Зима без конца

Зачин

Даларан стоял на берегу озера Лордамер: город магов, не подвластный никому из королей, с лиловыми шпилями, которые в ясный день были видны за много миль, с библиотеками, где книг было больше, чем жителей, и с садами, цветущими не по времени года. Сюда со всего света съезжались учиться те, в ком находили дар, и правил здесь совет из шести архимагов.

Зимой в Даларане снег с мостовых убирали магией, и потому настоящие сугробы оставались только в садах, куда архимаги заглядывали редко, а ученики — всякий раз, когда удавалось сбежать с занятий.

Джайне Праудмур было семнадцать. Она была дочерью адмирала из Кул-Тираса и лучшей ученицей архимага Антонидаса, о чем знала сама и о чем, по ее тогдашнему убеждению, полагалось знать всем остальным. В тот день она шла через сад к библиотеке, прижимая к груди стопку книг высотой до подбородка и глядя поверх нее с таким достоинством, с каким ходят только в семнадцать лет.

Снежок попал ей в ухо.

Книги ушли в сугроб. Джайна обернулась, вытряхивая снег из-за воротника, и увидела у фонтана высокого юношу с волосами цвета соломы, который смотрел в небо с видом человека, не имеющего к происшедшему никакого отношения.

Это был Артас Менетил, единственный сын короля Теренаса, наследник Лордерона, самого большого и сильного из людских королевств. Ему было девятнадцать. Он учился у Утера Светоносного, первого из паладинов, и через год должен был сам принести обеты Серебряной Длани; а пока гостил в городе магов, скучал на приемах и искал, чем бы заняться. О нем говорили, что он лучший клинок своего поколения, что его любит народ и что он ни разу в жизни не признал себя побежденным, даже когда его сбивали с ног.

Джайна гонялась за ним вокруг фонтана трижды. На третьем круге она ухватила его за плащ, и наследный принц Лордерона рухнул в снег, хохоча так, что с ближней ели посыпался иней.

Она не знала тогда, что он никогда и никому не давал себя догнать.

* * *

Через несколько лет в Лордерон пришла чума.

Она не была похожа на прежние болезни. От нее умирали за день, а умерев, вставали и шли убивать живых. Она приходила без видимой причины, выкашивала деревню и уходила дальше, оставляя за собой толпы мертвецов, которые слушались чьей-то воли. Позже узнали, что заразу прятали в зерне и что зерно это развозили по королевству люди в темных капюшонах, считавшие смерть милостью.

Король послал против чумы сына. Артас гонялся за ней всю осень, от деревни к деревне, и всякий раз опаздывал: он приезжал туда, где еще вчера были живые, и рубил тех, кого еще вчера приехал защищать. С ним были Утер, его наставник, и Джайна, которую прислал Даларан. Она видела, как он меняется. Он почти перестал спать. Он говорил только об одном.

— Это мой народ, Джайна, — сказал он ей на дороге, под дождем, за час до того, как они увидели стены Стратхольма. У него тряслись руки. — Я сделаю что угодно. Что угодно, слышишь?

Она слышала. Она еще подумала тогда, какой он хороший, раз говорит так.

Стратхольм был вторым городом королевства, богатым и многолюдным, с крытыми рынками, высокими черепичными крышами и воротами, которых на памяти живущих ни разу не запирали перед путником. Зерно туда привезли накануне. Его уже раздали и уже съели. Город стоял перед ними целый, с дымом над трубами, с огнями в окнах, и в нем было несколько тысяч человек, которые к ночи должны были умереть, а к утру — встать.

Артас понял это раньше других. Он долго сидел в седле, глядя на ворота. Потом сказал, что город надо очистить. Весь. До того, как они обратятся.

— Это твои подданные, — сказал Утер. — Они еще живы. Должен быть иной путь.

— Назови его.

Утер не назвал. Его не было, или его не успели найти; этого теперь никто не узнает. Старый паладин сказал только, что не поднимет меча на безоружных, пусть даже ему прикажет сам король. Артас ответил, что он и есть будущий король, и отрешил своего учителя от командования перед строем.

Потом он повернулся к ней.

Джайна сказала: «Я не могу смотреть, как ты это делаешь». Она до сих пор помнит, как он на нее посмотрел: без злобы, с недоумением, как смотрят на человека, который в горящем доме беспокоится о ковре.

Она ушла вместе с Утером. По дороге, под дождем. И не обернулась.

Он вошел в город один, с теми солдатами, что остались.

* * *

Остальное известно по рассказам, и рассказы эти сходятся.

В Стратхольме его ждал тот, кто принес чуму: демон по имени Мал'Ганис, один из повелителей ужаса, служащих Пылающему Легиону. Он не стал драться. Он посмеялся, пообещал принцу встречу в Нордсколе — ледяной земле на самой крыше мира, где полгода не встает солнце, а над снежными равнинами ходят по небу цветные огни, — и исчез. Артас погнался за ним через море. Когда отец прислал приказ возвращаться, он сжег собственные корабли, чтобы его людям некуда было отступать.

В Нордсколе, в пещере, он нашел меч.

Клинок звался Ледяной Скорбью. Он стоял во льду, и на его постаменте было высечено предостережение: тот, кто возьмет этот меч, обретет силу и потеряет себя. Дворф Мурадин, старый друг, учивший принца фехтовать, прочел надпись вслух и просил его уйти. Артас сказал, что заплатит любую цену.

Меч пил души. Первой он выпил душу того, кто его поднял.

У меча был хозяин. За много лет до того повелитель Легиона, Кил'джеден, пленил дух орочьего шамана Нер'зула, заключил его в глыбу льда вместе с волшебным шлемом и этим клинком и велел готовить мир к приходу демонов. Шаман, которого стали звать Королем-личом, создал чуму и армию мертвецов, Плеть. Но он был заперт во льду и нуждался в теле. Голос из меча выбрал себе принца задолго до Стратхольма и вел его шаг за шагом туда, куда тот пришел.

Хозяев своих шаман ненавидел. Он предал их однажды еще при жизни, и в ледяной тюрьме ненависть его не остыла: Легион знал это и не доверял ему, а когда пришел срок, послал своих слуг уничтожить Ледяной Трон. Не успели.

Артас вернулся домой героем. Столица Лордерона, город серых стен и синих знамен на берегу того же озера, что и Даларан, встречала его колоколами; с балконов бросали розовые лепестки, и они ложились ему на плечи. Он прошел по ним в тронный зал, преклонил колено перед отцом и убил его.

Потом он убил свое королевство. Потом Утера, вставшего у него на пути. Потом прошел через леса высших эльфов до самого их священного источника, а предводительницу следопытов, Сильвану Ветрокрылую, которая тридцать дней не давала ему дороги, не просто убил, но вырвал из тела и заставил служить. Потом была осада Даларана, где его мертвецы открыли врата демонам. Легион в тот раз разбили, и разбили без него; мир уцелел чудом и чужой кровью.

А он ушел обратно на север, поднялся на вершину ледника, к трону, в котором был заперт шаман, разбил лед и надел шлем. Двое стали одним. С этого дня у Плети был король, у которого были руки.

Он просидел на Ледяном Троне несколько лет, не двигаясь, и за эти годы мертвых в Нордсколе стало больше, чем живых на всем свете. Говорили, что он спит. Немногие, кто видел его в те годы и вернулся, говорили другое: что он слушает. Потом он проснулся.

Тогда живые пришли к нему сами. Люди и орки, Альянс и Орда, ненавидевшие друг друга немногим меньше, чем его. И с ними третьи — паладины Серебряного Авангарда во главе с верховным лордом Тирионом Фордрингом, у которых не было ни королей, ни вождей, а была одна цель.

Говорили, что в том, кто сидит на троне, ничего не осталось от юноши с соломенными волосами. Так говорили все, кто его знал.

Та, что когда-то гонялась за ним вокруг фонтана, говорила это первой.

Часть I. Цитадель. I. Турнир

Тириону Фордрингу не нужны были победители.

Этого не понимал почти никто из тех, кто съехался в ту зиму на северный край Ледяной Короны, где Серебряный Авангард выстроил ристалище, трибуны и целый палаточный город под знаменами всех народов. Короли думали, что паладин устраивает смотр войскам. Рыцари думали, что он ищет лучшее копье. Купцы думали о своем и не прогадали.

Тирион искал другое. Он знал, что Цитадель не взять армией: армию, которая ляжет под ее стенами, хозяин башни поднимет и поведет обратно. Наверх должны были идти немногие. Такие, кого нельзя ни запугать, ни купить, ни стравить между собой, и кто при этом дойдет. Найти таких он мог только одним способом: смотреть, как люди ведут себя, когда им трудно, и смотреть долго.

Он смотрел всю зиму.

Мешало ему многое, и больше всего то, что съехавшиеся на турнир ненавидели друг друга. В первый же день на главной трибуне король Вариан Ринн и молодой орк Гаррош Адский Крик, сидевшие через проход, наговорили друг другу такого, что гвардия обеих сторон взялась за оружие, и развести их удалось только чародейке из Терамора, которая встала между ними и молча стояла, пока обоим не сделалось неловко. В лагере дрались каждую ночь. Интенданты Авангарда сбились с ног, расселяя тех, кого нельзя было селить рядом.

И все-таки они оставались. Тирион видел в этом главное: каждый из них ненавидел соседа и все же не уезжал, потому что на юге, над ледником, стояла черная башня, и о ней помнили даже во сне.

Цитадель Ледяной Короны была видна отовсюду. Она поднималась из ледника, как клинок, вогнанный в землю острием вверх: черная, литая, без единого окна, вся в шипах и контрфорсах, с вершиной, которая большую часть года терялась в тучах. Ее выстроили не из камня, а из темного металла, какого нет больше нигде, и говорили, что металл этот шепчет. У ее подножия кончались все дороги Нордскола.

* * *

Первым он заметил человека, которого уже знал.

Эдрик Вальден не выиграл на турнире ни одного поединка из тех, о которых потом рассказывают. Он был бондарев сын из Штормграда, столицы людского королевства на далеком юге, пришедший в орден после битвы у Часовни Последней Надежды, где стоял в ополчении, в третьей шеренге, с чужим мечом, и не побежал, когда побежали те, кто был опытнее. «Я не очень хорошо молюсь, милорд, — сказал он тогда, — но я хорошо стою». Левое плечо у него было чуть отведено назад: в юности его ударило оглоблей, и ключица срослась криво.

В общих схватках, когда на арену выпускали по десять человек против тварей, пойманных в ледяных пустошах, Тирион стал замечать странную вещь. Рядом с Вальденом никто не падал. Он не убивал больше других и не блистал; он просто всякий раз оказывался между зверем и тем, кто не успевал закрыться, и принимал на щит удар, предназначенный не ему. Губы его при этом шевелились. Тирион сперва решил, что он молится, и лишь потом понял, что тот считает шаги.

Дворфа и тролля он заметил из-за драки.

Харгрим Угольный Молот был родом из Стальгорна — столицы дворфов, высеченной в цельной скале, где жар кузен и грохот тяжелых молотов соседствуют с изяществом обработанного камня. С троллем Джен'ко из племени Черного Копья он сошелся у коновязи на третью ночь, после того как тролль назвал дворфа «бородатым камушком», а дворф пообещал выбить ему столько зубов, сколько сумеет сосчитать. Их растащили. Наутро Тирион, которому доложили о ссоре, поставил обоих в одну пару и выпустил против ледяного червя длиной с корабль.

Они ругались всю схватку. Они ругались, когда тролль, лучший маг льда из всех, кого Тирион видел среди смертных, сковал твари пасть, и когда дворф рубил ее под челюстью, хохоча во все горло, потому что всегда хохотал в конце боя. Выйдя с арены, они разошлись в разные стороны, не взглянув друг на друга. Но червь был мертв, а оба целы.

Орчиху ему показал Саурфанг. Грона Пепельный Ветер была шаманкой из клана Северного Волка и лечила так, как другие дерутся: грубо, быстро и без единого ласкового слова. Тирион видел, как она вправляла плечо человеческому оруженосцу, которого помяло на ристалище. Мальчишка побелел и начал оседать. «Не дергайся, человек, — сказала она сквозь зубы. — Я это делаю не для твоего удовольствия». И он, к собственному удивлению, не дернулся.

Гнома Финкеля Искрозуба, чернокнижника из Гномрегана, привели к нему под конвоем: тот третий раз за неделю довел до слез интенданта, требуя каких-то камней, без которых, по его словам, вся затея не стоила выеденного яйца. Тирион выслушал его, ничего не понял в камнях и понял другое: маленький сквернослов тратил на эти камни собственное жалованье и раздавал их тем, кто шел на арену, чтобы было чем удержать душу в теле.

Ночную эльфийку Таллис Лунную Тропу он не заметил вовсе, пока она не выиграла состязание лучников, не сказав за три дня ни слова. Тауреншу Охану Высокую Траву запомнил после того, как взбесившийся зверь проломил ограду и пошел на трибуны, а она встала у него на пути, положила ладонь на окровавленную морду и стояла так, что-то говоря вполголоса, пока тот не лег.

Жрицу из Луносвета, Сейру Рассветную Песнь, ему не рекомендовал никто. Она держалась своих, на людей смотрела поверх голов и за две недели не обменялась с чужаками и десятком слов. Но она была при том, как Солнечный Колодец зажегся заново, и Свет слушался ее так, как слушается лишь тех, кто однажды брал его силой и больше не хочет.

Двое пришли не с турнира.

Рыцаря смерти привел Дарион Могрейн, глава Черного Клинка. Кассий Морн был когда-то человеком из-под Андорала, потом три года — рабом в армии Плети, потом, после Часовни, — свободным мертвецом, который учился заново решать сам. «Он слышал этот голос изнутри, — сказал Дарион. — Если хозяин башни попробует взяться за вас, он услышит первым. Я за него ручаюсь».

Последнюю никто не приводил. Тирион вошел вечером в свой шатер и обнаружил у стола невысокую женщину в сером, которой минуту назад там не было. Стража у входа клялась потом, что никого не пропускала.

— Лидия Грей, — сказала она. Кожа у нее была серая, глаза светились желтым: Отрекшаяся. — Меня прислала Темная Госпожа. Не вам, милорд. Ему. Она хочет, чтобы среди тех, кто его убьет, была ее.

Тирион спросил, что она умеет.

— Входить туда, куда не пускают, — ответила Лидия Грей. — Вы только что видели.

* * *

Испытание, после которого он решился, устроил не он.

Это было в последний день. Восемь из тех, кого он приметил, и с ними Морн и Грей стояли на арене вместе, в первый раз одним отрядом, против всего, что Авангард сумел наловить в окрестных льдах. Трибуны ревели. Тирион смотрел сверху и чувствовал то, чего не чувствовал с молодости: гордость за чужую силу, потому что они были хороши. Они мешали друг другу, огрызались, тролль дважды едва не заморозил дворфа, а орчиха лечила людей так, будто делала одолжение. И все равно они были хороши.

Потом на арене стало холодно.

Иней пошел по песку от середины к краям, как идет по воде круг от камня. Крик на трибунах оборвался. Посреди ристалища, там, где мгновение назад не было никого, стоял высокий человек в черных латах и зубчатом шлеме, опираясь на меч, по которому бежали синие руны.

Тирион знал, что это не он сам, а лишь его тень, посланная издалека. Он все равно схватился за Испепелитель.

Король-лич не посмотрел на паладина. Он оглядел десятерых, сбившихся спина к спине, — неторопливо, каждого, как оглядывают выставленных на продажу коней.

— Неплохо, — сказал он. Голос его был слышен каждому на трибунах так, будто говорили над самым ухом. — Ты хорошо выбирал, Фордринг. Посмотрим, как глубоко они умеют падать.

Меч ударил острием в песок, и арена провалилась.

Под ристалищем, как оказалось, лежали пещеры древнего подземного царства, давно захваченного Плетью, и то, что в них жило, ждало наверху именно этого дня. Десятеро рухнули в темноту вместе с песком и обломками. Тирион стоял на краю провала, слушал, как внизу что-то огромное скребет камень, и не мог спуститься: края осыпались.

Они вышли на рассвете.

Они вылезли по веревкам, которые им сбросили, один за другим, в чужой черной крови, и последним подняли дворфа, которого тролль тащил на спине, поминутно сообщая ему, что камушек мог бы быть и полегче. Вальден вылез первым и сразу обернулся к провалу считать остальных.

Десять.

Тирион потом много раз возвращался к тому утру. К тому, как он смотрел на них, грязных, злых и живых, и думал: вот они. Те, кто дойдет, — и был счастлив.

Он не задумался тогда, отчего хозяин башни, имея под ареной целое войско, явился посмотреть сам и ушел, никого не тронув. Ему показалось, что это была угроза.

* * *

Вечером он собрал королей.

— Наверх пойдут эти, — сказал он. — Вместе. Одним отрядом, под одним началом, и на знамени у них будут не лев и не знак Орды.

Вариан Ринн сказал, что не доверит своего паладина оркам. Гаррош сказал то же самое теми же словами, только про шаманку и людей. Они посмотрели друг на друга с отвращением: им не понравилось, что они согласны.

— Кто старший? — спросил Саурфанг.

— Вальден.

— Он не лучший боец среди них.

— Нет, — сказал Тирион. — Он тот, за чьей спиной лучшие бойцы успевают сделать свое дело. Мне нужен не тот, кто поведет их вперед. Вперед они пойдут сами. Мне нужен тот, кто не даст им упасть.

Так появился Пепельный союз. Весной флот Альянса и флот Орды встали у подножия Цитадели, и началась осада, которая длилась полгода.

II. Подъем

У трапа «Молота Оргрима» Грону Пепельный Ветер ждал Саурфанг.

Верховный воевода стоял на ветру без шлема, и она увидела то, чего не замечала на турнире: как он постарел за этот год. Его сын Дранош пал у Врат Гнева, в первые дни войны, выйдя на поединок с хозяином этой земли плечом к плечу с человеческим лордом. Тела не нашли. Все знали, что это значит, и никто не говорил об этом при отце.

— Ты идешь туда, куда я пойти не могу, — сказал он. — Мне велено командовать, а не лезть на стены. Вернись с его головой, дочь, и я назову тебя сестрой моему сыну.

Она ответила, как положено: что вернется или не вернется вовсе. Он кивнул и больше ничего не добавил, и она была ему за это благодарна.

Тогда она еще думала, что идет туда за Орду.

* * *

Первую ночь в нижнем зале, который люди с их страстью к красивым словам назвали Молотом Света, она запомнила плохо, потому что была зла.

Ее злило все. Что командует человек. Что человек этот, укладываясь, считает что-то себе под нос, как лавочник. Что дворф с троллем опять сцепились и дворф опять обещал пересчитать зубы. Что эльфийка из Луносвета, союзница, сестра по Орде, сидит от нее дальше, чем от людей, и смотрит в стену. Что гном бранится во сне. Что мертвая женщина в сером не спит вовсе, а сидит у входа и точит нож, и не понять, куда она при этом смотрит.

Больше всего ее злило, что духи здесь молчали. Камень Цитадели был не камнем, а чем-то иным, черным, литым, шепчущим, и те, с кем она привыкла говорить всю жизнь, обходили его стороной. Она звала ветер, и ветер приходил неохотно, издалека, как приходит собака в дом, где пахнет чужим.

Лечила она в те дни так, будто оказывала услугу не раненому, а духам, которые за него просили.

* * *

Переменилось это не сразу, и она не могла бы назвать день.

Был зал, где под потолком кружился вихрь из костей и клинков, и когда вихрь упал, потолок упал вместе с ним. Она видела, как дворфа накрыло. Видела, как тролль, стоявший в десяти шагах, в безопасности, бросил посох, упал на колени у завала и стал разбирать его руками, сдирая ногти, шипя сквозь клыки что-то на своем языке. Он вытащил дворфа за бороду. Через минуту из груды костей поднялось то, что еще не успело умереть, и ударило тролля в спину, и дворф, не вставая, с земли, подставил под удар собственное плечо.

Она вправила обоим все, что было сломано. Ни один не сказал другому ни слова. Вечером дворф молча протянул троллю флягу, тролль молча отпил и вернул.

Был гном, который в лабораториях, где Плеть варила свои яды, вдруг перестал ругаться. Он ходил между чанами, читал надписи и молчал, и это было страшнее любой его брани. Мертвая женщина в сером стояла рядом. «Наши аптекари учились по его записям, — сказала она ровно. Это были первые слова, которые Грона от нее услышала. — Теперь я вижу, чему именно». Гном посмотрел на нее снизу вверх и ответил, что в таком случае у нее есть причина разнести это место по кирпичу не хуже, чем у него. Она подумала и согласилась.

