Зимопись. Путь домой. Аз

Глава 1

Мы прорубались сквозь колючий кустарник в нескольких километрах от дороги. Я орудовал катаной как рубщик сахарного тростника своим мачете. Внешне движения выглядели так же, как у поочередно сменявших друг друга членов команды с их мечами, ножами и кинжалами, а эффект — несравнимый. Будто слон прошел там, где должен был ломиться средних размеров ослик. Чудо, а не меч. То есть, сабля, если следовать научной классификации.

Нет, все же меч, мне так нравилось больше, и традиция словоупотребления в моем мире постановила, что катана — меч. Правила пишутся людьми и ими же позже непременно нарушаются. А вообще, как уже не раз приходило на ум, какая мне, собственно, разница, меч или сабля, если суть предмета замечательно передавалась термином «чудо»?

Малику уже надоели мои благодарности за подаренную овеществленную сказку, он даже грозился вновь забрать, если не перестану. Пусть попробует. Мы с ним, конечно, в разных весовых категориях, сила и опыт тоже на его стороне, но технологическое превосходство в возможном спарринге — у меня. Если он сунется, при хорошем скользящем ударе я его бронзовую загогулину пополам перерублю.

Малик, конечно, не сунется, он шутит. И я никогда не подниму на него руку. Спаянные общей бедой, прошедшие столько выпавших на нашу долю испытаний, мы стали единой командой, настоящими братьями, пусть и с невообразимой разницей в возрасте. Впрочем, дядя Люсик, при своих седине, одышке и мудром (скажем так, чтобы не обидеть) пессимизме, оставался в душе ребенком более, чем не так давно оставивший это беззаботный статус ваш покорный слуга.

Сейчас дядя Люсик и Малик с товарищами рисковали жизнями, помогая мне добыть Зарину из темного дома. Не знаю, смогу ли когда-нибудь отплатить им той же монетой. У меня всего одна жизнь, а я готов немедля отдать ее за любого из них.

Но только за них. Разговор у реки, когда мы встретились, пока закончился ничем. Прошло больше недели пути через предгорья, леса и пустоши, а ответа на вопрос, биться за изменение здешних правил, чтобы построить более справедливый мир, или искать путь домой, у меня не было. В тот раз я попросил отсрочку, сказав, что хочу взвесить все еще раз и что первой точкой, куда я направлюсь, все равно будет темный дом. Раньше ответ не потребуется, а если моя авантюра закончится плачевно, то и потом.

Жившая в моем сердце Зарина ждала меня там, в неизвестном и страшном уже из-за названия доме, где содержали неизлечимо больных, психов и инакомыслящих. Назначение заведения прояснялось в течение долгого времени, сложилось из слухов и обмолвок. Темный дом — место ссылки, откуда нет возврата.

Не самое приятное место для экскурсии.

Выбирать не приходилось. Главное, что местонахождение цели Малику и его команде было известно, и сейчас наша незаконная бригада из девяти человек двигалась туда с намерением изъять нужного мне человека любым доступным способом. Я про себя добавлял: и недоступным. Любой ценой. Мой настрой соратники понимали, в душу не лезли и всячески поддерживали морально.

Секущие удары следовали один за другим, пот катился градом. Я уже подумывал уступить место следовавшему за мной дяде Люсику, когда позади него послышался шум. По расчищенному в зарослях проходу Малик вел к нам соратника:

— Расскажи еще раз, теперь с подробностями.

— Рассказать что? — Косматый рыкцарь, один из шести сопровождавших нас приятелей Малика, поскреб в затылке и непонимающе моргнул.

Это был рослый здоровяк, про каких говорят «косая сажень в плечах», он носил ласковое имя Котя, постоянно балагурил в пути, плел о своих нескончаемых подвигах и похождениях, но откровенные небылицы перемежались яркими деталями об окружающем мире. Малик, как видно, отметил что-то важное.

— Я много чего рассказывал. — Котя с улыбкой поглядел на меня и дядю Люсика. — И еще могу много чего рассказать, если слушатели попались благодарные. Со мной столько всякого бывало…

— О «плохом» месте рядом с темным домом, — перебил Малик. — Ты сказал, что там часто пропадали люди.

Котя скривился:

— Не то чтобы часто…

Впереди в колючей чаще виднелась удобная для отдыха прогалина, все устали, и Малик скомандовал:

— Перекур.

Недавно прошел небольшой дождь, вокруг было свежо и не так жарко, как в первой половине дня. Склонявшееся к закату солнце заволокло облаками, дул прохладный ветерок, в кустах трещали кузнечики. Наша бригада расположилась в удобной выемке посреди невысоких зарослей, где можно отдохнуть, оставаясь невидимыми снаружи. Бригадой компанию из трех попаданцев и шести рыкцарей назвал дядя Люсик. Слово прижилось. Бригадиром, естественно, называли Малика, хотя у меня и дяди Люсика прав в решении вопросов было не меньше. Но слушались рыкцари только своего командира.

Малик опустился на сухую траву вместе мной и дядей Люсиком, приведенный им сподвижник сел перед нами. Остальные расположились чуть поодаль, откуда с интересом прислушивались к разговору.

— Закавыка в том, что люди пропадали загадочно, — с удовольствием вещал Котя. — Понятно, что кого-то могли съесть волки, кого-то — утащить человолки, еще кто-то попался пожирателям, если дело произошло неподалеку от Большой воды. Но чтобы совсем бесследно — такого у нас не бывало. И ладно бы один раз, тогда никто, наверное, не заметил бы жуткую особенность, и разговоров никаких не пошло бы. Но когда в одном месте год за годом с людьми происходит невероятное… — Котя покачал большой гривастой головой. — Кто-то говорит, что их черти взяли, кто-то — что Алла забрала для лучшей жизни и вознесла к себе на небеса. Ну, это в том случае, если человек был хороший, а если плохой — тут, однозначно черти виноваты.

— Ближе к делу, — попросил Малик. — В чем та самая «жуткая особенность»?

