Зимний Виноградник

Пролог

- Половина наших людей перебита.

- В таком случае, второй половине следует отомстить за них.

А. Перес-Реверте, «Корсары Леванта»

Только когда все умрут, закончится Большая Игра

Р. Киплинг, «Ким»

Пролог

1032 год от Рождества Христова (кстати, високосный, хоть это и не столь важно - да и кто про то знал, кроме нескольких умников?) ничем особым поначалу не отметился. Люди рождались, жили, кому сколько Господь отмерит, а затем умирали. Кто-то жил и умер хорошо, большинство - не очень, тут уж как повезло. До первого Крестового похода оставалось больше шестидесяти лет, поэтому традиционные войны, грабежи, насилия и прочие непотребства творились в рабочем порядке, без изысков и торжественных «походов нищих». Конрад II продолжал сколачивать Священную Римскую империю, Печенеги ходили на Византию, сменился герцог Бургундии, новгородские рати неудачно повоевали на Северной Двине, Польшу трясло в языческих восстаниях, кто-то с кем-то мирился, ссорился, собирал войска, бежал, теряя корону и последних верных людей… в общем, все как обычно.

А затем пришла беда.

Зима выдалась удивительно снежной, по самые крыши. Все это растаяло, после - в довесок – прошли затяжные весенние ливни, так что реки напились воды сверх всякой меры, и вышли из берегов, так что поля превратились в болота и озера. Посевы сгнили, живность разбежалась или утопла. Когда же вода милостью Божьей сошла, землю опалило безжалостное солнце, добивая хилые ростки. И пришел Голод. Не обычный, плохонький, привычный, когда и на господском столе каштаны с горохом в радость, а настоящий, когда уже и предпоследние времена прошли, а впереди лишь ад. Бедствие охватило всю Бургундию и распространилось далее широкими кругами во французские и немецкие земли. Не осталось ни порядка, ни власти, каждое село, каждое поместье и замок выживали, как могли, своими силами, надеясь лишь на Божью милость. Но у Бога, видимо, нашлись какие-то спешные дела…

В следующем году недород повторился. А затем снова, в третий раз.

Когда закончилась мука из лебеды, коры и опилок, люди стали поедать глину, смешанную с илом, погибая в страшных мучениях. Целые деревни полуживых скелетов снимались с насиженных мест и устремлялись, куда глаза глядят, порождая легенды о неупокоенных мертвецах. Обилие трупов привлекло волков со всего континента. Они скрадывали добычу средь бела дня, а по ночам безбоязненно заходили на городские улицы.

Человечина продавалась на рынках, сначала под видом свинины, а затем и просто так. Если находился тот, кто сбрасывал ее с прилавков и зарывал, призывая к страху перед Господом, то еще до рассвета мясо выкапывали, чтобы сожрать. Зачастую на те же прилавки отправлялся и ретивый праведник, ежели не успел сбежать подальше да побыстрее. Одинокие путники боялись ночевать в незнакомых местах, да и в знакомых тоже; господа косились на слуг, держа оружие под рукой, а слуги на господ, втихомолку точа ножи, ибо где правит Голод, там нет места совести, морали и вере.

В 1035 году праведный гнев Божий иссяк, и удалось собрать какой-никакой урожай, скудный, но все же достаточно, чтобы впроголодь накормить уцелевших. Голод понемногу стал иссякать, пожух, скорчился, уполз в тени, поджидая нового часа. Бедствие закончилось.

Но не закончилась история…

_______________________

Осень 1036 года

Не слишком далеко и не слишком близко от Монбельяра, который, в свою очередь, неподалеку от границы с Гельвецией.

Когда-то здесь проходила оживленная дорога, широкая, хорошо утоптанная многими тысячами ног и колес до твердости камня. Даже сейчас, спустя несколько лет полного запустения, ковыль и прочая трава с большим трудом пробивались к солнцу. Но в целом тракт имел такой вид, будто ни одна живая душа не ступала здесь десяток-другой лет, самое меньшее, а может и подольше. Кое-где на обочинах, укрытые колючими кустами, а где и просто на виду, валялись кости, на свинячьи или коровьи никак не похожие. Память о страшных годах, когда толпы обезумевших от голода крестьян метались незнамо куда, ведомые слухами о том, что «где-то там» можно раздобыть еду. Еды, разумеется, нигде не было, потому что «там» - оно как радуга, всегда чуть дальше вытянутой руки. И множество неприкаянных беженцев усеивало изможденными телами дороги Франции, Германии, а также прилегающих земель. Там, где людей побольше и жизнь пооживленнее, следы бедствия постарались убрать, замести, забыть. А здесь… Здесь это здесь.

Впрочем, и в местной глуши, судя по некоторым отметинам, жизнь пробивалась слабыми ростками. Тут след копыта с подковами, чуть подальше - примятая трава, груженая телега прошла. Кострище недельного срока или около того. Но в целом - тишь, безлюдье, запустение. Будь в небольшой кавалькаде человек, хорошо знающий Писание, он, пожалуй, мог бы процитировать что-нибудь насчет терний с волчцами, долины смертной тени, пустынных земель или еще какую-нито красивость. Но таковых среди шестерых всадников не нашлось.

Три вооруженных до зубов мавра из далекого Магриба даже если бы имели языки, все равно молились другому богу и закономерно пренебрегали словами пророка Исы и его учеников. Командир отряда - немногословный датчанин, к чьему изборожденному морщинами лицу буквально пришили брезгливо-недовольную гримасу, переживал затянувшийся кризис веры и никак не мог решить, кто ему больше по сердцу - Христос или Престарелый Гаутр, Копейщик, Всеотец (и еще много славных имен, которые так и не сумели выжечь попы из памяти народной, хоть и весьма старались, выжигая вместе с носителями той самой памяти). А пятый - слуга - вообще читать не умел, а если бы и умел, то резонно полагал, что каждому свое, поэтому всякие сложности бормотать - это к монашеской братии. Шестой же член малой, но бодрой команды, от рассвета до заката не снимал капюшон, не открывал лицо и думал о вещах странных, от доброго христианства весьма и весьма далеких.

Путь их был далек и непрост, однако нельзя сказать, чтобы тяжек. Скорее - неудобен, как и полагается в дороге, когда ночуешь под звездным небом, положив под голову седло, а на грудь - кинжал без ножен. Ибо мало ли… Поэтому когда за очередным поворотом старой дороги появилось несколько построек, похожих на замок с пристройками, реакция была смешанной. Вроде и повод напрячься, качнуть разок-другой меч в ножнах - легко ли выходит, не застрянет ли в нужный миг? Ну и понятное дело, щит наизготовку, чтобы висел на толстом ремне, готовый прикрыть хозяина от стрелы, скажем, вон из тех кустов… А с другой стороны - какая-никакая, но крыша. Наверняка очаг найдется, охапка соломы, а при везении - даже кровать. И дверь, чтобы ее запереть и снять опостылевшую кольчугу, от которой кости ломит, как у старика, а хребтина того и гляди - свалится в портки. Нет, ее, конечно, можно и так снять на сон грядущий, у вольного костерка. Или вообще не надевать. Но это совсем дурным надо быть - в таких то местах, где давно случается разное. И странное.

Компания сама собой, без команды, привычно и ловко перестроилась. Человек в капюшоне оказался в центре, прикрытый со всех сторон спутниками. Слуга остался в арьергарде, как лодка за галерой. Датчанин выдвинулся вперед живым щитом, готовый принимать на прочный доспех с войлочной поддевкой любые неприятности. Надо сказать, северный воин по прозвищу Гримр (то есть Мрачный, а имени он и сам не знал, потому что родителей мор унеспрежде, чем они поведали секрет первому и единственному сыну) в дороге страшно мучился от жары, однако доспех не снимал. Ибо по личному опыту знал - стрела из лука пробивает союз добротного войлока и крепкой кольчуги разве что в упор. Да и самострелу такую защиту взять нелегко, если конечно дуга не из немецкой стали.

Никаких стрел из придорожных кустов не полетело. Зато оттуда вывалился оборванный дедок с лохмами ниже плеч и всклокоченной бородой аж по самый пояс. Судя по всему, он обирал малину и, будучи глуховатым, гостей попросту не услышал. Увидев, всплеснул руками, выронил нелепое лукошко, рассыпав добытые нелегким трудом ягоды. Бестолково засуетился, будто никак не мог решиться - то ли бежать, то ли собирать потерю, то ли еще что-нибудь. В конце концов, громко завопил неожиданно сильным басом:

- Господин, господин!

Гримр положил руку на рукоять булавы, подвешенной к поясу. Схватки он не слишком опасался, да и вряд ли здесь могла появиться какая-нибудь сила, опасная для боевого отряда. Но… береженого боги уберегают. Выбежит откуда-то местный господинчик, полезет, не разобравшись, от большой глупости в драку. Нехорошо получится.

Господинчик и в самом деле вылез… Точнее вышел из почерневшей от времени калитки, давно забывшей, что такое засов. Выход можно было бы назвать степенным, но для подлинной важности новому персонажу не хватало роскошных одежд и объемного пуза. Впрочем, осанка, прямой взгляд и невидимое, но ощутимое чувство собственного достоинства показывали, что сей муж не из простецов, а весьма благороден по происхождению. И достаточно разумен, чтобы не лезть в драку. При его появлении седой слуга тут же успокоился, встал ровно, опустив голову как примерный серв.

В один долгий, внимательный взгляд призванный мужчина осмотрел и оценил гостей. Хотя при нем имелся лишь кинжал в ножнах, да еще не слишком длинный, однако в темных глазах не мелькнула даже тень опаски, хотя бояться, прямо скажем, было чего. Будто мужчина мог заглядывать в будущее и точно знал, что с ним ничего случиться не может. Нельзя сказать, что «впервые в жизни», однако датчанин на несколько мгновений растерялся, не зная, как поступить дальше. Хотя Гримр был конный, оружный и привычный к бою, он почувствовал себя мальчишкой, которому сейчас устроят взбучку за проказы с деревянным мечом и недостойные вопли.

Но мужчина заговорил первым. Не слишком громко и не очень тихо, а ровно так, чтобы его хорошо слышали:

- Я Эрве Люнуар, вольный господин, хозяин этих земель…

Он с горечью оглянулся и закончил:

- Вернее того, во что они превратились.

Всадники молчали, лишь переступали ногами кони да позвякивал металл. Люнуар ждал без тени смущения, будучи спокойным, прямо-таки невероятно мирным для человека, перед которым пять вооруженных до зубов чужестранцев неизвестных занятий и наклонностей. В конце концов, шестой член команды снял капюшон, и на плащ гладкой волной упали золотые локоны, будто отлитые из самородного золота. Стало ясно - это женщина.

- Мы… просим о гостеприимстве, - устало вымолвила она, сделав едва заметную паузу перед «просим».

Дама не представилась, что можно было истолковать как пренебрежительность, отсутствие вежества. Однако выждав несколько внушительных мгновений - чтобы подчеркнуть добровольность и милостивость решения - хозяин замка склонился в неглубоком, но вежливом поклоне со словами:

- Почту за честь.

* * *

Замок при ближайшем рассмотрении оказался больше похожим на дом. Такие на Севере часто называют бургами. Создавалось впечатление, что очень давнюю постройку, может еще из римских времен, многократно перестраивали, укрепляли, в общем, совершенствовали по мере сил и умений. В итоге, хоть здесь и можно с успехом защищаться от соседей и прочих паразитов, все-таки постройка, в первую очередь жилая, а затем уж оборонительная. Но, увы,даже самый лучший, крепкий дом, будь он из прочнейшего камня, нуждается в уходе и стремительно ветшает, оставшись без присмотра. Так случилось и с этим. Здесь требовалась хотя бы полудюжина слуг, чтобы носились от рассвета до заката с поспешностью тараканов средь хлебных крошек. Подметали, прибирали, снова подметали, в общем, всячески наводили порядок и лоск. Однако ни шести, ни даже пары слуг не имелось. Здесь жили только сам Эрве и седой сборщик малины. Поэтому коридоры без ламп и свечей темнели как зловещие пещеры. Высокие потолки затянула многослойная паутина, пыль пропитала все, а по углам лежал неубранный мусор, включая прошлогодние листья. Пахло запустением и сыростью.

Однако большой зал с настоящим камином выглядел более достойно, видимо здесь главным образом и жили хозяин дома с единственным слугой, проводя дни и ночи в нехитрых заботах. Тут было и почище, и как-то пообжитей.

Гости первым делом позаботились о лошадях, затем хозяин указал покои для ночлега и пригласил к ужину, благо вечерняя пора вполне располагала. Комнаты, идущие в гостевом крыле сплошной анфиладой, оказались по-осеннему холодными, кое-где по стенам расползалась плесень. Часть мебели отсутствовала, судя по щепкам ее рубили прямо в помещении, не иначе - на топливо в холодную пору. Но даже это было куда привлекательнее очередной ночевки на вольной природе.

Датчанин, именуемый Гримром, подозрительно крутил носом и с недовольством бурчал, однако придраться к чему-то напрямую не сумел. Златовласая дама тоже пошептала, но тайно, слов не разобрать, при этом она хитромудро шевелила пальцами да выплетала из травинок непростые узелки. Однако и женщина чего-то по-настоящему беспокоящего не заметила, поэтому гости воспользовались приглашением к ужину. Впрочем, Гримр кольчугу снимать не стал, а хозяин тактично сделал вид, что не заметил. Вообще сам Эрве казался поразительно беспечным. В его доме остановился пусть и небольшой, но весьма боевитый отряд, однако господин по-прежнему ограничивался парадным кинжалом на поясе. То ли в самом деле не видел опасности, то ли относился к ней философски, как древний грек, полагая, что бог рассудит.

За окнами уже темнело, со свечами в доме явно было не густо, главным источником света оказался камин, но его растопили на совесть, так что жарко стало. Впрочем, жар лишь порадовал гостей, поскольку дом пропитался холодноватой сыростью, и тепло было к месту.

Единственный серв прислуживал, как мог, а мог он, в общем, немногое, однако, присовокупив к его усилиям старание собственного дорожного слуги, компания получила вполне достойный уход. К ужину подали вареные овощи с бобами, однако густой запах, сочившийся откуда-то с кухни, свидетельствовал о том, что впереди мясная перемена. Да еще свежатина, не солонина какая-нибудь, моченая в трех водах, чтобы хоть малый кусочек удалось откусить и проглотить.

Мавры-телохранители держались наособицу, Гримр смотрел орлом и всячески демонстрировал, что готов защитить госпожу в любой момент и любой ценой. Дама и гостеприимный хозяин внимательно присматривались друг к другу, стараясь не делать этого слишком явно.

За скромной трапезой сам собой увязался непринужденный, почти светский разговор. Что любопытно, Люнуар не задал ни единого вопроса насчет природы внезапных гостей. Не пытался выспрашивать кто они, откуда и куда направляются. То ли господин был тактичен, словно куртуазный герой баллад, то ли и в самом деле не интересовался такими материями. О себе говорил просто и скупо, что было естественно для человека, явно бывшего непосредственным свидетелем ужасов бургундского Глада. Так что разговор в итоге оказался нейтральным, спокойным и вполне доброжелательным.

Эрве был по-мужски красив, хоть и неухожен, как человек, что более-менее следит за собой, не опускаясь до скотского падения, однако давно уж не заботится о том, каким его видят другие люди. Высокий, широкоплечий, с неровно обрезанными бородой и волосами. Судя по всему, стрижка проводилась обычным ножом, локоны отхватывались по мере отрастания и причинения хозяину неудобств. Лицо смугловатое, очевидно от природы, а не благодаря солнцу. Глаза же наоборот, сияли как чистейший голубой лед северных земель, где один лишь день и одна ночь делят поровну целый год, а еще там водятся диковинные звери у которых ребра растут прямо из пасти. Гостья предположила бы, что недавние предки Люнуара пришли из Ирландии или дальних пределов Скандинавских земель, а может и наоборот, с юга. И там, и там встречалось такое удивительное смешение темного со светлым.

Черты лица Эрве казались приятными, чуть резковато, но выразительно слепленными. Речь правильная, хоть временами Люнуар и запинался, подыскивая нужное слово. И это было тоже знакомо страннице - характерный признак того, что господин здешних земель долгое время не говорил с людьми вообще или говорил мало и редко.

В свою очередь, Люнуар рассматривал женщину, оставаясь, впрочем на краю дозволенного правилами хорошего тона. То есть внешность и красоту ее оценил, однако не пялился слишком уж откровенно, со слюнями и выпученными зенками, словно деревенщина какая-нибудь.

Дама по-прежнему избегала называть себя, однако явно имела благородное происхождение - никакими ухищрениями такую породу не заполучить - всей жизни на то не хватит. С подлинно аристократическими достоинством и природой можно лишь родиться и отшлифовать в детские годы благодаря строгому воспитанию. Лицо у дамы было мягким, женственно красивым, с чуть пухловатыми чертами, как у милого ребенка. Однако общее выражение, изгиб хорошо очерченных губ и морщинки в уголках глаз удивительно контрастировали с указанной мягкостью. Как будто лицо - всего лишь маска, кою надел человек намного старше и жестче явленного миру образа.

Одета женщина была в дорожное платье, скромное и неброское, но пошитое из очень хороших, дорогих тканей. На ее фоне поношенная куртка и грубо штопаные чулки Эрве смотрелись по-настоящему жалко, впрочем, самого хозяина это, нисколько не смущало. Он вообще держался крайне достойно, породистостью не уступая даме. И обмолвился между делом, что род Люнуаров исчисляет себя от конного ополчения Карла Великого и отмечен даже в капитулярии 792 года. Дама искусно сделала вид, что поверила, хотя точно знала, что в указанном документе поименных списков не было.

Так, за беседой, минуло с полчаса или около того, а затем сервы притащили котел, очень плебейский, закопченный, давным-давно нечищеный, однако источающий божественный аромат вареного мяса с богатым набором трав. Тут возникла некоторая заминка… Гримр склонился к уху госпожи, что-то прошептал, косясь на соблазнительный котел. Женщина чуть нахмурилась и остро, еще более внимательно глянула на хозяина старого дома. Как-то вдруг все поняли, что на столе нет ни единого куска хлеба, ни крошки. Темнокожие стали осенять себя разными удивительными знаками. В обширном зале, видавшем когда-то пиры на многие десятки взыскательных обжор, тяжко и ощутимо сгустилось подозрение. Разумеется, сложно было в самом деле поверить, что господин собрался кормить гостей человечиной, да и прошел уж страшный Глад, больше года тому как. Кончился Божьим попущением. Но…Все же… Да и пусты местные скотники, не слышно живности. А мясо есть, причем в изобилии. Непонятно!

Эрве, судя по кривой улыбке, понявший суть колебаний, помедлил, словно надеясь, что гости сами все поймут верно и не станут изводиться пустыми сомнениями. Затем поднялся, осенил себя размашистым крестом и, прижав кулак к сердцу, пообещал:

- В страхе перед Господом, я клянусь верно и без обмана, что буду относиться к вам с уважением и убережением, как следует сообразно долгу гостеприимства. Я стану защищать вас от всех злоумышленников и врагов. Ни волей, ни действием, ни словом я не сделаю ничего, чтобы причинить вам несчастье. И не накормлю вас ничем, что было бы противно или вредно честному христианину!

Странная улыбка едва заметно коснулась губ дамы при слове «христианину», Эрве увидел это, отнес к себе, смутился. Вымолвил, отведя взгляд:

- Простите, я не слишком-то красноречив… Но это хорошее мясо! Дичь. После того как людишки поумирали да посбегали, в окрестных лесах развелось много живности. Так что коль есть хороший лук и умение ставить силки… Олени, если положить немного соли на пенек, удивительно беспечны.

Он глянул на стол и закончил:

- Вот так и живем, хлеб за лакомство! Неделями не видим. Зато мяса в изобилии. Так что в здешних краях людей не едят.

Закончив недолгую, но выразительную речь, он сконфузился еще больше и перешел от слов к делу. Первым сунул в котел длинную поварешку, на личном примере показывая, что здесь бояться нечего. Соответственно праву и долгу гостеприимного хозяина стал разливать едово по тарелкам.

Датчанин напоказ пренебрег угощением, дивно густым и наваристым. Сие граничило с оскорблением, однако хозяин вновь сделал вид, что не заметил, и все с облегчением подыграли, не желая рушить хрупкий мир и покой. Прочие же воздали должное пище, которая оправдала все ожидания. Заморских пряностей на столе не водилось, зато премногие травы, коренья и ягоды нашли место в котле, гармонично соединившись и уприготовившись.

Один из мавров отлучился ради отправления очевидной надобности. На столе появился кувшин с неплохим вином, явно из старых запасов «на самый выдающийся день». Эрве демонстративно отведал напиток, буквально возвращая незримую оплеуху Гримру, дескать, убедись, подозрительный маловер! Беседа текла тихим ручейком - неглубоко, спокойно, приятно для уха. Поговорили о всяком, начиная с того, что городам на побережье Восточного моряпора объединяться в симмахию, сиречь союз, однако, сугубо торговый - хватит смертей бренному миру! Что сарацины безобразничают, что в городе Пассау начали ковать хорошие мечи, а в прошлом (или позапрошлом) году, оказывается, умер Санчо Великий, король Наваррский, и его владения успели растащить по клочкам беспутные сыновья.

Что-то загремело в пустых и темных лабиринтах коридоров. Послышались торопливые шаги, будто кто-то бежал, путаясь без света, спотыкаясь на каждом повороте и ступеньке. Несколько мгновений - и в зал ворвался мавр, гукая и мыча, словно душевнобольной. Одной рукой он держался за шею, сквозь пальцы проступали капельки крови, они казались смоляными на фоне смуглой кожи. В другой ладони крепко сжимал что-то, замотанное в платок. Ноша дергалась, и поначалу все решили, что глупец зачем-то принес недобитую крысу. Думали ровно до того момента, пока темнокожий не швырнул платок на стол.

- Боги... - прошептала дама, глядя на что-то странное.

Сначала оно показалось обрывком щупальца морского зверя под названием «спрут». Потребовалось несколько мгновений, чтобы всмотреться и понять, что хотя загадочная штуковина вымазана липкой слизью и едва заметно пульсирует, это не зверская конечность, а обрывок очень толстой лозы. Или лианы. В общем, что-то растительное, обрезанное, видать ножом. Из среза по каплям сочилась густая жидкость, похожая на загнившую кровь мертвеца.

- Не может быть, - выдавила женщина так, словно знала, с чем имеет дело. - Это же…

Она осеклась. Мавр показал шею, которую будто старались перепилить веревкой, взмахнул руками, изображая что-то вроде петли. Похоже, странная лоза пыталась задушить или повесить магометанина.

- Вот ведь грязное животное, - тяжко вздохнул Эрве. - Все испортил, скотина!

Присутствующие разом подняли головы. Все поняли, что происходит, но между пониманием и действием неизбежно проходит время. Трудно бывает в одно мгновение перейти от расслабленного спокойствия к осознанию того, что Смерть уже положила костлявые пальцы на глотку, и Сатана раскрыл бездонный мешок для сбора грешных душ.

Свита дамы-без-имени состояла из опытных воинов, которым не были присущи колебания, нравственные потуги, а также иные высокие материи. Но даже этим суровым бойцам требовалась хотя бы пара ударов сердца. А господину Люнуару - не требовалось. Откуда в руках гостеприимного хозяина оказался топор - никто не понял, возможно, рыцарь выхватил его из-под столешницы. Но факт остается фактом - топор (причем отнюдь не плотницкий) появился, и клятвопреступник, не тратя слов, бросился на гостей.

