Зимний вечер

Глава 1

Зима... Вьюга за окном... Порывы ветра сметают кучки снега с дерева, с подоконника, с невидимого отсюда соседского балкона и развеивают их в подмогу негустому снегу – маленьким манным крупинкам... Малая играет на гитаре и поёт тихим голосом свою песню, в которой гармонично свиваются грусть и свет, усталость и ласка, всесильность любви и снег с морозом за окном... Её младший брат спит на соседней кровати. В комнате тепло, не то, что у Тошки – дубильник. Хорошо...

Тошка любит свою лучшую подругу Алису по кличке Малая. Они с ней дружат давно. Уже так давно, что кажется – всегда. Живут рядом. Чуть что – друг к другу. Ведь как тоскливо бывает иногда!... А поделившись с близкой душой, успокаиваешься и решаешь что-то для себя. Легче жить, когда можешь пойти и рассказать кому-то, что за смута на душе...

Сейчас же они просто сидят и болтают, в отвлечении от ежедневных забот. Суббота...

Когда гитара оказывается на стене, то за разговором подруги начинают писать друг другу на клочках бумаги на тех иностранных языках, которые каждая учит в своей школе (на английском и французском), то, что легче поведать молча, чем высказать вслух. Бумага ведь не краснеет. В последнее время это стало входить в привычку. Говорят они о Малой, о её любви, и наверное, поэтому – на английском. Когда Тошка не может выразиться на «языке подруги», она пишет на «своём», французском. Так они потихоньку, в охотку изучают и основы второго.

В Тошке этим летом будто кто-то что-то переключил. Когда она в очередной раз влюбилась, это ощущалось как-то странно, не так как раньше. Любовь, по обыкновению, была безответной, но она не чувствовала никакой особой трагедии, на заламывала рук, не рыдала. Всё протекало как-то подспудно и довольно спокойно: и радость от его волшебной сверкающей улыбки, и боль от невозможности перемолвиться словечком, побыть рядом. Словно чувства обрели какую-то неведомую ей самой мудрость... У Алисы всё немного иначе. Приводить сравнения по своим воспоминаниям Тошка не могла, но знала, что Малая сама всё понимает, просто у неё температура, бред, «лихорадка» от переизбытка чувств. Сами по себе эти проблемы для подруги таковыми не являются, когда не относятся к ней самой. Но как ей это объяснить? Тошка не знает. Уже темно...

У Тошки в школе есть «подшефный» ребёнок. Золотце — так она его называет. Мальчик на тормозе. Отрешённый. Тем лучше для него, ведь как иначе снести насмешки одноклассников? Бурят. Астматик. Тихий очень, забитый и запуганный. Тошке его очень жалко, но «дать чертей» всему младшему классу, как когда-то делала её мама, комсомолка, активистка и всё такое, она не может. Когда Тошка видит его, она немного «пьянеет», но всё же, для неё он именно ребёнок. Золотой, желанный, дарящий своим видом радость. Вне занятий она о нём почти никогда не думает. Только ищет глазами по школе, чтобы убедиться, что всё в порядке и с ним не случилось ничего страшнее пыльных следов от чужих ботинок на спине коричневой формы. Да ещё иногда очень хочется войти в его мир, обласкать и согреть...

В конце концов, они выясняют, что Малая прекрасно сама знает единственное лекарство. Тошке пора домой.

Она ходит в сером пуховом платке. И плевать, что некоторым мерещится деревня – ударили редкие у них на юге морозы, ужасно усугублённые влажным воздухом и зимним ветром с моря. Пока добегаешь два квартала от школы домой – щёк не чувствуешь, и мочки ушей, не прикрытые шапкой, замерзают до боли.

Мамы дома нет. Она в аэропорту, провожает свою приятельницу студенческих лет, с которой, естественно, не виделась целую вечность.

Тошка идёт домой по хрустящему белому снегу. Ветер успокоился, и мороз уже не такой зверский. Крупинки снега падают на лицо. Так хорошо...

По дороге домой нужно обойти сарай с углём. Холодно всё-таки...