Котя сделал большие глаза:

— Представляете, люди исчезают, а их вещи остаются в целости и сохранности! Вот и скажите: при чем тут волки, человолки или те же пожиратели? Даже наш брат-рыкцарь, если на добычу позарится, в первую очередь одежду хорошую с доспехами возьмет, а уж про оружие и запас еды и говорить нечего. Нечисто там что-то. Плохое место.

Мы с дядей Люсиком переглянулись. Я почувствовал, что сердце превратилось в задыхавшийся в бою пулемет, а руки затряслись:

— А кто-то чужой в тех местах появлялся?

— Чужой? — не понял Котя.

— Ну, вроде ангелов на Святом причале.

— Не-е, там только исчезают. И говорю же: люди пропадают полностью, а все вещи…

Я уже не слушал. Путь домой?! Выходит, портал разделен на вход и выход, и нам не требуется строить вышку или запускать воздушный шар? Не зря же местные, кто в курсе проблемы, уверяли, что на причале обратного пути нет. Там даже охрану не выставили. Вот, кстати, одно из важнейших подтверждений. Почему мы не обратили внимания раньше?

— Мне казалось, что причал не охраняют потому, что способов летать еще не придумали, — в подтверждение моих мыслей произнес дядя Люсик.

Котя часто моргал в попытке сообразить, о чем говорит друг бригадира, но мнение рыкцаря сейчас волновало нас меньше всего. Время игр и тайн закончилось, мы выходили на прямую дорогу — домой или к борьбе за власть. Слухи о полетах, если разлетятся среди местных, сыграют нам на руку, ведь «три царя из пророчества» умели летать.

— Теперь же мне кажется, что шмокнутых фуцынов, которые попытаются соорудить на сене что-то высокое или подняться над причалом на специальных аппаратах, на раз укомплектуют по системе бикицер непредусмотренными организмом металлическими изделиями. — Когда дядя Люсик волновался, его речь наполнялась смачными и не всегда понятными одессизмами. Однако, в целом смысл угадывался, и мы с Маликом не перебивали. — Подобью на итог: закидон с причалом — глухой номер. Чтобы не попасть под раздачу, предлагаю тихо-мирно закрыть артель «Напрасный труд» и мандрувать до выяснения на указанное «плохое место».

— Согласен, — сказал я.

Малик повернулся к вытаращившему глаза Коте:

— Теперь еще раз и по порядку: откуда сведения, можно ли им доверять, и как долго идти до твоего плохого места.

— Не моего, — недовольно буркнул Котя. — Идти еще несколько дней, это недалеко от темного дома, в пустоши за Онавсювом.

— Она… чем? — переспросил дядя Люсик.

— Онавсюв — поселок отверженных. — Котя закатил глаза, не понимая, как можно не знать очевидных (для любого местного) вещей. — Вы, вообще, представляете, что такое темный дом и как он выглядит?

На всякий случай я отрицательно мотнул головой: чем больше информации получу со стороны, тем лучше. Дядя Люсик задумчиво произнес:

— Лично мне сталкиваться с этой проблемой не приходилось, но, насколько наслышан, темный дом в целом — это и психушка, и тюрьма, и больница для условно заразных и неизлечимых, и дом престарелых для тех, кто остался без родственников. Кого духовная или телесная хворь оставила, считается условно выздоровевшим и переезжает в некую деревню на окраине, где работает на благо всего темного дома.

— А деревня на окраине, — радостно закивал Котя, — это и есть поселок Онавсюв. Жителям два раза в год разрешено свидание с близкими родственниками — супругами, детьми, родителями, сестрами и братьями, если, конечно, те пожелают приехать. Встречи происходят на расстоянии, через дорогу, чтобы случайно не заболеть. Живущие снаружи родственники могут переехать к выздоровевшему, если захотят, но таких почти не бывает, ведь обратного пути нет. Темным домом заведуют святые сестры, а они считают, что лучше удерживать за стенами сотни здоровых, чем выпустить одного больного. По-своему они, конечно, правы…

— А сами святые сестры? — вырвалось у меня. — Они наружу выходят?

— Кто ж им запретит? Впрочем, вплотную с теми, кто живет внутри, они не пересекаются, они только наблюдают, приказывают и карают, причем карают тоже чужими руками.

— Еще раз спрашиваю, — перебил Малик, — откуда сведения?

— Мне тетка все в подробностях рассказала, когда со свидания вернулась, — объяснил Котя. — Ее второй муж в темный дом по душевной болезни угодил, через год поселился в Онавсюве, со слов дяди она и рассказала. Темный дом только называется домом, на самом деле никакой это не дом, это овраг с пещерами, куда снаружи не подобраться, а изнутри, понятное дело, не выбраться. Со всех сторон на пару дней пути — непроходимые каменюки и колючки вроде этих, — широким жестом сеятеля Котя показал на окружавшие нас заросли. — При большом желании, конечно, можно прорубиться вплоть до оврага, но чужаков увидят издалека. Если идти ночью — услышат стук топоров и ножей. По верхнему краю оврага ходят дозорные, а внутрь ведет единственная дорога с несколькими постами. В глубине овраг расходится в стороны: для больных головой — налево, для больных телом — направо. Около внешнего поселка из земли бьет родник и небольшим ручьем стекает в овраг, внизу есть озерцо, во времена дождей оно переполняется, в остальное время воды едва хватает на всех проживающих и на полив огородов. Во все стороны от темного дома на дневной переход больше нет ни озер, ни ключей, ни колодцев. А плохое место, о котором мы говорим — на пустыре за поселком. С некоторых пор туда никто из местных не ходит. Боятся.

— Мы друг друга поняли? — спросил Малик у меня и дяди Люсика.

Два кивка подтвердили, что да, поняли. После моей встречи с Зариной мы вновь вернемся к обсуждению главного вопроса: бороться или уйти, и разговор станет более предметным.