Была жрица. В залах, где правили принцы крови, они встретили эльфов — бледных, красивых, в багровом, с клыками. Это были те, кто когда-то ушел за своим принцем искать исцеления и нашел хозяина. Сейра Рассветная Песнь знала некоторых по именам. Она убивала их Светом, одного за другим, и лицо у нее при этом было такое, что Грона, сама того не ожидая, после боя села рядом и просидела молча, пока та не заговорила. Жрица рассказывала долго. Про Колодец, про жажду, про то, как целый народ можно довести до того, что он примет помощь от кого угодно. Грона была из орков. Она знала эту историю с другой стороны.

И был он.

Они встретили его у вторых ворот, на площадке под открытым небом, куда оба флота высадили десант и где им преградил дорогу высокий орк в черном железе, с топором, от которого шел красный пар. Она узнала его раньше, чем он обернулся. Она росла в соседнем стойбище. Он учил ее, девчонку, сидеть на волке.

Дранош Саурфанг смотрел на нее синими глазами и не узнавал.

Они убили его. Вдесятером, долго, потому что Плеть сделала из него то, чем он обещал стать при жизни. Грона в том бою не лечила, а била. Когда он упал, она стояла над ним с поднятой рукой и не могла ее опустить, и молния, уже собранная, жгла ей пальцы.

По трапу сошел старик. Один, без охраны, мимо людских солдат, которые расступались, не дожидаясь приказа. Он опустился на колено, поднял сына на руки и понес обратно на корабль.

Человек, которого она две недели считала лавочником, снял шлем. Он встал у старика на пути — не чтобы задержать, — вытянулся, как стоят в строю перед знаменем, и приложил кулак к груди. За ним то же сделал дворф. Потом мертвый рыцарь. Потом, помедлив, остальные.

Саурфанг прошел мимо. Он не повернул головы. Но Грона видела, что он заметил.

В следующем бою Вальден принял на щит удар, который шел ей в спину, и его отшвырнуло на стену так, что она услышала хруст. Она оказалась рядом раньше, чем успела подумать. Он пытался встать и не мог.

— Стой, человек, — сказала она. Руки ее делали свое дело, грубо, быстро, как всегда. — Стой, я сказала. Падать будешь потом.

Только на этот раз она не оказывала услугу духам. Она заметила это и рассердилась на себя, и сердилась до вечера.

* * *

Чем выше они поднимались, тем чаще с ними говорил хозяин.

Голос приходил ниоткуда, после каждого взятого зала, и в нем не было угрозы. Это беспокоило ее больше всего: тот, чью башню берут этаж за этажом, должен грозить или хотя бы злиться. Этот говорил спокойно, чуть насмешливо, как говорит наставник, наблюдающий за упражнением.

— Он нас считает, — сказал однажды Кассий Морн.

Мертвый рыцарь говорил мало. Он шел слева от Вальдена, дрался молча, и по ночам, когда остальные спали, сидел с открытыми глазами, к чему-то прислушиваясь.

— Он зовет? — спросил Вальден.

— Каждую ночь. Я не отвечаю. — Морн помолчал. — Дело не в этом. Я три года был у него в руке и знаю, как он воюет, когда хочет убить. Он не так воюет. Он ставит перед нами одного, потом другого, каждый чуть сильнее прежнего. Как подбирают камни, когда точат.

— Нас пускают, — сказала Грона.

Она сказала это вслух впервые, хотя знала уже давно. Ветер, приходивший к ней сквозь черные стены, с каждым этажом делался беспокойнее и все твердил одно и то же, как твердит собака, которая тянет хозяина за полу прочь от плохого места.

Все посмотрели на Вальдена.

Человек сидел, привалившись к стене, с расколотым уже тогда щитом на коленях, и долго молчал.

— Я знаю, — сказал он наконец. — Я не слепой. Двери открываются слишком вовремя.

— И что? — спросил дворф.

— А что нам делать, Харгрим? Повернуть? Спуститься, сказать милорду Тириону: простите, нас там ждут, мы не пойдем? Чтобы он послал других, которые этого не заметят? Или чтобы не послал никого, и через год эта тварь сама спустилась к нам, когда ей будет удобно?

Никто не ответил.

— Он думает, что мы идем в ловушку, — сказал Вальден. — Может, так и есть. Но ловушка — это место, где охотник и зверь оказываются рядом. Другого способа оказаться с ним рядом у нас нет.

Гном выругался, длинно и с чувством, и это прозвучало как согласие.

* * *

На верхних ярусах, перед логовом ледяной драконицы, они услышали крик.

Он шел снизу, сквозь стены, очень издалека. Кричал человек. Не от страха: так кричат, когда отказываются.

Вальден побелел.

— Это Фордрагон, — сказал он. — Лорд Болвар. Он пал у Врат Гнева вместе с…

Он посмотрел на Грону и не договорил.

— Он жив, — сказала жрица.

— Его держат где-то внизу. Мы прошли мимо.

Они искали дорогу полдня. Черные стены не пускали; лестницы, которые вели вниз, кончались льдом. Крик повторялся, потом стих.

— Мы вернемся за ним, — сказал Вальден. — После. Когда кончим наверху.

Он сказал это так, как говорят то, во что надо верить.

* * *

Драконицу они убили на третий день.

Грона помнила, как та падала: огромная, костяная, с ревом, от которого с потолка сыпалась ледяная крошка. Помнила, как хохотал дворф. Как эльфийка с луком, за весь поход не сказавшая и двадцати слов, вдруг села на лед и засмеялась тоже, тихо, закрыв лицо руками. Как тауренша обходила всех по очереди и трогала каждого за плечо, проверяя, цел ли.

В ту ночь они жгли костер из обломков осадной башни, прямо под лестницей, которая вела на самый верх. Тирион Фордринг поднялся к ним снизу и сел у огня, как равный. Он сказал, что утром пойдет с ними.

Дворф и тролль пили из одной фляги и спорили о том, чьи предки раньше научились варить пиво. Гном доказывал мертвой женщине, что жалованье интендантам платят зря. Жрица спала, положив голову на свернутый плащ, и рядом с ней, сторожа, сидела эльфийка, которую в Луносвете назвали бы врагом.

Грона смотрела на них и думала, что не знает, когда это случилось. Не было ни клятв, ни речей. Никто не объявлял, что вражда окончена. Просто однажды она поймала себя на том, что считает их по головам после боя, как считает Вальден, и что ей не все равно, сойдется ли счет.

Человек сидел рядом и смотрел в огонь.

— У меня дочь, — сказал он вдруг. — В Штормграде. Ей шесть. Я обещал ей вернуться до первого снега.

— Здесь снег круглый год, — сказала Грона.

— Она так и спросила. «А там, куда ты идешь, снег бывает?» Я не нашелся что ответить.

Грона подумала.

— Скажешь, что бывал, — проворчала она. — Что ты его весь разгреб и пришел. Дети такое любят.

Он засмеялся. Она в первый раз услышала, как он смеется.

Утром они встали на круг переноса, одиннадцать вместе с паладином, и черные стены вокруг них пропали.

III. Последние десять шагов

Эдрик Вальден считал шаги.

Это была старая привычка, еще со времен ополчения: когда щит становится тяжелее, чем ты сам, а в голове не остается ничего, кроме звона, нужно считать. Шаг назад — раз. Удар принял — два. Ударил сам — три. Счет не давал думать о том, с кем именно он сейчас обменивается ударами.

Он защищался и нападал так, чтобы не подпустить врага к своим легко вооруженным товарищам, дать им время на сотворение заклинаний и прицеливание ружей и луков. Вся его наука сводилась к этому: быть стеной, за которой другие успеют сделать свое дело.

Вершина Цитадели, плоская, как стол, и такая же голая, гудела под ногами. По краям площадки он уже обвалился, и там, где полчаса назад стояли люди, теперь не было ничего — только ветер и очень далекое дно. За спиной Эдрика, у самого подножия ступеней, ведущих к трону, стояла глыба мутного льда высотой в полтора человеческих роста. Внутри нее, застыв на полушаге с занесенным мечом, был верховный лорд Тирион Фордринг.

Король ударил его в самом начале, одним небрежным движением, как прихлопывают муху, прежде чем сесть за стол. И с этой минуты они дрались без него.

Десять. Их было десять — тех, кого отобрал турнир и не убила башня. Они вошли в нее чужими друг другу, а теперь дрались так, как дерутся свои, не оглядываясь, зная, кто стоит за плечом.

— Справа! — крикнула Таллис.

Эдрик не обернулся, и так зная, что это валь'кира. Крылатая тень, упав на лед, ухватила гнома Финкеля поперек туловища и потащила к краю. Стрела Таллис вошла ей под крыло, вторая — в горло, Джен'ко добавил огня, и чернокнижник шлепнулся на лед в двух шагах от пропасти, ругаясь так, что покраснел бы портовый грузчик.

— Жив! — проорал он. — Жив, чтоб вас всех! Не отвлекаться!

Ледяная Скорбь упала сверху, и Эдрик принял ее на щит, чувствуя, как рука немеет до самого плеча. Тут же пришло тепло — жесткое, сердитое, пахнущее грозой. Грона. Ее исцеление никогда не было ласковым, оно вправляло тебя на место, как вывихнутый сустав.

— Стой, человек, — рявкнула она сзади. — Я тебя не для того латаю, чтобы ты лег.

И он, сам не понимая, откуда взялись силы, устоял.

И в какой-то момент — Эдрик потом пытался вспомнить, в какой именно, но там, где он оказался потом, воспоминания уже не слушались — он понял, что Король устал.

Это было почти незаметно: клинок стал приходить на долю мгновения позже, шаг сделался тяжелее, а из-под шлема, из той синей тьмы, где должно быть лицо, все чаще вырывался пар. Кассий Морн, рыцарь Черного Клинка, который бился с ним плечом к плечу — молча, как дерется человек, давно все для себя решивший, вдруг сказал вслух, хрипло и удивленно:

— Он слабеет.

— Вижу, — выдохнул Эдрик.

— Нет. Ты не понимаешь. Я его слышал три года. Он никогда… — Кассий не договорил, ушел от удара, рубанул в ответ. Рунический клинок оставил на черной броне борозду. — Он слабеет, Вальден!

Что-то поднялось в груди Эдрика — горячее, глупое, совершенно непозволительное. Он вспомнил лицо жены. Вспомнил, что дочери скоро исполнится семь и что он обещал ей вернуться до первого снега, а она спросила: «А там, куда ты идешь, снег бывает?» — и он не нашелся, что ответить.

— Навались! — заорал он. — Все разом! Все, что осталось!

И они дали все, что осталось. Лидия Грей, Отрекшаяся, вынырнула из ниоткуда за спиной Короля, и оба ее кинжала нашли щель под наплечником. Охана Высокая Трава ударила с неба лунным огнем. Харгрим хохотал — он всегда хохотал в конце боя — и бил, бил, бил секирой в колено, как лесоруб.

Король-лич пошатнулся.

Эдрик считал шаги. До него оставалось десять. Десять шагов до конца войны, которая началась, когда сам он был мальчишкой и слушал, как глашатай на площади Штормграда читает вести о падении Лордерона.

Король выпрямился.

Он не был ранен. Эдрик увидел это сразу, как видишь вдруг в знакомом рисунке другое изображение и не можешь понять, почему не замечал раньше. Не было ни хромоты, ни тяжести в плечах. Он просто перестал притворяться.

— Довольно, — сказал Король-лич.

Он произнес это негромко. Так говорит наставник, когда ученик справился с упражнением.

— Больше вопросов нет. Сомнений нет. Вы прошли все, что я поставил у вас на пути, и не сломались. Вы — лучшее, что породил этот мир.

Ледяная Скорбь поднялась острием вверх.

— Именно этого я и ждал.

Эдрик успел поднять щит. Это было все, что он успел.

Холод не ударил — он просто оказался везде, сразу, внутри и снаружи, как будто был там всегда, а тепло только мерещилось. Эдрик увидел, как белеют его собственные пальцы на рукояти меча. Увидел, как падает Грона — молча, лицом вперед, так и не выпустив тотем. Услышал, как оборвался смех Харгрима.

Он подумал: снег там бывает, маленькая. Там бывает только снег.

Потом он перестал считать.

IV. Лед

Тирион Фордринг видел все.

Это, как он понял позже, и было замыслом. Его не убили не из милости и не по недосмотру. Его оставили смотреть.

Лед держал его, как янтарь держит насекомое, не давая ни моргнуть, ни вдохнуть, — и все же он почему-то не задыхался. Испепелитель в его руках еще светился, но свет не уходил дальше ладони, упирался в мутную толщу и гас.

Десять тел лежали на площадке, и ветер уже начинал заметать их.

Король-лич прошел между ними неторопливо, как хозяин проходит по полю после жатвы. Остановился над человеком со щитом. Над орчихой. Над рыцарем смерти, который лежал на спине, глядя в небо, и на лице у него было выражение не боли, а узнавания.

— Ты удивлен, паладин, — сказал Король, не оборачиваясь. — Не нужно. Ты ведь сам все понимал. Где-то там, под молитвами.

Он повернулся. Синий огонь в прорезях шлема был ровным и спокойным.

— Ты думал, я не мог раздавить вас у ворот? Не мог обрушить на ваш лагерь все, что спит подо льдом? Я открыл вам двери. Я ставил у вас на пути тех, кого не жаль, — одного за другим, каждый чуть сильнее прежнего. Точильные камни. Мне не нужны были солдаты, Тирион. Солдат у меня — весь этот континент. Мне нужны были те, кто способен пройти до конца.

Он чуть наклонил голову.

— И ты отобрал их для меня. Сам. Лучших из лучших, из обоих народов. Ты испытывал их на своем турнире и радовался, какие они сильные. Я радовался вместе с тобой.

Тирион молился.

Он не выбирал слов. Тридцать лет назад, когда его лишили сана и объявили, что Свет от него отвернулся, он узнал одну вещь, которую с тех пор не забывал: Свету не нужны правильные слова. Свету нужно, чтобы ты не лгал. И он не лгал. Он не просил победы. Он не просил даже жизни для тех десяти — он видел, что просить поздно. Он просил одного: один удар. Дай мне один удар.

Король-лич поднял Ледяную Скорбь.

Из клинка потекло бледное. Оно не было светом, хотя и светилось; оно опускалось на мертвых, как туман опускается в низину, и там, где оно касалось тел, иней на доспехах темнел.

Первой дрогнула рука человека со щитом.

В груди Тириона что-то раскалилось. Лед у самого лица пошел белой паутиной трещин. Испепелитель вспыхнул — и на этот раз свет не погас, он вошел в лед, как нож входит в масло.

Сейчас.

Глыба разлетелась. Тирион не почувствовал осколков. Он уже был в воздухе, уже падал на Короля сверху, вложив в удар все — прыжок, вес, тридцать лет, имена всех, кого не уберег. Испепелитель шел точно в основание черного клинка, туда, где руны сходились у гарды. Он знал — не умом, а тем местом, которым знают подобные вещи, — что это и есть ответ. Что меч можно сломать. Что Свет показал ему, куда бить.

Клинок обрушился на сталь.

Не на ту сталь.

Грохот был такой, что с края площадки сорвался еще один пласт льда. Отброшенный назад, Тирион устоял, проехав подошвами по насту, вскинул меч — и увидел, во что ударил.

Щит. Расколотый почти надвое, с серебряным солнцем Авангарда поверх стершегося штормградского льва. И за щитом — человек, который три минуты назад кричал «навались».

Тирион знал это лицо лучше любого другого на площадке. Он сам выбрал этого человека и сам поставил его старшим над остальными, потому что рядом с ним никто не падал.

Сейчас у Эдрика Вальдена были синие глаза. Не голубые — синие, светящиеся, без зрачков.

Тирион промедлил.

На полвздоха. Меньше, чем нужно, чтобы произнести имя. Рука, которая должна была уже нести второй удар — в обход щита, в меч, пока Король не отступил, — задержалась, потому что на пути этого удара была шея человека, которого он сам сюда привел.

Полвздоха хватило.

Рунический клинок рыцаря смерти вошел ему под ребра слева. Молния орчихи — он узнал ее по запаху грозы — ударила в грудь. Он рубанул в ответ, плашмя, отшвырнул кого-то, развернулся — и стрела ночной эльфийки пробила ему бедро.

Они поднимались один за другим, молча, и шли на него так же, как недавно шли на Короля: тяжеловооруженные воины — первыми, сомкнув щиты и клинки; за их спинами — те, кто исцеляет и творит заклинания; поодаль, выбирая миг для выстрела, — стрелки. Слаженно. Безупречно. Они так долго учились быть одним целым.

— Вот поэтому ты и проиграл, — сказал Король-лич. Он не поднял меча. Он смотрел. — Ты до сих пор считаешь их своими.

Тирион дрался.

Об этом бое не сложат песен, потому что некому было его увидеть. Старик в расколотых латах, один, на куске льда над миром, против десятерых лучших бойцов Азерота — и ни разу, ни единого раза он не ударил в полную силу. Он сбивал их с ног. Он слепил их Светом. Он звал их по именам — тех, чьи имена помнил, — и один раз ему показалось, что дворф с секирой запнулся.

Показалось.

Когда он упал на колени, Король подошел сам.

— Я хотел, чтобы ты видел, — сказал он. — Теперь ты видел.

Ледяная Скорбь вошла легко.

Испепелитель выпал из разжавшихся пальцев и остался лежать на льду. Свет в нем угас — не почернел, не извратился, а просто затих, как затихает дом, из которого вышел хозяин.

Король-лич посмотрел на него. Потом на своих новых слуг.

— Поднять, — сказал он.

Эдрик Вальден шагнул вперед, наклонился, протянул руку — и отдернул ее. От латной перчатки шел дым.

Король некоторое время молчал.

— Пусть лежит, — сказал он наконец. — Его занесет.

V. Голос

Кассий Морн очнулся и первым делом подумал: ну вот я и дома.

И только потом закричал — внутри, беззвучно, потому что снаружи его тело уже стояло на ногах, уже вытирало клинок, уже становилось в строй — в первый ряд, плечом к плечу с Вальденом, среди тех, кто носит тяжелую броню и первым встречает врага. Как всегда.

Он знал это. В том-то и был весь ужас: остальные девять сейчас узнавали что-то новое, чудовищное, ни на что не похожее. А он вспоминал — так, как вспоминают запах дома, где прошло детство, пусть даже это было плохое детство.

Живые, рассуждая о Плети, всегда воображают цепи. Ошейник, кнут, боль, чужую руку, которая дергает за нити. Они ошибаются, и в этой ошибке — половина силы Короля. Потому что с цепью можно бороться. Цепь чувствуешь.

Голос не приказывал. Голос избавлял.

Ты устал, — говорил он, и это была правда. — Ты так долго решал. Каждый день: кто прав, кто виноват, кого спасать, кого бросить, стоило ли оно того. Больше не нужно. Я решу. Тебе не придется больше сомневаться никогда.

И сомнения уходили. Одно за другим, как гаснут окна в городе под утро. Вместе с ними уходило еще что-то, но трудно было вспомнить, что именно, и еще труднее — зачем оно было нужно.

Три года назад, под стенами Часовни, это кончилось. Кассий помнил тот миг лучше, чем собственное имя: как голос вдруг оборвался, и в голове стало так тихо, так просторно и так страшно, что половина рыцарей попадала на колени. Свобода оказалась не радостью. Свобода оказалась похожа на то, как отнимают наркотик: ты снова должен сам, все сам, и за все, что ты сделал, пока не решал, — отвечаешь тоже сам.

Он научился. Не сразу. Он научился жить с тишиной, выбирать, ошибаться. Он даже начал находить в этом какое-то злое удовольствие.

Хорошо, что ты вернулся, — сказал голос. Без упрека. Так говорят с тем, кто долго болел.

Нет, — сказал Кассий. — Нет. Нет. Я знаю, как это делается. Я знаю, что ты такое. На меня это второй раз не…

Знаешь, — согласился голос. — Поэтому тебе будет легче, чем им.

Кассий хотел возненавидеть его за это. И обнаружил, что ненависть — тоже окно, и оно тоже гаснет.

Рядом стояла Грона: краем глаза он видел, как шаманка держит над землей ладонь с подрагивающими пальцами, и понимал, что она зовет. Он понял это, потому что видел, как она делала так сотню раз за поход, — звала духов воздуха, воды, камня, и они приходили к ней, ворчливые и верные, как старые псы.

Никто не пришел: молчал лед под ней, молчал и ветер над ней. Потом что-то все-таки откликнулось — одно, огромное, холодное, — и Грона опустила руку. Лицо ее разгладилось.

Сейра, жрица, стояла на коленях. Губы шевелились. Кассий не слышал слов, но знал их — молитва о Свете, самая простая, которой учат детей. Свет не пришел. Она подняла ладонь, чтобы посмотреть на нее, и над ладонью послушно, без малейшего усилия, заклубилась Тьма. Гораздо послушнее, чем когда-либо слушался Свет.