Внезапно дверь котельной распахивается и оттуда с ведром и лопатой вылетает черноволосый лохматый кочегар в одной футболке, лёгких джинсах и робе нараспашку. Совсем молодой, старше неё максимум на пару лет. Тошка соображает не сразу, но когда они оказываются рядом, до неё доходит, в каком виде парень выскочил на мороз. Одновременно её поражает что-то в его лице, и она останавливается. По непонятной причине парень останавливается тоже. Всё происходит как-то спонтанно. И вдруг они оба чувствуют что-то неясное. Их взгляды приковываются друг к другу. Что они там увидели в слабом свете пыльной лампочки на стене? Они и сами не знают, наверное. Так и стоят, заворожённые, не в силах отвести глаз друг от друга. Тошка ничего не соображает, она только понимает, что это – нечто необыкновенное. Но пока не знает названия.

Вдруг она говорит:

— Тебе же холодно.

Парень, словно очнувшись, кидается накладывать в ведро уголь. Тошка стоит рядом.

— Зайдём? — приглашает он.

Тошка кивает.

Они заходят в помещение котельной. Всё как-то само собой разумеется. Парень высыпает уголь из ведра в «кормушку» и говорит:

— Одну секунду. Подожди, пожалуйста, — он снова исчезает на улице.

Через полминуты возвращается ещё с одним полным ведром и опорожняет его туда же. Открывает заслонку, за которой скрывается огонь, и подкидывает в пасть печи порцию угля. Языки пламени успевают заворожить взгляд Тошки.

Парень закрывает печь и кидает лопату в угол.

— Ты не мёрзнешь? — снова спрашивает Тошка.

— Нет.

У него какой-то особенный, глубокий и низкий голос. И этот голос, и его взгляд на неё очень мягки...

— Садись, — кивок показывает на ящики, стоящие у трубы.

Он снимает спецовку и расстилает её поверх. Тошке ужасно жарко, она снимает свою шубу. Тут и впрямь не замёрзнешь...

Парень садится рядом. Она наконец понимает, что же в нём необычного: чёрные волосы и зелёные глаза — такое сочетание редко встречается. Но нет, что-то ещё помимо этого.

— Как тебя зовут? — ласково и тихо спрашивает он.

— Тошка. А тебя?

— Кирилл.

Поразительно! Тошке никогда не нравилось имя Кирилл. Казалось, что причина в значении имени: все знакомые ей «господа» и «хозяева» были какие-то капризные и заносчивые, а этот парень больше похож по манерам на справедливого, но доброго «владыку»! И имя вдруг приобрело для Тошки какой-то новый чарующий колорит.

Они разглядывают друг друга, и через минуту им уже кажется, что знакомы они с незапамятных времён. Оба молчат. Что-то тихонько урчит и гудит в трубах. Уютно... Молчание совсем не тяготит, напротив – оно естественно...

Тошка заметила, что движения Кирилла очень плавные, грациозные. Даже странно для кочегара, но ведь это, наверное, лишь студенческая подработка. Которая совершенно не совпадает с его сутью. В линиях тела всегда находятся подсказки про свойства души, а в этой высокой статной фигуре всё вещает о широте и щедрости. Но есть и что-то ещё, очень близкое...

Кирилл улыбается Тошке, и улыбка очаровывает её чем-то родным, опять тем самым... Тошка тоже улыбается, и глаза Кирилла ей что-то отвечают. Снова до боли знакомое... Даже голова кружится от этого Нечто...

У Тошки отчего-то холодные пальцы. Она вдруг вспоминает об этом и прячет одну руку в другой, потирая.

— Давай, я погрею, — совсем просто говорит Кирилл, и Тошка отдаёт ему обе руки.

В области сердца растекается приятная слабость, и оно начинает бешено биться, пьянея. Руки сразу согреваются. Тошка вдруг замечает мучительно красивое изящество всех линий тела Кирилла — и оголённых, и скрытых мягкими тканями одежды. Она вздрагивает, и его руки крепче сжимают её ладони. В его ярко-зелёных глазах она читает то, чего нельзя ни написать, ни прочесть в самой толстой книге на свете.

Тошка замечает на кисти Кирилла сбоку свежий шрам. Такой ровный, что ясно – он не случаен, но и не преступен – там нет вен. Тошка знает, отчего он — у неё тоже есть такой. Она освобождает свои ладони, смотрит на него с болью, трогает рубчик:

— Тебе было плохо?