— Спасибо, Котя, — сказал Малик говорливому приятелю и громко скомандовал: — Подъем!

Путь сквозь колючки продолжился.

Наше продвижение от западной границы до центральных районов шло непредставимо медленно. Если через леса можно идти и в светлое время суток, то открытые пространства представляли опасность, их пересекали ночами. Пища добывалась в лесу, или ее просили у крепостных на полях и в деревнях. Отношение крестьян к лесным разбойникам было разным, от сочувствия до ненависти, но продуктами с нами охотно делились: каждый подневольный понимал, что если что-то пойдет не так, он сам или кто-то из семьи легко окажется вне закона, и тогда ему тоже понадобится помощь. За провизией мы, на всякий случай, ходили поодиночке, отправляя тех из рыкцарей, кто лучше знал места, где мы в тот момент проходили. Остальная бригада наблюдала со стороны, чтобы, если понадобится, вмешаться и спасти или, если дела плохи, не попасть в засаду всем вместе. До сих пор обходилось без происшествий. Даже если где-то крепостные проболтались и местные власти узнали о чужаках, то погоню никто не выслал и масштабную зачистку не устроил. Наверное, просто не хватало сил на облавы. Я уже знал, что если разбойники вреда цариссам не нанесли, те ограничиваются докладом Верховной царице, а она уже решает, принимать ли меры и какие.

Поочередно сменяясь в прорубании просеки, мы продвигались вперед ударным темпом, и к вечеру вдали показалась дорога. Там царило непонятное оживление: нескончаемым потоком спешили куда-то гонцы и вооруженные отряды во главе с цариссами, и о том, чтобы пересечь открытое пространство засветло, не шло и речи. Пришлось затаиться и ждать.

— Не по нашу душу? — Малик указал на непривычную дорожную суету.

— Сомневаюсь. — Дядя Люсик почесал заросший седыми волосами подбородок. — Загулявший в чужой вотчине папринций, интересный некой цариссе экс-невестор Чапа и даже такая известная личность, как вождь рыкцарей Малик Носатый не стоят столь масштабного внимания. Скорее всего, что-то случилось на границе, и объявлен сбор. Своего рода мобилизация ополчения. Или в ближайшее время проведут забаву на розыгрыш вотчин, вот все и взбаламутились.

Со стороны школы, которую мы не так давно обогнули через леса, в сопровождении нескольких войников куда-то унеслись три старые знакомые: Антонина, Ефросинья и Ярослава. Сразу вспомнилось, что Ярослава и дед Ефросиньи — беглецы из-за гор или, что тоже допустимо, из очередного параллельного мира, откуда они могли попасть сюда через пещеру в долине. Если нам удалось преодолеть межвременной или межвселенский барьер, почему отказывать в том же другим?

А с другой стороны, самое простое объяснение обычно — самое верное. Не буду загадывать. Либо все само со временем разъяснится, либо я подумаю об этом дома, сидя за компьютером. Третьего не дано. Точнее, третий вариант пройдет уже без моего участия как живого представителя гомо сапиенса.

— Школу мы на днях миновали. — Дядя Люсик задумчиво поглядел вслед ускакавшим ученицам. — Впереди находятся их вотчины. Похоже, воспитанниц отправили по домам, а это значит, что происходит нечто новое. При мне такого не было.

Мне взбрела в голову дикая мысль. Или гениальная, как я определил ее для себя.

— Могу выйти на дорогу и поинтересоваться, что происходит, — объявил я. — Если снова проедут знакомые царевны из тех, кого я спас, они с удовольствием выложат мне всю подноготную.

— А если навстречу попадутся царберы с описанием некоего парнишки, за которого царисса Ася дает именной меч? — ехидно поинтересовался Малик.

Дядя Люсик поднял руку:

— Стоп. Полностью легален из нас только я. Мне приказывали вернуться в школу, но по просьбе Томы я задержался и виноват лишь в недостаточном усердии в выполнении приказа. Худшее, что со мной сделают — понизят в должности. Надо ли говорить, что отныне меня это не волнует? Если кому-то идти за новостями, то мне. И идти следует не на дорогу, а в ближайшую башню. Мы находимся на землях Анисьи, я был здесь недавно с «посольством» Томы, когда она вербовала будущих войниц. До башни мы дойдем еще до темноты.

Царисса Анисья — это мама Ефросиньи, дочь беловолосого чужака и жена Шурика. Первое — несомненный для меня нервный геморрой, второе — возможные новости об окружающем мире, а третье — безоговорочная необходимость идти туда наперекор любым другим обстоятельствам. Появился еще один шанс поговорить с Шуриком и как-то повлиять на него. Сейчас, когда мы собрались вместе, его реакция может оказаться другой. И прошедшее время могло повлиять на решение — мало ли что произошло в его семье с прошлого приезда дяди Люсика?

— Идем к башне, — подытожил Малик. — Дорогу пересекать не придется, пойдем вдоль, опять через кустарник. В обычном порядке, я рублю первым, Котя — замыкающий. Вперед!

Пока Малик прокладывал путь, я поинтересовался у дяди Люсика:

— В башню зайдем в каком составе? И как вы думаете, вашего титула и моих заслуг в спасении царевны Ефросиньи достаточно, чтобы просить гостеприимства?

— Рассчитывать на ночевку можно даже втроем, — ответил он. — Знаменитый вождь рыкцарей Малик Носатый тоже будет любопытным гостем. Башневладелицы и их домочадцы любят все необычное. Вспомни, какой ажиотаж вызвали твой человолк и, затем, Грозна Святая. Чтобы развеять скуку, здесь даже законы нарушают, иначе я сейчас с вами не разговаривал бы.

Малик, орудовавший мечом безостановочно, как перезарядившийся робот, на миг обернулся:

— Это все хорошо, но при условии, что не нарвемся на очередных меркантильных царберов или еще на кого-нибудь, кто относится к нашим личностям столь же неадекватно.