Сейра смотрела на нее долго. Потом встала.

Харгрим больше не смеялся, Финкель не ругался. Лидия Грей — Отрекшаяся, та, что однажды уже вырвалась из этой хватки вместе со своей королевой и семь лет строила из этого смысл существования, — стояла неподвижно, и по ее мертвому лицу нельзя было прочесть ничего. Но Кассий знал. Из них десятерых только они двое понимали до конца, что именно сейчас произошло.

Их взгляды встретились.

Гаснущим краем себя он подумал: запомни. Запомни, что ты был против. Спрячь это куда-нибудь, где он не найдет. Однажды уже получилось.

Получилось, — мягко сказал голос. — Потому что я позволил. Мне нужно было, чтобы вы пришли сюда сами. Свободные. Злые. Сильные. Рабы не проходят такой путь, Кассий. Его проходят только те, кто верит, что идет по своей воле.

И последнее окно погасло.

Король-лич сидел на троне. Ледяная Скорбь лежала у него на коленях. Он оглядел десятерых — долго, по одному, как мастер оглядывает законченную работу.

— Вы спуститесь тем же путем, каким пришли, — сказал он. — Вас ждут внизу. Вас встретят как победителей.

Он помолчал.

— Ворота они откроют сами.

VI. Молот Света

Дарион Могрейн не любил ждать, а в этот день не делал ничего другого.

Нижний зал Цитадели, который Авангард в приступе упрямой надежды назвал Молотом Света, был набит людьми. И не только людьми: орки Кор'крона сидели у южной стены, штормградская пехота — у северной, между ними, как ров, тянулись палатки Серебряного Авангарда. Чуть в стороне, там, где никто не хотел стоять рядом, расположились рыцари Черного Клинка. От них шел холод, и костры поблизости горели плохо.

Четыре часа назад с вершины перестал доноситься грохот.

— Тихо, — сказал командор Реллиан, седой паладин, оставленный Тирионом за старшего. Он говорил это в третий раз, и в третий раз в его голосе не было уверенности, хорошо это или плохо.

— Тихо, — согласился Дарион.

Он не стал добавлять того, о чем думал. Думал же он вот о чем: клинок у него на поясе с самого утра был теплым. Рунические клинки не бывают теплыми.

Круг переноса в центре зала вспыхнул.

Все вскочили разом, и кто-то в спешке опрокинул котел. Из света шагнул человек со щитом — расколотым, едва держащимся на ремнях, — и за ним остальные: орчиха, дворф, две эльфийки, темная и светлая, гном, тролль и тауренша, пригнувшаяся под аркой.

Десять. Все десять.

Зал взревел.

Дарион видел, как штормградский сержант, не помня себя, облапил орка-кор'кронца, и тот, вместо того чтобы сломать ему шею, заколотил его по спине кулаком. Видел, как Реллиан сотворил знамение Света и не стал вытирать глаза. Люди лезли на ящики, чтобы лучше видеть. Кто-то затянул гимн, фальшиво и счастливо.

— А верховный лорд? — крикнули из толпы. — Где Тирион?

Человек со щитом не ответил. Он шел через зал ровным шагом, и толпа расступалась, протягивала руки, хлопала по наплечникам.

Дарион смотрел на его рот.

В Молоте Света стоял такой мороз, что дыхание у всех висело в воздухе клочьями. У сержанта. У орка. У Реллиана, который что-то говорил, шагнув навстречу.

Человек со щитом не дышал.

Дарион перевел взгляд — и встретился глазами с Кассием Морном. Он сам посвящал Кассия в рыцари. Не в Акерусе — позже, уже после Часовни, когда это стало что-то значить.

Кассий смотрел на него. Потом губы его шевельнулись.

— Брат, — сказал он. — Он зовет тебя домой.

— К ОРУЖИЮ! — заорал Дарион так, что с потолка посыпался иней. — ЭТО ПЛЕТЬ! К ОРУЖИЮ!

Реллиан обернулся к нему — с недоумением, с начинающимся гневом, — и в этот миг меч Эдрика Вальдена вошел командору под нагрудник.

То, что было потом, не было боем.

Бой — это когда обе стороны знают, что дерутся. Здесь же сотни людей еще кричали «ура», когда первые уже умирали. Цепная молния прошла сквозь штормградскую пехоту, как коса. Тролль поднял руки, и палатки Авангарда вспыхнули все разом. Лидия Грей исчезла — и там, где она исчезала, офицеры начинали падать: молча, один за другим, не успев обнажить клинки. Она знала их в лицо. Она полгода сидела с ними на военных советах.

Они все знали все. В этом было самое страшное, и Дарион понял это раньше остальных. Десятеро знали пароли. Знали, где стоят баллисты и сколько при них расчета. Знали, кто из сотников умен, а кто храбр, и умных убивали первыми.

А потом открылись внутренние ворота — те, что вели вглубь Цитадели и которые Авангард взял ценой трех сотен жизней, — и оттуда пошло то, что ждало своего часа: вурдалаки, поганища, врайкулы в черном железе — вся та Плеть, которую будто бы давно выбили из нижних ярусов.

Ворота они откроют сами.

— Черный Клинок, ко мне! — Дарион рубил, не глядя. — Клин! Держать проход к пристани! Живых — за спину!

Его рыцари сомкнулись. На миг ему показалось, что устоят.

Потом клинок у него в руке запел.

Он узнал этот звук. Каждый из них узнал. По строю прошла судорога — рыцари замирали посреди замаха, хватались за головы. Торвен, старый Торвен, который прошел с ним все от Наксрамаса, медленно повернулся, и глаза у него стали пустыми и спокойными.

Дарион, — сказал голос, которого он не слышал три года и узнал бы через тридцать. — Сын Александроса. Ты хорошо послужил мне. Ты привел их под мои стены и поручился за них перед паладином. Без тебя он бы им не поверил.

— Лжешь, — прохрипел Дарион.

Зачем мне лгать тебе. Иди домой.

Это было как стоять по грудь в реке, которая тянет. Не больно. Только очень, очень устало. Он увидел, как опускается его собственная рука.

И вспомнил другую руку. Свою же, четырнадцатилетнюю, с Испепелителем, острием к собственной груди. Часовня. Отец — нет, душа отца, запертая в клинке, которую можно было выкупить только так. «Я люблю тебя, отец».

Он тогда выбрал сам. Никто не решал за него.

— Я уже был дома, — сказал Дарион Могрейн вслух. — Мне не понравилось.

Он ударил Торвена навершием в висок, перешагнул через упавшего и рванул воздух левой рукой. Ткань мира разошлась лиловой прорехой — врата смерти, прямая дорога в Акерус.

— Все, кто еще слышит меня! В портал! Живых тащить с собой! ЭТО ПРИКАЗ!

Они пошли. Не все. Треть осталась стоять с пустыми лицами — и развернулась против своих. Те, кто еще держался, волокли за шиворот раненых, послушников, какого-то мальчишку-знаменосца, вцепившегося в древко с серебряным солнцем.

Дарион уходил последним. В проеме он обернулся.

Посреди горящего зала стоял Эдрик Вальден — неподвижно, опустив меч, — и смотрел на него. За его плечом Кассий Морн поднял руку.

Он не грозил, а прощался.

Прореха схлопнулась.

VII. Два корабля

Верховный воевода Саурфанг третий день не уходил с палубы.

Внизу, в трюме «Молота Оргрима», во льду и шкурах лежал его сын. Он сам снес его по трапу на руках, и никто — ни один орк, ни один человек — не посмел заступить ему дорогу. Тело нужно было везти в Награнд, к могилам предков. Саурфанг знал это. И все-таки приказал кораблю остаться.

Он сказал вождю, что не уйдет, пока не увидит, как падет тот, кто это сделал. Это была не клятва. Клятвы он давать перестал.

— Воевода! — Дозорный на носу перегнулся через борт. — Внизу! У ворот!

Саурфанг подошел.

Из пасти Цитадели валил дым, черный и жирный, каким не горит дерево. По пандусу, по обледенелым террасам, по причальным мосткам бежали крохотные фигурки. Бежали наружу.

Он стар. Он видел достаточно разгромов, чтобы узнавать их с высоты птичьего полета.

— Они проиграли, — сказал кто-то за спиной.

— Нет, — медленно ответил Саурфанг. — Если бы они проиграли там, наверху, Плеть ударила бы снаружи. Это изнутри.

Он не договорил мысль, потому что не хотел ее додумывать.

В версте к востоку, чуть ниже, шел «Усмиритель небес». Корабль Альянса. Месяц назад эти два судна дрались бортом к борту прямо над шпилями Цитадели, пока мертвецы внизу, должно быть, покатывались со смеху. Сейчас «Усмиритель» круто валился на нос — прямо к причальной террасе, туда, где сбивалась в кучу толпа беглецов.

— Что он делает? — пробормотал рулевой.

— Берет людей, — сказал Саурфанг.

Канаты полетели с борта «Усмирителя» еще до того, как он выровнялся. По ним карабкались — люди, дворфы, и, Саурфанг сощурился, — орки. Кор'кронцы в черно-красном. Их втаскивали на палубу вперемешку со всеми. Никто не спрашивал знамен.

На корме, у штурвала, стоял рыжебородый дворф и орал так, что, казалось, слышно было и здесь. Мурадин Бронзобород. Брат короля.

А со шпилей Цитадели уже срывались ледяные змеи. Три. Пять. Костяные крылья, синий огонь в ребрах. Они шли на «Усмиритель», который висел у самой стены — неподвижный, набитый ранеными, беззащитный.

Саурфанг смотрел на это два удара сердца.

Он думал о сыне. О том, что Дранош мечтал — глупо, по-молодому — о дне, когда орк и человек встанут рядом. У Врат Гнева он так и сделал: встал рядом с человеком, с Болваром Фордрагоном. Там они оба и остались.

— Право на борт, — сказал Саурфанг. — Встать между ними и стеной. Все орудия — по змеям.

— Воевода, это же корабль Аль…

— Я знаю, чей это корабль!

«Молот Оргрима» лег в поворот так, что застонал каркас. Пушки ударили. Первый змей потерял крыло и ушел вниз, кувыркаясь, второй вильнул. Корабль Орды вклинился между «Усмирителем» и шпилями, закрыв его бортом.

Через тридцать саженей пустого воздуха Саурфанг увидел лицо дворфа. Мурадин долго смотрел на него, а потом коротко, по-солдатски, кивнул.

Саурфанг кивнул в ответ.

Тогда он и увидел ее.

На причальной террасе, откуда только что сорвали последний канат, стояла орчиха. Одна, среди бегущей к ней мертвечины, которая обтекала ее, как вода обтекает камень. Саурфанг узнал ее сразу. Он сам выбирал ее. Грона Пепельный Ветер из клана Северного Волка, лучшая из шаманов, каких он видел со времен юности. Он сам сказал ей у трапа: «Вернись с его головой, дочь, и я назову тебя сестрой своего сына».

Грона подняла руку.

Небо над «Молотом Оргрима» лопнуло. Молния была не голубой — белой, с мертвенным отливом, — и ударила точно в двигательную гондолу левого борта. Она знала, куда бить. Она летела на этом корабле через полмира.

Палуба ушла из-под ног, и Саурфанг ухватился за леер. Гондола горела, корабль заваливался на бок, внизу кричали.

— Тяга на правый! — проревел он. — Рубить левый, пока не занялся весь борт! На юг! Уходим на юг!

— А раненые на террасе?!

Саурфанг посмотрел вниз. На террасе не было раненых. Там уже поднимались.

— На юг, — повторил он.

Они ушли. Оба — «Усмиритель», осевший под тяжестью спасенных, и «Молот Оргрима», тянущий за собой хвост дыма. Змеи провожали их до самого ущелья, потом отстали. Их не слишком старались догнать. Саурфанг понял почему, и от этого понимания стало холоднее, чем от ветра.

Королю нужно было, чтобы весть дошла.

Он стоял на корме и смотрел, как Цитадель уменьшается, уходит в метель. Он думал о том, что ему предстоит сказать вождю. Не «мы разбиты» — это Тралл слышал и переживал. Другое.

Лучшие из нас теперь — лучшие у него. И они помнят все, чему мы их учили.

VIII. Зима

В Даларане топили так, что запотевали стекла, и все равно Джайна Праудмур не могла согреться.

Она стояла у окна в Аметистовой цитадели. Город магов, после войны поднятый своими хозяевами в небо и перенесенный на север, уже два года парил над Лесом Хрустальной Песни.

Такого леса нет больше нигде на свете. Деревья в нем выросли на месте давней магической катастрофы: стволы их прозрачны, как стекло, а кроны окрашены в цвета сирени и розового кварца. На ветру они звенят, каждое на свой лад, и в тихие вечера этот звон, похожий на далекое пение, слышен даже на городских стенах.

С высоты, на которой висел Даларан, северный горизонт был виден очень хорошо. Раньше там, за лесом, темнели горы. Теперь там было белое. Просто белое, от края до края, и оно с каждой неделей становилось ближе.

Четыре месяца.

Крепость Отваги пала на двенадцатый день. Ворота открыли изнутри: ночью к караулу вышел паладин с серебряным солнцем на щите, назвал верный пароль и сказал, что привел уцелевших из-под Цитадели. Его узнали. Ему обрадовались.

Крепость Песни Войны продержалась дольше — орки, предупрежденные Саурфангом, не открыли никому. Тогда с неба на них обрушилась буря, какой не видели на Борейской тундре, и те из защитников, кто был шаманом, клялись потом, что стихии кричали от боли, но слушались.

Стражи Зимы не стало за одну ночь. Турнирное поле Авангарда, где еще стояли трибуны и висели выцветшие вымпелы, превратилось в плац для мертвых.

Десятеро никогда не шли вместе. Каждый вел свою армию. Донесения — те немногие, что доходили, — сходились в одном, и это одно Джайна перечитывала так часто, что знала наизусть: они не похожи на прежних полководцев Плети. Они не безумны и не жестоки сверх нужного. Они воюют так, как воевали бы мы. Они точно знают, чего мы боимся, во что верим и где дрогнем.

И еще одно, приписанное разведчиком на полях, словно он сам стыдился этого наблюдения: в их войске мертвые люди и мертвые орки стоят в одном строю и не делают между собой различия.

За ее спиной открылась дверь.

— Леди Праудмур. Вас ждут.

Зал совета был полон. Она прошла на свое место, ни на кого не глядя, — и только сев, подняла глаза.

Вариан Ринн сидел по правую руку от Ронина. Тралл — по левую. Между королем Штормграда и вождем Орды было меньше трех шагов, и ни у одного из них не было при себе оружия. Полгода назад Джайна отдала бы все, чтобы увидеть это. Она положила жизнь на то, чтобы эти двое сели за один стол.

Вот они сели.

— Я скажу первым, — проговорил Вариан. Голос у него был севший. — Чтобы потом не возвращаться. Когда пришла весть о Вальдене… его жене и дочери я сообщил сам. Он был моим подданным. Девочка спросила меня, когда папа вернется. — Он помолчал. — Я не хочу, чтобы он вернулся. Я хочу, чтобы когда он дойдет до Штормграда, на стенах стояли не только мои люди.

Тралл долго смотрел на него.

— Грону я знал ребенком, — сказал он наконец. — Она училась говорить с ветром у тех же старейшин, что и я. Если бы год назад ты сказал мне, что я буду просить людей помочь мне убить ее, я бы… — Он не закончил. — Мои топоры будут на твоих стенах, король. А твои щиты — на моих.

Никто не аплодировал. Никто не произнес ни слова о великом дне. Джайна смотрела на этих двоих и думала о том, что Артас всегда умел добиваться своего самым страшным из возможных путей. Он хотел спасти свой народ — и вырезал Стратхольм. Хотел отомстить за него — и взял проклятый меч. Теперь, сам того не желая, он дал Азероту единство. Просто сначала показал, как оно выглядит у него.

— Леди Праудмур, — негромко сказал Ронин. — Вы знали его лучше любого из нас.

Все обернулись к ней.

Она знала, что ответить. Она думала об этом четыре месяца — с той минуты, как Мурадин, черный от копоти, сошел с корабля и сказал ей одно слово: «Заманил».

— Он терпелив, — сказала Джайна. — Этому он научился уже после. Тот, кого знала я, терпеть не умел совсем. Но одно осталось прежним. Артас никогда не верил, что кто-то может выбрать не то, что выбрал он. Он искренне считал, что на его месте любой поступил бы так же, просто у других не хватило духу.

Она перевела дыхание.

— Он взял этих десятерых, потому что они дошли до конца. Он думает, что сила — это и есть то, что их вело. Но я говорила с теми, кто видел их в походе. Они дошли, потому что дворф закрыл собой тролля. Потому что орчиха лечила человека. Он забрал их силу. Я не уверена, что он понял, что именно забрал вместе с ней.

— Это надежда? — спросил Тралл.

— Не знаю, — честно сказала Джайна. — Это все, что у меня есть.

Ронин поднялся.

— Тогда к делу. Совет Шести предлагает увести Даларан на юг. Город уже перемещали однажды. Это отнимет у нас Нордскол…

— Нордскол у нас уже отняли, — сказал Вариан.

За окнами шел снег. В Лесу Хрустальной Песни снега не бывало никогда.

Эпилог. В мече

Эдрик Вальден стоит на холме.

Внизу горит что-то — городок, застава, он не знает названия и не испытывает нужды знать. Его армия входит в пролом ровно, без криков. Он все сделал правильно: обошел с севера, где стена ниже, дождался метели, ударил в смену караула. Он хорошо знает, когда меняется караул. Он сам когда-то стоял в таком.

Сомнений нет. Это правда — их нет. Голос не солгал.

Но есть одна странность, о которой голос не знает, потому что Эдрик не думает о ней словами. Он считает. Шаг — раз. Удар — два. Привычка тела, старая, глубже памяти. Он считает, и где-то на счете «семь» всякий раз возникает заминка — крошечная, с волосок. Семь — это что-то значит. Кому-то должно было исполниться семь. Кто-то спросил про снег.

Заминка проходит. Он считает дальше.

Но она была.

* * *

Далеко на севере, на вершине мира, Король-лич сидит на троне.

Ледяная Скорбь лежит у него на коленях. Он привык к ее голосам, как привыкают к шуму моря. Тысячи душ, десятки тысяч: плач, проклятия, мольбы, бессвязное бормотание тех, кто давно забыл собственное имя. Среди них — голос отца, который он научился не слышать. Среди них — голос наставника, который он научился не слышать тоже.

Четыре месяца назад в мече появился еще один голос.

Он не кричит. В этом все дело. Он не проклинает и ни о чем не просит. Он говорит ровно, негромко, без остановки — старые слова, простые, какими учат детей. День за днем и ночь за ночью. Король не вслушивается; он знает их и так. Он сам произносил их когда-то, в белом соборе, на коленях, в день, когда на его плечи возложили молот.

И вот что он заметил не сразу.

Остальные голоса стали тише.

Не все и не разом, но плач понемногу смолкает. Проклятия обрываются на полуслове. Души, которые годами выли в темноте, одна за другой затихают — и слушают. А кое-где, на самом краю слышимого, кто-то начинает повторять.

Король-лич сидит неподвижно. Потом — впервые за много лет — снимает меч с колен и ставит его рядом с троном, острием в лед. Недалеко — на расстояние вытянутой руки.

Рука некоторое время остается пустой. Ему это непривычно.

* * *

У подножия трона, там, где кончаются ступени, лежит на льду другой клинок.

Его никто не поднял. Его должно было замести в первую же ночь: на вершине Цитадели метет не переставая, и от разбитой глыбы льда, и от следов боя давно ничего не осталось.

Но вокруг меча — ровный круг голого, темного, мокрого камня шириной в ладонь.

Снег туда не ложится.

Часть II. Нордскол. IX. Пленник

Я не знаю, о чем он думал, когда спускался туда. Этого не знает никто, и всякий, кто скажет иначе, солжет. Расскажу то, что запомнил пленник, — а у пленника было много времени, чтобы запоминать.

* * *

В нижних ярусах Цитадели не было ни дня, ни ночи. Было «капает» и «не капает».

Болвар Фордрагон мерил время водой. Огонь, который остался в нем после Врат Гнева, растапливал лед на стенах; вода стекала по черному металлу, собиралась в выбоине у его левого колена и замерзала, когда огонь уставал. Потом все начиналось заново. Он насчитал сорок с чем-то таких кругов, прежде чем сбился, и еще столько же, прежде чем понял, что считать незачем.

Он стоял на коленях: саронитовые цепи держали его руки разведенными, и длины их хватало ровно на то, чтобы нельзя было ни сесть, ни встать. Цепи шептали. Сначала он думал, что сходит с ума, потом понял, что это свойство металла, и стал относиться к шепоту как к сквозняку: неприятно, но не про него.

А еще он вспоминал.