Это было страшно и быстро, но главная жуть происходила из мгновенного перехода от гостеприимного доброжелательства к сокрушительному насилию. Даже самые отъявленные злодеи, как правило, готовятся к злодейству, накручивают себя или хотя бы раздумывают о последствиях. Из Эрве же будто некая сила за одно мгновение вырвала душу, заменив ее на что-то иное, темное, нелюдское.

Гигантским прыжком, который человек исполнить попросту не мог, Люнуар махнул на противоположный конец стола и одним ударом развалил до зубов череп темнокожего бойца, того самого, что прибежал с грозной находкой. Топор застрял в костях, убийце понадобилось лишь мгновение, чтобы рывком высвободить оружие из головы мертвеца. И это опять же находилось за пределами сил обычного воина. Теперь сгорбленный, лохматый Эрве с горящими глазами, выставленными наружу зубами, скорее походил на обезьяну, уродливое подобие человека. Все разом схватились за оружие, но убийца уже метнулся к следующему противнику и повторил тот же прием, то есть удар с широкого - буквально из-за макушки - замаха. Бесхитростно и невероятно быстро. Второй мавр успел шатнуться в сторону, и топор обрушился на плечо вместо головы, почти отрубив руку. Бедняга завыл, захрипел, крутясь волчком, хватая болтающуюся конечность второй, целой рукой. Третий из немых успел вытащить саблю и ловко ткнул Эрве прямо в лицо. Убийца не менее ловко закрылся лопастью топора, и сталь ударила о сталь, с лязгом высекая метелку искр. Второй удар также был парирован. Но последовал и третий, и четвертый... Искры летели во все стороны, а грохот стоял, как в кузне.

Пока воины молотили друг друга, дамский лакей трезво оценил свои боевые качества и попробовал укрыться под столом. Слуга Люнуара скользнул за ним, будто седая крыса, сжимая в кулаке длинный стилет, сделанный из шила, которому заменили рукоять. При этом шевелюра непонятным образом свалилась с головы прислужника, будто волосы держались там сами по себе, а теперь решили покинуть хозяина.

- Бегите, - кратко вымолвил Гримр и без особой спешки высвободил булаву из ременной петли на поясе. Датчанин понимал, что пока он обежит стол, с мавром будет покончено, так что в любом случае завершающая схватка развернется один на один. А коль так - недостойная спешка бесполезна и унизительна.

- Боюсь, не выйдет, - покачала головой дама. Голос ощутимо дрожал, но женщина держалась с удивительным самообладанием.

- Это укажет ему следы, - она качнула головой в сторону обрывка лозы. - Пока не взойдет солнце.

Из-под широченного стола донесся истошный визг, там явно кому-то пришлось худо.

- Тогда сожгите, - посоветовал датчанин.

- Не поможет. Оно лишь часть целого.

- Ну, значит или он, или мы, - подвел итог северянин. Он крепко жалел, что не прихватил к столу щит, но чего уж теперь…

Люнуар, тем временем, обманул противника ложным замахом и резко присел, подсекая мавру ногу, тот увернулся, но убийца размахивал топором, будто оружие было сделано не из дуба и стали, а из березы и тряпок. Эрве успел рубануть еще раз и теперь уже попал в бедро, почти отрубив конечность. В стремительном развороте клятвопреступник ударил второго телохранителя - того, что остался без руки - лопастью плашмя, как дубиной. Раненый отлетел в угол, будто попал под таран. Стукнувшись о стену, сполз по ней и затих. Третий боец осел на каменный пол в темную лужу, содрогаясь в такт слабеющему сердцу, которое извергало кровь из перерубленных жил.

Рыча и хрипя, как сумасшедший волк с пересохшей глоткой, Люнуар повернулся к датчанину, последнему из противников. С каждой секундой, с каждым движением он все менее походил на человека, все больше скрючивался, словно горбун. Мышцы ходили под рубашкой волнами, угрожая порвать ветхую ткань. глаза убийцы светились алым, как подсвеченные изнутри угольками. Гримр отчетливо понял, что сейчас будет драться не с человеком. Или, по крайней мере, не совсем человеком. Он вспомнил про чудовищных ульфхеднеров из страшных сказок родины и решил, что, пожалуй, разумно будет выбрать покровителем все же не христианского бога, но Игга, что вселяет страх.

- Один, во славу твою! - гаркнул со всей силы Гримр и взмахнул булавой. Люнуар ответил звериным хрипом и бросился в атаку.

И топор, и булава - оружие, которое при разумном использовании требует лишь одного удара, однако нанести этот единственный удар бывает непросто. Особенно, если противник умен, опытен и скор в ногах. Дважды северянин почти достал Эрве, но «волкоголовый» (который таковым все же не был, но этого Гримр не знал) крутился как смазанный флюгер, и железное навершие булавы только приглаживало драную одежду. А когда датчанин в свою очередь ловко увернулся от топора и решил, что следующая сходка будет за ним, женщина взвизгнула, предупреждая. Гримр, скованный необходимостью следить за быстрым, как демон, Люнуаром, не успел отреагировать, и шило в руке прислужника ударило сзади, пробивая кольчугу. И почку.

Хотя бы с оружием в руках, неожиданно трезво и отчетливо, превозмогая слабость и ужасную боль, подумал северянин, видя, как стремительно приближается заляпанное кровью лезвие топора. А затем тоже умер.

- Жаль, - проскрежетал убийца, стряхивая с топора кровь. - Жаль… Могло бы обойтись проще. Как обычно…

Он выпрямился, с явным усилием расправил плечи, как сущий оборотень, которому тяжко перекидываться в человечий облик. Лицо злодея подергивалось, будто каждый мускул старался зажить собственной жизнью, слюна капала с перекошенных губ. Речь звучала маловнятно, едва разборчиво, как обезьянье бормотание

Безымянная гостья отступила, прижавшись спиной к холодной колонне, понимая, что бежать некуда. Выхватила из потайных ножен кинжальчик, смертельно эффективный и опасный при ударе исподтишка, но бесполезный, как зубочистка, против опытного воина с настоящим оружием.

- Жаль, - повторил убийца и клятвопреступник, меряя взглядом черных глаз последнего живого из прибывших. В глубине угольных зрачков снова заплясали красные огоньки, похожие на отблески пламени в камине. Но только похожие.

Он шагнул к ней, перехватывая страшный, окровавленный топор за конец рукояти, готовясь завершить дело одним ударом.

- Мой брат отомстит за меня, - прошептала женщина, занося клинок, не столько надеясь поразить врага, сколько ради того, чтобы погибнуть достойно. Не безвольной жертвой, а хозяином своей судьбы до последнего мгновения.

- Он отомстит… ты даже не представляешь, как!

- Возможно, - согласился мужчина, делая шаг вперед. - Но я бы на это не рассчитывал. И ты сего точно не увидишь.

- Ветру скажу имя, - быстро заговорила дама. - Воде прошепчу имя, трава запомнит имя…

Убийца склонил голову, заинтересованно прислушиваясь.

- Они услышат, запомнят, они найдут, онирасскажут, - еще торопливее забормотала женщина.

Что-то зашуршало, скрипнуло за спиной рыцаря. Он сделал шаг в сторону, повернулся так, чтобы проверить, в чем дело и притом не выпускать из виду скорую жертву.

- Имя узнаю, имя скажу…

Лоза корчилась на столе, царапая дерево колючими отростками, билась, как живая, разбрызгивая черные капли. Мужчина поджал губы, нахмурился, затем вспышка понимания осветила мрачное лицо. Убийца нечленораздельно вскрикнул, бросил полный ярости взгляд на даму, которая в это мгновение крикнула:

- Люнуар! «Loup noir» - черный волк, Шварцвольф имя твое!

С глухим воем, и в самом деле похожим на волчий, убийца бросился на нее, замахиваясь топором. Хватило одного удара, но главное уже случилось.

Ветер загудел в дымоходах, схватил пригоршню еще горячего пепла, разбросал по залу и трупам, шепча в жарком воздухе, будто живое создание. Ему ответил шелест травы за окнами, плеск воды в заброшенном пруде для карпов. Стихии повторяли друг другу одно лишь слово, стремясь запомнить, запечатлеть незабываемо в каплях и ростках.

«Шварцвольф…»

И убийца вздрогнул, чувствуя, как холодок ужаса коснулся черного сердца. Мужчина замер, погрузившись в раздумья, по-прежнему не выпуская оружие, пренебрегая мертвыми телами и тяжелым запахом свежепролитой крови.

- Господин…

- Возьми лопату! - властно приказал Шварцвольф-Люнуар, будто разом очнувшись от сна.

- Прикопаем? - понимающе осведомился прислужник. - А может…

Теперь стало видно, что слуга куда моложе, чем казалось ранее. Два-три десятка лет ему прибавляли чужие волосы, искусно снятые вместе со скальпом на манер парика, такая же накладная борода и лицо, запачканное пылью пополам с паутиной. Теперь, когда помощник избавился от маскировки, да еще и распрямился, перестав нарочито сутулиться, он больше напоминал кнехта, чем лакея.

- Идиот! - гаркнул, как сталью прогремел, Шварцвольф, и помощник испуганно сгорбился, уставившись в залитый кровью пол.

- Недоумок, - проворчал господин. - Не прикопать, а выкопать. Лозу.

- А-а-а… - буквально пропищал слуга, который не просто слуга, вздрогнув от неподдельного ужаса.

- И побыстрее, - скривился Шварцвольф. - Кажется, пришло время перевезти наше сокровище. Уберечь от лишних взоров. Здесь становится слишком людно. И небезопасно.

Помощнику было страшно, до трясучки в пальцах и взмокшей от ледяного пота рубахи. И он, превозмогая ужас, осмелился робко молвить слово против господской воли:

- А может, все-таки… Ну… это…

Он жалобно, как побитый и некормленый пес, заискивающе глянул снизу вверх, честно признался:

- Боязно мне… туда… Оно страшное.

- Недоумок, - повторил убийца и внезапно сжалился. Вернее понял, что до смерти перепуганный слуга что-нибудь обязательно начудит и принесет больше вреда, нежели пользы. А сейчас следует действовать быстро и точно, не теряя времени.

Шварцвольф покосился в сторону блондинки, подавил желание пнуть отсеченную голову, вымещая злость на мертвой плоти. Крепко сжал губы, чтобы надежнее проглотить бессмысленную ругань. Глупо, как же глупо все получилось! Всего-лишь самую малость расслабился, заслушался чужими словами, наслаждаясь властью… И вот! Хотя, если рассудить здраво, даже в таком провале - благо. Допущенная ошибка сделает жизнь куда сложнее, однако сама по себе не фатальна. Все еще можно исправить.

Можно…

Но предстоит как следует потрудиться и проявить изобретательность.

Он резким, неуловимо быстрым движением всадил топор в столешницу, злясь, в первую очередь на самого себя, неразумного и самоуверенного. Попы врут, всегда и во всем, начиная с того, что где-то есть добрый боженька, и он любит всех людей. Шварцвольф точно знал, что бог людей презирает и ненавидит. Смеется там, наверху, радуясь мучениям собственных творений. Однако насчет греха гордыни, святоши, пожалуй, в чем-то правы.

Он посмотрел на сгорбленного помощника, единственного, кому Шварцвольф дозволил прикоснуться к Тайне и служить - в обмен на жизнь и толику Милости, что дарует черная лоза. Посмотрел и неожиданно задумался над тем, что как ни крути, подручных нужно больше. Слишком уж суетное, опасное дело - устранять внезапные неприятности собственноручно.

Пользоваться Милостью в одиночку, ни с кем не делясь, это большое искушение. Но и риск! Поэтому да, помощники… они все же потребуются. Искать нужно будет, раскинув широкий бредень, не столько лишь среди людей. Но это после! А сейчас необходимо сосредоточиться на первоочередном - уйти подальше и побыстрее, скрыться, замести следы. Оставить лишь пустой воздух неизвестному, в чьи уши непослушный ветер занесет не к месту сказанные слова. Неизвестному… но явно опасному врагу, который знает куда больше положенного обычному смертному. Как и сам Шварцвольф.

- Лопату и тачку, - повторил он распоряжение тоном, от которого поддельный слуга чуть не напрудил в штаны. - Быстро! Остальное я сделаю сам. А ты собирай дорожные сумы. До рассвета мы покинем этот дом.

Помощник выдохнул, не скрывая облегчение. Торопливо побежал искать требуемое, потому что и лопаты, и тачки не относились к регулярно востребованному имуществу в старом доме.

Шварцвольф еще немного подумал и все же пнул женскую голову, как тряпичный мяч, попав ею в камин. Запах паленых волос и жженой плоти примешался к аромату вареного мяса и смраду крови.

Ночь обещала выдаться не короткой и полной забот.

* * *

Семь дней прошло и, не дождавшись в условленный день странников, им навстречу отправился вооруженный отряд. Дорога у него выдалась долгая и непростая, поскольку пришлось рассылать по окрестностям разведчиков и опрашивать встречных. Но, так или иначе, в конце концов, поисковая команда нашла и дорогу, и замок. А затем страшная весть и ужасный скандал всколыхнули округу, только-только успокоившуюся после тяжких испытаний недавних лет. В доме Люнуаров появилось много вооруженных людей в доспехах и рясах, сам герцог прислал следователей, коим предстояло тщательно изучить найденные улики. Но и так было ясно, что здесь много работы и для мирских слуг, и для служителей церкви. Потому что не простой злодей обосновался в старом замке…

Шли дни, а по соседним землям расползались страшные (и, увы, правдивые) слухи. О сошедшем с ума господине, который во времена Глада убил и съел собственных слуг, а затем не смог отказаться от богопротивного влечения к антропофагии, начав охотиться на одиноких путников. О рыбном прудике, в котором после осушения нашли множество костей, от явно мужских до самых крошечных. И многие из тех костей были расщеплены для извлечения мозга. О, без малого, сотне тщательно вываренных и отполированных черепов, кощунственно сложенных злой рукой в приделе домовой церкви так, чтобы обратить священное место в поганое капище, оскверненное злодейством.

В общем, пытливые люди многое увидели и нашли, куда больше чем хотелось бы добрым христианам. И некоторые души втайне смутились, размышляя о том, что Господь, наверное, долгие годы смотрел куда-то в иную сторону, коль допустил эти страшные деяния убийцы, людоеда, явного прислужника сатаны. На двадцать первый же день после бегства Эрве к замку примчался одинокий всадник, черный в одежде, черный волосьями, почерневший от мрачных ожиданий и горя.

Никто не знал, кто он и откуда. Одет был как человек состоятельный, но привычный к дальним дорогам и оружию. Не имелось при нем ни слуг, ни свиты, ни единой души. Никто впоследствии не вспомнил ни лица его, ни каких-нибудь примет, зато каждому, кто столкнулся с пришельцем, накрепко запомнились глаза черного человека. Взгляд его был мертв и страшен, да так, что многие шептались, дескать, и не человек то вовсе, с такими то буркалами, как из камня вырезанными.

Никто не решился заступить дорогу пришельцу, да он и лез особо в места недозволенные. Прошелся по брошенному дому, шепча что-то под нос, да так странно, будто говорил то ли сам с собою, то ли с пыльными вещами, да стенами. С каждым шагом, с каждым словом, которые больше угадывались по движениям губ, черный становился еще темнее и мрачнее, как тот, кого давит страшное, неизбывное горе.

Его хотели допросить (только смелости сначала поднабраться да воинов побольше взять, а то мало ли что), но пришелец исчез так же внезапно и тихо, как появился, словно и не было его никогда. Лишь на следующий день заметили, что вместе с ним пропало и мертвое тело - одна из последних жертв тронувшегося безумца-дьяволопоклонника. Как черный ухитрился незаметно раскопать свежую могилу, зачем ему понадобилась покойница - мыслей о том у людей было много и все разные, однако вслух обсуждать странное происшествие как-то все остерегались. Мало ли…

Пришел новый год, за ним проследовало десятилетие, так, шажок за шажком сменили друг друга шесть столетий. Голод еще не раз повторился, а с ним под руку шли война, чума и другие неприятности. Каждый раз представлялось, что уж на этот раз точно все, конец света наступил, и грядут последние времена… а времена оказывались все-таки предпоследними. Уходили в небытие свидетели, ветшали страницы хроник. Многое забылось, чему забываться не следовало. Застыло трудно различимыми буквами на страницах погрызенных мышами летописей.

Многое забылось…

Многое...

Но не все.

_________________________

Голод 1032 года случился на самом деле, описание дано по Григорию Циденкову:

https://d-clarence.livejournal.com/92119.html

Кстати, категорически рекомендуем читать его, мало кто так глубоко и профессионально копает тему голодов вообще и Поволожского в частности.

Глава 1

Часть I

Изменить судьбу

Глава 1

Абрафо сидел меж зубцов крепостной стены, свесив ноги над заиленным рвом и грустно взирал на закат. Закат был величественен и красив, он ярко демонстрировал мелкость человека по сравнению с бесконечностью Природы. Солнце опускалось все ниже, однако по каким-то загадочным причинам не наливалось багрянцем, а сохраняло весь богатейший спектр золотого цвета. Из-за этого горизонт, берег широкой реки (которую одни звали Лабой, а другие Эльбой) край густого леса, башни и крыши - все представлялось контрастно темным, лишенным серых и переходных тонов. Легкие перистые облачка, похожие на вуаль, сорванную с крутобедрой танцовщицы из сераля, отражали солнце, расцвечивая небо темно-оранжевым.

Черное и золотое - благородная палитра, наводящая на разные мысли. Или наоборот, отваживающая их, дабы освободить разум для созерцания прекрасного и в то же время преходящего. Созерцанию и размышлениям несколько мешал скандал, происходящий в одной из капелл храма. Хотя спорящие дискутировали за толстыми стенами и плотно запертыми окнами, вопли стояли такие, что слышно было на противоположной части цитадели. А то и долетали до лесов, заставляя пугливых оленей убегать как можно дальше. Ну как выскочат спорщики из-за каменных стен, да начнут причинять справедливость на все стороны света!

Абрафо поморщился, дернул плечами, навострил уши при шелесте знакомых шагов. Мирослав был единственным в роте, кто не носил обувь, подбитую гвоздиками или подковками. Колдун ходил, будто краснокожий из заморских земель, оборачивая ноги в мягкую кожу.

- Шалом! - бодро приветствовал ведьмак, ступая на площадку.

Мавр покачал головой с горестным видом. Шутки над иудейским происхождением дородного африканца по-прежнему пользовались большим успехом и не приедались буйной солдатне.

Мирослав хмыкнул и стал набивать неразлучную трубочку-люльку. Абрафо вздохнул и уставился на золотой диск в небе. Вопль из капеллы дошел до критической точки, где нормальный человек обязан был прерваться, чтобы вдохнуть. Но рев бескомпромиссно рванул еще выше.

- Хер вам, а не коммерция! - орал Сушеный Вобл так, что седые камни вздрагивали в непритворном испуге. - Изгоню менял из божьего дома! Карл, неси мой мушкет!

- Могет, - уважительно покосился в ту сторону Мирослав, - всех комарей распугал!

- Это точно, - со вздохом согласился мавр.

- А ты чего тут грустишь? - осведомился курильщик, с опаской глядя вниз (Мирослав не то чтобы боялся высоты, скорее уважительно сторонился). - Ветер дунет, подтолкнет, и все. Упадешь, хоронить потом тебя, мозги в черепушку собирать. Работа опять же стоит, клинки не точены, порох не обоссан...

- В огненное зелье не мочатся, - равнодушно поправил Абрафо. - Его терпеливо и тщательно гранулируют. Хоть и с помощью мочи, это правда.

- Ну я и говорю, не гранулирован, то бишь не обоссан! - радостно повторил Мирослав.

Оба как по команде посмотрели туда, где наособицу от прочих монастырских строений высилась пороховая мельница. Ее как раз восстановили после недавнего живописного взрыва. К счастью, мануфактурка была возведена правильно, по новому обычаю, то есть три стены кирпичные, обложенные высоким земляным валом, а четвертая, обращенная в сторону реки - из досок. Взрыв выбил ее, разнеся в клочья всю оснастку и нескольких идиотов, которые забыли первейшую заповедь зельеваров - чистить одежду! А может всего лишь одного идиота, прочие же пострадали безвинно… кто теперь скажет? Даже сам Господь Бог вряд ли успел разглядеть детали в полыхнувшем пламени, истинно адском! В общем, мельницу восстановили, работников наняли (еще бы не нанять, за такие то деньги), коммерция вновь закрутилась, обеспечивая злому и придирчивому капитану возможность ежедневно гонять монастырское воинство на стрельбище, расстреливая порох бочонками.

***

Йожин сидел в корчме и пил пиво из оловянной кружки, которая больше походила на жбан.

Хотя вечер был шумен и весел, а в заведении дым стоял коромыслом, никто не спешил подсаживаться к мрачному и угрюмому служителю церкви. Словно невидимая завеса отделила немолодого уже человека в скромной рясе от честного и достойного увеселения люда. Йожин прихлебывал по глоточку с недовольным видом, который наводил на мысль о том, что не добрый лагер плещется в жбане с ручкой в виде змеи, а перестоявшая брага, кислая и вонючая.

Ему принесли жареные колбаски с тушеной капустой, Йожин молча кивнул, однако добрая снедь так и осталась нетронутой. Острый, несмотря на солидные годы, взгляд монаха отметил пару знакомых физиономий - Отакар и Мортенсен прогуливали последние гроши перед очередным жалованьем. Наемные воины Ордена сюда нередко захаживали, поскольку хозяин цены не задирал, предпочитая брать числом посетителей. А наемникам еще и давал солидные скидки, приваживая. Ибо когда у солдата кошель полон, солдат в попойке удержу не знает, гуляет на все, оправдывая с лихвой весь прежний убыток.

Йожин сощурился и нахмурился, прикидывая, не вмешаться ли, упреждая мордобитие и прочее посудобойное нарушение беспорядков, однако нерадивые и шкодные зольдатены вели себя с умеренным приличием. Прямо таки на удивление! Хотя, возможно, просто готовили очередную шалость...

- Malum in vino, - пробормотал себе под нос святой отец, сокрушаясь о падении нравов. - Истинно говорю, satanas abscondit in hydria…

Он заглянул в кружку, повторил на всякий случай:

- В кувшине, стало быть, гнездится враг рода человеческого.

И отхлебнул, стремясь прежестоко осрамить означенного врага.

Время шло, самые невоздержанные успели напиться, пошуметь, были аккуратно побиты корчмным вышибалой и выброшены за дверь. Йожин сопровождал каждый акт выбрасывания скорбной миной и негромкой ремаркой насчет грешных тел, что воспаряют аки листья на ветру, но полет их недолог и скорбен финал. Услышь его речь кто-нибудь образованный, да хоть тот же Мортенсен по прозвищу Бывший, обязательно решил бы, что в потайных углах пастырской души скрыта поэтическая струна. Где-то очень глубоко.

Веселье тихим, естественным образом затихало. Гренадер с медикусом куда-то делись, видимо, на этот раз кредит им не обломился. С улицы доносилось довольное пение, а также громкий хрюк, переходящий в истошный визг - кажется, добрые горожане, завершая день, решили предаться старинной и почтенной забаве, то есть обильно намазали поросенка салом, пустили в самую глубокую лужу и начали ловить.

- Истинно говорят, люди просты, - прокомментировал пастырь. - И забавы их бесхитростны.

Будто проснувшись, Йожин брезгливо нюхнул потеплевший напиток и вознамерился, наконец, отдать должное закускам.