Круто завернул. Наверное, общение с дядей Люсиком сказалось. Я за собой тоже замечал, что зачастую перехожу на стиль разговора собеседника: по-другому строю фразы, жестикулирую или держу непривычную дистанцию, употребляю слова, о существовании которых в собственном лексиконе прежде не подозревал... Вывод: общаться нужно с теми, кто умнее, это благотворно сказывается на интеллекте и общем развитии.

Впрочем, нынешняя компания меня устраивала полностью, на другую ни за что не сменяю.

— Мы, конечно, рискуем, — сказал дядя Люсик, — но для большинства нормальных граждан у нас есть документ-амнистия на бывшего рыкцаря Малика и на Чапу, невестора Тамарина, как я вписал, едва увидев, что Чапа жив, и вписал весьма своевременно.

Дядя Люсик с неким обличением посмотрел на Малика. Тот словно спиной почувствовал и, вновь обернувшись, развел руками:

— Признаю, был неправ. Бумажка, даже если она кожаная — всему голова. Но в тот момент я честно не понимал, почему нужно что-то писать, когда пора бежать навстречу.

— Ты не жил в девяностые, — с непередаваемым отвращением к последнему слову и, одновременно, странной ностальгией проговорил дядя Люсик. — В те годы во многих городах без оружия было страшно выйти на улицу, но если при проверке ствол найдут, уедешь в Сибирь снег убирать. Перед выходом из дома приходилось писать заявление в милицию — да-да, тогда еще не в полицию — что, дескать, оружие нашел сегодня — вот дата и подпись — и, как добропорядочный гражданин с высокой социальной ответственностью, несу сдавать. Весь день заявление носили в кармане, вечером сжигали, утром писали новое.

— И втроем в башне будет проще отбить Шурика, — не совсем в тему, но очень кстати досказал Малик то, что занозой сидело в голове у каждого.

Дядя Люсик нахмурился:

— Шансы ничтожно малы, будут жертвы с обеих сторон. Шурик захотел остаться, и мы лишь испортим ему жизнь.

— Он просто не в себе, — упорствовал Малик. — Когда встретимся — дайте мне пару минут и увидите, что вывихнутые мозги вправляются так же быстро, как суставы.

— В его случае поможет только время. — Дядя Люсик покачал головой. — Мы сделаем все возможное, но давайте сразу договоримся: последнее слово останется за…

— Шурик же не в себе, — перебил Малик, — он не все знает и не может решать…

— …за мной, — закончил дядя Люсик.

Малик остановился, лицо озарилось белозубой улыбкой:

— Это мне нравится больше. Вы решите, а мы с Чапой сделаем. С вашей помощью, конечно. Принято.

Значит, в скором времени у нас есть шанс попасть в переделку. Меня одолевали сомнения насчет «моей прелести» — бесподобной катаны. Чудесная в бою, она, между тем, была сакральным оружием сестричества. Как в башне воспримут, что стальным мечом (и, кроме того, непробиваемой кольчугой) владеет личность непонятного статуса? То, что должно помочь в случае неприятностей, их же и притянет. Не лучше ли взять с собой в башню что-то другое, не столь вызывающее?

Дядя Люсик и Малик проблемы, как мне кажется, не видели, иначе уже сказали бы. Наверное, я волновался зря. Оружие сестер мало кто видел обнаженным, его даже носили строго под плащами, откуда иногда выглядывал лишь кончик ножен.

— Катану лучше оставить у ребят, — Малик кивнул в сторону растянувшейся шестерки рыкцарей. — А кольчугу не видно, ее можно оставить. Даже если увидят, можно сказать, что нашел, кольчуга — не оружие, наказания за неправомерное ношение не существует.

Вот и ответ. Я успокоился окончательно. Впрочем, нет, в голову сразу полезли мысли, как же драться тяжелым неуклюжим мечом, если дело дойдет до схватки. Это же как с мотоцикла пересесть на велосипед. Причем, у велосипедистов-противников опыта будет поболее моего.

Чтобы настроить себя на позитив, я представил, каково было бы спецназовцу, если перед битвой у него отнять автомат и вместо него дать бронзовую дубину.

А в руках Малика неподъемный меч казался включенным на полную мощность вентилятором. Вот и пример. Малик воюет тем, что под руку попалось, и не жалуется. И я не буду. Но как же приятно было чувствовать себя непобедимым супергероем, имея в руках оружие из будущих веков…

Башня показалась вдали примерно через час — серая дымчатая громадина почти в облаках. Внизу ее окружал небольшой деревянный поселок. Еще через полчаса стало видно, как широкая прямая дорога упирается в мощные ворота.

Шестерка рыкцарей осталась на ночевку в ближайшем лесу, а мы втроем прошли как можно ближе, осторожно выглянули из кустов…

…и отпрянули обратно. Ворота башни отворились, оттуда выехала кавалькада вооруженных всадников, к которым присоединились еще несколько, из поселка. Все они рысью двинулись по дороге в нашу сторону. Когда всадники проезжали мимо, дядя Люсик прокомментировал:

— Царисса Анисья с тремя мужьями, десятком войников и войниц и несколькими бойниками. Видите Шурика?

Мы видели. Он неплохо держался в седле, рука сжимала копье, серьезное лицо глядело вперед. Эмоции с такого расстояния не просматривались, но создавалось ощущение, что их не было. Шурик стал частью системы, полностью влился в нее и ничем не выделялся. Просто молодой муж достаточно молодой правительницы — всему обученный, вышколенный, старательный. Я бы даже употребил слово «выдрессированный».

— Пешими ни догнать, ни перехватить не получится. — Глаза Малика превратились в щелки, изнутри полыхнуло темным огнем.

— И не надо. — Дядя Люсик проводил Шурика нежным взглядом и, когда вдали осталась лишь клубившаяся пыль, тихо вздохнул. — Пойдемте в башню. Сейчас нам нужна информация, а за Шуриком мы еще вернемся.