Штормград, столица королевства людей: белокаменный город, чьи набережные, синие крыши и белые шпили собора оставляют неизгладимый след в памяти каждого гостя, а летом в его каналах отражаются знамена. Он служил этому городу всю жизнь — оруженосцем, рыцарем, паладином, потом верховным лордом при короле Вариане. Они были друзьями настолько, насколько можно дружить с королем: спорили до хрипоты и не боялись поворачиваться друг к другу спиной.

Потом Вариан отплыл на переговоры и не вернулся. Корабль пропал. На троне остался его сын Андуин, десяти лет от роду, и корона была ему велика. Болвара назвали регентом. Он не просил об этом и не умел этого; он умел воевать. Но мальчик боялся засыпать один в отцовских покоях, и верховный лорд Штормграда вечер за вечером сидел у его постели с книгой, которую не читал, пока тот не начинал дышать ровно. Годы регентства он так и запомнил: не советы и не указы, а то, как растет чужой ребенок и как незаметно он перестает быть чужим.

Помнил он и леди Катрану Престор, советницу. Красивую, умную, незаменимую. Она годами сидела по левую руку от мальчика, а когда с нее сорвали личину, под личиной оказалась черная драконица. Он, паладин, не разглядел. Этого он себе не простил и не собирался.

Потом король вернулся. А с севера пришла чума, и мертвецы, и вызов, брошенный всему живому. Вариан послал в Нордскол того, кому верил больше всех. Андуин провожал его в гавани и очень старался не плакать, потому что считал себя уже большим.

Он дошел до самых Врат Гнева. Там, под черной стеной, из рядов Орды вышел молодой орк и встал с ним плечом к плечу, будто так и надо. Дранош, сын Саурфанга. Он смеялся перед боем. Вдвоем они вызвали хозяина этой земли, и хозяин вышел. Орк умер первым. А потом с холмов пришло зеленое — чума, пущенная предателями в спину и своим, и чужим, — и следом с неба красное: драконий огонь, который выжигал ее вместе со всем, до чего она успела дотянуться.

Он должен был умереть там и почти умер.

От верховного лорда Штормграда, регента при малолетнем короле, осталось немного. Кожа его запеклась и потрескалась, как остывающая лава, и в трещинах тлело рыжее. Чума убила в нем все, что могла убить; пламя не дало ему умереть до конца, и он застрял посередине. Он не был жив в том смысле, в каком жив человек, которому бывает тепло, и не был мертв в том смысле, который был нужен хозяину этого места.

Хозяину это не нравилось. К Болвару присылали тех, кто умел объяснять.

Он не будет вспоминать, что они делали. Довольно сказать, что они знали свое ремесло и что самым трудным оказалась не боль. Самым трудным был мальчик. Ему показывали Андуина — так ясно, что он чувствовал запах его волос, — и мальчик звал его, и горел, и спрашивал, почему он не пришел. Это повторялось столько раз, что Болвар выучил, в каком месте у видения дрожит голос, и стал ждать этого места, как ждут знакомого поворота дороги. Тогда оно перестало действовать. Тогда они придумали другое.

Он научился слушать камень.

Цитадель была огромна, но звук в ней ходил хорошо. Он знал, когда наверху началось. Грохот спускался к нему ярус за ярусом, много дней, и он лежал лбом на собственном плече и улыбался тем, что осталось от губ. Потом был рев, от которого с потолка посыпалась ледяная крошка, — так умирает что-то очень большое и очень старое, — и он подумал: дракон. Они убили его дракона.

Потом долго было тихо.

Потом — удар. Один. Такой, что цепи загудели, и шепот в них на миг смолк, будто испугался.

И все.

Он решил, что это конец. Что там, наверху, сейчас обнимаются, плачут, ищут друг друга среди тел. Что кто-нибудь вспомнит: внизу держали пленных. Он стал ждать шагов.

Никто не пришел. Те, кто умел объяснять, не пришли тоже. Вода в выбоине трижды растаяла и трижды замерзла.

Потом шаги все-таки раздались.

Кто-то шел один, тяжело и ровно, никуда не торопясь. Впереди него по стенам бежал иней — Болвар видел, как белеет черный металл в проеме, — и огонь в трещинах его кожи съежился, ушел вглубь, как уходит зверь в нору.

Король-лич остановился на пороге.

Болвар видел его прежде один раз, у Врат Гнева, за мгновение до того, как мир стал зеленым, а потом красным. Тогда он показался ему огромным. Сейчас, вблизи, в низкой камере, он был просто очень высоким человеком в очень тяжелых доспехах. От этого почему-то было не легче.

Прежде чем войти, он сделал странную вещь: снял с плеча меч и поставил его у косяка, острием в лед.

В камере стало тише. Болвар только тогда и понял, что с той минуты, как послышались шаги, он слышал еще что-то — далекое, на самом краю слуха, похожее на то, как шумит за стеной большой город. Теперь оно отодвинулось.

Рука Короля, отпустившая рукоять, сжалась и разжалась. Пустая.

— Ты ждал других, — сказал он.

Болвар молчал. Он давно решил, что молчание — единственное, что у него нельзя отнять, и расходовал его бережно.

— Они дошли. Все десять. До самого верха, как ты и надеялся. — Король говорил негромко, без выражения. — Теперь они мои. Фордринг мертв.

Болвар искал в этих словах ложь. Ему лгали здесь много и умело, он научился узнавать ее по вкусу. Здесь ее не было. Он понял это по тому, как было сказано: без торжества. Так сообщают, что выпал снег.

Что-то в нем, что продержалось все эти круги воды, тихо легло на дно.

— Тогда зачем ты здесь, — сказал он. Голос был как ржавая петля. — Порадоваться? У тебя для этого целый континент слушателей.

— Они не слушают. Они соглашаются.

Король шагнул в камеру, и лед под его сапогом не хрустнул.

— Тебя жгли и морозили. Тебе показывали твой город в огне и мальчика, который тебя зовет. Ты не сломался.

— Плохо старались.

— Хорошо старались. Я смотрел.

Он остановился в трех шагах. Синее пламя в прорезях шлема было ровным; Болвар поймал себя на том, что пытается разглядеть за ним глаза, и запретил себе.

— Поднять тебя нельзя. То, что умирает в тебе, сгорает раньше, чем я успеваю взять. Сломать — не вышло. У меня весь мир состоит из тех, кого можно поднять, и тех, кого можно сломать. И ты.

— Польщен.

— Не стоит. Это не твоя заслуга. Это случайность: один алхимик не рассчитал состав, одна драконица опоздала на вдох.

— Тогда убей случайность и иди править своими покойниками.

Король не ответил и только смотрел. Болвар знал этот взгляд — так смотрят оружейники на клинок, который не могут отнести ни к одной известной им школе.

И тогда Болвар сказал то, что берег. Он не рассчитывал, что это что-то изменит. Просто если тебе остался один удар, глупо уносить его с собой.

— Знаешь, что смешно? Ты ходишь тут хозяином. А весь Азерот знает, кто отлил твой шлем и для чего. Тебя сделали. Как делают капкан. Ты такой же цепной, как я, только у тебя цепь длиннее и конура красивее.

Стало холодно — не так, как было прежде, а по-другому: иней на стенах встал дыбом, как шерсть, и вода в выбоине лопнула с сухим треском. Огонь в груди Болвара сжался в точку, в уголь, в искру — и он подумал спокойно, почти с облегчением: вот и все.

Потом холод отпустил.

— Знает, — сказал Король-лич.

Он произнес это ровно, как соглашаются с тем, что зимой холодно. Не возразил. Не объяснил. Болвар ждал чего угодно — ярости, насмешки, удара — и не дождался ничего. Его единственный удар ушел, как уходит камень в глубокий снег.

Раб, подумал он. Раб, который знает, что он раб, и которому все равно.

Он чуть не засмеялся. Вышел кашель.

Король дождался, пока он затихнет.

— Когда ты молчишь, — спросил он, — сколько голосов ты слышишь?

Вопрос был такой странный, что Болвар ответил:

— Один.

— Свой.

— Чей же еще.

Король-лич долго стоял неподвижно.

— Я уже не помню, как это, — сказал он.

И сразу, тем же голосом, будто ничего не было сказано:

— К тебе больше никого не пришлют.

— Отчего такая милость?

Ответа не было. Король повернулся и пошел к двери. У косяка он остановился перед мечом. Болвар видел его со спины и все же разглядел: рука протянулась к рукояти и на мгновение замерла над ней. Так медлят, прежде чем войти в холодную воду. Потом пальцы сомкнулись, и далекий город за стеной зашумел снова.

Уже в проеме Король сказал, не оборачиваясь:

— Вариан рассказывал тебе обо мне.

Это не было вопросом.

— Рассказывал, — сказал Болвар. — О мальчишке из Лордерона. Когда Штормград сожгли и сироту-принца привезли на север, тот мальчишка в первый же день вытащил его во двор драться на деревянных мечах. Потому что не знал, как еще утешают. Вариан говорил, что это был единственный человек в том дворце, который не смотрел на него с жалостью.

Тишина.

— Тот мальчишка мертв.

— Знаю, — сказал Болвар. — Я даже знаю, кто его убил. Он стоит в дверях.

Он ждал холода. Холод не пришел.

Шаги удалились — тяжело, ровно, не торопясь.

Через какое-то время, когда вода в выбоине снова начала таять, в камеру вошел скелет в остатках ливреи — из тех, что метут здесь полы и не поднимают глаз, потому что им нечем. Он повозился у стены. Цепи дрогнули и удлинились на два звена.

Два звена — это много. Два звена — это можно сесть.

Болвар сел — впервые за все то время, что мерил водой. Когда спина его коснулась стены, а колени разогнулись, боль в них оказалась такой, что он на несколько вдохов перестал что-либо понимать. А когда снова начал, обнаружил, что благодарен. И возненавидел себя за это сильнее, чем за все, что успел выкрикнуть здесь за многие круги воды.

Он сидел и думал.

Король пришел не злорадствовать: злорадствуют иначе. Не ломать: ломают иначе, уж это он знал. Он пришел, сказал несколько фраз и ушел. Так приходят к тем, кто никому ничего не перескажет, — к могиле, к собаке, к пленному. Это Болвар мог понять. Даже чудовищу, если в нем осталось хоть что-то, надо иногда сказать слово тому, кто не согласится с ним заранее.

Но это объясняло разговор. Это не объясняло два звена.

У меня весь мир состоит из тех, кого можно поднять, и тех, кого можно сломать. И ты.

Вещь, которая не похожа на прочие, либо выбрасывают, либо берегут. Его берегли. Вещь берегут, когда знают, на что она пойдет.

Болвар не знал. Он перебрал все, на что мог годиться: заложник, приманка, образец для тех, кто умеет объяснять. Ни одно не подходило, и это оказалось тяжелее цепей. Боль можно терпеть. Надежду, которой не понимаешь, терпеть гораздо труднее — она не дает даже как следует отчаяться.

Наверху, сквозь камень, пошел новый звук. Мерный, глухой, бесконечный.

Он узнал его. Так звучит армия на марше.

X. Белая земля

Крепость Стражи Зимы стояла на утесе над морем, и до той ночи ее ни разу не брали.

Дарион Могрейн поднялся на стену на закате. Рядом встал комендант — Орвин Хейл, из Седьмого легиона, сухой человек с лицом, на котором тридцать лет службы не оставили ничего лишнего. Он не обрадовался, когда час назад посреди его двора разошелся лиловый разрыв и оттуда вышла дюжина рыцарей смерти. Но и за меч не схватился. К этому времени в Нордсколе уже перестали выбирать союзников.

— Сколько у тебя? — спросил Дарион.

— Шестьсот под копьем. И две тысячи тех, кто сбежался из деревень. Старики, бабы, дети. Скотину пригнали, дурни, кормить нечем. — Хейл сплюнул за стену. — Кораблей в бухте четыре. Набить как сельдей — поднимут всех. Если будет кому дойти до воды.

Дорога к воде шла от малых ворот вниз, по расселине в утесе. Полчаса ходу налегке. С детьми и узлами — час.

Часа у них не оказалось.

С севера, через замерзшую пустошь, шла Плеть. Она не бежала и не выла, как бывало прежде, когда мертвецов гнали на стены волной и никто не считал, сколько их ляжет во рву, а шла строем. Ровные темные прямоугольники на белом, между ними — промежутки для осадных машин, по краям — всадники. Так ходит не мор. Так ходит войско, у которого есть полководец.

Полководцев было двое. Они ехали впереди, и Дарион узнал обоих раньше, чем разглядел лица.

Маленькая фигурка на костяном коне, слишком большом для нее. Финкель Искрозуб, чернокнижник из Гномрегана, который за время осады Цитадели успел переругаться с каждым интендантом Авангарда и которого все равно все любили, потому что ругался он смешно. И рядом, высокий, сутулый, с посохом поперек седла, — Джен'ко. Тролль, который называл дворфа «бородатым камушком».

Они ехали бок о бок, молча, глядя перед собой.

Войско не остановилось. Оно разделилось на ходу, как делится вода, встретив камень: одно крыло пошло влево, другое вправо, и всадники на костяных конях, обогнав пехоту, вылетели на южный склон раньше, чем Хейл успел открыть рот для приказа. Дорога в расселине была перерезана. Потом тролль поднял посох, и бухта начала белеть.

Лед шел от берега, быстро, с треском, который был слышен на стене. Капитаны внизу оказались не дураками: на всех четырех кораблях рубили якорные канаты. Три успели выйти на чистую воду. Четвертый встал, схваченный по ватерлинию, и Дарион видел, как с него прыгают на лед и бегут к уходящим шлюпкам.

Три корабля отошли на полмили и легли в дрейф у кромки льда. Уходить совсем они не стали.

— Вот и все, — сказал Хейл без выражения. — Мышеловка.

— Вальден брал крепости, — сказал Дарион. — Живым. Он знает, что сначала закрывают бухту. Они все теперь знают то, что знал каждый из них.

Клинок у него на поясе был холодным; он проверил это дважды. В Молоте Света руна на нем пела так, что ныли зубы, и голос, которого он не слышал три года, звал его по имени отца. Сейчас — ничего. На него не смотрели. Тот, кто сидел на вершине мира, не считал эту крепость достойной своего взгляда.

Где-то там, на вершине, на голом льду лежал сейчас меч его отца. Дарион знал это от тех, кто вырвался. Испепелитель опять был у Плети — в третий раз за одну человеческую жизнь. Он запретил себе об этом думать, пока не кончится ночь.

* * *

Ночь началась с камней.

Осадные машины Плети били не так, как били раньше, — куда придется, лишь бы страшнее. Они били в одно место. Северная куртина, левее ворот, там, где кладка была моложе: ее чинили прошлой осенью, и раствор еще не набрал крепости. Откуда мертвецы это знали, Хейл не спрашивал, потому что знал и так. Полгода назад через эту крепость шли к Цитадели обозы Авангарда, и с каждым обозом — люди, которые умели смотреть.

Потом на стены разом упала метель, густая и тяжелая, гася факелы один за другим, так что лучникам пришлось бить вслепую, на звук. Горгульи падали из снега на зубцы, хватали людей и уносили — молча, без крика, и это было хуже, чем если бы кричали.

К полуночи ворота загорелись зеленым.

Дарион видел такой огонь: он не гаснет от воды и ест железо, как дерево. Гном сидел на своем коне в сотне шагов от рва, подняв обе руки, и ворота текли.

— Двор не удержим, — сказал Хейл. Он был ранен в лицо и говорил одной стороной рта. — Донжон — до утра. Может быть.

— А потом?

— А потом ничего.

Во дворе, под стеной амбара, сидели на узлах две тысячи человек и смотрели на них снизу, уже не плача. Плакать перестали, когда погасли факелы.

Старика привел сержант. Тащил за рукав; старик упирался и говорил, что к господам не пойдет, что господа все равно не станут слушать.

— Говори, — сказал Дарион.

Старик поглядел на его глаза, на руну на клинке, осенил себя знамением Света и заговорил, глядя в сторону, на коменданта.

— Нижняя штольня, ваша милость. Я в здешнем руднике сорок лет. Нижняя штольня идет под всей горой и выходит к воде за Вороньим мысом, с той стороны утеса. Раньше руду по ней на баржи спускали.

— Ее завалило, — сказал Хейл. — Осенью, когда мертвяки лезли в рудник. Я сам подписывал рапорт.

— Завалило, — согласился старик. — Саженей на десять. Только завал-то сыпучий, ваша милость, порода мелкая. А гору нынче так трясет…

Он не договорил. Очередной камень ударил в куртину, и пол под ногами отозвался.

Дарион послал двоих своих. Мертвым не нужен свет, не нужен воздух, и мертвого трудно завалить насмерть. Они вернулись, когда ворота уже лежали во рву и Седьмой легион рубился в проломе.

— Верх завала осел, милорд. Щель под сводом — человек пролезет, если без поклажи. Дальше чисто до самой воды. Выход под скалой, с берега не видать.

— Дозоры?

— Никого. Всадники стоят наверху, на дороге. Вниз, под мыс, им не спуститься — обрыв. А от выхода до кромки льда… — рыцарь запнулся. — До кораблей по льду полмили. Лед держит. Тролль наморозил на совесть.

Хейл засмеялся — одной стороной рта, страшно.

— Он запер нам бухту. И сам же настелил мост.

— Перестарался, — сказал сержант.

— Недосмотрел, — сказал Хейл. — Свет милостив. Недосмотрел, дохлая синяя рожа.

Никто не возразил. Никому не хотелось возражать.

* * *

Они уходили в рудник до самого рассвета.

Узлы бросали у входа — куча выросла выше человеческого роста. Детей передавали через щель с рук на руки. Корову, которую кто-то все-таки дотащил до штольни, старик-рудокоп сам огрел лопатой по крестцу и прогнал обратно во двор.

Внизу, под скалой, метель была такой же густой, как наверху. Она накрыла лед от берега до самой кромки, и колонна шла сквозь нее, держась за веревку, которую протянули матросы. Горгульи кружили над крепостью. Над бухтой не было ни одной: в таком снегу сверху не видно собственных крыльев.

Наверху умирал Седьмой легион.

Двор держали два часа. Потом — внутренний двор, от колодца до кузни. Потом Хейл с полусотней встал у входа в рудник, под аркой, где троим не разойтись, и Дарион встал рядом с ним, потому что мертвые дерутся дольше.

Он рубил не считая, а зеленый огонь тем временем шел по стенам. В какой-то миг дым разошелся, и он увидел гнома — близко, шагах в тридцати, посреди горящего двора. Финкель смотрел прямо на него. Маленькие руки поднялись.

— Финкель! — крикнул Дарион. — Ты там есть?!

Губы гнома шевельнулись. Беззвучно, привычно. Дарион умел читать по губам и узнал слово — то самое, от которого краснели портовые грузчики и которым Финкель Искрозуб провожал каждую бочку, каждый обоз и каждого интенданта.

Потом лицо разгладилось, и с маленьких ладоней сорвалось пламя.

Дарион принял его на клинок и, отброшенный под арку, увидел, что двоих солдат рядом с ним не стало вовсе. Сверху, с горящей галереи, рухнула балка, за ней — кусок стены, и между ним и гномом встала груда камня.

— Все, — сказал Хейл. Он сидел у стены, зажимая бок, и кровь шла у него между пальцами темная. — Последние прошли. Иди. И обрушь за собой.

— Комендант…

— Я тридцать лет ни одной крепости не сдал. — Он оскалился. — И эту не сдам. Я в ней останусь. Иди, покойник. Только обрушь как следует, чтобы я за вами не пришел.

Дарион посмотрел на него. Потом кивнул — так, как кивают равному, — и ушел в штольню.

Его рыцари обрушили свод. Гора охнула и села.

Когда он вышел под скалу, уже светало и метель редела. Далеко на льду чернела нитка людей, и первые шлюпки уже отваливали от кромки.

* * *

В Акерусе не бывает тихо. Черная крепость висит над Чумными землями, далеко на юге, по ту сторону моря, и гудит, как улей: в ней куют, спорят, точат, ходят строем. Но в зале с картой было тихо.

Карта Нордскола занимала стол целиком. Три недели назад на ней стояли флажки — синие, красные, серебряные. Дарион вынул из утеса над морем синий флажок Стражи Зимы и положил в ящик, к остальным.

— Сколько? — спросил Тассариан.

Он стоял у окна, сложив руки на груди. Тассариан когда-то был человеком из Лордерона и до сих пор считал своих.

— Гарнизон лег почти весь. Четыреста с лишним. Хейл остался.

— А беженцы?

— Дошли. Девятнадцать замерзли на льду, остальные на кораблях.

— Две тысячи, — сказал Тассариан. — Через заваленную штольню. Это чудо, Дарион.

— Да.

Дарион придвинул к себе лист. Он вел его сам, по донесениям, с первого дня.