Но в этот момент напротив него сел незваный гость. Монах сдвинул брови, поставил кружку на стол и обозрел визитера мрачным, не сулящим ничего доброго взглядом. Оценил сначала сверху вниз, после наоборот, до самой макушки без шапки, чепца или иного убора, приличествующего достойному человеку.

- Ступай, дитя божье, - посоветовал он. - Я не ищу компании.

- В такой вечер каждый ищет близкую душу, - ответил негромкий, но удивительно приятный, мелодичный голосок. - Даже те, кому не по вкусу блага земные и мирские.

Йожин скрестил пальцы над миской, посмотрел на девицу, как в первый раз. Была она чернява, смугла и лишь самую малость не дотягивала до типичной цыганки, но в то же время… Мужчина не мог бы внятно сказать, почему, однако был уверен - не из цыган прелестница, отнюдь не из цыган… Может, глаза слишком светлые, может, нос не того профиля, а может, волосы не природно жесткие, а будто специально завитые мелкими колечками на раскаленном железе, как ныне принято у модниц. Неясно, в общем, но прямо скажем, симпатично.Одета она была как горожанка, небогатая, но ухоженная.

- Homo sum et homo peccator, - неопределенно вымолвил Йожин, сам не зная, почему выбрал именно латынь.

- Грех есть неизменный спутник человека, - тут же отозвалась девушка. - Ибо природа его несовершенна.

- Дитя, ты хоть думай, где и кому такую хрень речешь, - посоветовал Йожин, сохраняя внешне образ глубокой меланхолии, однако порядком заинтригованный. - Грех спутник человека… Вот так намелют себе языком на испытание водой! А потом и покаяться не успевают!

- Для этого надо, чтобы кто-то донес, - хмыкнула чаровница. - А слышишь меня один только ты, слуга божий.

- А я и донесу, - дружелюбно пообещал Йожин.

- Неа, - резко и шаловливо качнула головой девушка, так, что ее роскошная грива взметнулась черным пламенем.

- И почему это? - приподнял бровь Йожин. - Сие мой долг как честного и богобоязненного христианина. В наши то дни, когда чернокнижники пакостят на каждом шагу, макабрические хороводы тут и там, вурдалаки гложут кости в стылых могилах… И эти, как их, стрыги! Просто ужас чего творят!

- Они летают в ночи и ищут детей, оставленных няньками, хватают их из колыбелей и разрывают их тела. Говорят, они терзают внутренности младенцев клювами, наполняют свои горла кровью, которую выпили. Они зовутся стригес, - тут же нараспев ответила девушка.

- Ого, - искренне удивился Йожин. - Вот уж от кого Овидия не ждешь услышать!

- Я тебе еще и греческих классиков на сон грядущий помяну, - соблазнительно посулила красавица.

- Откуда ж ты такая умная? - полюбопытствовал Йожин.

- Книжки читать люблю. Там все сказочное и ненашенское. Матушка в служанки к благородным все подсовывала, грамоте выучила. Мне и понравилось. Что под рукой окажется, то читаю.

- С огнем играешь, девица, - глядя на девушку немигающим взором, словно удав на белого пушистого крольчонка, произнес Йожин. - Не играла бы…

- Люблю яркое, дерзкое и чтобы весело было, - та ответила прямым взглядом, где читался вызов и пламенное обещание преценных даров, коих заслужит лишь смелый.

- И сан мой тебя не останавливает, - Йожин подергал сам себя за рукав простой рясы из темно-коричневого полотна, подпоясанной вервием.

- Неа, - мотнула головой чаровница, и монах поневоле залюбовался кудрями. Йожин глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь умерить пыл и забившееся от вожделения сердце. Кольнула давняя боль. Ох, Любица, Любица, сколько лет прошло, а заноза осталась.

- Не останавливает, - пояснила она. - Все мы люди, что в рясах, что без. И, бьюсь об заклад, если ее с тебя стащить… - она коснулась тонкими пальцами того же рукава, что дергал монах. - Под нею окажется мужчина, как все. Попригожее многих.

- Ну так то уж льстить не нужно, - поморщился Йожин. - Лет двадцать назад это звучало бы в самую пропорцию. А теперь уж поздновато. Перебор, девица, перебор!

- Тогда не хужее многих, - мгновенно переиграла девушка, сопроводив завлекательные словеса хулиганской улыбкой. - А уж если под хламидой и кошель найдется…

- Вот с этого и надо было начинать, - удовлетворенно кивнул Йожин. - Молодежь… турусы на колесах поразводят, лишь время зря потратят.

Девушка глянула искоса, чуть склонив голову так, чтобы смоляные кудряшки прикрыли один глаз. Красиво и соблазнительно закусила идеально очерченную, алую губу очень белым зубиком, который пока не испортило перекусывание нитки, а также иные женские заботы и дурное питание.

- Имя-то у тебя есть, резвая юница? - спросил монах.

- А тебе в том какая надобность? - уже вполне дерзко отозвалась девушка. - Я как мечта. Назовешь ее - не сбудется.

- И то верно, - пожав плечами, согласился Йожин. - Что ж, - монах помолчал немного, словно прислушиваясь к внутреннему голосу, а затем решился. - Тогда идем.

И он добавил какую-то негромкую фразу, будто составленную из череды грохочущих булыжников.

- Чего?

- Это на старом и забытом наречии. Тебе знать не надобно. Так что, найдется здесь укромная и уютная комнатка для чтения антиков на сон грядущий?

- А то ж, - по-плебейски хмыкнула девушка.

- Тогда веди.

***

- Как вы это носите? – неожиданно и зло вопросил мавр, ожесточенно расчесывая торс и под мышками, словно завшивленный. – Не платье же, а пыточная хрень какая-то! Тесное, неудобное, холодное. И жаркое.

Он передернул плечами, добавил:

- Неудивительно, что вы всех крутите в бараний рог, от жапонцев до индейцев заморских.

- Не понял, - искренне удивился Мирослав.

- С такой одежкой вы постоянно злые и только и ищите, на ком бы выместить злобу, - с абсолютно серьезным видом сообщил чернокожий.

- А… - протянул Мирослав, немного подумал и чертыхнулся. – Ах, чтоб тебя, мавра языкастая, подловил!

Абрафо улыбнулся, но как-то безрадостно, можно сказать, с грустью. Глядя на него, посуровел и ведьмак.

- С чего вдруг поскучнел? Вспомнил еще про нашу еду? Да, пилавов сладких здесь не подают. И с бананьями препаскудно.

Но шутка отклика не нашла. Скандал потихоньку начал спадать. Отец Лукас все еще гудел, как орда польских гусар в атаке иль на гулянке, но пик уже был явственно пройден.

- А я думал, он посланника во рву утопит, - сказал оружейник. - Как тюрклеры молвят: нет человека, нет и забот.

- Нельзя, - теперь вздохнул Мирослав. - Тот из Ватикана. С папской цидулькой, перстнем и прочими цацками. Утопишь этого, приедет десяток других с парой сотен охраны. Упаримся в речку бросать. Крокодилов-то, так и не завели.

- Понятно, - отозвался мавр, и они снова немного помолчали.

- А ты чего хотел? - вдруг спросил Абрафо. - Не верю, что решил ни с того, ни с сего побродить по стене.

- На тебя посмотреть, - не стал вилять Мирослав. - А то смурной ты какой-то. Невеселый. Повесишься еще ненароком.

Ведьмак думал, что темнокожий оружейник начнет отнекиваться и вертеть кормой, как маркитанская плоскодонка на мелководье, однако вышло по-иному.

- Мое время заканчивается, - сумрачно вымолвил Абрафо.

- А… - сказал Мирослав и замолк. Пыхнул трубочкой в задумчивости.

Мавр достал из расшитого кушака компас, уже знакомый колдуну. Деревянный корпус в виде шестиугольника из темного полированного дерева, кое в Старом Свете не растет. Пластина из электрума и окошечко из прозрачного, как воздух “лесного” стекла, что лишь в Богемии дуют, используя чистейший песок Рейна. Добротная, но в то же время изящная вещица превеликой ценности, сделанная по европейскому образцу, но мастерами других краев. Только, видать, сломанная, как ни поверни ее, ярко-алая стрелка дрожит, самую малость не дотягиваясь до “норда”.

- Время истекает, - повторил мавр. Его широкое темное лицо походило на маску из греческого театра, воплощение драмы и горя, несуетливого, но глубокого.

И снова молчание повисло между ними, прерываемое типичной какофонией вечернего монастыря или военного лагеря девенаторов нового устава, это с какой стороны поглядеть.

- Жопа, - в конце концов подвел итог Мирослав.

- Gerçekten bir eşek, - согласился по-турецки Абрафо.

***

Хоть за стенами еще светило закатное солнце, и ночь задержалась, уступив настойчивому светилу, в угловой комнатке было темно. Лишь на столе горела свеча, хорошая, восковая - приятно смотреть и нюхать. Девушка опустила тяжелый засов, который больше подошел бы сокровищнице, а не каморке бедной горожанки. Хотя, по правде сказать, каморка та была велика, размером с комнату для богатого постояльца при слуге, а то и двух. Только мебели, считай, нет, стол, два стула и кровать в углу, под плотно запертыми ставнями. Вот и все, даже стояка для одежды не имеется. Девушка скинула обувку, повернулась к Йожину спиной, подняла над головой руки, прошлась как акробатка, опираясь на доски кончиками пальцев. Завлекательно глянула через плечо и, не поворачиваясь, вопросила голосом, в котором сладкий мед буквально сочился каплями:

- А что все-таки значит… ну, то, на старом языке?

- Это значит “у тебя был шанс”, - ответил Йожин.

- Что?..

- Я давал тебе шанс. Подумал, вот исчадье ада, что испытывает судьбу. Пусть же само себе назначит удел. Пусть выберет жизнь или смерть. Ты выбрала.

Девушка повернулась и шагнула в сторону, все в одно плавное движение, только уже не человеческое, а… иное. Более экономное, резкое, хищное. Так кошка прыгает на мышь.

Они застыли друг против друга, разделенные столом, пару мгновений мерялись взглядами.

- Голова простоволосая, - объяснил Йожин. - И ни одного косого пригляда от выпивох. Значит в корчме тебя видели по-иному, не как я. Ручки белые, гладкие, труда не знают. Ты никогда и никому не служила. Но главное…

Он сделал шажок, затем другой, вкрадчиво обходя стол. Девушка сдвинулась, чуть опоздав, пошла в противоположную сторону, глядя с настороженностью.

- Вас, молодых детей ночи, губит самовлюбленность, - сказал Йожин. - Овидий, ересь, соблазнение духовной особы при всем честном народе… Вы обожаете красоваться. Упиваетесь тем, какие могучие, ловкие, как скользите в море людской жизни, будто акулы. Играете с жертвами, смакуете риск. Думаете, что непобедимы. Некоторым жизнь вкладывает в голову немного ума через задницу. Но большинство таких уроков не переживает. Ты из вторых.

- Думаешь, тебе по силам вложить мне чуточку разума?.. Через зад? - осведомилась девушка. Ее улыбка по-прежнему оставалась милой, шаловливой, дерзкой насмешливой, завлекающей и так далее. Однако… что-то нехорошее читалось в изгибе красных губ, в чуть опущенных уголках. Нехорошее и опасное. Впрочем, она по-прежнему старалась выдерживать дистанцию.

- Хороший зад, - вздохнул слуга божий. - Что есть, то есть и того не отнять. Да и вообще, externum content у тебя, что надо, честно скажу - проняло до печенки. Но нет. Я тебе просто голову отрежу. И без малейших глупостей с еще теплым трупом, и не надейся.

- А сможешь? - девушка склонила указанную голову набок.

Слегка блудливая улыбка все еще сохранялась на красивом лице, словно выточенном из драгоценного дерева, однако в ней уже не было ни чувств, ни души. Привычка носить определенную маску в нужные моменты, и только. Яркие глаза полыхнули отраженным светом, как маленькие зеркальца, зрачки дрогнули, меняя форму. Девушка облизала губы и ровные, жемчужно-белые зубы длинным языком, слишком длинным и тонким для человеческого. Причмокнула, будто готовясь дегустировать драгоценную какаву.

- Сладкий запах у твоей крови, поп, - прошептала она. - Дивно сладкий, хоть ты и стар. Даже удивительно…

И сделала маленький, прямо-таки исчезающе крохотный шажок вперед, к жертве. Крохотный, но заметный, на то и рассчитанный, чтобы дрогнуло чужое сердце, расточилась в нем храбрость.

- Напрасно ты засов так хорошо задвинула, - указал монах. - Не успеешь откинуть, когда бежать станешь.

- Что?..

- Деточка, - очень доброжелательно сказал Йожин. – На мне эти фокусы можешь не пробовать. Я-то знаю вашу главную тайну .

- Тайну? - переспросила с некоторой растерянностью девица. У нее был вид, словно монах сделал нечто такое, чего делать не должен был ни в коем виде. Или наоборот, не сделал что-то крайне важное. Короче, прелестница смотрелась бледно.

- Ага, - Йожин без спешки, но с уверенностью, отточенной годами практики, достал откуда-то из-под рясы нож. Мощная крепкая железка, похожая на хлебный резак, скорее всего таковым и являющаяся. Простая, насквозь обыденная, без всяких украшений, с деревянной рукоятью. Пятна на клинке говорили о том, что далеко не всегда после использования металл удавалось протереть. Девушка против собственной воли то и дело бросала взгляды на оружие, как притягиваемая магнитом.

- Вы хищники, - продолжил Йожин. – Anthropophagos callidus et insidiosus est. Люди для вас дичь. Провиант. Мясо и кровь.

Он провел большим пальцем по лезвию, оценивая качество заточки, судя по улыбке, остался доволен. Страшнее всего казалось именно то, что ни в словах, ни в лице монаха не имелось ни капли раздражения или, тем более, злости. Спокойная уверенность и, пожалуй, легкая усталость авансом от грядущей работы, неприятной, однако весьма полезной и необходимой обществу.

- А хищник привык, что жертва боится его. Поскольку и у оборотцев, и у вас, да и вообще у любой потусторонней скотины главное оружие – не когти, не зубы и не колдовские хитрости. Страх, вот, чем вы побеждаете. Когда-то боялся вас и я.

- Не поздно начать, - порекомендовала девушка, но без прежней уверенности в голосе. – Самое время!

- Несерьезно, - поморщился Йожин. – Как сказал бы мой хороший знакомый капитан “Нихера не убедительно!” Старайся лучше, я пока не впечатлен.

На протяжении всего разговора он все время пытался обойти стол, вытеснить собеседницу дальше в угол, лишив свободы маневра.

- Так вот, - как ни в чем не бывало, продолжил экзекутор. – Я вас тоже очень боялся. Надо сказать, было с чего. Пока не познакомился с одним человеком. Он происходил из некой страны, название которой я позабыл, сложное оно какое-то. Помню, что рядом с Хиной, где пишут смешными закорючками, а не буквами. Плосколицый и узкоглазый был, просто на удивление. Вроде клан у них какой-то в Лондониуме. А может и в другой стороне, запамятовал. Давно было. Охотился тот азиятский мужичок на оборотней. Причем строго на lupus est vitiosus et formidulosus.

- Так прямо-таки и охотился?

- Истинно так.

- Шкуры драл?

- Нет. Он их ел.

- А?... Э…

- Ага, - вновь улыбнулся Йожин. – Я вот тоже охренел поначалу. А у них, оказывается, собачатину едят, причем не как у нас, с большой голодухи, а сугубо аки изысканное яство. И ежели для обычного человека псина оборотная – страшный враг и сатанинский приспешник, то для узкоглазого – вкусное мясо. С него еще и здоровье каким-то чудом получается, тот азиятец трындел, что уж почти век дороги топчет, а гибкий как в молодости, но я особо не вникал. Грех это, есть того, кто людской образ имеет, хоть и не каждый час.

- Какая отвратительная история, - ощерилась девушка. Взгляд ее метался меж дверью и окном, но и то, и другое было заперто на совесть. Сразу не вынести.

- Так вот мы и разошлись. Он мне еще ножик на прощание подарил, - Йожин взмахнул тесаком, сероватый клинок поймал и отразил неяркий лучик от свечи, девицу передернуло. - Мне это в голову и запало. Ничего в том мужичке особого не было. Не колдовал, дружины не имел. Скакал будто акробат и ногами ловко молотил, ну, проживи сто лет, и не так запрыгаешь. А псин клыкастых с душою зверя отправлял обратно к дьяволу, как счетовод. Спокойно, без сожалений и, что главное, без единой царапины для себя. Была у него палочка забавная, такими еще кроликам шеи перебивают. Малость побольше. Раз по хребтине, и очередная животина только лапками сучит. Пока не сдохнет. А сдыхают, говаривал быстро. Иные и понять не успевают, что были они живы, а теперь уже и умерли.

Девушка шагнула вперед и занесла руку, намереваясь погасить свечу. Мужчина сделал неуловимо быстрый выпад, и темноволосая чудом не осталась без пальцев. Отпрянула, дрожа от неприкрытого ужаса.

- Не поможет, - с отеческой укоризной пояснил Йожин. - Со светом, конечно, проще, но я и без него управлюсь. Не в первый раз. Так, о чем это мы… Да, вот, я долго думал над этим. Как у него все ловко получается? А когда разгадал секрет, сломал в себе страх, - монах сделал движение, будто и в самом деле переломил тростинку меж пальцев свободной руки. – Тогда-то дело и пошло на лад. И прозвали меня ваши…

- Трансильванец, - прошептала девушка губами, посиневшими от нахлынувшего ужаса.

- Ага, - кивнул Йожин с улыбкой, что сейчас казалась чуть ли не виноватой. Дескать, так уж получилось, не держите зла, господа хорошие. И сам не рад, что сложилось так, как сложилось.

- Главное – не бояться, - он вроде и вел обычный, почти куртуазный разговор, однако потихоньку, шаг за шагом, надвигался, прижимал упырицу, загонял в угол. – Когда страха в душе нет, вы, люпусы, кровососы, прочая нежить, теряетесь. И колдунство ваше через жопу fluit ius stercore… - монах перекрестился ножом. – Прости, Господи, за слово обсценное!

- В общем, красавица, - буднично подытожил вампироборец, как говорится в романах «без гнева и пристрастия». – Я тебя сейчас порешу. Хотел бы сказать «не бойся, не больно зарежу», но это уж как получится. Не будешь суетиться и драться, все пройдет быстрее и проще. Мне в мучительстве над тобой никакого интересу нет. А потом и куратора твоего.

Йожин качнул острием в сторону табурета, прятавшегося в тени. Случись здесь внезапный наблюдатель, он поклялся бы, что мгновение назад табурет был пуст, будто кошель у солдата после визита к маркитанткам. А теперь там, буквально из ниоткуда, проявилось нечто. Не человек, не зверь, не дух, а скорее присутствие чего-то непонятного, языком трудноописываемого.

- Браво, господин экзекутор, - негромко, но разборчиво прошелестело указанное нечто под аккомпанемент негромких аплодисментов. – Браво! Ныне я убедился воочию, что ваша слава произросла не из пустых слов или непомерного бахвальства. И готов засвидетельствовать, что с часа сего верю каждой истории, коя восхваляет свирепость Пса Господнего, неукротимого девенатора, отца Йожина, такоже поименованного Трансильванским Губителем, Иржи Мясником и многими другими эпитетами, всеми, как один, жуткими!

Голос был приятным, грамотно поставленным, звучал по-немецки, но с хорошо узнаваемым акцентом гишпанца. Очевидно, невидимка происходил из коренных кастильцев. Происходил – ибо так, как звучали его слова, давно уже не говорили в землях под рукой славнейшего и христианнейшего короля Филиппа IV. Йожин предположил бы, что вежливый собеседник помнил, самое меньшее, начало строительства Эскориала, а может быть и разграбление Рима славными ублюдками Карла V.

- С кем имею... ? – осведомился Йожин, развернувшись так, чтобы с равной легкостью отбить нападение с любой стороны.

- Всему свое время, почтенный, - ответил голос. – Стремление мое к определенному безличию не из дурных манер проистекает, но сложной диспозицией продиктовано. Собственно говоря, имени как такового я не имею, а называться чужим есть противно моей природе и чести. Посему благоволите некоторое время вести нашу беседу, так сказать… инкогнито.

- Искать беседы со мной, ну так себе… - Йожин снова качнул жутковатым тесаком. – Самонадеянно. Но попробуйте, любезный.

- Вы человек дела и смерти, я сие прозреваю отчетливо, - согласился Инкогнито. – Но, думаю, что смогу пробудить и укрепить любопытство ваше. По правде и по чести говоря, ныне здесь я сугубо ради пользительного общения с вами, дорогой сударь.

Трансильванец лишь приподнял бровь, изображая недоверие, но в то же время и вежливый интерес.

- Душа моя, избери себе место где-нибудь там, в уголке, дабы не мешать переговорам достославных персон, - попросил голос девицу, и Йожин отметил про себя, сколь быстро та выполнила пожелание. Создавалось впечатление, что упырица боялась Инкогнито почти так же как экзекутора, то есть мало не до смерти.

- Итак, - поощрил Йожин, сохраняя вид скучающий и непроницаемый, в душе же заинтригованный, как студиоз, которому симпатичная мещаночка показала из-под юбки ножку по самую щиколотку.

- Итак, дело меж нами следующее… - прошелестел голос.

***

- Ну… это… - вымолвил колдун.

- Да я помню, - отмахнулся мавр. - Был уговор. Я его выполню. Скоро уж.

- Да не торопись ты, скачешь, как вошь на простыне, - досадливо махнул рукой ведьмак. - Тут пара задумок есть у меня…

- Поможет?! - развернулся всем телом оружейник, вышло столь резко, что он едва не упал со стены.

- Может быть! - быстро и предупреждающе выставил крепкую ладонь Мирослав. Дескать, не гори надеждами раньше времени. - Может. Я тут всякие летописи перерывал. Нашел кое-что полезное.

- А… - потух, сгорбился мавр, опустив широкие плечи. - Наверняка про то как перетащить с того на это…

- Зришь, так сказать, в корень, - согласился Мирослав, - но чего б не попытаться?

- Не получится, уже пытались, - покачал головой оружейник. - Слишком тяжелое. На вещь или животину не перейдет. В Джебхане пробовали с каторжником… Не хотели терять мое мастерство.

Ведьмак скривился.

- Убийца, - быстро уточнил мавр. - Очень плохой.

- Верю, - вздохнул Мирослав. - До безвинных детей успели дойти?

- Нет. Я сбежал раньше. Не мог… и не хотел. Это мой… как у вас говорят… крест?

- Да, - кивнул Мирослав. - Каждый несет свою ношу.

Он задумался, попыхивая смрадной трубочкой без которой смотрелся бы так же удивительно и нелепо как Швальбе с голым поясом без тяжелой шпаги.

- Значит перенос не работает, - рассудил он вслух. - Но тут смотря как подойти. Всяко надо пробовать. Попытаемся.

- Давай попытаемся, - все с той же безысходностью согласился оружейник.

- Так что ты, это, не дури, - потребовал Мирослав. - Побрыкаемся еще.

- Побрыкаемся, - кивнул мавр, глядя на солнце, уже почти коснувшееся горизонта, все такое же величественно-золотое.

Темное лицо снова застыло в гримасе безрадостного, мучительного ожидания. Мирослав пустил клуб дыма, качнул осуждающе головой, сказал:

- Мне нужно будет знать все подробности. Кто и за что с тобой обошелся по-таковски.

- Расскажу, - пообещал мавр. - Только давай… ну, завтра, что ли. Посмотрим на закат. Красиво же!

Абрафо широким жестом указал на золотой диск. Мирослав с подозрением глянул на солнце, затем в сторону ворот и мощеной дороги.