Нас заметили издалека. Из темноты окон в домах за нами наблюдало множество глаз, а в бойницах башни произошло движение — копейщики заняли боевые позиции.

Остановившись как раз на расстоянии прицельного броска, дядя Люсик громко объявил:

— Я — школьный распорядитель папринций Люсик, со мной двое спутников, которых я не могу оставить в поселке, поскольку обязан сопровождать лично. Прошу гостеприимства.

Прошло несколько томительных секунд, после чего тишина сменились скрежетом, окованные створки ворот закряхтели, решетка за ними с металлическим лязгом поползла вверх. Изнутри донесся знакомый тонкий голос:

— Приветствую. Предлагаю ночлег и стол уважаемым папринцию и его спутникам, с одним из которых я хорошо знакома, а о втором наслышана. В другое время вам пришлось бы остановиться снаружи, но царисса Анисья находится в отъезде, и хозяйка башни сейчас я — царевна Ефросинья. Свободного места много, всех разместим с удобствами. Добро пожаловать.

«Хозяйка башни» прозвучало хвастливо и как бы с неким намеком. Я тихо сказал:

— Мне немного не по себе. Боюсь провокаций. Пока я вел царевен из плена, Ефросинья показала себя с такой стороны, что лучше не вспоминать.

— Она девочка своеобразная, — признал дядя Люсик. — Постараюсь не дать тебя в обиду.

— Я не о себе!

— И себя не дам.

— А я, если что, — так же тихо, практически не двигая губами, проговорил Малик, — сам так дам, что мало не покажется.

— Покажется, — прошептал я.

Дядя Люсик сжал мою руку:

— Не полируй себе кровь и выпусти пар из ушей — я все понял и приму меры.

Мы шагнули вперед.

Глава 2

Для визита в башню я выглядел вполне прилично: бронзовый меч, доспехи, шлем, сапоги, юбка. Дядя Люсик по-другому и не одевался — титул обязывал и давала о себе знать усвоенная в новом мире привычка. В юбке он чувствовал себя комфортно, как истинный шотландец. Малик же отказу от штанов воспротивился.

— Пусть лучше живьем зажарят, — сказал он в лесу перед выходом. — До сих пор принимали таким, как есть, что мешает делать это дальше?

Дядя Люсик поморщился, но кивнул:

— Для амнистированного разбойника это нормально — выглядеть не так, как добропорядочные граждане. Пусть у кого-то появится повод посмеяться, а большинство примет за милое чудачество. К тому же, грозный воин в женском платье — как бы и не воин вовсе. Что смешно, то не опасно.

На входе в башню дядя Люсик прошептал нам инструкцию поведения на ближайшее время:

— Говорить буду я. Без повода рот не открывать, если спросят — отвечать кратко, если вопрос спорный, то предельно туманно, а раскрытие темы отфутболивать мне. Мы выдаем себя за честных прохожих, и если бы, как обычные уважаемые люди, шли по дороге, то обязаны быть в курсе событий, а мы, как вы понимаете, совсем не, и это печально. Забаву, как мне думается, не объявляли — туда отправляются полной семьей, а здесь осталась царевна. Причина общегосударственной суеты остается непонятной. Прямым текстом об этом спрашивать нельзя, будем выкручиваться на месте.

Солнце садилось, в башне горели факелы. С внутренних стен — из специальных выемок и с уступов над закрывавшимися воротами — из прорезей масок за нами наблюдало несколько бойников-копьеносцев. Наконечники копий смотрели в нашу сторону: мы еще не доказали благонадежность, и хозяйской команды сменить подозрительность на доброжелательность, как стало понятно, на этот момент не прозвучало.

Даже мне, человеку другого мира, было видно, что охранявшие башню «воины» (именно так, в кавычках) — не профессионалы, они оставлены по принципу «кого не жалко», из неумех и даже, возможно, инвалидов. Настоящих бойцов Анисья увела с собой. Значит, где-то появилась настолько большая угроза, что собственную вотчину в середине страны оставили почти без охраны. С такими «умельцами», которые грозили нам здесь оружием, не справится разве что дядя Люсик из-за возраста, да и то неизвестно, моложе ли спрятавшиеся за масками и балахонами защитники, оставленные цариссой.

Если это заметил я, то Малик и подавно. Его глаза вспыхнули, широкие плечи слегка сдвинулись, словно принимая боксерскую стойку, ноги напружинились. Дайте повод, и «в порядке самозащиты» власть в башне быстро поменяется.

Все это увидел и дядя Люсик. Он успокаивающе коснулся нас ладонями:

— Не забудьте поблагодарить хозяйку, она сделала нам великое одолжение.

— О чем не преминула сообщить, — буркнул Малик.

Слышимость была уже достаточной, чтобы упомянутая хозяйка могла что-то понять, поэтому дядя Люсик говорил предельно дипломатично, а слова Малика могли показаться грубостью. Впрочем, он — рыкцарь, дикий разбойник из крепостных, какой же витиеватой куртуазности ждать от такой личности?

Даже если Ефросинья что-то расслышала, это осталось незаметным. Она встретила нас на ступенях лестницы — невысокая, худенькая, со жгучим взглядом мышиных глаз-бусинок и полоской крепко сжатых губ. Плечи покрывал затянутый до горла длинный, до пят, дорожный плащ, под которым могло оказаться что угодно, даже домашний халат. Скорее всего, царевна накинула первое, что попалось под руку, чтобы как можно быстрее выйти к нежданным посетителям.

Ефросинья гордо вскинула подбородок:

— Проходите, будьте моими гостями. После того как разместитесь и помоетесь, жду вас к ужину. — Поднявшись три шага по винтовой лестнице, она указала на первую из дверей. — Это комната для папринция, а его спутников прошу пройти выше.

Царевна сделала шаг на следующую ступень, а мы остались на месте.

Дядя Люсик прокашлялся.

— Уважаемая царевна, мне запрещено оставлять сопровождаемых лиц одних.

На обернувшемся лице Ефросиньи мелькнуло подавленное силой воли неудовольствие.