— В Крепости Отваги ворота открыл Вальден. Триста убитых у ворот и на стенах. Но в гавани стоял караван, который должен был уйти накануне и задержался из-за шторма. На нем вывезли четыре тысячи.

— Повезло.

— В Песни Войны буря два дня ломала стены. Причальную башню не задело. Орки подняли дирижабли из-под обстрела.

— Повезло, — повторил Тассариан. Он подошел к столу. — К чему ты ведешь?

Дарион молчал. Он смотрел на лист. Слово «повезло» стояло на нем трижды, его собственной рукой, и на третьем разе перо оставило кляксу.

— Вальден знал, что бухту закрывают первой, — сказал он. — Он ее и закрыл. А про штольню не знал.

— Откуда ему знать? Он паладин, не рудокоп. Он в Страже Зимы и был-то проездом.

— Гном был проездом. Тролль был проездом. Они все были проездом, и все умели смотреть.

— Дарион. — Тассариан говорил терпеливо, как говорят с человеком, который не спал трое суток. — Послушай себя. Ими командуют вчерашние живые. Каждый из них был хорошим бойцом, и ни один не водил армию. Они берут крепости в первый раз. Они ошибаются. Забыли про штольню, пожалели огня на причальную башню, не рассчитали с караваном. Через полгода они научатся и перестанут ошибаться, и вот тогда нам станет по-настоящему худо. А пока — благодари кого хочешь, что они еще не научились.

Это было разумно, и Дарион, поискав, что возразить, не нашел ничего.

Он помнил лицо гнома в дыму и пламя, которое сняло двоих солдат как не бывало. Так не бьют, когда хотят отпустить. Он помнил горгулий над стенами, зеленые ворота, Хейла у стены.

— Наверное, — сказал он.

Он свернул лист и убрал его в стол. Не выбросил.

* * *

К исходу зимы на карте Нордскола не осталось ни одного флажка. Плеть взяла все: от Ревущего фьорда до Борейской тундры, от побережья до Грозовой гряды. Мертвые стояли на всех стенах, которые когда-либо строили на этой земле живые. Гарнизоны полегли.

Но корабли, шедшие на юг, были полны. Почти из каждой крепости кто-нибудь да уходил: по забытой тропе, через пролом, который не успели заткнуть, под метель, поднявшуюся в нужный час.

Мы называли это везением. Мы благодарили за него Свет, предков и духов, каждый своих. Нам очень нужно было, чтобы хоть в чем-то везло.

XI. Ульдуар

Бранн Бронзобород за свою жизнь бывал заперт в гробницах троллей, в затопленных шахтах и однажды — внутри существа, о котором предпочитал не рассказывать за столом. В городе титанов он был заперт впервые и находил, что это, по крайней мере, самая просторная из его тюрем.

Ульдуар не строили. Так Бранн решил в первый же день и с тех пор не передумал: построить такое нельзя. Такое можно только задумать целиком, сразу, а потом терпеливо высвобождать из горы.

Залы его были так высоки, что под сводами собирались собственные облака. Окон не было. Свет шел от самих стен — от золотистого металла, которому Бранн так и не подобрал названия. Металл был теплым на ощупь. По нему от пола до потолка тянулись голубые руны, и они дышали: разгорались и гасли медленно, как поднимается грудь спящего.

Все здесь было сделано для тех, кто выше человека вшестеро, и все-таки ничто не давило. Арки сходились над головой так легко, будто их держала не кладка, а уговор. Полы были выложены созвездиями, половины которых не найти на небе Азерота. Двери открывались от прикосновения и затворялись без звука. За десять тысяч лет здесь не скрипнула ни одна петля.

Бранн видел Стальгорн, вырубленный в сердце горы. Видел белые шпили эльфов и ступенчатые храмы троллей. Все это возводили, чтобы жить, или чтобы молиться, или чтобы хвастать перед соседями. Ульдуар возвели, чтобы он стоял. В этом и была его красота: в полном безразличии к тому, смотрит ли на него кто-нибудь.

Не влюбиться в такое место дворфу было невозможно, и Бранн влюбился с первого дня — безнадежно и навсегда, как влюбляются только в то, что никогда не будет твоим.

Виноват он был сам. Когда все кончилось — когда герои, пришедшие в Ульдуар прошлой весной, усмирили то, что сидело под ним, и хранители очнулись от долгого дурного сна, — Лига исследователей свернула лагерь и ушла на юг. Бранн сказал: еще недельку. В Архивуме оставалось четыре непрочитанных диска, а четыре непрочитанных диска для него были то же, что для другого дворфа четыре непочатых бочонка.

Неделька растянулась на полгода. Потом пала Цитадель, только не так, как все ждали, и перевалы Грозовой гряды закрылись.

Он узнал об этом по небу. С верхней террасы, где под брезентом стоял его гирокоптер, было видно, как над горами кружат горгульи — сперва по две, по три, потом стаями. Гирокоптер был заправлен и исправен. Улететь на нем сквозь такое небо было все равно что переплыть на бочке реку с кроколисками.

Так что Бранн сидел в Ульдуаре, грыз сухари, читал диски и ждал, когда небо очистится. Он был терпелив и вообще считал терпение главной добродетелью археолога, сразу после умения быстро бегать.

Хранители его не гнали. Они относились к нему, как хозяева большого дома относятся к мыши, которая ничего не грызет.

Их было четверо, и каждый держал свою часть города.

Фрейя жила в саду. Сад лежал под куполом, посреди ледяных гор, и в нем стояло вечное лето: деревья в сорок обхватов, лианы толщиной с корабельный канат, цветы величиной со щит, от запаха которых у Бранна в первый раз закружилась голова. Сама она походила на женщину так, как дуб походит на желудь. Кожа цвета молодой коры, листья в волосах, на голове венец из живых ветвей. Она ходила среди своих деревьев и говорила с ними вполголоса. Бранна она не замечала.

Ходир был ее противоположностью. В его чертогах лед рос на стенах, как в других домах растет мох, и сам он казался вытесанным из этого льда: бело-синий, с бородой из сосулек, молчаливый. Однажды он посмотрел в сторону Бранна, и у того на усах намерз иней.

Торим сидел в своем зале, огромный, седой, с молотом на коленях, и думал о мертвой жене. В нем было больше всего от человека и больше всего горя. Бранн обходил его стороной, как обходят вдовца на поминках.

И был Мимирон — самый маленький из четверых, едва с человека ростом, собранный из шестеренок и любопытства. Он один иногда заговаривал с Бранном — быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, — и Бранн понимал примерно каждое пятое слово, что для беседы с творением титанов считал неплохим счетом.

В тот день смолкли машины у ворот.

Они гудели всегда — низко, ровно, на пределе слуха; он давно перестал это замечать и заметил только тишину. Бранн отложил диск, взял фонарь, подумал, оставил фонарь и взял подзорную трубу.

Галерея над Преддверием была узкой, для обслуги: по ней когда-то ходили железные дворфы, смазывая шарниры исполинских дверей. Он лег на живот у края и навел трубу.

В проломе ворот, разбитых еще героями, стоял снег, и по этому снегу шел один человек.

Бранн узнал его сразу, хотя никогда не видел. Трудно не узнать того, чье лицо под шлемом вот уже десять лет рисуют на стенах всех кабаков от Стальгорна до Пиратской бухты, чтобы было куда метать ножи.

Армии с ним не было: она стояла внизу, у подножия Великой лестницы, и Бранн, поведя трубой, не нашел ей края. Она не двигалась, просто была там, как бывает лес.

Король-лич шел по Преддверию, и черный клинок в его руке смотрел острием в пол.

Хранители встретили его у внутренних дверей. Все четверо. Бранн впервые видел их вместе и впервые подумал, что слово «исполины» в отчетах Лиги надо будет заменить чем-нибудь посильнее. Человек в черной броне доходил Ториму до колена.

Говорили недолго. До галереи долетал только гул: голоса хранителей — как далекий обвал, и между ними тихий, ровный, который он не столько слышал, сколько чувствовал зубами.

Потом Торим поднял молот.

Молния ударила с потолка — белая, толщиной с крепостную башню. Ослепший и оглохший, Бранн не сразу пришел в себя, а когда в глазах перестало плыть, увидел, что Король стоит там же, где стоял, и держит меч над головой, плашмя, и по клинку стекают, угасая, голубые змейки.

Он не ударил в ответ. Он опустил меч и сказал что-то еще. Одну фразу, может быть, две.

Хранители молчали. Потом Фрейя — первая — шагнула в сторону, за ней Мимирон и Ходир. Торим стоял дольше всех, сжимая дрожащий в руке молот, но наконец отступил и он.

Король-лич прошел между ними, как проходят между колоннами.

Бранн лежал на галерее и чувствовал, как под ним, очень глубоко, в самом корне горы, что-то есть. Оно было там всегда. Герои усмирили его, но такие вещи не умирают до конца, это он успел вычитать на дисках. Оно спало. А черный металл, из которого была выстроена Цитадель и выкованы цепи ее узников, был его застывшей кровью, и у человека, шедшего сейчас по залам внизу, этого металла было больше, чем у кого-либо на свете.

Вот что он им сказал, подумал Бранн. Тюремщики. Покажи тюремщику ключ от камеры, и он станет сговорчивым.

Это было разумное объяснение. Другого у него не нашлось, и он записал его в книжку, огрызком карандаша, не глядя.

Потом он сделал то, за что брат Мурадин когда-нибудь оторвет ему бороду. Он встал и пошел следом.

* * *

Он оправдывал себя тем, что кто-то должен. Если самый страшный враг живых зачем-то пришел в город титанов один, без войска, и хранители его пропустили, — живым надо знать, что ему здесь понадобилось. А кроме Бранна, знать было некому.

Это была правда. Но не вся. Вся правда состояла в том, что он сорок лет лез туда, куда не просили, и остановиться уже не умел.

Служебные ходы Ульдуара шли вдоль главных залов, как жилы вдоль кости. Он изучил их за полгода лучше, чем улицы родного города. Король шел не быстро. Бранн крался над ним по галереям и смотрел на город, который уже привык называть своим, чужими глазами.

Вот Кузня колоссов: ряды недостроенных исполинов спят стоя, и на плечах у них лежит золотая пыль. Вот арсенал. Вот мастерская Мимирона, где под потолком висят на цепях машины, и каждая могла бы сровнять с землей городскую стену. Король не взглянул ни на что. Бранн готов был в этом поклясться.

Остановился он дважды.

В первый раз — у арки, за которой начинался сад Фрейи. Оттуда тянуло теплом и пахло мокрой землей. На самом пороге, где лето встречалось с камнем, росли мелкие белые цветы. Король-лич стоял перед аркой и не входил. Иней от его сапог пополз по плитам, добрался до порога, тронул ближние лепестки, и те съежились.

Он повернулся и пошел дальше.

Во второй раз — над спуском, который вел вниз, к темнице. Постоял. Чуть наклонил голову, как делает человек, когда прислушивается.

Внизу было тихо.

Король-лич пошел дальше. В Архивум.

Архивум был круглым, как колодец, и стены его от пола до купола состояли из гнезд. В каждом гнезде лежал диск — золотой, с ладонь, исписанный так мелко, что читать приходилось через лупу. Когда по ним проходил свет, по залу бежали блики, как по дну ручья в солнечный день.

У Бранна упало сердце. Не из-за мира — из-за дисков. Он представил, как это все сейчас покроется льдом и треснет: десять тысяч лет записей, каталоги звезд, родословные всего, что титаны создали на этой земле. Он едва не выскочил из-за колонны.

Король ничего не тронул: встав перед главным пультом — там, где Бранн сам простоял полгода, — он положил ладонь на камень.

Архивум ожил. Голос у него был женский, без возраста и без выражения; Бранн привык к нему, как привыкают к голосу старой экономки.

— Назовите запрос.

— Пантеон, — сказал Король-лич.

Бранн перестал дышать.

— Уточните запрос.

— Где они.

— Связь с Пантеоном утрачена. Последняя передача получена… — Голос назвал срок. Бранн знал это число; он сам выспрашивал его в первую же неделю. Столько не живут империи. Столько не живут горы.

— Причина.

— Последняя передача неполна. — Голос помолчал, как молчат, подбирая из обломков то, что еще можно прочесть. — Содержание: круг разорван одним из своих. Остальные пали.

— Убиты.

— Гибель не подтверждена. Тела утрачены. Сущности не рассеяны.

Бранн знал эту запись. Он сам вытянул ее из Архивума на третий месяц и после этого неделю ходил как пришибленный: тех, кто выстроил этот город, давным-давно перебил их собственный брат. Он не думал, что когда-нибудь услышит, как об этом расспрашивают таким голосом.

— Сущность титана можно уничтожить?

— Нет. Сущность титана неуничтожима. Ее можно только заключить.

— Кто может заключить?

— Полный круг Пантеона. Сведений об ином способе нет.

У Бранна похолодело в животе. Под этой самой горой жили четверо хранителей, созданных титанами по своему подобию, и только что они стояли у гостя на дороге. Тот, кто спрашивает, можно ли убить титана и чем его запирают, спрашивает не из любопытства.

Пауза. Король стоял неподвижно, рука на камне.

— Они придут, если позвать?

— Нет данных.

— Кто-нибудь придет?

— При гибели главного смотрителя сигнал направляется наблюдателю. Наблюдатель оценивает состояние мира и выносит решение.

— Главный смотритель погиб.

— Подтверждаю.

— Наблюдатель приходил.

— Подтверждаю. Оценка завершена. Передан код ответа «Альфа»: мир признан пригодным. — Голос помолчал, как молчат, сверяясь с записью. — Оценка назначена повторно.

— Почему.

— Показатели изменились.

Бранн, прижавшись щекой к холодному камню, вспоминал. Он был здесь в ту ночь, год назад, когда в Планетарии погасли стены и сквозь них стало видно небо, какого не бывает. Он видел существо, сотканное из звезд, и слышал, как оно сказало, что этот мир испорчен и будет разобран. Он видел, как десяток смертных — усталых, обожженных, упрямых — заставили это существо передумать. Не силой. Просто тем, что не легли и не умерли, когда им полагалось.

Трое из тех десяти потом ушли штурмовать Цитадель.

— Что стережет эта крепость? — спросил Король.

— Узника.

— И все?

— Запрос вне пределов допуска.

— Что стерегут хранители, кроме узника?

Пауза была долгой. Потом голос сказал — и Бранну почудилось, что неохотно:

— Мир.

— От кого.

— Запрос вне пределов допуска.

— Что в этом мире стоит того, чтобы его стеречь?

— Запрос вне пределов допуска.

Король-лич убрал руку с камня.

Над пультом, под куполом, висела карта. Бранн не знал, как ее назвать иначе, хотя на картах, которые чертил он сам, не бывало глубины. Звезды — тысячи, тысячи тысяч — медленно плыли в темноте, и одна, маленькая, голубоватая, была обведена золотым кольцом.

Король поднял голову и стал смотреть.

Он смотрел так долго, что у Бранна затекла нога, потом вторая, потом он перестал чувствовать обе. Черный клинок был уперт острием в пол, обе руки лежали на навершии. Откуда-то шел звук — еле слышный, на грани тишины, как шумит за стеной людная площадь. Бранн сперва подумал на Архивум. Потом понял, что звук идет от меча.

Король смотрел не на голубую звезду. Он смотрел в сторону, далеко от нее, туда, где на карте не было ничего — ни света, ни надписи. Пустое место. Черное на черном. Один раз он протянул руку, словно хотел коснуться, и не коснулся.

Бранн записал в книжку: «Искал хозяев. Выяснил: не придут. Выяснил: придет только сторож. Спрашивал, можно ли убить титана и кто способен посадить его под замок. Долго смотрел на карту — куда, не понял».

Он перечитал и приписал ниже, крупнее:

«Вор проверяет, дома ли хозяева».

Это тоже было разумное объяснение.

XII. Наблюдатель

Он пришел на третью ночь.

Бранн, спавший в нише за стеллажом на свернутом брезенте, проснулся оттого, что стало светло: свет шел отовсюду — сквозь камень, сквозь металл, сквозь его собственные веки. Не яркий. Просто стены на время перестали быть помехой.

Он знал этот свет.

Хранителей он увидел по дороге: все четверо стояли в Преддверии, лицом к востоку, неподвижные, как статуи, которыми их когда-то задумали, и даже не обернулись.

В Планетарий вел один коридор и одна служебная лестница, о которой Бранн узнал на второй месяц. Лестница выходила на балкон под самым сводом. Он вполз на балкон на четвереньках и лег за балюстрадой.

Зала не было. Был пол — круглая площадка из темного стекла — и вокруг нее, сверху, снизу, со всех сторон, небо. Не то, что видно с гор в ясную ночь, а настоящее, в котором звезды не мерцали. Между ними тянулись полосы светящегося тумана, и где-то очень далеко, не быстрее часовой стрелки, вращалось что-то огромное.

На площадке стоял Король-лич. Он ждал здесь, должно быть, с тех пор, как вышел из Архивума.

Напротив него собирался из света Алгалон.

Бранн так и не придумал, как описать его в отчете. Очертания были человеческие: голова, плечи, руки. Но там, где у человека плоть, у него была ночь, и в этой ночи горели звезды, и когда он двигался, они двигались вместе с ним, а не по нему. Он был высок, но не так, как хранители: на него не нужно было задирать голову, и все же казалось, что смотришь издалека.

— Ты не из тех, кто говорил со мной прежде, — сказал Алгалон.

Голос у него был спокойный и очень усталый. Бранн помнил эту усталость. Так говорит тот, кто много раз делал одну и ту же работу и ни разу ей не радовался.

— Те, кто говорил с тобой прежде, теперь служат мне, — ответил Король.

— Я знаю. Я вижу их. Трое из десяти. — Звезды в груди Алгалона чуть сместились. — Они убедили меня, что я ошибаюсь. Я видел, как гибнут миры, столько раз, что перестал видеть в этом что-либо, кроме счета. Они показали мне, что за счетом что-то есть. Я передал, что этот мир здоров.

— А теперь?

— Теперь я считаю заново.

Он поднял руку, и небо вокруг площадки переменилось. Бранн увидел свой мир — сверху, целиком, как на глобусе в королевской библиотеке, только живой. Синее, зеленое, бурое. И белое. Белое лежало на севере шапкой и уже сползало вниз, к морю.

— Живых на этой земле с каждым днем меньше, — сказал Алгалон. — Мертвые ходят и не ложатся. В основание твоей крепости заложена кровь узника, которого здесь стерегут, и она говорит с теми, кто ее касается. Хранители пропустили тебя к записям. Главный смотритель убит, и на его место никто не встал. — Рука опустилась. — Каждый из этих показателей по отдельности допускает исправление. Вместе они означают одно. Заражение зашло слишком далеко.

— И что ты сделаешь?

— То, для чего создан. Передам код «Омега». Этот мир разберут до основания и соберут заново. Чистым.

Он сказал это без угрозы. Так лекарь говорит, что ногу придется отнять.

Бранн вцепился зубами в собственный рукав, чтобы не закричать. Он это уже слышал. Год назад, с этого самого балкона. Тогда внизу стояли десять усталых людей, и он верил в них, как верят в восход. Сейчас внизу стоял тот, из-за кого все это и началось.

— Нет, — сказал Король-лич.

— Ты не можешь мне запретить.

— Не могу. Могу предложить.

Алгалон молчал. Бранну показалось, что с любопытством, хотя по лицу из звезд этого было не прочесть.

— Ты называешь это заражением, — сказал Король. — Я не спорю. Этот мир болен давно, задолго до меня. То, что сидит под этой горой, шептало им тысячи лет, и они слушали. Они резали друг друга из-за клочка земли, пока оно пило их, как пиявка. Те десять, что тебя убедили, — люди, орки, эльфы, — полгода не могли решить, кто первым войдет в мои ворота. Ты им поверил. Чем они тебе отплатили?

— Они не успели.

— Они и не смогли бы. Живые не могут вычистить этот мир. Они слышат шепот. Они устают, боятся, хотят себе. А мои не слышат ничего, кроме меня.

Бранн почувствовал, как у него холодеют руки. Не от слов. От того, как складно они шли.

— Мертвый мир — не исцеленный мир, — сказал Алгалон.

— Тихий мир. Послушный. Без войн, без шепота, без узников, которые подтачивают стены. Твои хозяева хотели порядка. Скажи мне, наблюдатель: ты видел где-нибудь порядок совершеннее моего?

Звезды в груди Алгалона медленно повернулись.

— Мои хозяева, — повторил он. — Ты говоришь о них так, будто знаешь, где они.

— Не знаю. Спрашиваю. Они мертвы?

— Мертвое отсутствует. Я видел, как умирают миры, и знаю, как выглядит место, где что-то было и чего больше нет. Их я вижу иначе. Они есть, и они не отвечают. — Он помолчал. — Так бывает только в одном месте.