- Хренушки там, - вымолвил он с чувством. - А не красоты. Видишь?

Темнокожий проследил за пальцем, вытянутым подобно стволу мушкета.

- Ой, - вырвалось у мавра.

- То то и оно, - скорчил физиономию Мирослав. - Третий раз вижу, чтобы Йожин так спешил, как шершнем уязвленный в самую дупу. И прошлые два ничем хорошим не закончились.

Оба собеседника поглядели на капеллу, затем на приближавшуюся фигуру отца Йожина и тяжело вздохнули в унисон.

- Ох, не к добру, - пробормотал Мирослав. - А совсем даже наоборот, к большим тяготам…

_________________________

Идея корейца, который хомячит оборотней, увы, не наша. Придумана Маккавити, он же Константин Асмолов, знатный ролевик и фантазер (в хорошем смысле). Подробно его идея описана здесь:

https://makkawity.livejournal.com/tag/посинтхан

Глава 2

Глава 2

Лаба, как и всякая уважающая себя река, напитывалась по весне талым снегом и разливалась в необъятную ширь, становясь подобием великого Нила. Хотя кто видал этот самый Нил – может, и нет его, а ученые мужи врут, сговорившись…

Мутные и грязные воды размывали берега, заливали прибрежные луга с пастбищами, подтапливали кривобокие домишки глупых простецов, которые ставили их снова и снова, надеясь, что уж теперь то Бог окажется милосерднее. Иногда такие домики срывало и несло течением, пока Лабе не наскучивало это нехитрое развлечение. Тогда развалюху выбрасывало на первую же отмель, заставляя путешественников, проходящих позднее, по сухому, задумчиво чесать затылки. Ибо вопросов возникало множество, а ответов не хватало.

Буйство стихии обычно продолжалось с полмесяца, не дольше. Зачастую, если жители ставили свечи потолще и подороже, то вода сходила всего за пару недель.

После себя разлив оставлял множество следов - вывороченные деревья, кусты, трупы невезучих людей и лошадей, тушки птиц и зверьков, застигнутых врасплох. Разумеется, в оврагах и прочих распадках, вода отступать не торопилась, пряталась под сенью яркой, еще не выгоревшей свежей листвы, чуть липкой от яростных весенних соков. Укрывшись под надежной защитой, она вступала в союз с размокшей землей, порождая топкую грязь. Туда не совались даже пиявки - забьешь пасть, да и сдохнешь с голоду! Разве что лягушки квакали, выметывая гроздья икры - будто мелкий виноград без кожицы.

Однако не зря говорят, где свинья побрезгует, там человек пройдет. А где человек не сможет - солдату все нипочем. Проползет и в таких местах, где змея брюхо протрет!

Нынче, в теплый, хотя скорее жаркий день над одним из длинных и извилистых оврагов, что в изобилии располагались в лесах неподалеку от замка, стоял несмолкаемый шум. Шум тот складывался из ругани, богохульства, злобных смешков, хлюпанья, плеска, громких команд и все это полировалось опять же забористой бранью, от которой черти в страхе поджимали шелудивые хвосты. Временами раздавались выстрелы. Мало-мальски опытный слушатель мог бы с пары миль понять, что тут происходят солдатские игрища, сиречь - воинское ученье, в условиях крайне приближенных к боевым. И нисколько бы не ошибся. Еще более просвещенный и сведущий человек уложился бы в два слова «капитан развлекается!». И тоже не ошибся бы.

Десяток солдат, держа над головами мушкеты с аркебузами (кое-кто в подражание Мирославу вздернул к небу пояс с несколькими пистолями), брели по дну оврага, утопая по грудь. А кое-кто из мелкорослых вовсе черпал грязь подбородком, плюясь и отфыркиваясь, что твой тюлень.

- Радуйтесь, что я не решил энкамисаду провести! - летал над ними довольный рык капитана Швальбе, чутким ухом прирожденного командира услыхавшего, что нехорошим образом помянули его матушку. - Бегали бы в рубахах навыпуск с ножиками в зубах. Ночью! Послушал бы я тогда ваш плач!

- Мва-ха-ха... - тихонько прошептал Мортенс, сидевший в кустах. Умника по причине болезненности в воду не загоняли, а то помрет же, и так здоровьем слаб после достопамятной встречи с Кракеном. Или вообще утонет в грязи. Ищи его потом для пристойного погребенья - весь-то овраг не сожжешь! Но в уютных, мрачных и сырых казематах отсидеться с книгою в руках не удалось - в учениях должен участвовать весь личный состав. Иначе ведь как добиться слаженной работы? Да и общая ненависть к начальству сближает до поистине братской любви. В трудном же ремесле девенаторов и сие полезно.

- Энкамисаду, ага, - продолжил фрондировать Хуго, зная, что его никто не услышит, не зря ведь забрался в столь укромный уголок, под корнями толстенного дуба, - нашелся, понимаешь, Великий Капитан! Попробуй это стадо в ночь выгнать, мигом половину потеряешь! Кто в кабак, кто в бордель, а кто и вовсе в монахи пойдет, с перепугу! Выковыривай их потом из самых глубоких келий!

Себя, разумеется, Мортенс считал непревзойденным умельцем ночных схваток, допуская, что из роты лишь сержант Мирослав может составить ему достойную конкуренцию. Конечно же, Бывший вслух эту мысль не озвучивал, от греха. Да и к чему фактическая проверка умному человеку, если и так все ясно?

Кто-то из бредущих то ли поскользнулся, то ли угодил ногой в нерукотворный силок из травы, запутанной удивительными силами природы... Не важно! Главное, что шмякнулся он превосходно, заляпав всех вокруг. Еще и мушкет притопил. Неудачника выдернули буквально за шкирку, поставили на ноги, вернув на грешную землю. Он заругался, завыл - жалобно-жалобно, как голодный волк, отморозивший хвост в безнадежных попытках наловить рыбы в проруби.

- Мордой падать можно! И даже нужно! - снова заблажил Швальбе, ходя взад-вперед по сухому (относительно) берегу. - Но, кто не сберег оружие, тот сам себе виноват! Четверть жалования долой, если выстрелить не сумеешь!

- Доорешься, - с негодованием прошептал Мортенс, - что тебя прикладом по загривку треснут! И будут, между прочим, совершенно правы! Без того скудные гроши получаем!

В подтвержденье сказанного, Бывший сунул руку в кошель, ожидаемо нащупав лишь плохо заштопанную дырку и немного мусора. Да, хорошо вчера погуляли, весьма хорошо… Кое-какие денежки у хитреца, конечно же имелись, припрятанные в нескольких надежных местах. Но плата ожидалась послезавтра, а посему, тревожить кубышку не было нужды. Кормили-то в монастыре весьма неплохо! Хуго крепче посадил на переносицу очки в серебряной оправе и продолжил старания оказаться вкрадчивым аки змий искушающий, тише всех мышей полевых.

Первый из солдат подошел к концу маршрута, туда, где тщетно пытались отскрестись предыдущие грязеброды. Вскинул мушкет, спустил курок. Порох нехотя зашипел, разбрасывая искры... Отдельные крупинки вспыхивали, перекидывали друг дружке огонек, но в целом заряд отсырел.

- Ланга, что ли?.. - прищурился, вглядываясь, Хуго.

Испанскому моряку, с которым Бывший провел немало времени спина к спине, болтаясь в Северном море на утлом плотике, срочно нужно было помочь. Человек хороший, не вредный, регулярно одалживал Мортенсену серебряную мелочишку «на приобретение полезнейших медицинских трактатов» и даже делал вид, что верит в благую цель займа.

Хуго пробормотал два гортанных слога, резко вытянул руку вперед, как стилетом ткнул.

Выстрел!

- Сантьяго! – радостно заплясал стрелок, вскинув руки вверх, размахивая дымящимся еще мушкетом, будто легчайшей тростинкой.

Испанцу нелегко было приноравливаться к непривычной суше, так что он, пусть и командовал в свое время кораблем, все еще ходил в отряде на положении капрала - вроде бы и начальник, но махонький. С другой стороны, Рамон с такой искренней, почти детской радостью отмечал свои успехи как бравого мушкетера, что заражал ею всех вокруг. А хорошее настроение дорого стоит в безрадостной по большому счету солдатской жизни.

- Не только всяким непристойным колдунам доступна правильная мудрость, - потряс обожженными пальцами Бывший, сунул в рот, скривившись. Альтруизм и помощь нежадному близкому - это прекрасно, но цена иногда оказывалась чрезмерной.

Вслед за славным капитаном-стрелком, на сухое стали выбираться и его товарищи по несчастью. Удача (и Хуго!) к ним были не столь благодушны - пальнуть сумели всего двое. Еще один гневно затряс перед невозмутимым Швальбе оружием, демонстрируя чистоту и сухость замка.

- Я порох не мочил! Не имеете права резать плату! У меня все сухое!

- А почему тогда не выстрелил? - с участливой заботой спросил Гюнтер.

- Кремень вылетел! А так ведь мог же стрельнуть! - продолжал бесноваться солдат. - Наверняка черт кремешек закатил в болото! На вред честному христианину.

- А ну-ка, прочти мне Символ веры, - прищурился командир, и честный христианин стушевался, понурился, уже понимая, что настаивать на своем более не к месту.

- Когда бешеный вервольф пасть на тебя разинет, если не побрезгует, конечно, то, что ты ему скажешь, дорогой мой человек? - с ядовитым ехидством вопросил Швальбе. – «Простите, но у меня кремень выпал! Не извольте отгрызать мне жопу, благоволите войти в положение»?

- Ну… эта… - провинившийся опустил голову еще ниже, прозревая свое будущее с точностью недешевого королевского астролога.

А неплохо капитан подтянул риторическое искусство, подумал Мортенсен. Интересно, где набрался словесной премудрости? И главное, от кого?

- В строй, неудачник! И радуйся, что на второй круг идти не заставляю!

Хорошо-то как, решил Бывший. Благость полная… Но, как известно, Господь видит все и не преминет наказать самоуверенность. Над лесом и застоявшейся водой разнесся рык Швальбе:

- Где Мортенсен?! Где этот недоделанный студиоз? А ну, вылезай из кустов, и пшел сюда, ленивая скотина! Или решил, я твою тощую задницу не вижу, вон там, у коряги?! Сейчас ты у меня три выстрела в минуту сделаешь и еще заряжание!!

- Господи, помилуй, - прошептал Хуго, крестясь. И злобно подумал, что повезло же проклятому чернокнижнику с трубкой. Как обычно, пока честные воины страдают по уши в грязи, претерпевая мучения, этот сдернул куда-то, отговорившись крайне важными делами! Знаем мы те дела, знаем! Явно же к девке какой упрыгал, паскудник усатый!

Самое забавно, что Хуго Мортенсен по прозвищу Бывший, студиозус, медикус и немножко (самую малость) доморощенный колдун - почти не ошибался. Но знать о том пока не мог…

* * *

Как говорит удивительная наука математика, всякое явление раскладывается на статистику, где есть некая середина и два плеча с крайними выражениями. Апогеями, как зовут их неграмотные алхимики. Соответственно, большая часть богопротивных малефиков была в силах… ну, скажем, кое-что сделать. Вызвать дождь, подпортить здоровье, наслать прожорливую саранчу, вытащить из мира усопших какого-нибудь призрака и далее в том же духе. То есть совершить явное, зачастую очень скверное, однако не слишком уж масштабное действо. Меньшинство - в лучшем случае один на полтыщи «середнячков» - было способно на большее. Их имена вписывали в хроники, об их злодействах рассказывали мрачные легенды. Кое-кому даже удавалось приоткрыть завесу, разделявшую миры - тварный и самосозданный, человеческий и другой. Они писали полные черной мудрости трактаты, поднимали мертвецов, создавали кадавров и плели сложную вязь заклинаний, улавливая крохи магической Силы, дабы превратить ее в ураган разрушения. На противоположном же полюсе располагалась орда неудачников, которые могли разве что молоко сквасить, норовя от всей своей греховной души наплевать в крынку, чтобы страшное колдунство хоть капельку подействовало.

Сын был в некотором роде уникальным чернокнижником, он являлся не просто неудачником, а буквально эталоном колдовской бесполезности. Все, за что он брался, обязательно шло через жопу, в лучшем случае заканчиваясь пшиком, частенько и вовсе оборачиваясь против создателя. Саранча обжирала до грунта огород самого чародея. Призванный дождь становился градом и прицельно долбил его же по макушке. От заклинаний хвори, которая должна была потихоньку отправить в могилу старого мужа, пробивало желудочными коликами молодую и неверную супругу. Вместо шальных денег являлись мытари со взысканием невесть откуда взявшихся недоимок за десять лет. Однажды злосчастный малефик намешал зелье безусловной привлекательности, и оно даже действовало, причем безотказно. Сопровождаясь полным бессилием в определенной сфере, так что радости чудесный эликсир не приносил, одно лишь огорчение. В результате бездарный колдун был награжден издевательским прозвищем, которое полностью звучало как Сын Сатаны.

Парадокс - однако, именно неспособность хоть чем-нибудь служить Злу обеспечила Сыну относительно мирную и безопасную жизнь. Для «своих» он был совершенно бесполезен и потому не участвовал в делах, где запросто можно потерять голову или душу, а то и все сразу. Для девенаторов и прочих истребителей нечисти - не опасен. Поэтому одаренные и по-настоящему злобные чародеи за редкими исключениями проживали жизни ярко, эффектно, зато коротко, горели быстро и недолго, зачастую в прямом смысле. А Сын тихонько жил себе в полуразваленной халупе неподалеку от Злибека, перебивался сбором трав для более удачливых коллег по опасному ремеслу, а также мелким доносительством на обе стороны (за которое его, собственно, и не трогали). И был, в общем, доволен жизнью. Отец Лукас временами порывался стереть неудачника с земного лика, но Йожин отговаривал. Мирослав подозревал, что экзекутор Ордена считал Сына чем-то вроде стабилизирующего элемента, одним из тех незаметных гвоздиков, на которых держатся постоянство и устойчивость мира.

Помимо иных забот Сын временами выступал посредником в нечастых, но все же случавшихся контактах условного Света с не менее условной Тьмой. Все знали, что одна только близость этакого ходячего несчастья разрушит любое хитросплетение чар, сломает предвидение, превратит хитрозакрученный план в latrina plena stercore. Йожин, как-то изрекший сие, упорно отказывался переводить с латинского наречия, о чем идет речь, но вряд ли он имел в виду что-нибудь хорошее. Так или иначе, встречи, которые организовывались у Сына, обычно заканчивались успехом. Или, по крайней мере, не заканчивались немедленным смертоубийством.

Поэтому, когда встал вопрос о неких переговорах, выбор места и посредника оказался очевиден. Тем более, что недалеко.

- Я вам скажу, эта скотина вконец обнаглела! - пожаловался Йожин. Впрочем, ухмылка на широком лице монаха говорила скорее о веселье, чем о раздражении.

- В прошлом месяце явился прям к воротам и что вы думаете?

- Порошок от блох клянчить стал, - хмыкнул Мирослав, - чего тут думать!

- А ты откуда знаешь? - подозрительно уставился на него Йожин.

- Так в месяце позапрошлом он тот порошок у меня выпрашивал, - ухмыльнулся ведьмак. - Дескать, заели вконец и не выводятся ничем. Хотел муравьев подчинить, чтобы те подгрызали опоры у домов. А получились блохи. И начали подгрызать совсем иное.

- И ты не дал, - констатировал экзекутор.

- Ага, - согласился Мирослав и уточнил. - Из сугубой вредности. Maleficorum должен страдать.

- Да он и так обижен… - милосердно заметил Йожин и осекся, задумавшись, кто в подобном контексте более уместен, Бог или Сатана.

Мирослав простецки гыгыкнул и пыхнул трубочкой. Хотя чувствовалось - ведьмак напряжен и готов ко всяческим непредвиденным событиям. Одна ладонь все время находилась близ сабельной иль пистолетной рукояти, внимательный взгляд обшаривал кустарники, плотно разросшиеся на границе тропы и леса.

Небольшая кавалькада из пяти человек следовала по тропе чуть быстрее торопящегося пешехода без обременительной поклажи. Подковы глухо постукивали по хорошо утоптанной дорожке, плюща редкую траву, что рискнула выбраться из-под земли в столь опасном для себя месте. Под густыми кронами веяло скверным ветерком, такой появляется перед закатом, принося неприятную прохладу, будто дальний отголосок гиперборейской стужи.

- Как-то зябко, - выразил общую мысль один из кавалеристов, и в самом деле ежась. - Не надуло бы… проклятием там каким-нибудь.

- Не надует, - кратко пообещал Мирослав, стряхивая на ходу выкуренную трубку. Пепел и крошечные угольки порхнули на крыльях ветерка, словно мотыльки.

- А может, стоило народу побольше взять? - тревожно спросил Гавел. - И Швальбе… Капитан везучий!

- Хватит, - отрезал Йожин. - Чай не в данжересские катакомбы спускаемся.

- Туда только всей компанией! - заржал один из всадников, прочие подхватили смех, оценив шутку. Катакомбы славного Данжереса считались хуже и страшнее парижских, а равно любых иных, включая итальянские города, чья подземная утроба была изрыта подобно муравейнику.

- Всей компанией и Вольфрама вперед, - проворчал Йожин. - Да чтоб доспехов на нем висело, как блох на барбоске…

Звучало вроде забавно, но Мирослав заметил кислую гримасу, промелькнувшую на добродушном лице святого отца. Йожин явно думал о том, что втихую обсуждали по укромным дечинским углам - приезд эмиссара, проблемы с численностью исконных девенаторов, слухи о найме второй роты.

Солнце пробивалось через кроны, как рейтары через строй испанской пехоты, то есть с превеликим трудом. Светлого времени впереди было еще на час, может чуть больше, затем придется запаливать факелы и лампы. Йожин поправил свой знаменитый тесак, ныне подвешенный к поясу открыто, в простых ножнах из дерева, рядом с не менее знаменитым крюком, будто вышедшим из лавки мясника. Общеизвестная в узких кругах легенда гласила, что крюк этот святому отцу подарила еврейская община какого-то города (вариантов называлось превеликое множество) в благодарность за освобождение от происков зловредного Агиросиона, губителя первенцев. Некоторые шептались, что в подарке содержалась некая толика глумления, тонкая аллюзия насчет свинины и Церкви, поэтому жидам надо бы вломить как следует, чтоб не шутковали впредь. Йожин слухи неизменно высмеивал, а крюк любил и преловко им пользовался, так что у свидетелей мороз по шкуре драл.

- Ну, вроде бы пришли, - предположил Мирослав, игнорируя тот факт, что весь отряд из пяти человек был конным.

Тропинка и в самом деле выпрямилась, как развернувшаяся змея, уперлась в небольшую полянку, засвиняченную мусором, щепками, тряпьем и прочими отбросами. Посередине грязного пятачка стоял дом, который ощутимо покосился весь, целиком, на одну сторону. Дом некогда был двухэтажным, но второй ярус давно превратился в скелет самого себя. Кажется, над ним поработал и ветер, и человек, ломая и разбирая с неизменным успехом. Справа от дома скособочился в противоположную сторону сарай, слева расположился сортир. Деревянная будка выглядела самой приличной постройкой и стояла почти ровно. На односкатной крыше лежало какое-то большое создание непонятной конфигурации, размером с доброго кабана. Там, где тропинка переходила в поляну, высились два шеста, увенчанных черепами. Глазницы мертвых голов пульсировали замогильным светом.

- А может, не надо?.. - боязливо предложил богобоязненный Гавел, уставившись на зловещие «ворота» и держа покрепче верную аркебузу-картечницу. - Там сильное, видать, колдунство… Ну как прямо в ад заедем?

Чех не боялся ничего тварного, будь то вампир, доппельгангер или просто наглухо свихнувшийся убийца, вообразивший себя страшным оборотнем. Но как дитя опасался призрачной нечисти. Поэтому его и взяли - опасливый глаз беду надежнее углядит.

- Фраер хренов, пижон, - пробормотал под нос Йожин и, будто в аккомпанемент его суровым, но мудрым словам, один из черепов фыркнул искрами зеленого цвета, подпрыгнул и взорвался, раскидывая горелую кость. Из дома, сквозь низенькое окошко, частично ушедшее в землю, донесся гневный и разочарованный вопль.

- Опять напортачил, - философски заметил Мирослав, не снимая, впрочем, руки с пистоля. - И все у него так.

Когда всадники миновали шесты, «кабанчик» на сортире развернулся, вытянул хвост и зевнул, клацнув поредевшими зубами. Полез на землю, по-стариковски, пыхтя и нашаривая опору задними лапами.

- Господи Иисусе, спаси да помилуй! - воскликнул один из солдат, неистово крестясь. - Что за страсть то такая?!

- Да брось, - хмыкнул Йожин, однако на всякий случай все же перекрестил огромную животину, для порядка. - Это его фамильяр.

Адский спутник меж тем ухитрился-таки слезть, потоптался на месте и пошел к дому, задрав к тучам голый, как у крысы, хвост с кисточкой на конце. При этом он громко, требовательно вопил. Учитывая размеры создания и немузыкальность, звук получался феноменально гнусным. Пришельцев огромный, толстый и облезлый кот демонстративно, можно даже сказать с презрением не замечал.

Фамильяр Сына, с легкой руки Мирослава прозванный Баюном, был личностью не менее известной и легендарной чем его хозяин. Вообще такие помощники считались очень высокой привилегией, они сопровождали только могущественных малефиков, которые давно переросли обычных мышей, жаб, кошек нормального размера и прочих пауков. За какие заслуги Сын удостоился подобной награды, оставалось тайной. Но демонический спутник, призванный облегчать колдовство и подсказывать злодейские происки, оказался столь же полезным, как решето в колодце. Он обожал спать, греться на солнце и жрать сметану в устрашающих количествах. За кадку вожделенного продукта демон в обличье кота готов был унижаться безгранично, вплоть до катания детей и угодливого мурчания. Несколько раз Баюна похищали, думая, что во всем этом есть какое-то второе дно и нужно лишь найти верный подход. Затем отпускали в силу полной бесполезности скотины, а также дороговизны сметаны.

- Кажется, нам здесь не рады, - предположил вслух Йожин, глядя поверх развалившейся крыши. - Не торопится гостеприимный хозяин встречать.

В доме что-то гремело, будто кто-то метался впопыхах, сбивая и ломая все на пути.

Кот, наконец, удостоил гостей вниманием. Покосился желтым глазом размером с яблоко, брезгливо фыркнул, выкашливая шерсть, и проорал:

- Ti è venuto in mente, vecchia scimmia rognosa!!

- Ха, итальянский, - удивился Мирослав. - Вроде бы про шелудивую обезьяну… дальше не пойму. Что за хитрое наречье?

- Ще б ти зрозумів, лиса образіна, - огрызнулся фамильяр. - Це благородна мова часів чудесного і великого Данте з Флоренції! Дикун… Марне творіння Авеля!

У Мирослава натуральным образом отвисла челюсть. Из окошка дрожащий голос, в котором смешались гнев и возмущение, ответил, столь же громко и немузыкально.

- Заткнись, блохожор, оскорбление нашего Темного Отца, выходец из чресел сифилитической демонши, - теперь перевел Йожин. - Хм, почти в рифму. Красивая все-таки мова у этих южан. Хм… а вот насчет детей Каина я что-то не понял…

Экзекутор глубоко задумался. Еще с пару минут фамильяр и хозяин ожесточенно переругивались, все также по-итальянски, причем кот пользовался классическим литературным языком, а колдун - самой низкопробной «музыкой» городского дна. Наконец хлопнула дверь, и Сын предстал во всей красе, вывалившись из проема словно колобок. Обычный дядька, ничем особо не примечательный, он выглядел как собирательный образ городского аптекаря и книгочея, лишь трошечки потороченного, как сказал бы Мирослав.