— Не беспокойтесь, без присмотра их не оставят. Оба разместятся в комнатах справа и слева от моей, а на лестнице, неподалеку от дверей, всю ночь будут дежурить часовые. Отдыхайте, вы, должно быть, устали с дороги.

По-прежнему не двигаясь с места, дядя Люсик стоял на своем:

— Уважаемая царевна Ефросинья, я понимаю вашу заботу и искреннее желание сделать как лучше, но мне запрещено оставлять сопровождаемых лиц одних.

Мы с Маликом, как набедокурившие и защищаемые мамой подростки, молча глядели из-за спины папринция. При этом мы не были подростками. Даже я, как ни странно. В моей технологически развитой цивилизации взрослые меня в расчет не принимали, а здесь, в мире натурального хозяйства и холодного оружия, я считался полноценным бойцом и личностью равной многим другим. Причем, даже равнее некоторых, не вышедших рангом и не столь облагодетельствованных судьбой.

Ситуация зависла. Чтобы сохранить статус хозяйки положения, для «сохранения лица» Ефросинье требовалось что-то делать. Она скривила губы:

— Мне не доставит хлопот использовать лишние комнаты и выставить дополнительную охрану. Можете не переживать: ничего не случится, я с удовольствием возьму на себя часть ваших забот.

Она уже сердилась. Кисти сжались в кулаки. Голос уже не сообщал, а распоряжался.

Дядя Люсик оставался непреклонным:

— И все же мне придется настоять. Это выше меня и моих желаний. Я отвечаю головой за исполнение приказа, и если Чапа Тамарин или Малик Носатый совершат что-то непотребное, вина ляжет на мои плечи.

А я как раз боялся, что, оставшись со мной наедине, нечто непотребное устроит царевна, а вину свалит, естественно, на меня. С нее станется. А поверят потом, естественно, хозяйке, а не разыскиваемому преступнику, пусть и прикрывшемуся фиговым листком амнистии.

Губы царевны вдруг растянулись в хищную улыбку:

— После того как Тома не вернулась из крепости, ее имущество временно передали во внешнее управление, а семью расформировали. Чапа теперь не Тамарин. Былые договоренности не имеют силы, и вы, папринций, свободны от прежних обязательств.

— До тех пор, пока из крепости не придет новый приказ, я ценой жизни буду выполнять предыдущий.

— Ладно, располагайтесь вместе. Поговорим за ужином. — Ефросинья отправилась вверх в одиночестве. Донеслось сказанное ею под нос — тихо, но с прицелом, чтобы те, кому надо, расслышали: — То есть, Чапа теперь не невестор. Это кое-что меняет.

Я будто слизняка проглотил: в желудке засосало, горло свело неприятным спазмом, захотелось сплюнуть.

Малик распахнул дверь в комнату, мы вошли.

Дядя Люсик сразу указал на стены и на свои уши: откровенничать в гостеприимных покоях не стоит. Малик отправился за одну из двух занавесок, а я оглядел помещение.

Ничего нового. Безликие затертые ковры на полах и стенах, многочисленные цветы в кадках на полу, словно мы попали в оранжерею, чудовищно огромная кровать — почти квадратная, с четырьмя устроенными буквой Ш спальными местами. По углам к кровати примыкали четыре стула для вещей и оружия. За занавесью, как во всех виденных мною комнатах других башен, находилось гардеробное помещение с дополнительными подушками, одеялами, простынями, полотенцами, халатами и войлочными тапочками, а рядом, за второй занавеской, располагалась уборная с дыркой в полу. Высоко, почти под потолком — окошко-бойница, оно же вытяжка для дыма восьми факелов, горевших попарно на каждой из стен. Стены состояли из чуть обработанного камня, пол — тоже каменный, но, в отличие от стен, ровный. В комнате не было ни одного предмета для души, только самое необходимое. Вспомнился состоявшийся так давно, что будто это было в прошлой жизни, разговор с цариссой Варфоломеей:

«Засеять больше полей, выпустить больше товаров, обменять их на что-то полезное у других царисс…» — пылко предлагал я, казалось бы, очевидное.

«Сделать подарок новой хозяйке?» — хмыкнула в ответ Варфоломея.

«Себе. Своей семье».

«Пусть лучше крепостные вспоминают меня добрым словом. Вдруг вскоре вернусь?»

А Зарина по ее просьбе дополнила:

«Каждый год великие семьи прибывают в крепость, привозят оброк и бьются за вотчины. Добывшие лучшую вотчину и потерявшие старую домой уже не возвращаются».

«А вещи?..» — поинтересовался я.

«Только то, что с собой. Много вещей — позор для семьи. Главные вещи в жизни — не вещи».

Тогда я понял, почему владелицы никак не усиливают башню, не копят лишнего, не утруждаются строительством или обустройством. Чтобы не досталось соперницам. А я-то думал вначале: какие молодцы, у них везде минимализм, экономия, забота о народе… Нет, лень, соперничество и эгоизм!

В комнатах Дарьи хотя бы картины висели. Здесь, кроме общепринятых в этом мире элементарных удобств, не было ничего.

В дверь постучали.

— Войдите! — разрешил дядя Люсик.

Два бойника внесли три исходивших паром ведра и высокий таз с черпаком. Дядя Люсик собрался уже поблагодарить и объявить, что мойщики не нужны, но никто и не навязывался: не говоря ни слова, бойники удалились.

— Ага, чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что вы в гостях, — прокомментировал дядя Люсик.

Вышедший к тазу Малик объявил:

— Если не возражаете, я первый.

Естественно, возражений не было. У меня в черепе дул сквозняк, душу бил ледяной озноб.

— Дядя Люсик, — тихо сказал я, — меня сейчас могут сосватать.

— Не позволю, — попытался он успокоить, но в голосе, к обоюдному сожалению, мелькнула неуверенность. — Отдыхай.