— В каком?

— Там, куда я не смотрю.

— Почему не смотришь?

— Потому что оттуда смотрят в ответ.

Король-лич ничего на это не сказал. Бранн, лежавший за балюстрадой, вспомнил пустое место на карте в Архивуме, черное на черном, и ему стало не по себе.

— Но мы говорим не о них, — произнес Алгалон. — Чего ты просишь?

— Срока.

— Какого?

— Один оборот этого мира вокруг его солнца. Что тебе год? Ты смотрел на эту землю дольше, чем стоят ее горы. Через год ты придешь и сочтешь заново. Если счет тебя не устроит — код при тебе. Ты ничего не теряешь.

— А ты что выигрываешь?

— Время закончить.

Алгалон шагнул ближе. Теперь они стояли в трех шагах друг от друга: тьма со звездами и тьма в железе.

— Ты лжешь мне? — спросил он просто.

— Проверь.

Долгое молчание. Небо вокруг площадки вращалось.

— Не могу, — сказал Алгалон, и в его голосе впервые появилось что-то, кроме усталости. Это было удивление. — Тех десятерых я видел насквозь. В каждом был один голос, и я слышал, когда он дрожал. В тебе их тысячи. Они кричат, плачут, молятся, и я не могу различить, который из них сейчас говорит со мной.

— Тогда тебе придется поверить. Или не поверить.

— Я не умею верить. Я умею считать.

— Считай. Год против вечности. Мир, который еще можно исправить, против мира, который ты уничтожишь наверняка.

Алгалон смотрел на него. Потом спросил — и Бранн, записывавший за ним вслепую, не глядя на страницу, сломал грифель:

— Те, что были здесь до тебя, просили за свой мир. Они не говорили этого, но я слышал. За что просишь ты?

— За свой.

— У мертвого нет мира.

— У меня есть.

Бранн понял эти слова так, как понял бы любой. Мое. Не отдам. Так говорит хозяин о стаде, скупец о сундуке. Ему стало тошно.

Алгалон, видно, понял так же. Он отступил на шаг.

— Один оборот, — сказал он. — Отсчет идет с этой ночи. Я не стану следить за тобой: мне не нужно. Я приду в тот же час и сочту. Если на этой земле к тому дню останется то, что я называю заражением, я не буду говорить с тобой второй раз.

— Не понадобится.

— Многие обещали мне это.

— Я не многие.

Алгалон не ответил. Он начал гаснуть — не сразу, от краев: сперва пропали руки, потом плечи, потом звезды в груди потекли обратно в небо, из которого пришли. Последним исчез голос:

— Я запомню, что дал тебе срок. Мне не приходилось прежде жалеть о решениях. Ты уже стоил мне одного. Не стань вторым.

Стены вернулись. Планетарий снова стал круглым залом с темным полом и куполом, расписанным созвездиями.

Король-лич стоял посреди него один.

Простояв так еще долго, он повернулся и пошел к выходу. Коридор проходил прямо под балконом, и Бранн распластался на камне, перестав дышать, и считал шаги: десять, девять, восемь…

Под самым балконом шаги остановились.

Бранн лежал. Ему было слышно, как шумит далекая площадь. Он думал о том, что так и не дочитал четвертый диск, что Мурадин узнает о его смерти из чужих уст и что надо было, дурню старому, улетать в первую же неделю.

Шаги возобновились, удалились и стихли.

Он не шевелился еще час, а потом сел, вытер лицо бородой и сказал вслух, шепотом, с огромным чувством:

— Сорок лет по гробницам. Сорок лет! Мимо меня мумии ходили — не чуяли.

* * *

Он улетел перед рассветом.

Небо над Грозовой грядой заволокло, и повалил такой снег, что с террасы не было видно собственного винта. Горгульи в такую погоду сидят на скалах, сунув головы под крылья: Бранн наблюдал за ними полгода и знал их привычки лучше, чем привычки родни. Он выкатил гирокоптер, осенил его знамением Света, в которое не слишком верил, и поднял в воздух.

Его трясло, швыряло, дважды чуть не размазало о скалу. Никто за ним не гнался. К полудню он вышел из туч над Седыми холмами, и под ним было море.

Он считал, что ему повезло. Он считал, что заслужил это везение сорока годами ремесла. И еще он считал, загибая замерзшие пальцы на рычаге, — то, что вез на юг.

Первое. Хозяева не придут. Титаны молчат так давно, что звать их бессмысленно.

Второе. Придет сторож. Он уже приходил и уже вынес приговор.

Третье. Приговор отложен на год — не ради живых. Ради того, чтобы Король-лич успел закончить начатое. И не найдется на всем свете дурака, который поверит, будто через год он кротко подставит шею.

Мурадин учил его держать меч, вспомнил Бранн. Брат рассказывал об этом редко и неохотно. Способный был парень. Одна беда: проигрывать не умел совсем.

Значит, выходило так. У мира было два палача и один срок. Один палач купил у другого год. Оставалось понять, на что он собирается этот год потратить.

Бранн Бронзобород, величайший исследователь своего народа, в первый раз за сорок лет вез домой находку, которой предпочел бы не находить.

Часть III. Война за Азерот. XIII. Два приговора

Даларан теперь висел над морем.

Его увели на юг в конце зимы, когда снег в Лесу Хрустальной Песни лег по колено и стало ясно, что ждать больше нечего. Совет Шести выбрал залив у Терамора — островной крепости на краю топей, которую Джайна Праудмур выстроила для уцелевших людей Лордерона: посередине между двумя материками, в трех днях пути под парусом и от Штормграда, и от Оргриммара. Город встал в небе над серой водой, и по утрам, в безветрие, его лиловые башни отражались в заливе вместе с облаками.

Под ним, на рейде, стояли корабли, которых с каждой неделей становилось больше. Они приходили с севера — низко сидящие, обледенелые, с людьми на палубах, потому что в трюмах места уже не было.

Джайна Праудмур смотрела на них из окна и считала мачты. Она поймала себя на этой привычке недавно. Раньше она считала заклинания, книги, дни до встречи. Теперь — мачты.

Сегодня пришла еще одна, без парусов: рыбацкая шхуна из Ревущего фьорда, которую тащили на буксире. На ней привезли дворфа.

* * *

Бранн Бронзобород вошел в зал совета сам, хотя двое магов держались по бокам, готовые подхватить. Борода у него была в сосульках, нос облез, левая рука висела на перевязи. Он оглядел стол, за которым сидели король Штормграда, вождь Орды, королева Отрекшихся и глава Кирин-Тора, и сказал:

— Пива. Потом буду говорить.

Пива принесли.

С другого конца зала к нему уже шел, расталкивая стулья, Мурадин. Братья не виделись много лет. Они сошлись посреди зала, посмотрели друг на друга снизу вверх и сверху вниз, хотя были одного роста, и Мурадин сказал хрипло:

— Я думал, тебя сожрали.

— Меня не едят. Я жилистый.

Они обнялись так, что у обоих хрустнуло. Джайна отвела глаза. В этом зале давно никто никому не радовался, и смотреть на чужую радость было почти неприлично.

Потом Бранн допил, вытер усы и рассказал.

Он говорил долго, ничего не приукрашивая, потому что был ученым и привык отделять то, что видел, от того, что подумал; каждый раз, переходя от одного к другому, он поднимал палец и говорил: «А вот это уже я сам». Он рассказал про армию у подножия лестницы и про человека, который шел по снегу один. Про молнию Торима. Про вопросы, заданные Архивуму. Про карту и пустое место на ней.

Когда он дошел до Планетария, Ронин подался вперед.

— Подожди. Наблюдатель? Тот самый?

— Другого не держат.

— Мы получили код «Альфа». Год назад. Я сам объявлял об этом с балкона, весь город слышал. Мир признан здоровым.

— Был признан, — сказал Бранн. — Пересчитали.

И рассказал остальное.

Когда он кончил, в зале было слышно, как за окнами кричат чайки.

— То есть, — медленно проговорил Вариан Ринн, — эта тварь договорилась о судьбе нашего мира. Через наши головы. С существом, которое мы даже позвать не можем.

— Выходит, так.

— И выторговала год.

— Один оборот. Считая с той ночи. Я прикинул по дороге: одиннадцать месяцев без малого.

Тралл сидел, положив на стол тяжелые руки. Он заговорил не сразу, и Джайна, знавшая его много лет, поняла, что он додумывает мысль, которая ему не нравится.

— Я не понимаю одного, — сказал вождь. — Зачем ему было просить? Наблюдатель хотел разобрать мир до основания. Мертвым это все равно. Он мог пожать плечами и уйти. Он же стал торговаться. С тем, кого не может ни убить, ни подчинить. Король мертвых — просил.

— Он сказал зачем, — ответил Бранн. — Я записал слово в слово. Тот спросил: за что ты просишь? Те, прежние, просили за свой мир. А этот говорит: «За свой». Тот ему: у мертвого нет мира. А он: «У меня есть».

Он поднял палец.

— А вот это уже я сам. Так хозяин говорит про стадо. Скупец про сундук. Он десять лет подгребал эту землю под себя, по кладбищу за раз, и только-только подгреб. А тут приходит кто-то и говорит: все на слом. Конечно, он станет торговаться. Свое не отдают.

Джайна сидела очень прямо.

За свой.

Она слышала эти слова раньше. На дороге в Стратхольм, под дождем. Это мой народ. Через час он приказал перебить город.

Она знала, что бывает с этими словами, когда их некому остановить. Они не лгут. Они просто гниют изнутри, как яблоко, и остается одна кожура, по-прежнему красная.

— Вы ищете в нем смысл, — раздался голос с дальнего конца стола. — Напрасно.

Сильвана Ветрокрылая сидела так, будто кресло было ей неприятно. Она не сняла капюшона. Красные глаза под ним горели ровно, без выражения, и королева мертвых, свободных мертвых, смотрела не на собеседников, а на стену между ними.

— Вы спрашиваете, зачем он просил, чего хочет, что бережет. Как будто говорите о человеке. Он берет, потому что может взять. Держит, потому что взял. Другой причины нет и не было. Я знаю. Я была тем, что он взял.

Никто не ответил. С ней вообще редко спорили: трудно спорить с тем, кто заплатил за свое мнение столько.

— Пусть так, — сказал Вариан. — Причины оставим мудрецам. Меня занимает счет. У нас одиннадцать месяцев. Что через одиннадцать месяцев?

— Через одиннадцать месяцев он придет считать, — сказал Ронин. — И если увидит то, что называет заражением…

— Он увидит, — перебил Тралл. — В том и дело. Послушайте.

Вождь поднялся. Он был огромен, и когда вставал, в зале становилось теснее.

— Если мы падем, мир достанется Плети. Тихий, послушный, как обещано. Может быть, звездного это устроит. Может быть, нет. Нам будет все равно.

Он загнул палец.

— Если мы устоим — если продержимся год за стенами, — он придет и увидит мир, по которому ходят мертвецы. Увидит войну. Увидит черную крепость на севере. Он уже сказал, как это называется. И он не станет говорить второй раз.

Он загнул второй.

— Нам вынесли два приговора. Один исполнит Плеть, другой — небо. И я не вижу, как отменить оба. Чтобы уцелеть, нам мало выстоять. Нам надо за год победить того, кого мы не смогли победить за десять. Иначе нас убьет или он, или то, что придет судить его.

— А если победить не выйдет? — тихо спросил кто-то из Шести.

Тралл сел.

— Тогда пусть хотя бы будет кому встретить последний день стоя.

* * *

Решали до вечера.

Решили то, что можно было решить. Кирин-Тор попробует дозваться наблюдателя — Бранн покачал головой и сказал, что говорить с ним можно только из Планетария, а Планетарий теперь за спиной у Плети, но пусть попробуют. Гномы и гоблины, которых впервые в истории посадили в одну мастерскую, будут искать, чем жечь мертвецов быстрее, чем те встают.

И главное: людей — за стены.

Это предложил Вариан. Деревню не удержать, хутор не удержать, городок с частоколом не удержать. Каждый, кто остался в поле, — завтрашний солдат врага. Значит, поля бросить. Всех, кто дышит, свести в большие города: Штормград, Стальгорн, Дарнас. Запасти зерно. Запереть ворота.

— Оргриммар, — сказал Тралл. — Громовой Утес. Луносвет. То же самое.

— Вы соберете их в кучу, — заметила Сильвана. — Ему будет удобно.

— Ему будет удобно брать пять крепостей вместо пятидесяти тысяч хуторов? — Вариан повернулся к ней. — Сомневаюсь.

— Я не об осаде.

Но объяснять она не стала, а переспрашивать он счел ниже своего достоинства.

Под конец заговорили о Лордероне.

Разведка Черного Клинка доносила: в Чумных землях собирается армия. Не та, что годами бродила там бессмысленно, как стадо без пастуха, а новая — с обозом, с осадными машинами, с порядком в рядах. И ведет ее женщина из Отрекшихся.

— Лидия Грей, — сказала Сильвана.

Это было первое имя, которое она произнесла за весь день.

— Вы ее знаете? — спросил Ронин.

— Я дала ей это имя. Своего она не помнила. — Красные глаза не дрогнули. — Она была лучшей из всех, кто когда-либо ходил в тенях Подгорода. Она знает в нем каждый сток, каждый лаз, каждую смену караула, потому что половину караулов расставляла сама. Я послала ее в Цитадель, потому что хотела, чтобы среди тех, кто убьет его, была моя.

— Орда даст воинов, — сказал Тралл. — Сколько успеем перебросить.

— Не нужно.

— Сильвана…

— Мой народ уже слышит его, вождь. С тех пор как пала Цитадель. Пока шепотом. Чем ближе подойдет его армия, тем громче станет шепот, и я не знаю, сколько из моих выдержат. Ты пришлешь мне орков, и они окажутся в подземелье среди мертвецов, которые в любую минуту могут обернуться. — Она помолчала. — Я выведу тех, кто слаб. В Луносвет, в Оргриммар, подальше от голоса. Прими их.

— А ты?

— Я останусь.

— Это его дом, — сказал Вариан. Он не любил ее, и она не любила его, и все-таки он сказал это без злости. — Он придет за ним сам. Ты понимаешь?

— Это был его дом, — ответила Сильвана Ветрокрылая. — Я выстроила в его подвалах город и назвала его своим. Я не побегу оттуда. Я уже бежала от него один раз, через свой собственный лес, и помню, чем это кончилось.

* * *

Она ушла первой, и Джайна, сама не зная зачем, догнала ее в галерее. Они никогда не были близки; между ними лежало слишком много — Альянс и Орда, живое и мертвое, и один человек, о котором обе не говорили.

— Леди Ветрокрылая.

Сильвана остановилась, не обернувшись.

— Мне жаль, — сказала Джайна. И поняла, что не может закончить: чего именно. Лордерон? Лидию Грей? То, что случилось у ворот Луносвета десять лет назад?

— Тебе жаль его, — сказала Сильвана. — Не путай.

Джайна не нашлась что ответить. Это была неправда. И это была не совсем неправда, и та, что стояла перед ней, знала разницу лучше всех на свете.

— Ты знала его живым, — продолжала Сильвана. Теперь она повернулась. — Я — нет. Я увидела его уже с этим мечом. Скажи мне одну вещь, чародейка. Тот, которого знала ты. Он умел остановиться?

Джайна вспомнила дождь, дорогу и то, как он на нее тогда посмотрел.

— Нет, — сказала она.

— Вот и я так думаю.

Сильвана пошла прочь. У самой лестницы она бросила через плечо:

— Когда придет моя очередь — не жалей. Мне от этого никакой пользы.

* * *

Вечером Вариан нашел Джайну на стене и, встав рядом, долго молчал, опершись о парапет, пока внизу, на рейде, зажигали фонари.

— Я был мальчишкой, когда меня привезли в Лордерон, — сказал он. — Он был младше на пару лет. Ты знаешь эту историю.

— Знаю.

— Я все думаю про слово. Он дал слово этому звездному. Отдать мир чистым. — Король Штормграда смотрел на воду. — Ты знала его лучше, чем я. Он способен сдержать такое слово?

Джайна ответила не сразу.

— Он всегда держал слово, — сказала она. — Вот что страшно, Вариан. Он обещал спасти свой народ от чумы — и спас. Как умел: мечом. Он обещал отомстить тому, кто эту чуму принес, — и пошел за ним на край света, и сжег собственные корабли, чтобы никто не повернул назад. Он ни разу не солгал мне. Ни единого раза. Я бы многое отдала, чтобы он был лжецом.

— Значит, сдержит.

— Сдержит. Я только не хочу знать как.

Вариан кивнул. Он постоял еще немного и ушел — писать приказы, которые опустошат его королевство от Западного края до Красногорья.

Джайна осталась. Она считала фонари на мачтах. Сбилась и начала снова.

Одиннадцать месяцев.

XIV. Подгород

Сильвана Ветрокрылая не помнила, как умерла. Она помнила, как ей не дали.

Это не одно и то же. Смерть она встретила бы спокойно: она была генералом следопытов Луносвета, она тридцать дней держала лес против армии, которой не было счета, и когда лес кончился, а стрелы вышли, смерть была ей положена, как жалованье. Она лежала на земле у вторых ворот и ждала.

Он подошел, посмотрел сверху и сказал, что так легко она не отделается.

То, что было потом, она не рассказывала никому. Довольно того, что ее вынули из нее самой, как вынимают клинок из ножен, и ножны выбросили, а клинок заставили резать. Она вела его войско через собственную страну. Она слышала, как кричит ее народ, и кричала вместе с ним — тем криком, который он ей оставил вместо голоса, — и от этого крика у эльфов шла кровь из ушей.

Годы спустя что-то в нем надломилось, хватка ослабла, и она вырвалась. Она вернулась в свое тело. Тело было холодным и не дышало, но оно было ее.

И тогда она дала себе слово. Не месть — месть шла само собой. Другое. Больше никогда. Что угодно, любой ценой, любая тьма — только не это.

Из этого слова вырос Подгород.

* * *

Он лежал под руинами столицы Лордерона: канализация, крипты, подвалы дворца, расчищенные, расширенные, соединенные. Город-колодец, кольцо в кольце, с зелеными каналами, от которых живых мутило. Наверху, в мертвом тронном зале, гулял ветер. Внизу горели фонари, стучали молотки, алхимики ругались с кожевниками.

Она собрала сюда тех, кто очнулся, как она: в чужой земле, в гниющем теле, с памятью о том, что делал по чужой воле. Люди Лордерона. Бывшие пахари, бывшие стражники, бывшие дети. Живые звали их тварями. Она дала им имя — Отрекшиеся, — и королеву, и закон. Она дала им единственное, что имела сама: ненависть и слово «никогда».

Она не любила их. Она не была уверена, что еще умеет. Но они были ее, как бывают своими солдаты, с которыми вышел из окружения.

Теперь она отправляла их прочь.

— Следующие, — сказала она.

Мимо шли и шли. К дирижаблям у разрушенной башни, к сфере перемещения в развалинах наверху, откуда один шаг до Луносвета. Шли те, у кого дрожали руки. Те, кто начал заговариваться. Те, кто просыпался — хотя мертвые не спят — с чужим словом на губах. Она стояла у подъемника и смотрела каждому в лицо, и те, кто мог, смотрели в ответ.

Голос вернулся к ним в ту ночь, когда пала Цитадель. К слабым — сразу, шепотом, как сквозняк под дверью. К тем, кто покрепче, — позже. Он ничего не приказывал, он просто был. Напоминал, что есть место, где не нужно решать.

Она его не слышала.

Это пугало ее больше всего. К ней он не обращался. Ни слова, ни шороха. Как будто знал, что шепотом ее не взять, и берег дыхание.

— Сколько ушло? — спросила она.

— Две трети, Темная Госпожа. — Аптекарь рядом с ней сверился со списком. — Остаются следопыты, стражи смерти, гарнизон. Кор'кронцы отказались уходить.

— Разумеется.

Орков поставил здесь Тралл — после мятежа у Врат Гнева, когда ее собственные аптекари ударили чумой по своим и чужим, а ее собственный советник попытался отнять у нее трон. Надсмотрщики, которых она презирала. Их командир, старый Кор'кронец с обрубленным ухом, сказал ей вчера, глядя мимо: «Вождь велел стеречь этот город. Он не говорил, от кого».

— Пусть встанут у подъемников, — сказала она. — Там их хотя бы не обойдут со спины.

* * *

Армия подошла на девятый день.

С развалин стены было видно, как она переходит холмы Тирисфаля: ровно, неторопливо, колонна за колонной. Перед колонной, пешком, шла невысокая женщина в сером. Сильвана не стала брать трубу. Она и так знала, как Лидия Грей ставит ногу.

Грей не пошла на ворота. Она знала, что ворота — это для тех, кому некуда деваться.

Она вошла через стоки.