- Здрасьте, - недружелюбно пробормотал Сын, крутя в обожженных едкими эликсирами пальцах старые очки. - Ну… заходите.

- Эх, - тяжело вздохнул Гавел, опять исчерпывающе выразив общий настрой. И вынул сапог из стремени.

В халупе их ждали. Гостей с той стороны было трое, они сидели на лавке за столом, темным, старым, таким же убогим, как и все здесь. Один - уже знакомый со слов Йожина Инкогнито, присутствовавший в виде силуэта, который получается углядеть лишь боковым зрением. Глянешь прямо - вроде и нет ничего и никого, а ежели скоситься, то можно поймать образ весьма благородного, седого мужа в старинных и дорогих одеждах. Судя по всему, он был очень сильным вампиром, из тех, чья сила в наведении морока. Второй, вернее вторая казалась обыкновенной сельской дурнушкой и дурочкой. Взгляд скользил по ней, буквально не в силах за что-либо зацепиться. Каждый видел сотни таких женщин, обиженных судьбой при рождении. Веснушчатая, русоволосая, одета в платье из небеленого полотна. Со смешным реденьким веночком из увядшей и потерявшей половину лепестков сон-травы на голове и бездумными очами. Мирослав нахмурился, потому что не ощутил ни капли магии в этом жалком теле. Следовательно, девушка должна была стать временным сосудом для чего-то иного, куда более высокого порядка.

Третий же… Божьи охотники видали многое на своем веку, однако все люди вздрогнули при виде устрашающего создания. В первую очередь, Мирослав, единственный из пятерки бывший на заброшенном кладбище, где собственно и родилась Рота капитана Швальбе, девенаторов нового устава.

Существо было человекообразным, настолько, что если надеть шляпу поглубже, а лучше капюшон, можно принять за настоящего хомуса. Только страшно изувеченного невероятными болезнями, целым пучком, ведь какая-то одна хворь, даже проказа, не в состоянии так перекрутить божье творение. Именно в явном родстве с человеком и заключался весь ужас. Поневоле закрадывалась мысль - это как же надо постараться, чтобы так изуродовать оригинал, создав горбатую страхолюдину. При этом на чудище была вполне человеческая одежда, у пояса болтался хороший кинжал, рядом, на столе покоились небрежно кинутые перчатки лосиной кожи. То есть создание вполне уверенно чувствовало себя среди людей и даже появлялось в обществе.

- Ого… - пробормотал не на шутку заинтересованный Мирослав. Не смущаясь, он обошел стол и пригляделся поближе к чудищу, внимательно разглядывая, как откормленного гуся для праздника. При этом ведьмак что-то бормотал и нашептывал себе под нос. То ли колдовал, то ли просто выражал удивление.

Пришелец, в свою очередь, распрямился, будто специально предоставив возможность лучше обозреть себя. Оказалось, что горбунство сглаживало впечатление, и теперь тощага стал еще уродливее. И страшнее. Бочкообразный торс, руки же наоборот, раза в полтора длиннее положенного. Пальцы без ногтей, причем, судя по всему, последние фаланги были попросту обрублены. На короткой шее сидела круглая голова без единого волоска, покрытая язвами, а кожа свободно болталась на черепе, столько на ней было морщин и складок. Безгубый рот пересекал физиономию практически от уха до уха, подбородок отсутствовал, нижняя губа сразу переходила в черепашью шею. И на фантастически жуткой морде сверкали яркие глаза, казавшиеся чужеродными, нелепыми, приставленными ради шутки к пародии на человеческий облик. Обычные глаза ярко-голубого цвета, нормального вида и размера.

- Кокодьйо, - прошептал Мирослав. – Невероятно… Подлинный нахцерер!

- Можно и так, - неожиданно согласилось чудище. Голос его звучал странно, одновременно и чисто, правильно, и будто каждый звук членораздельной речи доставлял физическую боль оратору.

Снаружи загремел ведром чернокнижник. Снова заорал фамильяр, требуя вычесать ему колтуны под хвостом и поднести еды. Да не просто так, а со всем уважением, как подобает голой обезьяне, коя удостоилась великой чести ухаживать за адъютантом самого Маркиза Самигина, командующего тридцатью адскими легионами. Сын ответил, громогласно сообщив, что паршивая скотина получит косточку для поглодать и лишь после того как принесет хоть какую-то пользу, кроме сплошного разорения. Не все, но большинство участников переговорного процесса кривовато улыбнулись.

- Но я предпочитаю «витико», - как ни в чем не бывало, добавил голубоглазый. - Так говорили мои предки. Или «вендиго», так нас прозвали те, кто приплыл много лет назад через огромное море на больших парусниках.

- Однако настоящий кокодьйо выглядит все же по-иному. Да и не смог бы унять жажду плоти так близко от людей, верно? - негромко предположил Мирослав. - Ты не «чистый» вендиго. Ты… вернувшийся. Как тот, что оставил записки с Роанока. Верно?

Нахцерер с достоинством кивнул. Трое бойцов как по команде перекрестились. Йожин скрестил руки на груди, внимательно слушая разговор. Со стороны Инкогнито донесся иронический смешок. Девушка по-прежнему таращилась в пустоту.

- Я думал, это сказки, - вымолвил Мирослав. - Легенды, которыми успокаивают себя в ночной тьме. А оно видишь как… Но… как?! Действительно помогает растопленный медвежий жир? Отогревает начинающее леденеть сердце?

- Нет, - медленно покачало головой чудовище. Из-за почти отсутствующей шеи это движение выглядело как размеренные повороты едва ли не всем корпусом. - Но я предлагаю обсудить сие потом. У нас имеется дело.

- С тобой, что ли? - подозрительно спросил Йожин.

- Нет. Я… считайте меня охранником. Я стану защищать ваших vis-à-vis, если кто-нибудь внезапно поддастся зову истребителя всего нелюдского.

- Надо же, визави, - судя по лицу Йожина, он готов был сплюнуть, однако сдержался. - Культурная вендига!

Уродливый собеседник ответил надменным взглядом и, явно пародируя монаха, скрестил на груди длинные лапы, которые язык не поворачивался назвать руками. В полутьме дома лица прочих бойцов казались белыми, как вытесанные из мела. Хотя, следовало отдать должное, держались наемники отлично - с учетом обстоятельств.

- Спокойствие, - Йожин все же счел за лучшее подбодрить малое воинство. - Если бы нам хотели навредить, тут бы уже шла драка вовсю.

- Мудрые слова, - сказал кокодьйо, а Инкогнито снова хмыкнул.

- Хм, - опять встрял Мирослав. - Но пишут, что вернувшиеся больше всего ненавидят своих бывших собратьев. И происки зла, в целом.

- Так и есть, - согласился нахцерер.

- А как же…

- Все увидите, - непреклонно сообщило чудище. - И поймете.

- Тогда приступим, - на правах руководителя потребовал Йожин.

- И не изволите воссесть? - деланно удивился Инкогнито.

- Не-а, - мотнул головой Йожин. - Я этой скамье даже гореть в костре под культистом Торкья не доверил бы. А уж тем более мое седалище.

- Как пожелаете. Коль все доброжелательные особы в собрании, избегнем же промедления.

Будто повинуясь неслышимой команде, сельская дурнушка моргнула, ее взгляд неожиданно обрел глубину, сосредоточился на гостях с людской стороны. Странный это был взгляд… Слишком внимательный, слишком глубокий, как-то… нечеловеческий. Глаза будто зажили собственной жизнью, да и лицо преобразилось. Могло показаться, что невидимый фонарь подсветил усеянное конопушками личико, наполнил его внутренним светом. Создал глубину, непостижимую для обычного человека.

Три солдата подобрались, начали открыто уже тащить из ножен клинки, а из кобур пистолеты. Гавел прицелился из картечницы прямо в девушку. Слишком уж часто наемники видели, как такие преображения заканчивались ужасающим кровопролитием. Йожин выдвинул из деревянного футляра свой тесак на три пальца. Но удивительнее всего поступил Мирослав. Когда слабоумная изменилась, он пару мгновений смотрел на нее, будто не мог поверить собственным глазам. Затем опустился на одно колено, почтительно склонив голову, прижимая руку к груди, близ сердца.

- Мое почтение, Госпожа, - вымолвил он, отчетливо выговаривая обращение с большой буквы.

- Э-э-э… - Йожин посмотрел на бойцов, те ответили ему столь же ошарашенными взглядами. Отрядный чернокнижник был вежлив и за редкими исключениями демонстрировал каждому почтение сообразно его положению. Однако никто и никогда не видел Мирослава коленопреклоненным. Сам ведьмак однажды отшутился, что, дескать, вставал на колени давным-давно перед великим и грозным царем, и тот заповедовал больше не склоняться ни перед кем. Но то ж московитский ведьмак, у него правды о себе как ног у змеи. Или сороконожки. А сейчас Мирослав без всякого намека или требования бухнулся на пол как перед княгиней какой-нибудь. Причем явно не из страха, но по зову души, от искреннего почтения.

Загадочно!

Йожин пошевелил седеющими бровями, скорчил недоуменную физиономию. Посмотрел на девушку, на ведьмака, припомнил, отчего Мирослав люто злился, ежели его равняли с обычными ворлоками. И понял, если не все, то многое.

И так охреневшие бойцы охренели еще больше, когда отец Йожин обозначил поклон, сдержанный, однако существенно более низкий, чем слуга Божий обычно потчевал мирских господ или даже отца Лукаса.

- Госпожа, - повторил монах вслед за колдуном и въедливо уточнил. - Дева Леса, не так ли?

- Трансильванец, - девушка не удостоила Йожина ответом на его вопрос, но это само по себе отвечало исчерпывающим образом. - Сын ветра и степей, - она перевела взгляд на Мирослава. - И вы, убийцы всего чуждого.

Экзекутор тяжело сглотнул, двинул челюстями, затем спросил, явно преодолевая некоторую робость:

- Чего ты хочешь?

- Мне нужна помощь.

- Чо, бля? - плебейски вырвалось у Йожина, святой отец щелкнул челюстью так, будто кости вышли из пазов и надо было замкнуть их обратно.

- Мне нужна ваша помощь, - с поистине царственным величием повторила Дева устами своего телесного вместилища.

- Помощь убийц всего чуждого? - дерзко уточнил монах, не обращая внимания на предупреждающие гримасы и цыканье ведьмака.

- Именно так. Иногда победить чудовищ можно лишь руками других чудовищ. Вас.

Йожин быстро справился с удивлением, что, впрочем, было вполне ожидаемо от Трансильванца, который не боялся ничего по эту сторону жизни.

- Ты хочешь попросить нас о помощи? - уточнил он с деловитостью ростовщика.

- Не совсем, - покачала головой Дева, и от ее следующих слов у Йожина второй раз отпала челюсть.

- Я хочу вас нанять.

_________________________

Энкамисада - ночная атака, одна из визитных карточек испанской пехоты. В начале «Алатристе» как раз она и показана. Белые рубахи, брутальная поножовщина, все такое.

Великий Капитан - Гонсало Фернандес де Кордова (1453-1515), по большому счету, создатель знаменитых испанских терций как явления.

Пожалуй, лучшие описания вендиго/витико на русском языке даны у Сварт-Ульфа:

https://svart-ulfr.livejournal.com/438300.html

https://svart-ulfr.livejournal.com/440245.html

Глава 3

Мутный деляга, два попа и наемник, подумал Швальбе. Не по-таковски все обставляют, когда дают новое задание, да еще непростое, можно сказать деликатное и вообще. Не к добру это, не к добру… Однако положение обязывало, и капитан сделал первый ход, решив, что все тут свои, поэтому чего стесняться? Тем более, четвертого участника командного совещания солдат очень уж крепко не любил. Хоть и видел по большому счету лишь единожды.

- Добрый день, сраку в пень, - протянул Гюнтер самым оскорбительным образом, который мог позволить себе, учитывая время и место. - Кого я вижу!

Внешне капитан являл миру вид типичного разбитного солдата удачи, то есть наглого сквернообразного типа. Но в душе Гюнтер безуспешно боролся с растерянностью, потому что вот уж кого он менее всего надеялся видеть здесь и сейчас, так это…

- Мое почтение, любезный капитан! - благодушно, и (вроде бы!) искренне отозвался господин Фульчи, ловко и со всем уважением поднимаясь со стула. Встал, обеими руками пожал широкую ладонь капитана, тряся и глядя в лицо открытым честным взором. Настолько честным и открытым, что у Гюнтера застряли в глотке хамские словеса.

- Рад, рад, очень рад! - уверил «господин Фу», продолжая трясти руку Швальбе.

Хоть с момента их первой (она же последняя) встречи прошло немало времени, Антон Фульчи остался прежним - седоватый, благоообразный, средневозрастный, одет неброско, будто пуританин, но со вкусом, в платье из дорогого сукна. Все те же перстни с камешками, на которые можно купить армию не армию, но хороший кавалерийский отряд. Разве что лысина обозначилась куда заметнее, но, кажется, ее владелец не огорчался и пренебрегал обычными уловками глуповатых стареющих мужчин для маскировки плешей. Ну, хоть что-то в этом козле достойное, подумал Швальбе.

- Питаю надежды, что могу прочитать ваши мысли, дорогой капитан, - Фульчи отстранился и окатил Гюнтера доброжелательной улыбкой.

- Порицаемо святой матерью Церковью! - привычно выдал Швальбе, косясь на Лукаса и Йожина. Орденские вожди глядели на происходящее с таким видом, будто сожрали по цитрону, щедро посыпав кислую фрухту солью.

- Нет-нет, что вы, - сладко улыбнулся Фульчи. - Речь сугубо о догадке! Вот вы, mio caro capitano, сейчас наверняка глядите на меня с подозрением, вспоминаете Кристофера Янссона, коего столь удачно приговорили одной злосчастной ночью… И думаете разное, преимущественно скверное. Не так ли?

- Ага, - хмыкнул Гюнтер. - Хотя, помнится, покойник в ту самую ночь был наименьшей заботой. Но думаю в основном плохое. И невежливое.

- Истинно так! - тут же согласился Фульчи, скользкий как покрытый слизью угорь. - Но прошлое пусть достается прошлому, мы же будем жить настоящим и особенно грядущим. Минувшие разногласия не должны омрачать полезное сотрудничество, - он сделал многозначительную паузу и добавил. - Полезное для всех участников делового процесса…

Гюнтер еще раз глянул на святых отцов и спросил у них, игнорируя Фульчи:

- Этот хрен с горы теперь в деле? И партнерствует?

Лукас и Йожин переглянулись, только сейчас Швальбе отметил, что настоятель храма, прямо скажем, подсдал. За неделю страшный Вобл согнулся, будто постарел на четверть века. Теперь он выглядел на шесть десятилетий, которые и прожил, плюс-минус сколько-то. Но хуже всего было то, что старшие девенаторы молчали, так, будто нечего им было сказать капитану.

- Осмелюсь заметить, я не просто в деле, - еще приторнее улыбнулся Фульчи. - Ныне я удостоен великой чести оказаться, так скажем, связующим звеном. Осуществлять коммуникацию меж Дечином и Святым Престолом ко взаимной выгоде.

- То есть, к прибыли, - уточнил Гюнтер.

- Ну да, - кивнул Антон.

- Значит, прогнули таки орденских на коммерцию, - пробормотал, не скрываясь и не шепча, капитан.

- Хайло закрой, despreciable mercenario, maldito hijo! - приказал Вобл, прямо-таки громыхнул, как в старые добрые времена. - Помни, с кем говоришь!

Капитан хотел было вернуть оскорбление, ответить что-нибудь вроде «сам чертов сын!», но промолчал. Не из уважения или страха, отнюдь. Гюнтер чувствовал обиду и разочарование, огромные, прямо-таки вселенского размаха. Или «космического», ежели научным словом выражаться. Капитан был наемником, плевал на идеалы и не без основания считал себя прожженным циником. Католики, протестанты, земля, вера - все это для него звучало как словесная шелуха, пустой ветер. Но за время, что Гюнтер получал жалование в орденской кассе, он привык чувствовать себя не просто солдатом, который обменивает кровь и смерть на добрые талеры или «ефимки», как насмешливо звал их ведьмак. Нет, Гюнтер потихоньку-полегоньку свыкся с мыслью, что он служит Добру - именно с большой буквы. Что есть в мире и над миром, где правят несправедливость и неправедность, какая-то добрая хрень. Высшая сила. А может быть и попы не врут насчет царствия Божьего, как знать…

Лучше многих капитан видел беду, что воздвиглась над Орденом, знал, что зачастили эмиссары, везущие наперегонки послания, от которых девенаторы мрачнели и свирепели. Краем глаза и уха зацепил, о чем писалось в тех посланиях, кои требовали умножить число наемников, повесить на «услуги» бирки с четко прописанными ценами, окупать богоугодное служение. И нести звонкую монету в сундук под седалищем Урбана VIII, большого любителя расширить папские владения, все время отчаянно нуждающегося в деньгах и отдающего шесть монет из десяти заработанных на выплату долгов. Гюнтер понимал, что Deus Venántium попал в ловушку, из которой приличного выхода просто нет, поэтому, когда Орден превратится в коммерческое предприятие - вопрос лишь лет, уже не десятилетий. Дух времени, неостановимая и тяжкая поступь новации, она же magnus progressus, как сказал бы, сплюнув, Йожин.

И все же… Обидно было вновь чувствовать себя не паладином добрых дел и защитником людей, а снова… всего лишь despreciable mercenario, в точном соответствии с руганью Сушеного Вобла.

Швальбе скривил губы в недоброй и одновременно грустной ухмылке, изобразил поклон Антону, не подобострастный, а так, скорее пародию, но со смыслом, покосившись на замерших изваяниями, девенаторов. Судя по встречной улыбке Фульчи, тот все замечательно, исчерпывающе понял.

- Я рад, капитан, что старые недоразумения меж нами более не встанут, - Антон поклонился в ответ, куда мельче, но также не переходя определенную грань, за которой ирония становится глумлением.

Коммерсант и наемник теперь подчеркнуто игнорировали особ духовных, будто не стояло здесь ни отца настоятеля, ни экзекутора.

- Я так понимаю, - деловито спросил Гюнтер. - Вопрос работать или нет заказ лесных чудов, уже не стоит?

- Не вижу супротив показатиев, - столь же энергично и практично вымолвил Антон. - Я ознакомился с финансовым обоснованием этой вашей… Девы. Оно выглядит более, чем внушительно и серьезно. Аванс внесен, клады расположены строго на указанных местах. Отчего бы и не поработать?

Гюнтер считал так же, слова Фульчи могли бы сорваться и с его собственных уст, буква в букву. Однако Швальбе все же глянул краешком глаза на отца Лукаса, ожидая привычного крика и гнева, дескать, не черти, не адские порождения, но все равно суть языческие твари, антитеза светлому, божественному. Однако Лукас молчал. И капитану стало еще горше, во рту застыл непреходящий привкус желчи.

- Кстати, - мягко добавил Фульчи. - В некотором будущем на все операции будет составляться, так скажем, финансовый документ. И без подписи ответственного лица ни один боец пальцем шевельнуть не должен. Нужные специалисты еще в пути, так что пока будем работать как прежде. Но ранешняя анархия неизбежно закончится. Пусть нововведения не станут для вас неожиданностью. Это понятно?

- А то ж, - кивнул Гюнтер. - Даром и кошки не рожают?

- Грубо, - поморщился Антон. - Однако вы все хватаете прямо-таки на лету. Моя рекомендация, только не сочтите ее за навязчивость…

Он внимательно и остро глянул на капитана, Швальбе придал мрачному лицу правильное выражение, дескать, и в мыслях ничего такого счесть не имел!

- Вашу сметку приберегите. А вот вздыбленный загривок и длинный язык, наоборот, пригладьте, укоротите, так сказать. Помните, что уста мудрого пасут многих, а глупые умирают от недостатка разума. И в этом случае вас ждет замечательное будущее… - Фульчи сделал театральную паузу и добавил. - Разумеется, прибавка к жалованию также воспоследует. Порядок и учет имеют много благотворных истечений.

- Понимаю, - качнул головой Швальбе.

- Я ожидал большего энтузиазма, - недовольно поморщился Антон, складывая пальцы в замок с едва слышным постукиванием благородного металла перстней.

- Тренируюсь, - сказал Гюнтер. - Не отходя от кассы. Приглаживаю и укорачиваю, что следует.

- Отличный подход, - согласился Фульчи. - Жду… - коммерсант осекся, выдержал едва заметную паузу, продолжил, как ни в чем не бывало. - Ждем вас ближе к вечеру с планом операции.

- Буду, - Гюнтер щелкнул каблуками, вновь склонил голову.

Когда он уже взялся за дверную ручку в виде кованого цветка, холодный голос Фульчи ударил в спину:

- Кстати, дошло до меня, что в этих стенах обрел пристанище некий Вольфрам Эшенбах, еще один общий наш друг.

- Да, имеется такой, - ответил Гюнтер, застыв на пороге.

- Избавьтесь от него, - приказал Фульчи. Нехорошо приказал, с каким-то нездоровым подтекстом, вторым дном.

Гюнтер пожевал губами, повернул голову и все же запротестовал, хоть и чувствовал бесполезность этого занятия:

- Он хороший солдат. И стоит недорого. Служит за веру, а не монеты. Заменить его просто некем. Уникальный специалист…

Гюнтер умолк, позволил недосказанному повиснуть в воздухе, приглашая к обсуждению.

- Оставляю это на ваше усмотрение, - вроде бы вполне миролюбиво сказал Фульчи, Швальбе на мгновение порадовался. Однако последовавшие за тем слова убили надежду.

- Хороший, мудрый командир понимает, как следует правильно толковать волю тех, кому должен подчиняться. И как наилучшим образом ее исполнить. Помните об этом, если желаете преуспеть в обновленном Ордене.

Улыбка в очередной раз посетила физиономию Антона, хотя в этот момент она больше напоминала зловещий оскал упыря.

- Я могу закрыть глаза на ваши… так сказать, эскапады, - пообещал Фульчи. - Хоть они стоили очень и очень… дорого. В конце концов, мне вы не подчинялись, будучи привлеченным специалистом без договора и гонорара. Вольфрам - дело иное. Мы с ним договорились, лицом к лицу, ударили по рукам. И он меня предал. Такому человеку не место в новом Ордене. В обновленном Ордене.

- А Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным.

От негромких слов Йожина Фульчи перекосился, будто нежить, облитая святой водой. Но промолчал, делая вид, что не расслышал.

- Воля и подчинение, - пробормотал Гюнтер, словно пожелав лучше запомнить. Он задержался, все-таки надеясь, что Лукас и Йожин развеют морок, выгонят посланника пинками, и все будет как прежде. Непросто, тяжко, с кровью и болью, но в конце всегда можешь прошептать себе самому «то дело верное и правильное». А затем понадеяться на что-то приличнее обычного чистилища, куда попадают солдаты - в лучшем случае, поскольку не видать обычному ландскнехту рая как не протащить верблюда сквозь игольное ушко..

Нет, не случилось. Все промолчали.

Гюнтер вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, и только затем сплюнул желчную горечь с языка на старые камни лестницы в башне.

* * *

Абрафо выглянул из-под навеса, оценил перспективы небесного водопролития. С утра было пасмурно, тучи бежали низенько, а ветер тащил сырую прохладу, тем не менее, дождь вроде не ожидался. Мавр скорчил рожу, шевельнул густыми бровями, вернулся к прерванному занятию.