Отдохнешь тут. Попал из огня да в полымя. Если снова назваться невестором, то Зарининым, другие варианты не рассматриваются. Но Зарина — святая сестра, ей не положено иметь семью. Мне же, чтобы легализоваться, нужно к кому-то приткнуться. Проблема в том, что фиктивное невесторство, как с Томой, с другими не пройдет. Вот если бы меня каким-то образом взяли в чью-то семью не через брак, а обычным войником…

Надеяться на это глупо. Малик прав, проще воевать с местной системой и, если останешься жив, переделать ее под себя, чем влиться и стать незаметным винтиком.

И все же. Могу ли я рассчитывать на понимание со стороны царевен? Ко мне хорошо относились Кристина, Майя, Амалия… Можно ли кому-то из них довериться? После того, что не по моей воле случилось около озера, мне теперь им в глаза смотреть стыдно. И каждой из них, наверняка, на ум придет та же мысль, что и Ефросинье. Зачем упускать неплохой и ныне бесхозный экземпляр уже испытанного «самца обыкновенного»?

«Мужчина не личность, он функция, — в свое время объясняла мне Варфоломея местные особенности. — Мужчина не может родить, он не может знать, его ли семя победило в гонке на выживание, поэтому мужчины — всегда младшая рабсила, повара, вся обслуга…»

Я — функция. С точки зрения царевен, относиться ко мне следует соответственно, и если они зависели от меня после освобождения из плена и радовались, что очень своевременно им встретился умелый интересный парень, то сейчас, в безопасных вотчинах, отношение переменится. Они сочтут, что двуногий гаджет этого типа в хозяйстве может пригодиться.

Проще всех было бы с Марианной. Она вернулась из-за реки, у нее горе, и моя кандидатура человека, который поймет и поможет, подошла бы идеально. Если б только не неугомонная мамаша Марианны…

Вот именно. Вычеркиваем.

Еще меня достаточно тепло воспринимали Клара, Александра, Любава и Феофания. С ними, как мне кажется, общий язык тоже найдется. Если постараться. Но дадут ли мне постараться? Когда топор, вместо того, чтобы колоть дрова, начинает разговор, что он как бы не совсем топор и ему нужны особые условия — что сделают с таким топором?

Вот и я не знаю. А то, что приходит в голову, оптимизма не внушает.

Три из оставшихся спасенных царевен — Анна, Ираида и Софья — «темные лошадки», об их внутреннем мире я ничего не знаю, и чего от них ждать — тем более.

Ярослава — тот еще фрукт, ей палец в рот не клади. Хоть и сестренка нашего Юлиана, а настолько себе на уме, что братцу сто очков вперед даст.

Варвара? Она меня живьем съест — за все хорошее и прочее. За то, что не принимал ее сторону, когда она могла победить, и был свидетелем поражений. Договориться с ней о чем-то можно в одном случае — сделать для нее лично что-то непредставимое в обмен на временную лояльность к моим проблемам. Но затем потребуют новый подвиг, через некоторое время — новый, и так до бесконечности.

Антонина… Эта меня просто в желчи утопит. Она эгоистична, проста, опасна, хотя и предсказуема. С ней не договоришься, потому что любая договоренность будет соблюдаться, пока выгодно второй стороне, а мои проблемы в качестве проблем даже в расчет браться не будут.

Ефросинья же, последняя в списке знакомых мне царевен, — худший вариант из возможных. Она уверена в собственном превосходстве. Я для нее — безвольная кукла, чьего мнения не спрашивают, потому что у кукол не должно быть мнений, их мнения — мнения хозяек, которые с куклами играют.

Вот такой расклад. Понятно, почему поджилки трясутся.

На ужин нас пригласил мужской голос из-за двери, о форме одежды не сообщили. Дядя Люсик посоветовал идти в доспехах без оружия. Приведя себя в порядок, мы вышли. В обеденный зал нас проводили два ожидавших снаружи бойника. Один, показывая дорогу, с факелом поднимался по лестнице, второй замыкал процессию — контролировал поведение странных гостей, чтобы, если что, поднять тревогу.

Ефросинья встретила нас в парадной амуниции. Невероятной красоты доспех блестел как новый, но изысканность старины не спрячешь отдраенной поверхностью, древность проявлялась в потемневшей коже и вековой потертости узоров. Видимо, изготовленный великим мастером комплект долго передавался по наследству или был получен другим путем, не столь безобидным, — например, достался в виде трофея. Не исключено, что, как Гордеевский нож, это рукотворное диво выковали в землях живущих за горами «оружейников».

Надетая поверх рубашки кожаная основа сверкала рядами нашитых внахлест бронзовых пластинок, издали это походило на переливавшуюся в языках пламени чешую. Бедра опоясывала юбка в том же стиле. Как и выполненные в виде драконьих пастей наплечники, она висела чуть мешковато — явно рассчитывалась на мадмуазель более мощной комплекции. Или на парня. Взрослой цариссе такое не надеть, она просто не влезет, а молодому человеку вроде того, каким, скажем, был я по прибытии на причал — в самый раз. Ременную портупею сплошь покрывали защитные пластинки с геометрическим орнаментом, к портупее крепились меч в инкрустированных ножнах и парно с ним изготовленный длинный нож. Чересчур стянутые ремнями широкие поножи и наручи, как и съехавший на уши островерхий шлем, тоже выдавали в изначальном обладателе доспехов более крепкую особу, чем нынешняя владелица.

Ефросинья поправила съезжавший на лоб шлем и гордо повела плечами:

«Видите, какой я могу быть? То нелепое тщедушное создание с неприятной улыбкой и тонкими губами, которое вы, глядя на меня, представляете — не я. Настоящая я — вот эта суперменша невероятных вида и возможностей».

Ну-ну. А самое для меня прискорбное, что царевна не ходит в таком облаченье постоянно, то есть именно для нас постаралась. Точнее, для меня. Значит, сейчас что-то будет.