Их было сорок три: сорок три выхода канализации старой столицы, и о двенадцати из них знали только двое во всем свете. Сильвана приказала завалить все. За девять дней успели тридцать один. В оставшиеся двенадцать она поставила засады.

Лидия Грей взяла семь из двенадцати за одну ночь. Она знала, где стоят засады, потому что на ее месте поставила бы их там же.

Бой шел в темноте, по колено в зеленой жиже, в тоннелях, где нельзя размахнуться. Сильвана, никогда не умевшая командовать из тронного зала, была там. Она стреляла, пока были стрелы, потом кричала, и крик ее катился по трубам, и то, что бежало ей навстречу, рассыпалось на бегу. Потом рубилась. Вокруг нее падали следопыты, темные сестры, которых она подняла сама, из своего же убитого отряда, и которые шли за ней десять лет без единого вопроса.

К утру Плеть была в Квартале торговцев. К полудню — у внутреннего кольца.

И тогда голос заговорил с ее народом по-настоящему.

Она поняла это по тишине. Гарнизон на мосту, сорок стражей смерти, перестал стрелять. Они стояли, опустив арбалеты, и лица у них делались спокойными. Одно за другим. Как гаснут окна.

— Назад! — закричала она. — К подъемникам! Кто слышит меня — назад!

Услышала треть.

У подъемников стояли орки. Старый Кор'кронец с обрубленным ухом глянул на то, что поднималось по мосту, — мертвецы Плети и мертвецы Подгорода, уже вперемешку, уже в одном строю, — и сплюнул.

— Наверх, королева. Мы подержим.

— Вы умрете.

— Мы живые, — сказал орк. — Мы просто умрем. Нам проще.

Она хотела сказать ему что-нибудь. Она десять лет не говорила никому ничего, кроме приказов, и не вспомнила как.

Подъемник пошел вверх.

* * *

Наверху был серый ветреный день, и в развалины дворца она вышла с шестью следопытами и колчаном, в котором оставалось четыре стрелы.

Дирижаблей у башни не было. Последний ушел час назад; она видела его над лесом, маленький, как семечко. Он уходил на юг, и за ним не гнались.

Сфера перемещения еще светилась под аркой. К ней от пролома в стене шел отряд — два десятка вурдалаков и некромант. Они должны были выйти сюда на рассвете и разбить ее, чтобы никто не ушел в Луносвет. Они заплутали в развалинах, которые за десять лет изменились, и опоздали на полдня.

Сильвана положила некроманта первой стрелой. Вурдалаков ее сестры перебили ножами.

— Уходите, — сказала она.

— Госпожа…

— Это приказ. Последний. В Луносвет, к моему народу. К первому моему народу. Скажите им, что я… — Она оборвала себя. — Ничего не говорите. Идите.

Они ушли, одна за другой шагнув под арку. Последняя обернулась, но Сильвана уже не смотрела.

Она разбила сферу сама. Рукоятью лука, с третьего удара.

Потом пошла в тронный зал.

Она знала, что он придет туда. Не потому, что слышала — она по-прежнему не слышала ничего, а чувствовала иначе. С самого утра, с той минуты, как армия встала на холмах, в ней что-то тянуло, тупо и ровно, как ноет к непогоде старая рана. Тянуло на север. Потом на северо-восток. Потом ближе.

В ней чего-то недоставало. Она знала это десять лет и приучилась не замечать, как приучаются не замечать отнятый палец. Часть ее осталась там, откуда ее вынули. Часть ее была в мече.

И меч приближался.

* * *

Тронный зал Лордерона был круглым. Купол обрушился, и в пролом смотрело небо. На полу, между плитами, росла трава — сухая, прошлогодняя. Трон стоял на возвышении, каменный, пустой. Никто не садился на него с того дня, как старый король упал перед ним на эти самые плиты.

Сильвана встала спиной к трону. Наложила стрелу.

Он вошел через главные двери. Один. Она ждала свиты, знамен, чего-нибудь, что позволило бы ей его презирать. Свиты не было.

Она выстрелила.

Стрела шла в прорезь шлема. Она не промахивалась с тридцати шагов с тех пор, как ей исполнилось двенадцать. Черный клинок качнулся — лениво, почти не двинувшись, — и стрела разлетелась в щепки.

Вторая. Третья. Больше не было.

Она бросила лук и закричала.

Она вложила в крик все. Ворота Луносвета. Землю под щекой. Десять лет. От этого крика лопались камни и падали с неба птицы; от него в тоннелях внизу рассыпались кости.

Он шел сквозь ее крик, как идут против ветра. Чуть наклонив голову.

Тогда она сделала последнее.

У нее был нож. Маленький, эльфийской работы, единственная вещь, оставшаяся от прежней жизни. Она носила его не для врагов. Она решила это давно, в первый же день свободы: если когда-нибудь он придет за ней снова, у нее будет выход, которого не было у ворот.

Рука не поднялась.

Она стояла и смотрела на свою руку. Пальцы лежали на рукояти. Она приказывала им, и они не слушались. Не судорога, не слабость. Просто рука больше не считала ее приказы единственными.

— Довольно, Сильвана, — сказал Король-лич.

Он не повысил голоса. Он сказал это так, как говорят ребенку, который слишком долго плачет.

И она услышала.

Не слова — слова были снаружи. Изнутри пришло другое, то, чего она ждала девять дней и не дождалась, потому что с ней он не стал шептать. С ней он заговорил сразу в полный голос. Ты устала. Ты так долго держала их всех. Ты держала себя. Больше не нужно.

— Нет, — сказала она. — Нет. Убей.

— Нет.

— Убей меня. Ты получил свое. Ты получил дом, город, моих людей. Что тебе еще?

Он остановился в трех шагах. Клинок в его руке был совсем близко, и то, что ныло в ней с утра, перестало ныть. Ей показалось — и это было страшнее всего, — что ей стало легче. Как будто что-то, чего ей недоставало, оказалось рядом.

— Ты пойдешь со мной, — сказал он. — До конца. Ты, как никто, заслужила его увидеть.

Она поняла. Он сказал то же самое старому паладину на вершине Цитадели; ей донесли. Я хотел, чтобы ты видел. Ему мало победить. Ему нужны зрители. Те, кто ненавидел его сильнее всех, должны стоять за его плечом и смотреть, как он берет последнее.

Она хотела плюнуть ему в лицо. Она хотела сказать, что ее народ ушел, что две трети Отрекшихся сейчас в Луносвете и Оргриммаре, что он получил пустые подвалы и горсть слабых, что он опоздал, просчитался, что его хваленые полководцы не сумели даже вовремя разбить одну сферу.

Окна гасли. Одно за другим.

Последнее, что она видела своими глазами, прежде чем они стали не совсем ее: он обошел ее и поднялся к трону.

Он не сел.

Он долго стоял перед каменным креслом, спиной к ней, глядя на него, а потом повернулся и пошел обратно к дверям. И у подножия возвышения, там, где плиты были чуть темнее прочих, шаг его сбился. Он обогнул это место, не глядя вниз, как обходят лужу — или то, на что нельзя наступить.

Потом ее не стало.

То, что вышло следом за ним из тронного зала, шло ровно и держало спину прямо. У дверей его ждала невысокая женщина в сером. Они посмотрели друг на друга — две Отрекшиеся, две, выстроившие всю свою вторую жизнь на одном слове.

Ни одна ничего не сказала.

Над руинами Лордерона пошел снег.

XV. Надзиратель

Она говорила потом, что ничего из этого не помнит. Спустя время сказала, что помнит все. Я записываю то, что она рассказала во второй раз.

* * *

Это было как смотреть со дна реки.

Сильвана Ветрокрылая шла, куда шло ее тело. Тело держало спину, ставило ногу, поворачивало голову, когда поворачивал голову тот, кто шел впереди. Оно ничего не хотело и ни о чем не спрашивало. А где-то очень глубоко, под толщей холодной воды, лежало то, что от нее осталось, и смотрело вверх. Звуки доходили туда глухо. Свет — зеленый, мутный. Она не могла шевельнуть ни пальцем, ни мыслью наверху. Но видеть ей не запретили.

Она не знала, недосмотр это или умысел. Потом решила, что умысел. Ты заслужила увидеть.

Они шли на восток, мимо Андорала и мертвых хуторов, через земли, которые он сам когда-то превратил в то, чем они стали, и шел он пешком. За ним — лич, плывущий над дорогой в ворохе цепей и изморози: Кел'Тузад.

Сильвана помнила, как его убили. Полтора года назад живые взяли Наксрамас, летающую крепость над Чумными землями, и в самом холодном ее зале зарубили некроманта, который еще перед первой чумой вербовал для Короля культистов по деревням Лордерона. В Подгороде тогда праздновали. Она не праздновала, потому что знала, как устроены личи: душу свою они прячут в особый сосуд, филактерию, и пока сосуд цел, тело можно рубить сколько угодно — рано или поздно оно соберется снова. Филактерию Кел'Тузада так и не нашли, хотя ее отряды искали по всему Нордсколу.

Теперь Сильвана видела, у кого она была все это время. На поясе у Короля, на короткой цепи, висел мутный кристалл в серебряной оправе, и внутри него медленно поворачивалось что-то темное, как рыба подо льдом. Слуга, чья душа лежит у хозяина в кармане, служит особенно усердно.

За личем шли она и Лидия Грей, плечо к плечу. Больше никого. Армия осталась в Лордероне.

К вечеру третьего дня она увидела зарево и поняла, куда они идут.

Стратхольм горел.

Он горел десять лет. Она знала об этом, как знают все: город, который принц Лордерона вырезал, чтобы спасти от чумы, загорелся в ту же ночь и с тех пор не гас. Никто не знал, что в нем горит: камень, должно быть, или память. Там все давно должно было выгореть до золы, а пламя стояло над крышами, как в первый день, и по ночам его видели с перевалов.

По заваленным улицам, между домами, бродило то, что осталось от жителей, расступаясь перед идущими и смыкаясь за их спиной, а пепел падал густо и мягко, как снег.

Он шел по этим улицам, не глядя по сторонам. Она смотрела ему в затылок — в стальной затылок шлема — и пыталась понять, что он чувствует. Ничего не поняла. Шаг был ровный.

На рыночной площади их ждали.

* * *

Сильвана видела натрезимов. Один из них десять лет стоял у ее трона, кланялся, давал советы и в конце концов попытался ее убить. Она знала их повадку: они не лгут грубо, они говорят правду так, чтобы ты сам из нее сплел себе петлю.

Этот был крупнее того. Он стоял посреди площади, сложив за спиной кожистые крылья, и огонь горящих домов ходил бликами по его рогам. Копыта его не касались пепла, а на лице держалась улыбка.

— Принц, — сказал он. — Ты заставил себя ждать. В прошлый раз ты спешил сюда сильнее.

Король-лич остановился в десяти шагах.

— Мал'Ганис.

— Помнишь. Я тронут. — Демон обвел рукой площадь. — Я подумал, что нам стоит встретиться здесь. Мастер любит взглянуть на первую работу. Вон там, у амбаров, ты зарубил булочника; он тянул к тебе руки и все повторял, что здоров. А вон из того дома выбежала девочка…

— Зачем ты пришел?

Сказано было без выражения. Не оборвал — спросил. Так спрашивают гонца, с каким он делом.

Улыбка демона стала чуть уже.

— Затем, что повелитель Кил'джеден не забывает. Он создал тебя. Не тебя — ту вещь, что у тебя на голове, и ту, что у тебя в руке. Он заточил в них душу орка и велел ей приготовить этот мир к нашему приходу. Душа приготовила. А потом, когда пришел срок, решила, что мир пригодится ей самой.

— Знаю.

— Архимонд пал. Мои братья, приставленные следить за орком, перебиты. Одного из них — он перед тобой — зарубили на краю света мечом, который он сам же вложил в руку глупому мальчишке. — Крылья чуть раздвинулись. — У Легиона долгая память, принц. И очень длинный счет к тому, кто сидит на Ледяном Троне.

— На Ледяном Троне сидел орк, — сказал Король-лич. — Он бунтовал. Он шептал мне из меча, вел меня, как ведут быка за кольцо, и убить тебя велел он. Потом я надел шлем. Нас было двое в одной голове.

Он помолчал.

— Теперь там один. Орка я заставил замолчать в первый же день. Спроси его, если сумеешь дозваться.

Сильвана слушала.

Она знала эту историю лишь по обрывкам; мертвые Плети не обсуждали, кто именно ими правит. Теперь обрывки сложились. Был бунтовщик, бунтовщика съели, и тот, кто съел, пришел доложить хозяевам, что готов служить вместо него.

— Красиво, — сказал Мал'Ганис. — Правдоподобно. Я сам не придумал бы лучше. Беда в том, что я придумываю такое с тех пор, как твои предки слезли с дерева. На колени.

Тишина. Трещал огонь.

Сейчас, подумала она. Вот сейчас. Она видела его у ворот Луносвета. Она видела его в тронном зале его отца. Она не представляла себе силы, которая могла бы…

Король-лич опустился на одно колено.

Он сделал это без промедления и без спешки. Так встают на колено перед сюзереном люди, которых этому учили с детства: левая нога вперед, клинок острием в землю, голова наклонена ровно настолько, насколько положено.

В ней что-то оборвалось.

Десять лет она ненавидела его, как ненавидят бога. Он был причиной всему. Он был тем, кто решает. Она строила город, армию, чуму, всю свою вторую жизнь — против него, единственного, последнего, того, за кем уже никого нет.

А он стоял на колене в пепле перед рогатой тварью. И у него это получалось привычно.

Мал'Ганис подошел вплотную и, наклонившись, положил когтистую ладонь на шлем — на тот самый шлем, — после чего закрыл глаза.

Сильвана знала, что он делает. Тот, что стоял у ее трона, делал так же: они входят в чужую голову, как в незапертый дом, и ходят по комнатам.

Прошло несколько вдохов. Демон поморщился и убрал руку.

— Шумно у тебя, — сказал он. — Сколько их там? Все орут. Ты хоть сам-то себя слышишь?

Король не ответил.

— Ладно. Попробуем иначе.

Он выпрямился и заговорил неторопливо, со вкусом, как рассказывают за столом. Он говорил про старого паладина Утера, которого принц зарубил над урной с прахом собственного отца. Про то, как король Теренас до последнего мига не понимал, зачем сын идет к трону с обнаженным мечом. Про то, какое у старика было лицо. Он говорил про девочку-чародейку из Кул-Тираса, которая ушла от него на дороге, под дождем, и не обернулась, — и что она теперь, говорят, сидит в Тераморе и каждый день считает корабли.

Он смотрел при этом не в прорези шлема. Он смотрел на руку, сжимавшую рукоять меча, на плечи, на шею. Туда, где тело выдает то, что лицо умеет скрыть.

Сильвана смотрела туда же. У нее был глаз следопыта, и ненависть сделала его острее.

Ничего.

Ни одна жила не дрогнула, пальцы на рукояти лежали свободно: он слушал так, как слушают доклад.

— Хм, — сказал Мал'Ганис. В голосе его было разочарование, почти обида. — Я помню мальчишку, который гнался за мной через полмира и орал мое имя так, что сходили лавины. Куда он делся?

— Ты получил то, что растил.

— Пожалуй. — Демон вздохнул. — Пожалуй, мы перестарались. Встань. Скучно.

Король-лич поднялся.

— Докладывай.

Он доложил — коротко, по порядку, как докладывает наместник. Нордскол взят целиком, Лордерон взят. Армии высажены в Калимдоре и у берегов Восточных королевств. Сопротивление в поле сломлено.

— Живые сбились за стены, — закончил он. — Штормград, Стальгорн, Оргриммар, еще четыре города. Сами. Свели туда всех, от пахарей до младенцев. Прикажешь брать?

Мал'Ганис засмеялся.

Он смеялся долго, запрокинув рогатую голову, и огонь на крышах, казалось, смеялся вместе с ним.

— Брать! Вы слышали? Он хочет брать! — Он утер глаз когтем. — Десять лет ты делал одно и то же, принц: видел живое — превращал в мертвое. Молотил урожай в солому. Тебе не приходило в голову спросить, на что повелителю твои мертвецы? У него слуг — как звезд. Ему не нужны твои гнилые солдаты. Ему нужны души. Теплые. Живые. Перепуганные насмерть. На них стоят наши кузни, ими горят наши врата. Каждый пахарь за этими стенами дороже сотни твоих вурдалаков.

Он шагнул ближе и заговорил раздельно, как с тупым слугой:

— Ни одного города не трогать. Обложить. Запереть. Никого не выпускать, никого не убивать сверх нужного. Пусть сидят, боятся и плодятся. Когда повелитель войдет в этот мир, он должен найти закрома полными. Ты понял меня?

— Как прикажешь.

— Вот и умница. — Демон потрепал его по наплечнику. — Когда все будет готово?

— Через год. Один оборот. К этому сроку не останется никого, кто мог бы помешать.

— Повелитель не любит ждать.

— Повелитель ждал десять тысяч лет.

Мал'Ганис прищурился. Потом хмыкнул: дерзость была мелкая, почтительная, из тех, какие позволяют себе старые слуги.

— Врата, — сказал он и повернулся к личу. — Ты откроешь их там же, где открывал для Архимонда. Когда я велю.

Кел'Тузад висел над пеплом неподвижно. Пустые глазницы черепа были обращены не к демону.

— Когда велит мой король, — сказал он. Голос у него был как ветер в склепе.

— Когда велю я.

Лич не шелохнулся и ждал.

Король-лич чуть наклонил голову.

— Когда велит владыка Мал'Ганис, — произнес Кел'Тузад.

— Пес, — сказал демон с удовольствием. — И пес пса. Как же я люблю порядок.

Он расправил крылья. Пепел взвился.

— Я останусь, принц. Буду рядом. Как тогда, помнишь? Ты не будешь меня видеть, но я буду смотреть через твое плечо на каждый твой шаг. А когда повелитель придет, я сам расскажу ему, чего ты стоишь. Постарайся, чтобы мне было что рассказать.

Меч в руке Короля загудел — низко, на одной ноте. Сильвана почувствовала этот звук тем местом в себе, которого ей недоставало.

Мал'Ганис покосился на клинок и усмехнулся.

— Голодная вещь. Помнит меня. — Он наклонился к самому шлему и сказал тихо, почти ласково: — А ты, значит, не помнишь. Жаль. С тобой прежним было веселее.

Он шагнул назад, в огонь, и пропал.

* * *

Обратно шли той же дорогой, под падающим пеплом.

Сильвана думала, потому что больше ей ничего не оставалось.

Она знала натрезимов. Они чуют ложь, как волки чуют кровь; это не искусство у них, а нюх. Тот, что служил ей, ловил ее собственных шпионов на полуслове. Если бы в коленопреклоненном короле была хоть щель, хоть заноза, хоть тень задней мысли — демон вцепился бы и не отпустил.

Он искал. Она видела, как он искал, и видела, как он ушел, скучая.

Значит, щели не было.

Значит, все так, как она сказала в Даларане, только хуже. Она говорила: он берет, потому что может. Она ошиблась. Он берет, потому что велели. Тот, кого она десять лет считала корнем всего зла на свете, оказался приказчиком при чужом амбаре. Усердным. Нелюбопытным. Он не оставил мир живым из расчета и не пощадил города из хитрости: он спросил, брать ли, и ему сказали — не брать.

И если бы тогда, в Цитадели, ее Лидия или кто угодно из десяти довел дело до конца, это ничего бы не изменило. За ним стоят другие. За теми — еще. Убей она его хоть трижды, она убила бы руку.

Она поняла, что ей нечем даже ненавидеть. Ненависть к хозяину — это одно. К слуге она была мелковата, как крик в подушку.

Впереди, в пепельной мгле, шагала высокая фигура в черном. Ровно. Не оборачиваясь. За спиной у них стояло зарево, которое не погаснет никогда.

Ты заслужила увидеть, сказал он ей.

Она увидела.

XVI. Степи

Верховный воевода Саурфанг не похоронил сына.

Он собирался. Он привез его из Нордскола на горящем корабле, во льду и шкурах, и хотел везти дальше — через море, через Темный портал, в Награнд, где трава по пояс и где лежат все, кто носил их имя, но не успел. Дороги на юг закрылись раньше, чем затянулись раны на бортах «Молота Оргрима».

Теперь Дранош лежал в Оргриммаре. Глубоко, под скалой, в нише в Аллее Мудрости, где шаманы каждое утро заново намораживали лед. Саурфанг приходил туда на рассвете. Стоял. Уходил на стены.

Он не говорил об этом ни с кем. Но в городе знали, что воевода держит мертвого сына под замком и под стражей, и никто не спрашивал зачем. Все помнили, что Плеть уже забирала этого мальчика однажды. Подняла, одела в железо, дала ему топор и послала убивать своих. Герои положили его во второй раз у ворот Цитадели, и отец на руках снес тело на корабль.