Кирилл опускает глаза и ничего не отвечает. Но Тошке и не нужен ответ. Этот парень такой близкий и родной, что она не боится погладить его по щеке, склонить его голову к себе не плечо и запустить ласковые пальцы в его шевелюру. На мгновение в голове мелькает мысль, что это невозможно, невообразимо – ведь они почти незнакомы! Но в то же время, как будто уже целую вечность знают друг друга изнутри, и это так реально, так правильно, что и в самом деле открывается какая-то невыразимая истина.

Кирилл облегчённо вздыхает, будто с плеч его свалилась гора, немыслимо тяжёлая и бесконечно долго носимая. Тошка душой ощущает всю значимость этого вздоха. У неё тоже такое чувство, словно всю жизнь она боялась не встретить никого настолько совпадающего по ощущениям, а теперь эти страхи развеялись. Она трётся щекой об его голову.

Что с ней? Неразборчивые люди придумали только одно название, но ни одному из двоих не пришло бы сейчас на ум это слово. Слишком оно несерьёзно. Тошка прижимается губами к макушке Кирилла и чувствует запах его волос, который становится для неё запахом счастья...

Взгляд Тошки падает на футляр, несомненно, какого-то музыкального инструмента, который выглядывает из-за загородки в углу.

— Что это? — спрашивает она.

Кирилл оборачивается туда, куда смотрит Тошка, но она уже сообразила:

— Саксофон?

— Да.

Логикой этого не понять, но у Кирилла такие гибкие кисти с длинными пальцами – очень красивые руки, и добрые глаза... что Тошка без лишних вопросов сразу говорит:

— Сыграй, пожалуйста.

Кирилл берёт инструмент, становится спиной к печи, начинает играть…. И Тошка понимает, что у него в руках — её сердце, плачущее от счастья ветром и звёздами. Парню и самому кажется, будто что-то играет за него, всемогущее и прекрасное.

Она приходит в себя, когда завершается мелодия. Кирилл улыбается и снова обнимает губами мундштук. Тошка замечает, какие у него губы, и у неё перехватывает дыхание: пухлые складки цвета спелой черешни красуются такими изгибами, что всякая мысль о сравнениях замирает в ошеломлённом благоговении. Целая гамма неизвестных, неоткрытых, безымянных чувств проходит мурашками по коже и искрами в глазах девушки.

Врывается какой-то человек с уже открытым, явно для брани, ртом, но так и застывает. Наверное, выражение глаз Тошки неповторимо, поэтому, постояв с минуту, человек уходит, озадаченный. Кирилл даже не замечает его, играя с закрытыми глазами. Он открывает их, лишь окончив мелодию. Нет нужды спрашивать, понравилось ли ей — восхищение, сияющее во взгляде, говорит громче всяких слов.

— Спасибо, — тепло говорит Тошка, и это тепло отражается от его глаз, возвращаясь к ней сторицей. Теперь и душа размякла в уюте, как тело у топки.

Кирилл укладывает саксофон назад в футляр и присаживается на корточки напротив Тошки. Он берёт её руки и прижимается к ним губами, потом щекой. Неописуемо нежное прикосновение, будто луч солнца в сочетании с тёплым ветром...

Они садятся рядом, касаясь друг друга бёдрами и предплечьями. Немного опасно щекочет жар соседнего тела, проходя через ткань. Но это приятно. Они держатся за руки, сплетя пальцы, чуть ноющие чем-то сладким. И уже знают, что нет на свете никого прекраснее человека, сидящего рядом. Оказывается, для этого совсем не нужно слов, как раньше думала Тошка. За окошком далеко под потолком, совсем малюсеньким, закопчённым и пыльным всё же видно, что хлопьями валит густой снег.

— «Под рукою — снега. Протокольные листы февраля», — вспоминает Тошка песню Башлачёва.

— «Снежок — сахарок, а сосульки — добра карамель»,— отвечает Кирилл строками оттуда же.

Она изумлённо вскидывает глаза: это ведь не самая известная фигура русского рока. Но, встретившись с Кириллом взглядами, понимает, что нет в этом ничего удивительного. Раз уж всё так стыкуется внутри, почему бы не найтись совпадениям и во внешнем?

— «Смерть стоит того, чтобы жить», — дрожащим голосом добавляет она что-то вроде признания.

— «А любовь стоит того, чтобы ждать»,— отвечает он глухо своим.

Руки сжимаются крепче.

— Я подкину угля...