За накрытым столом вдоль одной стороны сидели три мальчишки лет от семи до десяти — непохожие друг на друга, разных цвета волос, телосложения и формы лица.

— Мои братья, — представила Ефросинья, — Иона, Брячислав, Антип.

Во главе стола рядом со старшим из братьев оставалось место, и царевна, как заместительница хозяйки, села туда. Нас пригласили на лавку по другую сторону. Первым, согласно титулу, расположился папринций, вторым я — как пусть бывший, но невестор цариссы. Малик присел последним — напротив младших братьев Ефросиньи.

Они, едва сдерживая улыбки, «незаметно» тыкали друг другу пальцами в штаны на нашем джигите. Ефросинья громко осадила:

— Вам смешно, потому что не понимаете, кто перед вами находится. Это знаменитый вождь рыкцарей Малик Носатый, и если он сейчас здесь, то Верховная царица помиловала его, или он идет просить об этом. Думаю, сейчас нам все расскажут. Одевшись как женщина, Малик Носатый дает понять, что его положение выше обычного разбойничьего сброда и что он им не чета. По его одежде сразу видно, что он — командир.

Неплохое объяснение. Кажется, в своем нежелании соблюдать местные обычаи Малик отныне будет ссылаться на подсказанную Ефросиньей причину.

— У Малика Носатого должен быть огромный меч! — не удержался мелкий Антип.

— Он остался в комнате, которую нам любезно предоставила хозяйка. — Малик на миг уважительно склонил голову в сторону Ефросиньи.

Употребление слова «хозяйка» по отношению именно к царевне, без лишних дифирамбов отсутствующей цариссе, Ефросинье, безусловно, понравилось. В ее задумчивом взгляде проскользнула благосклонность.

Малик вновь повернулся к мальчишкам:

— Приходите после ужина, покажу.

— Можно?! — Братья вскинули умоляющие взоры на сестру.

— Подумаю, — сдержанно ответила та.

Дядя Люсик осторожно вбросил:

— В мой прошлый визит ваш последний оставшийся в живых дедушка болел, и я не смог с ним познакомиться…

— Позавчера он умер, — перебила Ефросинья. — Вчера увезли на кладбище.

— Приношу соболезнования. — Дядя Люсик сочувственно опустил лицо.

Мы с Маликом сделали так же.

Еще одна ниточка оборвалась. Теперь не узнать правды, откуда и как пришли беловолосые: Юлиан почти ничего не помнил, а Ярослава младше него и во время бегства с родины, наверное, еще под стол пешком ходила. Если пересечемся с ней, то я, конечно, поинтересуюсь, но на информативный ответ рассчитывать не стоит.

Наше сочувствие Ефросинье оказалось не нужно.

— Рано или поздно все там будем, жить надо здесь и сейчас. Дед пожил, теперь наша очередь.

Глубокомысленно-философское начало речи напрочь перечеркнула себялюбивая концовка. Дядя Люсик вздохнул, мы с Маликом переглянулись.

— Царисса Анисья, как я понимаю, вернется нескоро… — начал дядя Люсик и умолк.

Ответ Ефросиньи мог разъяснить, куда и зачем отправилось боеспособное население башни, а мог и перевернуться в обратное: «Зачем вам моя мама, какое у вас к ней дело, и что вы, собственно говоря, делаете так далеко от дороги между школой и крепостью?» Врать про некий секретный приказ Верховной царицы можно долго, в стране башен нет единой базы данных, но когда-нибудь такая ложь выйдет боком.

Я, Малик и дядя Люсик замерли: в какую сторону качнет царевну?

Ефросинья взяла в руки ложку, что послужило сигналом к началу трапезы.

— Кушайте, не стесняйтесь, у нас не отравят, — сказала царевна с улыбкой и показала пример.

Дальше она говорила уже с набитым ртом, и, кстати, это ее не волновало. Возможно, местные правила этикета отличались от тех, что знакомы мне с детства. Возможно и другое — что Ефросинья хочет больше чем умеет, а о том, что чего-то не знает, она просто не догадывается.

— Мама уехала, теперь я здесь хозяйка, — гордо продолжила она. — А сейчас, папринций, объясните, в каком качестве здесь присутствуют два ваших спутника.

Я ощутил, как рядом напрягся Малик. Мой взгляд остановился на лежавшем около Ионы ноже. Пропадать — так с музыкой, как гласит старая поговорка.

Сидевшие напротив нас трое братцев молча скребли ложками, они предвкушали скорое развлечение, а о том, что приключения, возможно, начнутся еще до конца ужина, даже не догадывались.

Дядя Люсик молча протянул царевне свиток с подписанной Верховной царицей амнистией.

Ефросинья читала долго. Видимо, перечитывала и одновременно думала. Сомнений или отчужденного неприятия на лице не возникло, только замешанная на собственных заморочках глубокая сосредоточенность.

О том, в какую сторону кренились главная мысль Ефросиньи, можно было понять еще из вырвавшихся на лестнице слов.

— Чапа — уже не Тамарин, — заговорила она, — такой семьи больше не существует. Что из этого следует? Он временно свободен от обязательств. Я хочу это исправить. Возраст еще не позволяет подать заявление в храм, но я требую, чтобы отныне Чапа, бывший невестор Тамарин, считался объявленным невестором Ефросиньиным.

Братья царевны перестали жевать и застыли с открытыми ртами.

— Чьим быть Чапе, — спокойно ответил дядя Люсик, — будет решать Верховная ца….

— Кстати, — перебила что-то надумавшая Ефросинья. Ее взгляд перескочил на Малика, выражение глаз изменилось: в них появилось нечто новое, с разгорающимся огоньком и чертиками в разворошенном омуте. — Я хочу, чтобы амнистированный разбойник Малик Носатый отныне и навсегда, для всех и каждой тоже назывался невестором Ефросиньиным. Это официальное заявление, и да будет так. Пусть мама узнает, что усилить семью можно даже не выходя за стены башни.

На лице довольной собой царевны расцвела победная улыбка.