К широкой доске оружейник приколотил четыре плашки, так, что получилась форма для отливки. Вооружившись щипцами, мастер снял с горна тигель, где кипел свинец, и залил серебристый материал в деревянный желобок. Легкоплавкий металл почти сразу же застыл в виде брусочка длиной с локоть. Удобно хранить, а при надобности рубить на картечь, пули, а также иное, что пригодится.

Абрафо кинул пруток в ящик, к прочим, подтянул ногой табурет, сел, бездумно глядя на истекающую жаром печь. Усталость накатила, словно прибой, разом, опустошила тело и сознание. Мавр тяжело вздохнул, уставившись на красно-оранжевое пламя, вскармливаемое лучшим углем. Вяло подумал, что, быть может, стоит последовать мудрому совету колдуна с трубкой. А вдруг помогут новообретенные… не друзья, но сподвижники. Однако в душе ничего уж не осталось, надежды в том числе. Кончилась, иссякла, расточившись по капле за минувшие годы.

Абрафо вытянул перед собой руки, посмотрел на широкие ладони, покрытые мозолями, десятками шрамиков и пятнышек от кислот, угольков и прочего. Сжал пальцы в кулаки, остро, болезненно чувствуя слабость, беспомощность крепкого тела перед неизбежным.

Неизбежность… Он жил с ней много лет, бок-о-бок, деля каждую минуту, как с ненавистной любовницей, от которой не сбежать и даже не отравить потихоньку. А теперь оружейник чувствовал, насколько же он устал от подобной жизни. Смертельно, невыразимо, окончательно.

В конюшне наперебой заржали кони, мимо кузницы пробежал один из мушкетеров, кажется Линдеман - Абрафо все время путал имена беломордых. В противоположном направлении прошагал высоченный здоровяк Эшенбах, на плече у него сидел кот. Оружейник против воли скупо улыбнулся, думая, сколь неисповедимы пути людей и явлений. Трудно было найти человека, столь же непреклонного в христианской вере, как меченосец, однако сейчас Вольфрам был удивительно похож на сподвижника Аллаха Абдур-Рахмана. Ведь, как известно от любителей передавать все что услышат, оный куда бы ни направлялся, носил кота в рукаве. Воистину, достойные схожи в делах и чаяниях, неважно, в тени полумесяца иль креста они живут!

Затем Абрафо вернулся думами от высокого к низкому, то есть к собственному положению, которое иначе нежели «бедственное» и «обреченное» назвать было сложно. Скупая улыбка медленно покинула широкое лицо, растворилась без следа в морщинках. Оружейник вздохнул и, наконец, подумал, что самое время начать откладываемое уж много дней.

- … и прошу Тебя о стойкости в деле и решимости на правом пути, - тихо проговорил он, вставая.

Нельзя сказать, что темнокожий мастер хранил стойкую веру в Господина миров, чье прощение шире любого греха. Тяжко быть неверующим, когда живешь и работаешь с турками, поэтому оружейник принял ислам больше для удобства. Теперь же африканец перечислял девяносто девять прекраснейших имен Аллаха со всей искренностью, моля о стойкости в последние отпущенные дни жизни. Стойкости, храбрости, а также достоинстве, с коими должно посмотреть в лицо Смерти.

Абрафо снова глянул из-под навеса, убедился, что никто им особо не интересуется, и начал потихоньку собирать нужное в дорогу. Дорогу недлинную и последнюю.

* * *

Швальбе сидел на кривоногой, позеленевшей от мха и плесени скамеечке, уставившись на могильную плиту. Плита была солидной, внушительной, как полагается для хорошего и уважаемого человека. Добрый камень правильного цвета и замшелости, вес такой, что сама по себе уходит в землю год за годом. Кого накроешь - вовек обратно не вылезет, а это при специфике работы девенаторов иногда оказывалось весьма пользительным свойством. Камень венчает нашлепка из позеленевшей бронзы - череп, а под ним скрещенные коса и лопата. Скорбно, мрачно, романтично, с умеренной долей здорового пафоса. Под такую и самому лечь не стыдно. Разумеется, не сейчас, хотелось бы в далеком будущем.

Швальбе чувствовал, как от нездоровой сырости мокнут штаны, притом хорошие, из промасленной кожи… однако не торопился подниматься на уставшие ноги. Ничего не хотелось, только бы сидеть и сидеть дальше, бездумно глядя на могилу и шире - на кладбище Ордена, притулившееся в самой глухой части общего владения. Погост был удивительно мал для долгой истории Дечина, но капитан тому не удивлялся, ибо хорошо знал по личному опыту: могила солдата обычно там, где находит он свой конец. Если в канаву сволокли, да землей присыпали, уже хорошо. Так-то, чаще всего, раздетый труп остается там, где настигла Старуха, пополнять утробы волков да иных падальщиков. А уж под чьими знаменами ходит боец и каким богам возносит молитву, это неважно. Понятное дело, для благородных правила иные, их забальзамировать или хотя бы в соли отправить домой - дело святое и семейное, однако в Дечине с паршивой аристократией не особо сложилось. Нужда вершить добрые дела втайне плохо сочеталась со стремлением к славе, без которой дворянин не дворянин.

Шаги капитан услышал загодя, хоть и не отличался изощренным слухом - стрельба ушам на пользу не идет, как ни крути. Кто-то шуршал мягкими сапогами в опавшей листве, что умудрилась не сгнить за бесснежную зиму, ступал одновременно и тяжеловато, не по-юношески, и с невесомой плавностью, как жук-водомер. В общем, поступь выдавала человека в годах, однако сохранившего бодрость крепкого тела. Швальбе криво усмехнулся, понимая, что это не он услышал и разобрал, а ему позволили расслышать. В знак уважения, дабы бравый командир не обронил достоинство, вскочив с перепугу как ужаленный острым копьем в жопие.

- Мое почтение, - сказал Вацлав, присаживаясь рядом.

- И вам не хворать, - отозвался Гюнтер без особого пиетета, но вежливо.

Меж наемной ротой и «старыми» девенаторами отношения складывались своеобразные, по большей части нейтральные, но с хорошей примесью недоверия и опаски. Старики не особо любили тех, кто принципов не имел и вершил божью волю за серебро (а без оного, соответственно, ничего хорошего не вершил). Солдаты Швальбе за редкими исключениями вроде старого немца Эшенбаха не любили идеалистов, готовых рисковать жизнью бесплатно, за большое спасибо и наилучшие пожелания. Поэтому, когда Швальбе увидел Вацлава, он удивился, но виду не подал. Во всяком случае, очень постарался.

Старый убийца чудовищ походил на покойного Мартина, только без усов и бледного, а еще нос картошкой, лишенный благородных горбинок и прочих римских профилей. Помимо этого старик прихрамывал, едва заметно, так что неискушенный мог не разглядеть. Но Швальбе заметил и припомнил, что ранее девенатор ходил прямо. Значит, недавний «подарок»...

- Не нравлюсь я тебе, - с улыбкой, но без особой радости хмыкнул Вацлав.

- Не нравишься, - согласился капитан и добавил. - Но это к делу не относится.

Он думал, что седой воин начнет задавать какие-нибудь въедливые и глупые вопросы наподобие «чего это так» и прочее в том же духе. Послать же боевого деда как-то нехорошо, тем более, что такого пошлешь, да сам туда и сходишь со скоростью поноса в неснятых штанах перед штурмом голландского бастиона.

- И то верно, - кивнул вместо склоки Вацлав. - Все одному делу служим. Хоть и с разных концов.

Гюнтеру захотелось скабрезно пошутить насчет разных концов, и вновь капитан сдержался. Вместо шутки у солдата вырвалось:

- И гибнем одинаково.

Сказал и сам же с себя удивился - чего это я? Видать, кладбище что-то перевернуло в и бенз того паршивом настроении. Не нужно было ходить сюда, не нужно…

- Ладно, пора мне, - буркнул Гюнтер. – Собирать надо команду… На речку пойдем.

- Посиди, - широкая ладонь Вацлава чуть прижала колено Гюнтера. Характерные мозоли выдавали опытного копейщика, от ружей остаются иные следы. Да, в самом деле, ведь «старики» огнестрел как правило не любили, старались им не пользоваться, дескать шумно и малонадежно. Искусство пресечения Тьмы нуждается в точности и аккуратности, а не в адском пламени мортирных бомбардировок. Наемники (да и колдун Мирослав) считали, что боевые дедушки попросту слишком ветхие, чтобы учить новые фокусы, однако старались не делиться этими соображениями очень уж громко. Ибо чревато битой мордой.

- Не торопись.

- Э?.. - буркнул Гюнтер, гадая, что понадобилось от него здесь, средь могил, на остатках былой славы Ордена.

- Знаешь… - вымолвил Вацлав, будто и не расслышал капитана. Или просто не захотел расслышать. - А я ведь их всех знал…

- Кого?

- Их, - старик скупым, но твердым жестом обвел погост. - Тех, кто был в одном поколении со мной.

Охотники помолчали, думая каждый о своем. А может об одном и том же, кто знает?..

- И сколько их? - вдруг спросил капитан, решив, что коль попер день откровенностей, чего бы и не спросить. - Твоих, - Гюнтер подумал несколько мгновений и поправился. - Твоего поколения. Сколько их тут лежит?

Он ждал невеселый ответ, однако все же поперхнулся, когда Вацлав спокойно вымолвил, кратко, исчерпывающе, как шлепает свинцовая пуля в кирасу:

- Все.

- Э…

Гюнтер осекся.

- Все, кто удостоился погребения, - на сей раз пришла очередь Вацлава уточнить мысль. - Кости прочих рассеяны от Мазовии до Марракеша.

- Ясно, - протянул Гюнтер, не очень понимая, что еще тут можно сказать. Любые слова ныне представлялись суетными и неуместными.

- Сомневаюсь, - беззлобно произнес девенатор.

- Я солдат, - с достоинством задрал подбородок Швальбе, подкрутил усы. - Я хоронил друзей.

- Сорок лет подряд? - Вацлав посмотрел Гюнтеру прямо в глаза.

- Нет, - вздохнул капитан. - Чего не было, того не было...

Швальбе попробовал представить, каково это - сражаться и терять друзей примерно столько же, сколько сам наемник живет на свете (Гюнтер не знал года своего рождения). Получилось не очень.

- Вот именно, - в свою очередь невесело вздохнул Вацлав

Они снова немного помолчали.

- А ты чего хотел-то? - прямо задал вопрос Гюнтер.

- На тебя поглядеть, - не стал вилять, играть словесами старик.

- А зачем?

- Почему бы и нет? - иронично улыбнулся седой убийца нечисти. Гюнтер почувствовал себя очень глупо и решил пропустить реплику.

- На самом деле мне интересно, - посерьезнел Вацлав. - Было интересно.

- А теперь уж нет? - не удержался Швальбе.

- Было интересно, - повторил боевой дед, и Гюнтеру стало немножко стыдно за детскую подначку.

- Наше время заканчивается. Когда-то нас было… много. Затем как-то вдруг оказалось, что меньше полусотни. Потом два десятка. Тринадцать. И вот…

Он умолк, не закончив. В повисшей тишине было слышно, как шуршит крыльями деловитая ворона, пролетевшая над кладбищем.

- Лукас хороший человек, мудрый наставник, - продолжил Вацлав. - Он понимает всю опасность нового пути, старается уберечься. Однако не понимает, что всякой вещи есть свое время, свой черед и свое завершение. То, что создано, уже в момент своего творения обречено сгинуть. Мы знали эпоху расцвета и величия, но глуп тот, кто верит, что сие непреходяще. Великий договор между Церковью и Отцом Deus Venántium заканчивается. Рвется с обеих сторон то, чему исполнилось несколько веков. И мы уходим…

- Отец? - как бы невзначай спросил Гюнтер, затаил дыхание, надеясь, что вот-вот узнает отгадку. Орден знал и хранил уйму секретов, многое капитан знал, о еще большем догадывался. Но как и откуда есть пошли девенаторы - оставалось покрыто великой тайной. Вот, сейчас…

- И не думай, - хмыкнул Вацлав.

- Ну, попробовать то стоило, - хмыкнул Гюнтер. - Что же до конца всего, сдается мне, прежде чем вы уйдете, из Ордена сделают доходный дом. С расписками, печатями, конторскими книгами, этой… нормой прибыли, чтоб ее.

- Вполне возможно, - с удивительным спокойствием согласился девенатор прежнего устава. – И я хотел посмотреть. Один на один. Попробовать угадать, чего ты стоишь. Ведь о силе многих наилучшим образом говорит их вождь.

- И что же ты увидел?

- Разное, - загадочно улыбнулся девенатор. - Все и ничего.

- Любите вы туману напустить! - в сердцах выпалил Швальбе. - Хуже монахов!

- Старики, они как дети. Капризны и полны блажи, - подмигнул Вацлав, затем продолжил уже серьезно. - Идем, капитан, время не ждет.

- Так ты… - начал, было, Швальбе и осекся.

- Да, - кивнул пожилой убийца. - Нынче отправимся причинять добро вместе. Наняла нас, конечно, нечисть первостатейная, этого не отнять. Однако на противной стороне бляди совсем уж запредельные. Чтобы таким соли на хвост сыпануть, не жалко и своих приплатить.

У Гюнтера насчет приплаты из своего кармана имелось личное мнение, но капитан решил, что делиться им сейчас было бы неуместно, да и глупо.

* * *

- Так… - озабоченно протянул капитан, оглядываясь и прерывая длинную череду команд. - Та-а-к… А где наш пороховой мавр? Что-то я его с утра не видел. Нужен.

- Ну как же, - встрял Мортенсен. - Да только что…

Бывший осекся, поняв, что сглупил, ведь темнокожего оружейника он последний раз наблюдал в полдень, еще колокола звонили, призывая к чтению «Ангела Господня». Мирослав переглянулся с Гавелом. Сержант пожал плечами, для понятности потряс головой, мол, не видел, не слышал, ничего не знаю. На лице колдуна отобразилась богатая смесь чувств и ни капли радости. Мортенсен шмыгнул носом, как настоящий мышь, и побежал в сторону летней кузницы, где обычно работал мавр в хорошую погоду. И нынче поутру тоже гремел, звенел и стучал, а сейчас уже нет.

- Да чтоб его! - гаркнул, не сдержавшись, ведьмак. - Одно слово, негра дикая!

- Что? - резко спросил Гюнтер.

- Боюсь, он сбежал, - неуверенно предположил Мирослав. - Не дождался…

Ведьмак хватил кулаком в раскрытую ладонь.

- Вот дурень! Как же его теперь спасать?

- От чего спасать? - нахмурился Гюнтер. - Или от кого?

- Он проклят, - скривился Мирослав. - Страшно и не по-нашенски. Далекая, могильная волшба черной земли.

- И как давно? - осведомился Швальбе, недобро щурясь.

- С самого начала, - понурился ведьмак.

- И ты молчал… Среди нас терся проклятый… и ты молчал!

Швальбе закрыл глаза, выдохнул, стискивая кулаки и превозмогая неистовое желание разбить хитрую колдунскую морду в кровь, а лучше до выбитых зубов.

- Это личное проклятие, - быстро заговорил Мирослав, отчетливо понимая состояние командира и возможную перспективу для себя лично. - Печать, за которой идет потусторонний ловец. Идет не быстро, но его нельзя ни остановить, ни сбить со следа. Опасно лишь для того, на ком печать. Мы договорились, что он уйдет, когда ловец приблизится. Я хотел помочь… а он, вишь ты, сорвался прежде.

Мортенсен вернулся быстро, он молча показал старый компас, найденный в кузнице. Дорогой и ценный прибор был непоправимо испорчен, разбит молотком вдребезги. Сделать это мог лишь хозяин, то есть Абрафо.

- Точно ушел, - покачал головой Мирослав, - Решил, видно, принять судьбу. Да подальше от нас.

- Вот же ты скотина чернокнижная, - прошипел капитан сквозь зубы подлинным аспидом. Только что яд не сплюнул.

- Бля, ну виноват! - развел руками ведьмак, переживая искреннее раскаяние. - Я-то думал, получится. А не получится - так он помрет где-нибудь в отдалении…

- Вот и помрет. В отдалении, - оскалился Гюнтер.

- Да я…

- Заткнись, - потребовал капитан и глубоко задумался.

Мирослав послушно заткнулся. Обычно ведьмак не терпел подобного обращения, но тут чувствовал за собой вину и готов был претерпеть. Мортенсен виртуозно прикинулся невидимкой, подслушивая и подсматривая.

- Сколько у него времени? - резко спросил капитан.

- Мало, - пожал плечами ведьмак. - Дня три.

- И как же не вовремя! - проскрежетал Гюнтер. - Эй, Бывший! Отакара и Вольфрама ко мне!

На мгновение тем, кто был рядом показалось, что капитан слишком громко и торопливо приказал явить ему немца. Хотя с чего бы?.. Точно - показалось.

- Я могу… - начал, было, Мирослав.

- Не можешь, - мстительно осклабился капитан. - Прохлопал ушами, не доложился по-положенному, сам виноват. Ты будешь нужен. Чай не лисам хвосты крутить идем. Поэтому соображай быстро, что им сказать и как можно выручить нашего Абрамку.

- Гюнтер, там жуть, - очень серьезно и тихо вымолвил колдун. - Настоящая. Без дураков. Я видел многое, но такой печати - нет, никогда. Они пойдут на смерть.

- Неволить никого не буду. Но если добровольно согласятся негру выручать… Пусть идут. Заплатишь им премиальные как за бой, из своего кошелька.

- Да то ж пиздец, - покачал головой Мирослав. - Денег не жалко, еще сверху накину. Но без подготовки, без ритуала, без самого Абрафо… печать не расточится. Ну, положим, я сумею травок правильных найти да вензелек сплести, чтобы вытянуть скотину в тварный мир. Но тогда с охотником придется грудь в грудь сшибаться. А я боюсь даже представить, что за тварь идет по следам… И кому это можно доверить.

Поодаль замаячила внушительная фигура Вольфрама. Его пытался обогнать Отакар, да так, чтобы это выглядело как бы естественно, невзначай. В итоге, оба бугая, и поляк, и немец шли плечом к плечу, как две осадные башни в миниатюре.

- Ну, вот и думай, - приказал Гюнтер. - Выручай братанов. Но ты пойдешь со мной.

- Да шоб тебе шлях трафыв, курво йобаннэ! - в сердцах выдал Мирослав.

- Чего? - поднял бровь капитан.

- Радуюсь! - сказал ведьмак. - Выражаю всяческое одобрение указанной диспозиции! На специальном колдовском языке.

Швальбе подозрительно нахмурился, затем вспомнил, что фамильяр Баюн тоже говорил похожими словесами. Видать и в самом деле что-то чернокнижническое.

- Иди, инструктируй, - приказал он, и Мирослав шагнул навстречу двум неожиданным спасителям порохового мастера, бормоча под нос “Кому ж вензель доверить то?!”

Неожиданно Мирослав прищурился и внимательно глянул на Мортенсена. Бывший все время пытался узнать всяческие ведьмачьи секреты, в иных обстоятельствах он порадовался бы, но сейчас малорослый недоучка в серебряных очках облился хладным потом.

- Не надо, - прошептал Мортенсен.

- Ещё как надо, - кивнул Мирослав. - Радуйся. Ибо мечты сбываются. Приобщишься к потаенному полной ложкой. Если колом в глотке не повернется.

- Ой, - пискнул Бывший

Глава 4

Глава 4

Большой и до зубов вооруженный отряд всегда настораживает, заставляет подобраться даже крепких духом. Особенно, если на дворе смута, которая уж целое поколение тянется - младенцы учат первым словом «война», а затем уж «мама». Откуда люди, куда и зачем направляются, не случится ли от них больших и малых неприятностей? Опасно все … неспокойно.

Однако в этот раз деревушкам и городкам, через которые следовал отряд Швальбе, крепко свезло. Команда шла по делу, торопилась и бесчинств не допускала. Даже за провиант и фуражнаемники платили исправно. Ну, монета чуть худовата, а если рассудить по совести, то и не «чуть», но где сейчас найти необрезанное, да тем более чистое хотя бы на три пятых серебро? Особенно после «kipper-und-wipperzeit». По нынешним проклятым временам, если в монете только половина меди - уже за счастье. Так что всадников провожали взглядами неприязненными, завистливыми, а то и прямо злобными, но, по крайней мере, в спину из кустов не палили. А что плевались вслед, как это мелочи, упоминания не достойные.

Дечинские шли быстро, не задерживаясь, однако и не гнали, стараясь не вымотать лошадей и людей, потому что всякий кавалерист знает - сила полка убывает на десятую часть каждый день похода. Учитывая сложность предстоящего, собралась почти вся рота, за исключением хворых, и уже отосланных на всякие малозначительные задания, а также Отакара, Эшенбаха и Мортенсена. Их отправили с особым поручением, крайне важным и не терпящим ни малейшего отлагательства. Что именно должны были совершить три наемника, оставалось загадкой, но судя по белому, как полотно, Мортенсену и Отакару, обвесившемуся гранатами, как в последний день, завидовать им не приходилось.

Пять дней пути требовалось от конной роты, чтобы прийти в условленное место. Не слишком долгий срок, но в самый раз - хватит и полюбоваться красотами, и подумать о жизни, а также много о чем перетолковать…

Свернув с тракта, всадники углубились в лес. Извилистая тропинка вела странников прихотливыми загибами, но угадывалась хорошо, несмотря на траву и пушистый мох. Будто в компенсацию за прохладу минувших дней, солнце жарило, как в разгар лета. Деревья по бокам тропки становились все больше и старше, кое-где развесистые кроны объединялись ветками, так что получался зеленый тоннель. Поэтому духота переносилась вполне терпимо.

Вообще лес казался каким-то не лесным и тем более не чащобным. Все тихо, спокойно, будто в итальянском или французском парке, что за большие деньги обустраивают вельможам-дармоедам. Птички всякие летают по сторонам… а если присмотреться, то видно, что птички те порхают в строгом порядке, будто часовые, передающие друг другу наблюдение за отрядом. И ежели какая белка запрыгает по веткам, опять же - скачет не подальше и побыстрее от людей, как положено лесной животинке, а параллельно дорожке, словноповодырь. Поэтому кирасы и кольчуги (у кого имелись) всадники не снимали, да и оружие все время находилось под рукой.

Наемники старались не глядеть в хвост колонны, где меланхолично трясся на лошадке дядька, похожий на гишпанского гранда, только основательно траченного молью. Инкогнито, судя по всему, не менял камзол и прочую одежду аккурат со дня, когда его сердце остановилось навеки. Самое любопытное - лошади его совершенно не боялись, при том, что на природном страхе коней перед мертвечиной вампиры чаще всего и прокалывались. Определенно, упырь был крайне интересной личностью с оригинальными способностями.

- Есть у тебя знакомый на примете? - спросил Йожин, косясь на капрала Линдемана.

