нас с Микулой к себе, присоединившихся к «крестовому походу» по возвращению из Уппсалы. Там, к слову, все прошло на удивление спокойно и штатно – к моменту нашего прибытия о встрече с доверенным лицом легата уже заключили все необходимые договоренности. А проведя ее в удобном, не особенно людном месте и обеспечив нас охраной, Добромир тут же буквально «эвакуировал» нас на Готланд, где состоялась пересадка с его ладьи. Далее купец отправился в Ладогу – а мы вернулись в Ревель и уже оттуда, никуда не спеша, в Дерпт.

Поначалу ландмейстер ордена принял нас очень радушно – вся наша «деза» подтвердилась в ключевых моментах, а его посланникам передали обещанный задаток золотом на подкуп литовцев. Так что даже на счет погибшего конвоя он ничего уточнять не стал – поверил на слово, благо, что и лжи в нем было всего с наперсточек… Но Дитрих был чересчур занят, чтобы докапываться до истины – он спешно формировал войско, твердо вознамерившись вписать свое имя в историю! Вписать его, утвердившись в северной Руси и принеся в нее католичество… И войско для похода фон Грюнинген собрал действительно немалое по местным меркам: полторы сотни рыцарей ордена и в десять раз больше сержантов-полубратьев, около шести тысяч местного ополчения, включая балтов и жителей Риги, Ревеля и Дерпта. Еще полторы тысячи воинов прибыло из Германии, прознав о готовящемся походе на Новгород: обедневшие рыцари, жаждущие богатств, религиозные фанатики всех мастей, опытные рубаки-сержанты и весьма высоко ценящиеся арбалетчики. А также плохо обученные, плохо вооруженные и даже плохо одетые кнехты-ополченцы… Пусть и с потерями под Изборском на круг вышло под десять тысяч крестоносцев – не ошибусь, если предположу, что эта рать вдвое больше той, что приведут свеи! Или уже привели…

Но даже с ней быстрый штурм Пскова просто невозможен. Да, каменная крепость еще далека от внешнего вида с фотокарточек двадцать первого столетия. И стены поменьше и не той толщины, и само по себе укрепление занимает меньшую площадь… Но расположенный на узком, длинном мысе между речкой Пскова и рекой Великой, детинец летом уязвим лишь с юга, где стена его имеет также единственные ворота. И защищать эту узкую каменную перемычку с двухтысячным гарнизоном и достаточным запасом продовольствия можно, как минимум, до самой зимы!

Не хуже меня это осознает и насмерть разочарованный Дитрих. Впрочем, молодой и деятельный ландмейстер все же приступил к правильной осаде и подготовке полноценного штурма: так, напротив южной стены детинца вырос земляной вал, покрытый сверху надолбами, а в лагере крестоносцев начали строить во множестве лестницы, таран, осадную башню – и несколько камнеметов. Вот только детинец, возведенный из валунов – это вам не деревянная русская крепость и не азиатский город со стенами из саманного кирпича и глины. И чтобы проломить достаточную для полноценного штурма брешь, придется повозиться с ней довольно долго…

Вот Дитрих фон Грюнинген и вызвал нас с Микулой на допрос – мол, если в Новгороде нет посадника, то примет ли город крестоносцев, или нет? На что я, делая честные глаза и приняв «вид лихой и придурковатый», признался, как на духу: «не могу знать»! Ибо именно Степан Твердиславич вкупе со своими приближенными должны были собрать вече да раззадорить людей горячительными напитками и дерзкими речами, направленными против князей, перечислив все нанесенные ими обиды!

…Начиная, наверное, с «крещения» Новгорода Добрыней и Путятой, взявших с собой помимо священников и большую дружину – вернуть восставший против Владимира мятежный град. «Крещение» вылилось в открытое противостояние, вот только кровь лилась не за веру предков, а за независимость от Киева – уже тогда «вольный» Новгород грезил независимостью. Что же касается именно язычников, то спустя практически сто лет в Ростове на одном конце города стояло языческое капище, а на другом – христианский храм. И ведь не побоялись язычники тогда убить святителя Леонтия Ростовского за его сверхэффективные проповеди! Нехило так для тех, кого в 988 года «крестили», загнав копьями в воду! В соседней Польше, кстати, так как раз и делали. Но после ее всю трясли жуткие языческие восстания, всю страну! А у нас разве нечто подобное было, хоть где-то что-то отразилось?! В том-то и дело, что нет. И это все, что нужно знать о реальном Крещение Руси, свободно выдохнувшей после человеческих жертв окровавленным идолам... А также о попытках переврать историю в моем настоящем…

Но возвращаясь к вече – именно перечислив обиды и хорошенько подогрев собравшихся, посадник должен был толкнуть в умы захмелевших народных масс идею о независимости. И лишь после того, как ее горячо поддержат, указать на орден, как естественного союзника и против князей, и против язычников-агарян!