Йозеф Адлер Линдеман, высокий и красивый тевтонец, отпускавший волосы до плеч и, по слухам, капавший белладонну в глаза, чтобы подчеркнуть их дивную синеву, был грозой всех девиц и фрау, однако и мушкетом владел отменно. С духовником блондин оказался на ножах с самого начала. Точнее «на ножах» громко сказано, учитывая, что Йожин мог стереть немца в порошок во всех смыслах и не делал этого лишь по зову долга, но солдат и монах друг друга категорически невзлюбили. Линдеман отличался суеверностью, выдающейся даже по меркам наемников, он истово верил в колдовство и сбережение жизни в бою через «пассауское искусство», поэтому обвешивался всяческими амулетами до самой задницы. В дорожном мешке постоянно гремели разнокалиберные «гвозди из настоящего Креста Господнего» и прочий мусор. И черт бы с ним, однако, немец тырил просвирки в каждой церкви, что попадалась в странствиях, а это уже тянуло на маленькое, но все же святотатство. Спасало то, что Йожину все не удавалось прихватить негодяя с поличным. Еще Линдеман чуть ли не ежедневно обвинял Бывшего в мошенничестве, потому что Мортенсен когда-то продал ему фальшивый медальон. Студиоз отбивался, справедливо апеллируя к тому, что владелец все еще жив и умеренно здоров, поэтому коммерция была честной. Вот когда убьют - тогда и приходите с рекламациями. В роте уже начали ставки на то, кто первый из этой парочки вычерпает до дна не слишком-то и глубокую чашу терпения Лукаса или Йожина.

Немец сделал вид, что не заметил пронзительного взгляда экзекутора и задрал нос выше к небу, дескать, напраслину думаете, гражданин начальник! Двуствольный дробовик Линдемана, заряженный камнями вперемешку с битым стеклом, лежал поперек седла, демонстрируя готовность исполнить долг в любой момент.

Йожин вздохнул, думая, что слишком уж стал мягок… слишком! Давно пора кого-нибудь показательно провести через трибунал и казнить другим в назидание. Благо наемная рота представляла собой, прости господи, редкостную кунсткамеру отвратительных типусов. И не зря Лукас временами громогласно печалился о том, что непонятно, кто тут за добро, ибо компания ландскнехтусов вульгарисов есть сама по себе отвратная совокупность всех пороков, скорбь мировая и вообще гноище поганое.

Но кого?.. Сжечь того же Линдемана - все спросят (про себя, разумеется, но тем не менее...) - а почему именно этого? Чем он хуже любого иного? Да того же Мирослава, скажем? А если спалить московита, истинной вере сие наверняка пойдет во благо, зато кто будет колдовать на погибель созданиям тьмы?..

Тьфу!

Йожин удержался от плевка, перекрестил рот и только сейчас вспомнил, что Гюнтер на вопрос не ответил. Капитан, окинутый гневным взором, пожал плечами, сказав:

- Так для чего? Приметных людей много, на разные случаи. Надо знать, к чему приспособить.

- Для командования, - сумрачно брякнул Йожин.

Швальбе сначала трубно высморкался, зажимая пальцем одну ноздрю, затем поглядел в небо.

- Значит все-таки решились вторую роту заводить, - вымолвил он, в конце концов. - А помнится, некий поп всякими карами стращал и запретил даже думать над тем, чтобы еще кого нанять.

- Не поп, а святой отец, настоятель и… - Йожин осекся, махнул рукой, дескать, и так знаем. - Сам все понимаешь.

- Ага, - согласился Гюнтер. - Прискакали сложные люди из Ватикана, их мушкетом не застращать.

- Ну, как-то так. Поэтому к осени новую роту собрать надо. Зимой ее натренировать…

- И в следующем году, чтобы денежки уже вовсю зарабатывала, - подхватил капитан. - Верно?

Йожин промолчал и скорчил кислую физиономию. В последнее время именно это выражение лица у монаха встречалось чаще всего.

- Подумать надо, - качнул головой Швальбе. - Знать-то я много кого знаю, а наслышан и того больше. Но тут дело непростое. Обычного мужика с пистолем не наймешь…

- Может из… - Йожин шевельнул бровью, как бы невзначай показал большим пальцем через плечо, ни на кого конкретно, во всех наемников сразу. - Кто-то да на повышение способен продвинуться?

- Можно подумать, - осторожно предположил Гюнтер. Идея капитана явно не порадовала. - Гавел, если что, сгодится, пожалуй. Если уговорят, в чем я сильные сомненья имею. Прочие вряд ли. Московит вечно сам по себе, один на речке, шпагой подпоясанный. Эшенбах вообще паладин, у него вся тактика - помолиться и в бой, авось Боженька приберет. Прям викинг какой-то, а не христианин.

- А откель ты про викингов знаешь? - изумился Йожин.

- Книжки вумные читаю! - огрызнулся капитан. - У нас вообще-то цельная библиотека о многих тыщах томов. Или не знал?

Гюнтер скрипнул зубами и замолчал. Йожин сообразил, что тема для капитана и в самом деле болезненная - Швальбе пристрастился к чтению после того, как случилась пренеприятнейшая история с рыжей бестией по имени Кристина. Капитан искал замену водке, чтобы не спиться вконец, и нашел в неожиданном месте.

- Линдеман? - предположил после некоторой паузы святой отец. – Скотина, конечно, но дело знает.

- Красоваться больно любит, - отрезал Гюнтер. – Еще до начала боя все мысли уж о награде. Капрал отличный, но командир будет плохой.

В середине колонны возвысил голос Адам. Он сначала, пользуясь относительным затишьем, прямо на ходу, не покидая седла, вытащил из ножен и стал точить «кошачий» меч. Старое оружие выглядело диковато средь шпаг и палашей роты, но чех в свою очередь посмеивался над коллегами, объясняя, что их дрыны в тесной драке, когда пошла молотилка на все стороны без всякой оглядки, стоят немногого - длинные слишком. Короткий и тяжелый клинок будет и половчее, и поопаснее. Учитывая, что разукрашенный пороховыми ожогами боец все еще был жив, хоть и относился к первому составу роты, в его словах, как выразился бы Абрафо, скрывалась жемчужина истины. Затем Адам устроил экзамен паре новичков, пытая их каверзными вопросами на внимательность и наблюдательность. Чем была гружена телега, встреченная поутру, сколько загибов сделала тропинка и прочее в том же духе. За неправильные ответы, он щедро раздавал подзатыльники. Но не сильно, так, вразумления ради.

- Силезец? - спросил Йожин, глядя на Адама. - Умен, осторожен, опытен. На караулы просто молится, врасплох такого не застать. Разве что карликов не любит. Но это порок нестрашный.

- Надо подумать, - туманно отозвался Гюнтер. - Может быть… может. Четкий и дерзкий, это факт. Способен затащить одно какое-нибудь дело. Но вести роту от победы к победе…

Йожин громко и оскорбительно хмыкнул. Гюнтер заломил шляпу, почесал затылок и сказал:

- Ну, согласись, мы ни разу не заваливали дело целиком. Так, чтобы прямо позор-позорище.

- Да ладно тебе, - поморщился Йожин. – Ты-то все равно будешь любимой женой султана. Капитан первой роты и все такое.

- Женой? Любимой? - не понял сначала Гюнтер, затем выругался сквозь зубы и сплюнул на траву, впрочем, без особой злобы. Немного подумал и после явного колебания высказал мысль, над которой и сам Йожин ломал голову не первый день. - Думается, не уживемся мы с этим господином «Фу». Скользкий он. Поганый.

- Ну, ты ему вроде нравишься, - постарался ободрить монах, однако без убедительной веры в голосе. - Опять же, ты выгодное вложение. Хороший командир.

- Такие обид не прощают, - скривил губу капитан. - Записывают все-все и потом долго начисляют проценты. Улыбается в рожу, падла такая, а затем… Еще вот с Эшенбахом как быть, надо думать.

Гюнтер многозначительно умолк. Промолчал и Йожин. Монах подумал, что заслать Вольфрама куда подальше с очень важной надобностью (и, соответственно, убрать с глаз долой) было решением разумным, но, увы, сугубо временным. Потому что если меченосец не сложит голову, спасая мавра от его черного проклятия, проблема останется. А еще Йожин подумал, что если он знает капитана сколь-нибудь хорошо, то в некотором (и не столь уж далеком) будущем господин Антон Фульчи, он же Антуан Фуггер получит какое-нибудь интересное предложение поучаствовать в серьезном и доходном деле. Дескать, без финансового контроля ничего толком не сделается, добычу следует учесть и еще сорок бочек арестантов. И с дела того финансист уже не вернется. Всякое бывает - прилетит злодейская пуля из-за угла, оборотень схарчит некстати, да мало ли неприятных случайностей происходит?

Обдумав сие, отец Йожин хотел было сказать, чтобы капитан и в мыслях такого не держал, но поразмыслил еще, покрутил думу с разных сторон и ничего говорить не стал.

Пока руководство совещалось о высоком и важном, Рамон Ланга подкрутил усы и, достал из седельного вьюка маленькую, но ладную гитару с пятью сдвоенными струнами. Негромко, но красиво взял первые переборы, а затем опять же негромко запел. Слова были испанские, но учитывая национальный винегрет роты, все худо-бедно понимали друг друга, нахватавшись языковой практики. А пел малагийский корсар отменно, в точности как следует – с душевностью и проникновенностью, аж слезу вышибал:

Против конных выставим мы пики,

Защитят стрелки от пикинеров!

Здесь на всех одна душа, одна здесь вера,

Пусть прольется кровь в защиту королевства!

Красный крест бургундский пусть над над нами вьется,

О сынах Сантьяго слава разнесется!

Рота пикинеров фланги прикрывает

Только тот свободен, страха кто не знает!

Ты дерись за брата, умри за королевство,

Живи лишь ради мира в великой империи.

Некому похвастать нашим пораженьем -

Мы сдаемся в плен Смерти лишь одной!

Из кольчуги горжет и колет из кожи,

И нагрудник враг пробить никак не сможет.

Поднимите пики с песнею до неба!

Нечего бояться - ты в колонне терции!

- По-моему, нас ведут, - предположил Гюнтер, оглядываясь и придерживая коня, так, чтобы поравняться с колдуном. Капитану было не по себе, хоть он и форсил, как положено бравому командиру.

- Ага, - негромко подтвердил Мирослав. - Но это к добру. Под таким приглядом бояться нечего.

- Как тогда? - уточнил Гюнтер. - С паршивыми подземными карлами?

- Именно, - кивнул ведьмак.

- Ну, коль так, ладно, сойдет, - успокоился капитан и даже перестал хвататься за шпагу при любом шорохе в придорожных кустах.

Теперь уже Мирослав тронул поводья, сдерживая лошадь, пропустил мимо себя колонну наемников, идущих где попарно, а где «змейкой», в шахматном порядке. Дождался вампира, который отлично чувствовал себя днем и не собирался сгорать до пепла и сажи, как большинство сородичей.

- Чего изволите? - куртуазно поклонился высокопоставленный проводник, он же связной между исполнителем и заказчиком, он же в определенной мере заложник.

- Слушай, ну можешь же говорить по-человечески, - поморщился ведьмак.

- Могу, - легко согласился вампир. - Но так интереснее. Кроме того, изящная речь - визитная карточка мужчины и вообще достойного человека.

Вычурная красивость языка исчезла, теперь лишь специфический, густой как мед акцент говорил о том, что Frühneuhochdeutsch лютеровского образца для Инкогнито не родной.

- Ну, разве что… - проворчал ведьмак.

Теперь колдун и упырь неспешно ехали бок о бок, за ними был только Вацлав. Старый девенатор казался дремлющим и вообще безобидным, как прадедушка почтенного семейства, который может лишь размоченную в молоке краюху пососать беззубыми челюстями. Однако Швальбе не сомневался, что если красноречивый упырь хотя бы дернется как-нибудь подозрительно - не жить кровососу, притом самым неприятным образом. Судя по тому, как неспешно, с подчеркнутой аккуратностью двигался вампир, он тоже прекрасно это понимал.

Мирослав понятия не имел, что такое «визитная карточка», но уточнять не стал, дабы не показаться деревенщиной неотесанной. Поэтому спросил иное:

- А тебе-то все это зачем?

- Что именно, - осведомился Инкогнито.

- Вот это вот, - Мирослав широким жестом обвел деревья, траву, птиц, солнце, пробивающееся настырными, жаркими лучами сквозь листву. - Твой интерес в чем?

Против ожиданий вампир задумался, во всяком случае, загадочное выражение на бледном лице под широкополой шляпой примерно соответствовало человеческим представлениям о тяжкой думе.

- Можно сказать, это присяга, - негромко ответил он.

- Чего?.. - изумился ведьмак.

- Вассальная присяга, - терпеливо пояснил Инкогнито. - Служение иному господину.

- Все равно не понял, - качнул головой Мирослав. - Вы же все адскому сатане под хвостом лобызаете, с огромным, так сказать, наслажденим.

- Это не так, - слабо, но с очевидным превосходством улыбнулся Инкогнито. - Люди вообще плохо понимают, что такое ад, дьявол и все его воинство. Поверь, действительность ничего общего не имеет с котлами, смолой и прочими ужасами, порожденными слабой фантазией смертных. Хотя здесь, конечно, перед нами возникает сложный философский вопрос, о какой именно действительности имеет смысл говорить?.. Ну, так или иначе, я не служу Создателю Знаний, которого вы зовете Отцом Лжи. Скорее…

Он вновь задумался. Мирослав ждал, понимая - вот прекрасная возможность узнать что-нибудь интересное, необычное. Ну, или впустую выслушать очередную байку от нежити, тут как повезет. С другой стороны даже хорошая небывальщина помогает скоротать долгий путь, отчего бы и не послушать?

- Скажи, чернокнижник… - начал в итоге вампир, и Мирослав едва удержался, чтобы не врезать кровавому сосуну пистолетной рукоятью прямо в лоб. Но все же смирил порыв, отверзнув уши.

- … Не казалось ли тебе странным все, что происходит в мире?

- А то ж, - фыркнул Мирослав. - Еще как! Вот взять, например, этот бардак. Все хотят мира, только мира и ничего, кроме мира. И воюют за него… а сколько уже, кстати, воюют? Посчитать надо. Это ж лет без малого тридцать получается… а все равно границы примерно теми же останутся. Только народу поляжет тьма тьмущая.

- Да не о том речь, - поморщился уже Инкогнито. Ведьмак подивился, насколько теперь немертвый покойник смахивал на человека. Обычный пожилой аристократ, только в очень старом и заношенном платье, но это как раз нормально, даже благородные нынче не стесняются перелицовывать дорогую одежку. «Accommodatio», так это вроде называется? Или «fixture»... Мирослав не был силен в латинской мове. Приспособленчество, короче говоря.

- Ты никогда не обращал внимания, как сильно изменился подлунный мир, ну, скажем… за минувший век?

Ведьмак остро, неприятно глянул исподлобья на вампира, тот хмыкнул, дескать, я знаю, и ты знаешь, но прямо не скажем и сделаем вид, что ничего и не говорилось вовсе.

- Не особо, - холодно сказал Мирослав. - Все как обычно, кусаетесь, грызетесь, всякую пакость творите. А мы вас потом закапываем.

- А напрасно, - Инкогнито снова улыбнулся с раздражающей снисходительностью. - Был бы ты чуть внимательнее, заметил бы, как переменилось все вокруг. И солнечный, и лунный миры. Например, взять моих соплеменников. Nobles hijos de la noche времен Юстиниановой чумы или Каролингов не уступали по мощи иным богам языческих времен. Божкам, скорее, но все же! Убить их мог разве что эпический герой… или святой, притом настоящий, а не те шарлатаны, чьи кости вы растаскиваете по своим капищам. Одна лишь мысль о том, что смертные могут как-то навредить Brucolaco или Estruch способна была разве что насмешить. Даже во времена великой войны между gabachos и пожирателями овсянки удивление скорее вызывал тот, кто не мог обернуться туманом. Охотящегося в ночи трудно было погубить даже холодным железом или ударом серебряного клинка в тень. Не говоря уж о стали. И тем более, плебейском свинце.

Вампир скорчил непередаваемую рожу, показывая всю глубину благородного отвращения к презренному огнестрелу, и многозначительно закончил вопросом:

- А теперь?..

Мирослав крепко задумался, катая в голове мысли, будто гальку, отполированную тысячелетними волнами.

- Вижу, ты начинаешь понимать, - с легким одобрением кивнул Инкогнито. Жест выглядел странно, дергано, будто вампир вспоминал, как надо вести себя по-человечески, заново приноравливаясь к обыденным действиям.

- Это слабо заметно… или вовсе не заметно людям, чья жизнь и память едва ли укладываются в полстолетия, да и то ежели повезет. Но явно и очевидно для тех, кто может перебирать воспоминания хотя бы за пару веков.

Судя по тону и странному звуку в конце предложения, Инкогнито хотел тяжело вздохнуть, но учитывая, что вампиры не дышат, у кровососа не получилось.

- Так ты к чему это… - начал рассуждать вслух Мирослав. - Хочешь сказать, мир меняется? И вам тоже как-то приходится под него прогибаться?

- Мой дорогой короткоживущий друг, - снова покровительственно улыбнулся вампир. - Который живет все же чуть дольше своих соплеменников, хоть и скрывает это. Мир всегда меняется. Даже камень грызут время, ветер и вода. Вопрос в том, как он меняется.

- И как же? - решил идти напролом ведьмак. - Вы стареете? Теряете силу? Ищете, к кому бы приткнуться, пока совсем не обмельчали? А почему? Что такого случилось?

- Dictum sapienti sat est, - сообщил с кривой ухмылкой Инкогнито, демонстрируя впечатляющие зубы. Колдун видывал и побольше, однако следовало признать, не часто. Странно, что при таких кусалках Инкогнито говорил чисто и разборчиво. Или они складывались как у гадюки?..

- Позволю себе встречный вопрос, - вежливо сказал вампир.

- Да?

Мирослав ответил с ленцой, щурясь на солнце, как раз щедро плеснувшее жарких лучей сквозь обширную прореху средь ветвей. Ведьмак покосился на упыря и отметил, что дневное светило того все же не радует, Инкогнито сдвинул шляпу ниже и подтянул перчатки, чтобы ни клочка бледной кожи не открылось полуденному солнцу. Мирослав представил, как выглядел бы носатый собеседник в темных очках, вышло забавно.

- Тебе-то все это зачем? – вампир в точности скопировал прежний вопрос, а также интонацию ведьмака. – Очевидно же, не лежит у тебя к этому душа. Тебе бы спасать вашего оружейника.

- Капитан приказал. Приказ командира должно исполнять, - механически отозвался колдун.

- Но ведь не только? – улыбнулся краешками губ вампир. – Рискну предположить, что с некоторых пор возник еще один мотив?

Ведьмак полоснул взглядом, как саблей, коротко и зло. За спинами резко переступил ногами конь Вацлава, будто всадник за одно лишь мгновение вышел из спячки, напружинился, готовясь ударить. Инкогнито поднял руки в демонстративном жесте, показывая, что безоружен и преисполнен самых добрых намерений.

- Помилуйте, - сообщил он. – Никакого колдовства. Просто наблюдательность. Вы, любезный, питали к сему предприятию заметную и абсолютно искреннюю антипатию, неприязнь. До вчерашнего дня, сказал бы я. А затем что-то изменилось, отвращение ушло. Вы будто изыскали некие тайные, прежде не раскрывшиеся достоинства этой, так сказать, авантюры. Ну не золото же, в самом деле? Искомый металл человек вашиего опыта мог бы заработать куда проще и больше, игнорируя столь опасные приключения. Отсюда и мое любопытство. Ничего более.

Мирослав помолчал немного, слегка раскачиваясь в такт движениям лошади, Инкогнито ждал, терпеливо, как и положено созданию, для которого месяцы, что для человека мгновения. Ведьмак закрыл глаза и попробовал отогнать видение, что преследовало его день за днем. Обычное воспоминание потихоньку ветшает, теряет краски, но не это… Оно лишь с каждым разом наполнялось жизнью, обретало пугающую реалистичность.

Зимний лес под серебристой луной. Кругом хлад и резкая белизна зимы. Черное и серое - промерзшая земля и низкое темное небо. Снег опускается медленными хлопьями. Пушистые, мягкие и одновременно игольчато-колкие снежинки танцуют, устилая вымерзшую траву. Тишина смерти, тишина забвения. Снег укрывает тела бившихся насмерть, и людей, и нелюдей мягким пологом, закрашивает белым и черным цветами. В смерти и во тьме все едины.

Осталось лишь сияние меча. Тяжелого двуручного оружия непривычной формы - клинок широкий, без долов. И острия нет, стальная полоса обрезана под прямым углом. Темная гравировка на стали клинка. Буквы складываются в короткую фразу. Одна и та же надпись с обеих сторон.

Iudicium et Retributio

Правосудие и Воздаяние

- Я хочу получить награду, - тихо вымолвил чернокнижник. – Награду, которая стоит немало и дается непросто.

- А-а-а… - протянул Инкогнито после долгой паузы. – Теперь понимаю. Не знаю, о чем идет речь, но если желаемое способны дать лишь Ее руки… Что ж, соболезную.

Мирослав закусил губу, придерживая готовое сорваться с языка «еще кровосос меня жалеть станет».

- Кстати, а вот и мой… коллега, - с легкой заминкой сообщил вампир. - Тот, кого вы столь невежливо именуете «кокодьей».

- Не вижу, - скептически глянул поверх лошадиной головы Мирослав.

- А он есть, - покачал головой давно умерший испанец. - И ждет нас впереди, на живописной полянке примерно в шести минутах столь же неспешной езды.

Ведьмак с подозрением глянул на вампира. Тот в очередной раз оскалился в ухмылке, теперь совершенно не благородной, и сказал:

- Мы обмельчали, что есть, то есть. Но не все. И не во всем. Надо предупредить ваших дозорных, а то перепугаются, баталия приключится. Это весьма нежелательно. Драка только ждет нас, и будет она прежестокой, я полагаю. В самый раз для людей._________________________

«Kipper-und-wipperzeit» - период 1618-1623 гг., когда германские княжества занялись обесцениванием своих и чужих монет в эпических масштабах. С эпическими же последствиями, которые сказывались еще много лет.

«Хорошие монеты исчезли из обращения и налоги платились обесцененной валютой. Реальная стоимость дохода в Наумберге упала почти на 30 процентов. Цены взлетели, так как торговцы требовали мешков с плохими монетами за основные товары: стоимость буханки хлеба во Франконии подскочила на 700 процентов в период между 1619 и 1622 годами» Питер Х. Уилсон, «Тридцатилетняя война: европейская трагедия»

Песня Рамона конечно же «Himno de Los Tercios».

https://www.youtube.com/watch?v=ctmW8aWk6B8

Визитные карточки в том виде, в каком мы привыкли их видеть, появились в Европе аккурат в XVII веке.

Глава 5

Глава 5

Ветер гулял над водой и лесом, растаскивал приятный, освежающий холодок, а также, помимо прочего, заглушал разговоры на берегу. Хотя затаившиеся наблюдатели старательно блюли дисциплину и советовались в полголоса.

- Вот они, - витико-вендиго показал длинной, узкой ладонью на искомую цель. Мирослав получил отличную возможность присмотреться к пальцам нахцерера и лишний раз убедился - да, последние фаланги, которым полагалось увенчиваться чудовищными когтями, обрублены. Грубо и неаккуратно - словно хирург топором махнул.

- Вода, - пробормотал ведьмак. - Ну да, как и следовало ожидать.

- Да, они знают от кого и чем защищаться… - шипящим эхом отозвался Инкогнито. - Текучая вода. И уйма хитрых оберегов. Здесь мы бессильны. А людям река не помеха.

Один из многочисленных притоков Лабы лениво катил весенние воды, полные дождя и талого снега, что все еще лежал в далеких краях, где брала истоки великая река. Движение было весьма и весьма оживленным, в том числе потому, что на корабле в нынешнее время куда безопаснее, чем на суше. Однако ненамного, следует признать. Тут, конечно, не далекие Карибы, где пираты ходят целыми флотилиями (ежели не брешут писаки), но и речные флибустьеры - козлы те еще. Сейчас не осень, когда на реке не протолкнуться от барж-зерновозок - можно с берега на берег пройти по палубам, не замочив ног - но все же лодок и судов хватало.