Да, вот именно так я это все и подал, закончив мысль тем, что ныне подобную речь на вече толкнуть некому, а значит, продвижение орденской рати будет расценено как прямая военная угроза. И это не оттолкнет новгородцев от князей, а наоборот, кинет в их распростертые объятья! Ландмейстер вынужденно согласился с моей оценкой происходящего и ожидаемо спросил: «что делать»?! На что я озвучил заранее подготовленную уловку:

- Необходимо отправить орденское посольство в Новгород и заявить, что пришли вы не по собственной воле, а по приглашению посадника Степана Твердиславича помочь городу обрести независимость. Что он и его захваченные княжичем Александром ближники желали союза с орденом – и что вы будете дружны с Новгордом также, как и со Псковом. А в Псков возвращаете законного князя Ярослава Владимировича… Пусть сообщат также, что заключены договоренности и со свеями – и что рать их, высадившись на севере и заняв Ладогу, окажет любую помощь новгородцам и против Всеволодовичей, и против поганых, и что при этом никто не станет чинить препятствий торговле наших купцов! Да, лучше все рассказать без утайки – иначе одни лишь вести о прибытии свеев могут отвернуть город от вас.

…Дитрих фон Грюнинген тогда согласился с моим предложение – как и с логичным доводом о том, что штурмовать Псков не стоит хотя бы до возвращения посольства. Иначе предложение союза в Новгороде могут понять превратно… Да и коли все разрешится благополучно, и «старший брат» протянет ордену руку, то Псков и не придется атаковать – его жители примут союзника вслед за новгородцами. И даже гибель Изборска можно, в конце концов, подать как дикую и жуткую ошибку, несчастное стечение обстоятельств! Например, выдумать, что гарнизон первым напал на спящий лагерь крестоносцев, даже и не собиравшихся штурмовать город. Наоборот, рассчитывающих следующим же утром отправить в него своих послов! И что жители Изборска погибли вовсе не от мечей чуди, а от случайного пожара, вспыхнувшего, как видно, во время паники при входе немцев в город… Короче, что-нибудь придумать, дабы сохранить лицо.

Одним словом, мне удалось убедить ландмейстера – и вот тогда-то ловушка и захлопнулась окончательно! «Крестовое» войско замерло в бездействие под псковскими стенами, готовя грандиозный штурм, но при этом дожидаясь возвращения посольства. Однако же если дисциплинированные братья и полубратья ордена, а так же некоторая часть добровольцев не пытались заняться самодеятельностью, то и чудь, и немецкие кнехты, и обедневшие рыцари, и многие наемники принялись разбредаться по округе небольшими отрядами. И в поисках пропитания, и в поисках простых, но таких понятных и близких душе средневекового мужика развлечений вроде хмельных напитков и послушных, податливых и готовых на все баб (попробуй не послушайся, если несогласие карается смертью!). Вот только округа Псковская опустела – и отряды «крестоносцев» (а на самом деле обычных мародеров, грабителей, убийц и насильников) под благовидным предлогом сбора фуража и добычи еды стали уходить все дальше на север, восток и юг, проникая уже на исконно новгородские земли… И когда слухи о бесчинствах их дойдут до Новгорода – а я руку даю на отсечение, что случится это быстрее, чем до него доберется посольство (или, по крайней мере, до того, как из-за него соберется вече) – ни о каком мире с ворогом речи уже не будет. А уже когда немцы вслух произнесут, что это Степан Тврдиславич и его бояре-«сепаратисты» пригласили немцев, да еще и свеев(!) на русскую землю, что свеи собираются занять Ладогу (!!!), то акции того же Александра Ярославича взлетят до небес! Как и княжеский, а заодно уж и царский авторитет в Новгороде…

Особенно после того, как потерявшие время под стенами Пскова крестоносцы дождутся, когда от Торжка подойдет объединенная рать Ярославичей! И судя по обрывочным слухам о пропаже нескольких «фуражиских» отрядов крестоносцев в юго-восточном направлении, случится это довольно скоро...

Одна печаль – хоть Дитрих и согласился с моими доводами о посольстве, действительно снарядив его и отправив в Новгород, насс Микулой он принялся «тщательно охранять». Очевидно от всяческих «провокаций» даже не знаю от кого… И одновременно с тем вдруг очень обеспокоился тем, что мы можем «случайно обрезаться» об оставшееся при нас оружие. Так что и его забрали.

И потому мы теперь на положении почетных пленников, коих поят и кормят прям по заявкам, но на разговор пока не вызывают, и из шатра выводят только до нужника (то есть здоровенной ямы позади линии палаток). Но лиха беда начало…

Микула сделал еще один неторопливый глоток – и тут полог палатки резко откинулся, а внутрь ее вошел цельный рыцарь (незнакомый мне) в сопровождение двух хорошо вооруженных сержантов.

- Живо собирайтесь, русы! Вас срочно требует к себе ландмейстер!!!

Сказано все было настолько резко и грубо, что трактовать причину вызова, кроме как ради «подвесить за одно место», по-иному и не выходит. М-да, как говорят – помяни лихо…

- Видишь, Микула, кажись, началось…

Северянин бросил на меня быстрый, острый и совсем не хмельной взгляд – да и что там будет его массе от половины чарочки?! Мою кодовую фразу он услышал и понял, судя по последующему кивку, и ответил так же простым, условным кодом:

- Ну, с Богом.