Швальбе, прятавшийся в кустах левее, достал из кожаного футляра подзорную трубу, аккуратно раздвинул ее, будто опасался, что тихие щелчки могут услышать на вражеском корабле. Поднес к глазу. Мирослав прищурился, отбивая пальцами левой руки - указательным по большому - нехитрый ритм. Нахцерер оскалился, показывая набор треугольных зубов, более мелких и частых, нежели у вампира Инкогнито. Витико явно испытывал не наигранную злобу и ненависть.

- Хорош кораблик, - сказал, наконец, Швальбе. - Непрост со всех сторон. На один укус не возьмем.

- Борта укрепленные, - отозвался Мирослав, - словно к морскому бою готовились.

Вацлав, замерший в кустах безмолвным изваянием, ничего не сказал. Прочие девенаторы остановились дальше, разбили скрытый лагерь без палаток и огня, чтобы не выдать себя ржанием лошадей или чем еще. Там же остался и Йожин, справедливо решив, что в делах рекогносцировки, а также военного планирования от него толку чуть да маленько, а паству окормлять, вселяя в сердца храбрость, тоже кто-то должен.

Серо-коричневая громада, застывшая на якорях чуть в стороне от оживленного фарватера, действительно впечатляла. Строго говоря, это был не корабль, а старая зерновая баржа, прошедшая капитальный ремонт и переоснастку. Длиной не меньше двадцати пяти саженей, а может и все тридцать, на глаз определить трудно. При двух мачтах и ветряке, от которого работала помпа. Руля нет, вместо него «потесь», оно же «гребло» на две пары рук, а лучше на три. Хорошая, надежная конструкция, можно сплавляться по течению, можно подниматься и против с помощью парусов, бечевы, а также «взводом», то есть, подтягиваясь туда-сюда меж двух якорей.

Впрочем, эта баржа походила не столько на корабль, сколько на передвижную крепость. Нарощенные борта с закрытыми портами молча подсказывали, что здесь лихим удальцам счастливой добычи не видать. Конечно, настоящую артиллерию даже на такое одоробло взгромоздить не получится, но с другой стороны и не в океанские галеоны стрелять придется в случае чего. А накрыть картечью, считай, в упор, хватит и двухфунтовок.

- Одна на морде, две на корме и по три на каждом борту, - посчитал орудия Мирослав, большой любитель пороховых кунштюков. - Еще вижу стаканы для вертлюгов. Значит, есть фальконеты.

- Schweinescheiße, - подвел итог Швальбе, столь же осторожно складывая оптический прибор. Капитан следил за тем, чтобы не бросить случайно солнечный зайчик стеклом трубы, не шевельнуть кустик или ветку. Обильно разросшаяся на берегу растительность надежно скрывала разведчиков, но береженого Бог бережет.

- Тюрьма, - прошептал витико.

Сделку могучая сущность, которую ведьмак почтительно именовал Девой Леса, предложила, в самом деле, преинтересную. И очень сложную. А еще - удивительно странную и необычную. Покровительница чащоб попросила девенаторов за очень щедрое вознаграждение поубивать людей и освободить лесных чудов.

Услышав сие отец Лукас чуть не тронулся умом прямо там, где стоял. Понятно, что времена нынче прогрессивные, каждый день что-нибудь меняется (как правило, в худшую сторону) и вообще. Однако наниматься демонам в услужение против человеков… Для этого последние времена должны не просто начаться, но и закончиться, чтобы не осталось больше ни устоев, ни принципов, ни чести. Но закалка в армии испанского Rey de Planeta не позволила Сушеному впасть в буйство сразу. Лукас понимал, что просто так Йожин и Швальбе такое предложение тащить в дом Божий не стали бы. И старый настоятель выслушал до конца. А выслушав, долго сопел как ирландский чугунок под крышкой и в конце концов буркнул, что воистину человек есть наилучшее творение Божье. Поскольку всяческая ночная жуть испорчена сама по себе, раз и навсегда, какой создана, такой и сдохнет. Человек же наделен свободой воли, так что пасть может по собственному почину до таких вышин и глубин, что никакой полуночной твари не вообразить.

А дело начиналось так…

Жила-была некая семья, из тех, кого причисляют к так называемым «старым деньгам» (хоть никто и не знает в точности, что это за деньги хитромудрые и чем старая монета лучше новой, кроме истертости). Жила хорошо, богато, а затем прокатилось по ней стальным ободом шестнадцатое от Рождества Христова столетие, суровое и безжалостное. И богатство не то, чтобы совсем пропало, но скажем осторожно, существенно помельчало - на жизнь худо-бедно кое-как хватает, а вот на прочее - уже никак. Кто-то после таких приключений исчезает потихоньку, стирается из истории без следа. Кто-то собирается с силами и ставит все на кон в попытке вернуться к утраченному положению. А эти пошли своим путем, они обратились к тем знаниям и возможностям, которые Святая Мать-Церковь категорически не одобряет.

Обычно, когда ищут милостей у Темной стороны, идут легким путем - золото из свинца, продажа души, воспитание фамильяров, кладоискательство и так далее. Каждый думает, что он самый умный, а потому преуспеет там, где сломали шеи поколения иных авантюристов. Но Темная сторона тоже не проста. Золото превращается в навоз (хорошо, если не зачумленный), в договоре на продажу естества обязательно сыскивается крошечный и неприятный пунктик, к драгоценному кладу прилагается страшное проклятие или, по крайней мере, злобные призраки, а уж сколько интересного от фамильяров происходит - про то длиннейшие поэмы слагать можно. Недаром ведьмак Мирослав, чей солидный том Бремссона «De monstrorum» стал притчей во языцех, в конце концов даже перестал записывать туда очередную историю о том, как очередной адский приспешник устроил очередное непотребство. От коего сам же в первую очередь и принял страшный удел.

Указанная семья была умнее, хитрее и подошла к делу обдуманно и, можно сказать, практически. Кое-чему они выучились, довольно-таки неплохо, накупив с превеликой осторожностью полезных книг и наняв несколько малефиков. Но с чертом знаться поостереглись, использовав полученные знания иным способом. Куда безопаснее. И прибыльнее.

- Рабы на продажу, - пробормотал Швальбе, продолжая разглядывать плавучий каземат, уже без трубы. - Все равно поверить не могу.

- Дриады, сильфиды, феи, русалки, вильдманы, - преувеличенно ровно, с мертвенным спокойствием уточнил витико. - Самые слабые, безобидные. Те, кого легко поймать и можно очень выгодно продать… для всяческих надобностей. Впрочем, насколько я знаю, вы с чем-то подобным уже сталкивались?

Перекинувшийся нахцерер скрежетнул зубами, звучало жутко, будто терлись друг о друга две костяные пилы.

- Сталкивались, было дело, - кивнул Швальбе, недовольно вспомнив первую встречу с Антоном Фульчи, и подвел итог. - Скотство.

- Да бросьте, любезный господин офицер, - прошелестел бесплотным голосом Инкогнито. - Можно подумать, ваши… коллеги по наемному воинскому искусству никогда не собирали походные бордели. Не угоняли с собой девушек посимпатичнее. Не продавали их затем. Не…

- Да знаю я, - отмахнулся Гюнтер. - И покойниками торговали после боя, что уж там. Если жмурик из благородных, а семья готова платить, чего бы и не продать тушку?

- Э-э-э… - Инкогнито с видом благочестивого удивления поднял очи к небу, точнее широким полям траурной шляпы. - А я слышал, жмуриков, как вы изволили выразиться, цепляли на мясницкие крюки, для устроительства аукциона. Являли, так сказать, товар лицом.

- Ну да, - слегка смутился капитан. - Тоже бывало. Но это… Другое.

- А какая разница? - негромко и очень серьезно выговорил Инкогнито.

Швальбе подумал, сплюнул, подумал еще, затем спросил:

- Это ты меня сейчас так мотивируешь на подвиги? Показываешь, что между нами, - капитан ткнул большим пальцем себя в грудь, затем указал на баржу. - Разницы нет?

Мирослав ухмыльнулся, делая вид, что его здесь нет.

Теперь задумался Инкогнито. После некоторого молчания вампир неожиданно склонил голову со словами:

- Действительно. Пожалуй, я несколько увлекся в попытке обличения. Это было не слишком разумно и достойно, учитывая, что мы просим вас о помощи… Я прошу прощения за необдуманные слова.

Мирослав ухмыльнулся еще шире, оценив как изящно упырь обошел момент более чем щедрой платы за «помощь».

- Вас, разумеется, нельзя ровнять, - продолжил Инкогнито. - Учитывая, что вы бросили вызов самому Lobo negro haciendo el mal… Это смело само по себе. И тем более для детей Авеля, обделенных умением.

- Чего? - подозрительно спросил Швальбе, морща лоб в попытке собрать куцые знания испанского. А Мирослав резко согнал с лица улыбку, будто стараясь вспомнить что-то важное.

- Ах, не обращайте внимания, - упырь изящно махнул рукой. - Фигура речи. Очень давняя.

Несколько мгновений квартет - солдат, колдун, вампир и нахцерер, мерили друг друга внимательными и довольно-таки недобрыми взглядами, затем Швальбе решил:

- Ладно, хорош про уважение, чихал я на него, по правде говоря. Пора делать дело!

Казалось, сейчас начнется самая работа, однако пришло время для колдуна.

- А вот скажи-ка мне, дружище, - неожиданно развернулся к витико Мирослав. - Как же ты обратно так вывернулся?

Нахцерер оскалился, щелкнул зубами в недовольной гримасе.

- Не о том треплешься, - проворчал он, шевеля морщинистыми, вислыми губами, которые болтались как шторка. - Дело не ждет!

- А по-моему в самый раз, - очень серьезно сообщил ведьмак. - До крайности меня этот вопрос интересует.

- Лучше момента не нашел? - осведомился витико.

- А потом ты не скажешь, - качнул головой Мирослав. - Но я хочу знать.

- … и в книжечку записать… - пробормотал Швальбе, вспомнив первое знакомство с «De monstrorum» ведьмака. Последние месяца чернокнижник перестал брать книгу на выезды, больше полагаясь на память, однако по-прежнему исправно записывал туда разные разности.

Нахцерер посмотрел на вампира, но упырь отвел взгляд, дескать, сам решай. Витико снова зло шевельнул челюстями, так что люди вздрогнули от явственного скрипа кости о кость.

- Ладно, - прохрипел уродливый собеседник. - Хочешь секрет?

- Да, - кивнул Мирослав.

- А нет его, - осклабился витико, так что жутковатая пасть разошлась едва ли не от уха до уха.

- Не может быть, - упрямо напирал ведьмак. - Я читал роанокские заметки. Читал еще всякое разное. Как можно перекинуться обратно из демона-людоеда? Как отогреть заледеневшее сердце? Ты говорил, что горячий жир не поможет, а что тогда помогает?

- Нет секрета, - повторил витико. - Только воля. Крупица человеческого, что тлеет крошечным угольком в самой черной, отравленной насквозь душе. И желание этот углек раздуть. Чтобы из искры снова разгорелось пламя.

Швальбе переводил взгляд с чудища на ведьмака и обратно, стараясь понять смысл услышанного. А колдун замер, как пыльным мешком пришибленный.

- Нет, - пробормотал он, в конце концов. - Слишком уж просто.

- Да, все именно так, - горько скривил морщинистые губы нахцерер. - Истина в простоте. Витико становятся, вкусив многократно человеческую плоть. Чтобы вернуться, достаточно лишь прекратить. И воздерживаться много лун. Ну, или месяцев, как вы привыкли говорить. А еще очень сильно захотеть.

- И все? - недоверчиво спросил Мирослав. - Больше ничего?

- И все, - подтвердил монстр. - Через боль, страх, ужас, невероятные страдания. И бесконечный стыд от понимания, кем ты стал.

Мирослав скорчил рожу как ребенок, которому обещали сладость, а подсунули гадость. Зато Швальбе громко фыркнул, кивнул, как человек первым разгадавший трудную загадку. Мирослав непонимающе глянул на капитана.

- Ты, дружище, будто не видал ни разу, как пьяница пытается завязать, - покровительственно сообщил Гюнтер. - Сказать «больше не пью» легко. А вот сделать… Когда в глотке сухо, как в пустыне, а башка гудит колоколом… Всего лишь капельку, ну разве ж от одного глоточка плохо кому станет, в бутылке ведь того зелья даже коту напиться не хватит. А затем в костер лучше не отливать, не то струя полыхнет.

- Се муж достойный и речи его мудры, - церемонно произнес вампир. А нахцерер склонил голову, учитывая фактическое отсутствие шеи, получился жест одновременно и комичный, и удивительно благородный.

- Жажда человечины для того, кто ушел на ту сторону своей природы, почти непреодолима, - очень серьезно пояснил витико. - Чтобы превозмочь ее…

Он умолк, зажмурившись и кривя страшную рожу, словно переживая заново давнее чувство. Люди молча переглянулись, подумав одно и то же - а ведь перекинувшееся чудище, должно быть, по сию пору испытывает вожделение к запретному. Оно изнуряет, шепчет на ухо, травит душу, как жажда вина или золота. Но страшнее, ярче, глубже… К чести капитана и сержанта, они шаг назад не сделали, за оружие даже невзначай браться не стали, пусть и очень хотелось.

- И ты смог, - тихо спросил колдун.

- Нет. Я не смог. Оказался слишком слаб. Мне помогли. Себе на горе.

Воцарилось долгое молчание. Плескали волны, орали речные чайки, плюхалась, играя, рыба...

- Ну что, все излили душу и утолили неуемное любопытство? - недружелюбно спросил вампир. - Может делом пора заняться?

- Предлагаешь начать штурм здесь и сейчас? - фыркнул капитан. - Чтобы нас перестреляли как уток? Вы бы, многоуважаемый, определились, на чьей стороне!

Витико издал странный звук. Наверное, хихикнул, догадался Мирослав.

Инкогнито смущенно развел руками:

- И снова прошу прощения, господа! Я все же специализировался на несколько иных занятиях в жизни. И... в другой жизни.

Швальбе подкрутил ус, искоса глянул на сержанта.

- Помнится, когда-то под Дюнкерком встречал я жителей одних далеких, очень восточно-северных земель. У них еще прическа как у турков. Так они говорили, что захватывать такие вот корабли - легкая легкость. Можно подплыть под водой, дыша через соломинку.

Мирослав скривился, словно ему в кружку мимо доброго пива щедро плеснули выдержанной конской мочи.

- И куда же те люди вставляли соломинку, боюсь уточнить?

- Наверное, туда же, откуда дышат честные люди, - развеселился капитан. - Хотя ты же у нас чернокнижник! Тебе сам бог велел вставить ее прямо в задницу!

Сержант запыхтел перегретым котлом. Казалось, еще немного, из пар пойдет из носа и ушей. Но сдержался. И проговорил совершенно спокойным голосом, будто соль просил передать:

- С соломинкой в жопе пусть плавают всякие немцы. Мы же, как приличные люди и... - Мирослав кивнул витико и вампиру, - ... и нелюди, пойдем другим путем. Потому что корабли на рейде захватывают совсем иначе.

- О, - вампир навострил уши, шевельнул благородно седыми бровями. - Если бы у меня была душа, готов был бы поставить ее на то, что происходит нечто любопытное.

На корабле и в самом деле что-то началось. Высокие борта из толстых досок не позволяли увидеть происходящее, но шум потасовки разносился далеко. Затем к небу вознеслось громогласное:

- Damned bastards! May you die! Children of a leper whore, degenerate sodomites, syphilitic, wicked, scum! Warlocks, an insult to our Lord! Burn in hell you filthy creatures!

- Хм… - неожиданно заговорил доселе молчавший Вацлав. - А я ведь знаю этот голос…

Драка все тянулась и тянулась под аккомпанемент неразборчивых ругательств на всех языках. Кажется, многие пытались запинать одного, однако невидимый храбрец продолжал безнадежное сопротивление, кроя врагов, на чем свет стоит.

- So that they dig you out of the graves, throw you out of the coffins! Your bones are grinding on the teeth of ghouls! Do not find peace for your souls, do not know God's grace for them!

- Ну, точно, - с некоторым ошеломлением заключил Вацлав. - Это же Кейн!

Похоже, сила солому переломила, теперь послышались хорошо всем знакомые удары плетью. В свою очередь, невидимка перешел на ужасный, но более-менее разборчивый немецкий вперемешку с такой же варварской латынью.

- Боже хвалы моей! Посмотри, как отверзлись на меня уста нечестивые и уста коварные, и говорят со мною языком лживым! Окружают меня словами ненависти, вооружаются против меня без причины! Воздают мне за добро злом, за любовь мою ненавистью!

- Точно, Соломон Кейн, - убедился Вацлав.

- Я думал, то был кореш Мартина, - припомнил ведьмак и перекрестился, пожелав. - Да покоится он с миром!

- Да, был, - согласился Вацлав. - Но в Дечин англичашка тоже заходил. Только редко. Пуританин! Тяжко ему приходилось в оплоте истинной веры, видать душу жгли святые стены. Но пользу приносил.

- Спаси меня, ибо я беден и нищ, и сердце мое уязвлено во мне! - ревел меж тем тот, кого называли Кейном. Кажется, боль терзала плоть, но не душу, только придавая гневных сил.

- Господь, пролей же гнев Свой на них щедрой мерою! Дети их да будут сиротами, и жены вдовами! Да скитаются дети их, нищенствуя, и просят хлеба из развалин своих; да захватит заимодавец все, что есть у них, и чужие да расхитят труд их; да не будет сострадающего, да не окажется милующего! Да будут они всегда в очах Господа, и да истребит Он память их на земле!!!

Швальбе уважительно покачал головой и предположил:

- Ну, если то, что я слышал про Кейна правда хоть на четвертинку … Значит, на этом корыте у нас уже по крайней мере один союзник.

- В колодках и цепях, - поджал губы Мирослав.

- Все лучше, чем никого, - оптимистично решил капитан.

- Я вас до последнего начисто порешу, бляди! - орал меж тем невидимка, все также трудно и жутко. - Поможет мне Господь и спасет по милости Своей, да познаете вы, прокаженные содомиты, что восстали против Него, но будете постыжены, раб же Его да возрадуется! Облечетесь вы бесчестьем и покроетесь стыдом своим, как одеждою! И я буду устами моими славить Господа и среди множества прославлять Его, ибо Он стоит одесную, чтобы спасти меня от дьявольских слуг, что вздумали судить душу мою!!!

- Жесткий дядька, - пробормотал Гюнтер. - Видать не соврал Мартин.

- Тупой как валенок, - покачал головой Мирослав. - Кто ж понты колотит перед врагами. Тише надо быть, добрее к людям. И затем шило в печень или хотя бы гвоздик. Лучше со спины. А так…

Будто в доказательство слов колдуна с баржи донесся дикий вопль, перешедший в беспорядочное бормотание и мычание, будто вопящему таки набросили мешок на голову, однако пленник продолжал вопиять, в ярости грызя мешковину. Затем вернулась тишина, прерываемая лишь порывами ветра и плеском воды о берег.

- Ну, Бог даст, выживет, - вздохнул капитан. Повернулся к Инкогнито и спросил. - Я так понимаю, от ваших подмоги не ждать?

- Нет, - вроде бы с искренней печалью ответил вампир. - Те, кто сильны, на воде попросту беспомощны. А от слабых толку не будет.

- С тобой что? - спросил Гюнтер у витико.

Тот помедлил и в конце концов глухо вымолвил:

- Нет.

- Не понял, - выгнул брови капитан. - Ты же не монстра какая-нибудь потусторонняя. Тебе-то на речку плевать. Разве нет?

- Да, меня текущая вода не пугает и не ослабляет, - с превеликой неохотой выдавил нахцерер. - Но я с вами не пойду.

- Ну, ты черт бесполезный, - сердито произнес Швальбе.

- Вы не понимаете, - проскрипел витико. - Я… не могу…

- Не понимаю, - накручивал себя Гюнтер. - В упор не соображу. Каких-то гнилых помощничков нам ваша девка подкидывает!

- Тихо! - гаркнул Мирослав и, кажется, едва удержался от того, чтобы не припечатать уста капитана твердой ладонью. Затем уже спокойнее добавил. - Думаю, он боится увидеть кровь. Людскую. Так?

Ведьмак повернулся к витико. Обратившийся людоед щелкал зубами и нервно ломал обрубки пальцев, будто пытался превозмочь жестокий приступ лихорадки. В конце концов, нахцерер тяжело выдавил:

- Т-так.

- И хрен с тобой, - плюнул себе под сапоги Швальбе. - Значит, будем вывозить собственными силами. Как обычно.

С четверть часа они молча наблюдали за тюрьмой. Там шла своя малозаметная жизнь, в основном укрытая за бортами, но и так было ясно, что караулы выставлены и бдят. Даже юный дозорный сидел на мачте, озирая водную гладь.

- А вы, любезный, таки нам понадобитесь, - сообщил Гюнтер вампиру и, опережая естественное возражение, пояснил. - В деле такого рода, где вода не помешает.

- Чего изволите? - осведомился заинтригованный упырь.

- Нам нужно… - Гюнтер отступил на шаг и критически смерил вампира строгим взглядом, измеряя и оценивая. - Воплощенное благородство и обаяние. Такого рода, чтобы даже каменнотвердый сердцем жидовский ростовщик жидким маслом растекся.

- Любезный капитан, - покровительственно сказал Инкогнито. - Уверяю вас, подобная сегрегация лишена всякого смысла. Я видел много ростовщиков, менял и банкиров. По моему богатому опыту натурных созерцаний, что сыны Израиля, что немцы, французы, голландцы, даже англичане, все едины в недостойном грехе стяжательства. Профессия обязывает, вытравливая из душ все человеческое. И человечное.

- Ну и хрен с ними, - согласился Гюнтер. - Мысль-то понятна?

- Более чем, - кажется, Инкогнито даже приосанился, будто возможность блеснуть перед временными союзниками вернула ему чуточку прежнего тщеславия. - А что мы станем делать, дозвольте полюбопытствовать?

- Мы купим корабль. Небольшой и бесполезный. Такой, чтобы пыль в глаза пускать. И погрузим на него самый беспутный люд, какой сыщем в ближайшем городе. Музыкантов, циркачей, девиц и девок. Глотателей огня и мечей, поэтов, певунов и прочие бесполезности.

- И снова не разделяю ваше мнение насчет градации полезных деятелей искусств, - церемонно высказался Инкогнито. - Но да, общую мысль понимаю. Что ж, немного золота, немного моих особых талантов и очень много природного обаяния, коими славятся урожденные сыны Gran Imperio Español… Справимся.

- Два дня, самое меньшее, - проворчал колдун. – И то если покупать втридорога. Немного золота, как же…

- Ну, не тебе же тратиться, - укорил его Швальбе, затем изрек глубокомысленно. - И надлежит нам разделить честную компанию пополам. В первую часть отрядить умных, красивых и обаятельных. Как я. Остальные же будут крепкие и боевитые. Как ты.

Палец капитана уперся в грудь Мирослава.

- Ну, как обычно, - буркнул ведьмак. - На кораблике с вином и мамзелями, это всяким бездельникам достается. А как серьезное дело, так мне.

- Пойдемте искать город и корабль, - завершил обсуждение вендиго.

_________________________

Продажа покойников имела место во времена расцвета классических ландскнехтов, например после битвы при Павии в 1525 году. Так были проданы тела Адмирала Франции Гийома Бонневе, виконта Луи де ла Тремоя, маршала Ла Палиса и так далее. Более поздняя практика - это уже на совести авторов. Нам можно!