В третий раз он его не отдаст. Это было единственное, что Саурфанг знал твердо.

* * *

Оргриммар орки выстроили сами, на голом месте, когда пришли из-за моря искать себе землю. Это был город в красных каньонах, названный в честь павшего вождя, с воротами, окованными железом и утыканными шипами, с башнями из бревен и шкур, с кузницами, которые не гасли ни днем ни ночью. Он был груб, тесен, пропах дымом и жареным мясом, и не было на свете места, которое его народ любил бы сильнее.

Степи вокруг него опустели за месяц.

Приказ вождя пришел с дирижаблем из Даларана: всех — за стены. Перекресток, Колючий Холм, деревню троллей на Островах Эха, каждое стойбище, каждую ферму. Орки не любят бросать землю. Саурфанг сам объезжал стойбища и не приказывал, а уговаривал старейшин: приказ они исполнили бы и так, но обиду за брошенную землю затаили бы надолго.

Теперь в Оргриммаре было втрое больше народу, чем он мог вместить: спали на улицах, под навесами, на крышах, а в Аллее Чести ревели кодо. В Расселине Теней сидели Отрекшиеся.

Их привезли из Подгорода — несколько тысяч, тех, кого их королева отослала от голоса. Орки косились. Отрекшиеся сидели тесно, молча, не жгли огня. На третий день их старший, сухой мертвец в мантии аптекаря, пришел к Саурфангу сам.

— Воевода. Нам нужны цепи.

— Вас никто не держит.

— Вот именно. — Мертвец смотрел в пол. — Он пока далеко, и мы его едва слышим. Когда его армия встанет под вашими стенами, станет громче. Мы не знаем, кто из нас выдержит. Мы не хотим узнавать это посреди вашего города, рядом с вашими детьми. Прикуйте нас. К стене, друг к другу, как угодно. Мы просим.

Саурфанг долго смотрел на него.

Он был стар и, пивший в молодости кровь демона, помнил, что это такое — когда твоя рука делает то, чего ты не выбирал. Помнил, как просыпался после. Он не думал, что когда-нибудь найдет что-то общее с ходячим трупом из человечьей земли.

— Будут вам цепи, — сказал он. — И стража. Не от вас. При вас.

Мертвец поклонился. У выхода он обернулся.

— Наша королева осталась там, чтобы мы успели уйти. Мы это помним, воевода. Если понадобится, чтобы кто-то стоял в проломе, — раскуйте нас первыми. Лучше так, чем слушать.

* * *

Плеть пришла с моря.

Сперва над горизонтом встали тучи — черные, плотные, с прозеленью. Потом из туч вышли летающие крепости: три некрополя, медленные, как киты. Под ними по воде шли корабли без парусов.

Они высаживались два дня, и Саурфанг, смотревший со скал над заливом, считал знамена, пока не бросил на тридцатой тысяче.

Впереди войска ехала она.

Он узнал посадку. Узнал, как она держит левую руку — чуть на отлете, ладонью вниз, над землей. Так держат руку шаманы, когда слушают. Грона Пепельный Ветер из клана Северного Волка. Он знал ее отца. Он сам выбрал ее из двух сотен и сам сказал ей у трапа: вернись с его головой, дочь, и я назову тебя сестрой моего сына.

Сын лежал под скалой. Названая сестра вела на его город армию мертвецов.

— Воевода! — Гаррош Адский Крик взлетел на стену через две ступени. Молодой, тяжелый, злой; он рвался в бой с первого дня и с первого дня ненавидел стены. — Они еще не встали в порядок. Половина на берегу, обоз в воде. Дай мне волчьих всадников. Я ударю сейчас, пока…

— Нет.

— Мы сидим в норе, как крысы!

— Крысы живут, — сказал Саурфанг. — Посмотри туда, сын Грома. Каждый, кого ты положишь в этой вылазке, встанет и пойдет на тебя. Каждый, кого потеряешь ты, тоже встанет и пойдет на тебя. Ты выйдешь с тысячей, а вернешься с пятью сотнями и приведешь на хвосте полторы.

— И что же? Ждать, пока сдохнем с голоду?

— Ждать, пока я не скажу.

Гаррош выругался и ушел. Саурфанг проводил его взглядом. Мальчишка был храбр, и это когда-нибудь убьет многих.

* * *

Штурм начался на четвертую ночь, и начался он с неба.

Саурфанг прожил долго и видел, как шаманы зовут бурю. Это всегда было похоже на просьбу. Старики говорили: стихиям не приказывают, с ними говорят, и они отвечают, если ты достоин.

То, что пришло на Оргриммар, никто ни о чем не просил.

Ветер ударил в ворота, как таран. Молнии били не куда придется — в башни, в катапульты, в бочки со смолой. Шаманы города стояли на стенах, раскинув руки, и пытались отвести грозу. Он видел их лица. У старого Мулака шла носом кровь.

— Она их держит за горло! — прокричал тот сквозь вой. — Духов! Они кричат, воевода! Они не хотят! Она не просит — она тащит!

Потом по стенам пошли лестницы.

Это был настоящий бой. Саурфанг потом, когда все началось сначала и люди стали спрашивать о той ночи разное, повторял одно: это был настоящий бой. Плеть лезла на стены так, как лезла всегда: волнами, не считая своих. Вурдалаки срывались и карабкались снова. Поганища били в ворота железными крючьями. Горгульи хватали стрелков с башен. К полуночи ров был полон до краев, и следующие шли по тем, кто упал раньше.

Он рубил, старый, с топором, который не стал легче, чем в молодости, а вокруг него дрались орки, тролли, таурены из Громового Утеса. В какой-то миг он увидел справа от себя мертвеца в мантии аптекаря, с цепью, еще болтавшейся на запястье, — тот поливал лестницу чем-то из склянки, и лестница дымилась. Кто-то все-таки расковал их. Саурфанг не стал спрашивать кто.

Ворота выгнулись внутрь.

Он был там, когда створки лопнули, и она вошла первой.

Грона шла через пролом пешком, и ветер шел с ней. Глаза у нее были синие. Буря, которую она тащила на себе, выла над ее головой, и молнии били в землю по обе стороны, расчищая дорогу.

— Грона! — заревел Саурфанг.

Она повернула голову.

Он пошел на нее. Он знал, что это глупость: старик с топором против той, кого слушается небо. Но за его спиной был город, а под городом лежал его сын, и ноги пошли сами.

Первую молнию он принял на топор, и его швырнуло на колено; вторую — плечом, так что потек доспех. Поднявшись, он сделал три шага. Он был уже близко, уже видел шрам у нее на подбородке, который помнил еще девчоночьим, — и поднял топор.

Третья ударила в грудь.

Мир стал белым. Потом красным. Он стоял — он не понимал, как стоит, — и колени подламывались, и топор тянул руку к земле.

Она смотрела на него спокойно, и лицо ее с синими глазами было гладким, как лед.

И губы ее сказали — ровно, без злости, тем самым ворчливым тоном, который знал весь поход:

— Стой. Падать будешь потом.

Что-то прошло по нему, и он так и не понял что. Может быть, показалось. Может быть, это его собственная старая кровь, которая помнила вещи похуже молний. Колени выпрямились.

Грона подняла руку для четвертого удара.

Сбоку, из дыма, с воем, с пеной на клыках, вылетел волк, и на волке — Гаррош Адский Крик с топором своего отца. Он не стал ждать приказа. Саурфанг никогда ему этого не простил и никогда не забыл.

Удар пришелся ей в плечо. Ее отбросило. Буря над воротами захлебнулась на один вдох, и в этот вдох шаманы города, все разом, рванули небо на себя.

— ЗАКРЫТЬ ПРОЛОМ! — заорал Саурфанг, не узнавая своего голоса. — КАМНИ! ВСЕ, ЧТО ЕСТЬ!

Они завалили ворота. Телегами, бревнами, тушами кодо, собственными мертвыми — тех, кто падал в проломе, сразу жгли, не глядя, свой или чужой. К рассвету на месте ворот стояла стена из горелого мяса и камня в три орочьих роста.

Плеть отошла.

* * *

Она не ушла. Она отошла на полет стрелы и стала окапываться.

Саурфанг смотрел на это с башни. Грудь у него была перетянута, дышать он мог вполсилы, и шаман трижды велел ему лечь, но он стоял.

Мертвецы копали. Ров, вал, частокол из корабельных досок. Кольцо вокруг города, от скал до скал. С моря подошли корабли без парусов и встали поперек залива.

— Они не будут больше штурмовать, — сказал Гаррош. Он стоял рядом, рука на перевязи, и впервые говорил тихо.

— Нет.

— Мы их отбили.

— Мы их отбили, — согласился Саурфанг.

Он смотрел не на вал. Он смотрел на то, чего в ночном бою не было.

Грона знала этот город. Она выросла в нем. Она знала, где водосборы в Аллее Духов — открытые каменные чаши, в которые бурей можно было нагнать морской соли или трупного яда. Знала, где зерновые ямы: под навесами у восточной стены, на виду. Одна молния, и город остался бы без хлеба на первой же неделе.

Молнии били в башни, в катапульты, в ворота, но ни одна не упала на зерно.

— Она не тронула амбары, — сказал он вслух.

— Промахнулась.

— Грона не промахивается.

Гаррош нахмурился. Он был горяч, но не глуп.

— Тогда зачем?

Саурфанг думал. Он был воином всю жизнь и привык искать самое простое объяснение, потому что на войне оно обычно верное.

— Затем, что ей не нужен город, — сказал он наконец. — Ей нужна осада. Подумай. Он может взять нас штурмом и положить на этом сто тысяч. Мертвых у него без счета, но стены есть стены. А может сесть вокруг и ждать. Мертвым не надо есть. Не надо спать. Их не берет ни зима, ни болезнь. Он просидит под этими стенами год, и не потеряет ни одного солдата, а мы за этот год съедим зерно, потом кодо, потом ремни.

— А амбары?

— А если сжечь амбары, мы выйдем в поле через неделю. Все. С детьми. Потому что терять будет нечего, и половина прорвется. Сытый сидит за стеной. Голодный лезет на копья. — Он кивнул на вал. — Тот, кто ими командует, умеет считать. Раньше Плеть так не воевала. Раньше она просто шла.

— Теперь у нее наши.

— Да. Теперь у нее наши.

Это было разумно. Это объясняло все: и нетронутое зерно, и вал, и то, что с рассвета не упало ни одной молнии. Саурфанг поворачивал это объяснение так и эдак, как поворачивают в руке чужой нож, и не находил изъяна.

Он не сказал Гаррошу о другом. О том, что прошло по нему в проломе после ее слов. О том, что колени не должны были выпрямиться. Он сам в это не верил. Старики перед смертью видят разное, а он в ту минуту был к ней близок как никогда.

* * *

На рассвете он спустился под скалу.

Лед намерзал ровно. Шаман, стерегший нишу, поклонился и вышел.

Саурфанг сел на камень, хотя сидеть было больно.

— Она была здесь, — сказал он. — Твоя названая сестра. Пришла с мертвыми и выломала мне ворота.

Лед молчал.

— Я не отдал тебя. И не отдам. Слышишь? Пусть сидят там хоть год. Пусть хоть десять.

Он положил ладонь на холодное.

— Ты тогда встал рядом с человеком. У Врат. Мне рассказали. Я все думаю: зачем. Теперь у меня в городе сидят мертвецы из человечьей земли и просят цепей, чтобы не навредить моим детям. Дворф на летучем корабле кивнул мне через пропасть. Король людей прислал зерно. — Он помолчал. — Может, ты просто раньше нас понял.

Наверху, над скалой, над городом, набитым втрое против меры, вставало солнце. В степи, от горизонта до горизонта, стояли мертвые и не двигались.

Год, подумал Саурфанг. Зерна хватит на восемь месяцев, если урезать пайку. На десять, если урезать еще.

Он встал и пошел считать.

XVII. Семь

Мара Вальден узнала о муже от короля.

Это было еще зимой. В дверь постучали под вечер; она открыла с иголкой во рту, потому что дошивала чужой подол, и увидела на пороге, в узком переулке Старого города, человека, чье лицо знала по монетам. За ним стояли двое гвардейцев и старались не греметь.

Король Вариан вошел, пригнувшись под притолокой, сел на табурет, который она, онемев, ему не предложила, и сказал все сам, не через герольда: что ее муж дошел до вершины Цитадели. Что он был одним из десяти лучших, каких знала эта война. Что он не вернется. И что он, может быть, вернется, и это будет хуже.

Она поняла не сразу, и он объяснил.

Элли сидела на лестнице, за перилами, и слушала. Ей было шесть. Когда король ушел, она спросила:

— А когда папа придет?

Мара не ответила. Она не знала такого ответа, который не был бы враньем.

С тех пор прошло полгода. Штормград набился людьми, как бочка сельдью: Западный край, Красногорье, Сумеречный лес, весь Элвинн от Златоземья до аббатства. Спали в Соборе, на папертях, в лодках на каналах. Мара шила теперь не подолы, а мешки под песок и носила их на стену вместе с другими женщинами квартала.

В день, когда Элли исполнилось семь, закрыли ворота.

* * *

Плеть вышла из Элвиннского леса на рассвете. Мара видела это со стены, между двух зубцов, с мешком на плече. Сначала ей показалось, что лес сам сдвинулся с места.

Они шли по королевской дороге, мимо брошенных хуторов, ровно, как на смотру, и, дойдя до моста через ров — того, что ведет в Долину Героев, между каменных исполинов с мечами, — встали.

Впереди был всадник.

Он сидел на мертвом коне неподвижно, прямо, чуть отведя назад левое плечо. На левой руке у него висел щит, расколотый почти надвое и стянутый железной скобой, на котором, поверх стершегося синего льва, еще угадывалось серебряное солнце.

Мара уронила мешок.

Она не видела лица: далеко. Ей не нужно было лицо. Она девять лет смотрела, как этот человек сидит за столом, как стоит в дверях, как несет дочь на плечах через рыночную толпу. Он всегда отводил левое плечо. Его в молодости ударило оглоблей, и ключица срослась криво.

— Вальден, — сказали рядом. Сержант стражи, седой, с подзорной трубой. — Свет милосердный. Это ж Эдрик Вальден. Мы с ним в ополчении…

Он увидел Мару и осекся.

Она подняла мешок, донесла до бойницы, положила и пошла вниз, держась за стену, потому что лестница качалась.

* * *

Она решила не говорить дочери.

Это было легко решить и невозможно исполнить. В городе, где на каждой улице жило впятеро больше народу, чем положено, новости ходили быстрее чумы. К вечеру весь Старый город знал, что мертвых на Штормград привел свой. Здешний. Бондарев сын с Кривого переулка, который ушел в паладины.

Одни жалели ее. Другие переходили на ту сторону улицы. Булочница, у которой Мара брала хлеб девять лет, сказала, не поднимая глаз: «Ты бы пока не приходила. Люди нехорошо смотрят».

Элли пришла домой с разбитой губой.

— Томас сказал, что мой папа мертвяк.

Мара мочила тряпку в холодной воде.

— А я сказала, что он паладин. А он сказал, был паладин, а стал мертвяк, и стоит под воротами, и всех нас съест. И я его стукнула.

— Правильно стукнула.

— Мама. — Девочка смотрела на нее снизу, прижимая тряпку к губе. — Он правда там?

Мара села на пол. Прямо так, как стояла.

Простая женщина, она не умела говорить так, как говорят жрецы, — чтобы страшное становилось чуть менее страшным, — и сказала, как было.

— Правда.

— Значит, он пришел.

— Элли…

— Он же обещал. До первого снега.

Мара открыла рот — и ничего не сказала.

За окном, в узкой щели между крышами, падал снег. Он шел с утра. В Штормграде не бывает снега; за всю ее жизнь он выпадал дважды и таял, не долетев до мостовой. Этот не таял. Он лежал на подоконнике, на бочке у двери, на плечах прохожих.

— Вот, — сказала Элли. — Снег. А он уже тут. Он не опоздал.

* * *

Шаг — раз.

Он сидит на коне перед мостом. Перед ним стена. Он знает эту стену. Он знает, что в ней сорок шесть зубцов от надвратной башни до угловой, что третий слева от ворот выше прочих, потому что его перекладывали после пожара. Откуда он это знает, не имеет значения.

Приказ простой. Город обложить. Гавань закрыть. Один раз проверить стены на прочность, чтобы те, кто внутри, знали свое место. После этого стоять.

Сомнений нет.

Он смотрит на стену. Каждый день, от света до света, он смотрит на один и тот же ее кусок: между надвратной башней и третьим зубцом. Там нет ничего важного. Ни баллисты, ни котла, ни знамени. Там иногда появляются маленькие фигурки с мешками.

Он не знает, зачем туда смотрит. Он не спрашивает. Спрашивать — это окно, а окна погашены.

Удар — два. Шаг — три.

Он считает. Он всегда считает.

Четыре. Пять. Шесть.

…

Восемь.

* * *

Штурм был на девятую ночь.

Король стоял на стене сам. Вариан Ринн не умел иначе: он побывал рабом на гладиаторской арене, прежде чем вспомнил, кто он, и с тех пор не доверял победам, одержанным чужими руками. Он был в простом доспехе, без короны, с двумя клинками, и стража на стене старалась не смотреть, как его величество плюет на ладони.

Плеть пошла по мосту.

Мара, бывшая в ту ночь в Соборе с ранеными, ничего не видела. Ей потом рассказывали — десять человек, каждый свое, — и она сложила из этого то, что сложила.

Рассказывали, что мертвецы лезли на стену по собственным телам. Что по мосту катили башню, обшитую мокрыми шкурами, и ее не брал огонь. Что над Долиной Героев кружили горгульи и срывали стрелков, а с моря, из тумана, били по гавани черные корабли. Что каменные исполины у моста стояли по колено в мертвых.

Рассказывали, что ворота держались до полуночи. Потом лопнул засов.

Он вошел первым. Пешим, со щитом. За ним шли те, что в тяжелой броне, плечом к плечу, как ходят живые.

Король спрыгнул со стены ему навстречу. Не сошел по лестнице — спрыгнул, с пятнадцати футов, на груду битого камня.

— Вальден!

Мертвец остановился.

— Я был в твоем доме, — сказал Вариан. Он тяжело дышал. — Я сидел на твоем табурете. Я обещал твоей жене, что если ты придешь, тебя встречу я.

Тот ничего не ответил и поднял щит.

Они дрались в проломе, вдвоем. Никто не вмешивался: мертвецам, должно быть, не велели, а живые не смели. Сержант, тот самый, седой, видел все с надвратной башни и потом говорил так:

— Я тридцать лет смотрю, как люди рубятся. Короля нашего я видел на турнирах, он лучший клинок королевства, это без лести. Так вот, Вальден его теснил. Спокойно, знаете, как дрова колют. Шаг — удар. Шаг — удар. Ровно, будто под счет. Король пятился. У него уже кровь шла из-под наплечника, и я думал — все. Сейчас.

Что было дальше, сержант рассказывал по-разному. Но в одном сходились все, кто стоял в ту ночь у ворот.

Закричал ребенок.

Откуда на стене в ночь штурма взялся ребенок, выясняли потом долго и ничего не выяснили. Она пролезла между ног у стражи. Она стояла между надвратной башней и третьим зубцом, в ночной рубашке, босая, на снегу, и кричала вниз, в огонь и лязг, тонко, на весь город:

— Папа! Папа, я тут! Мне уже семь!

* * *

Шесть.

…

Щит идет вниз. Он не должен идти вниз. Рука знает, где ей быть: локоть прижат, край на уровне глаз. Рука стоит там тридцать тысяч ударов подряд.

Семь — это что-то значит.

Кому-то должно было исполниться семь. Кто-то спросил про снег.

Окна погашены. Все. Он проверял. Но где-то очень далеко, в самом конце длинного темного дома, под дверью — полоска. Не свет. Память о том, что свет бывает.

Он поворачивает голову. К стене. К третьему зубцу.

Это длится один вдох. Вдох, которого он не делает.

* * *

Король ударил.

Он сам потом говорил, что не видел, куда бьет: глаза заливало. Он увидел только, что щит опустился, что голова в шлеме повернута в сторону, и ударил в открывшееся — двумя клинками разом, крест-накрест, всем весом.

Мертвеца отшвырнуло на мост, и он, перекатившись через перила, упал в ров.

И Плеть остановилась.

Не побежала: мертвые не бегут. Она просто перестала лезть. Те, что были на стене, еще дрались; те, что на мосту, встали. Потом начали отходить. Ровно, шаг за шагом, не оборачиваясь, утаскивая с собой осадную башню.

Над воротами Штормграда кричали так, что звенели стекла в Соборе. Король стоял в проломе, опираясь на клинок, и его рвало кровью.

Девочку унес со стены сержант. Она отбивалась и кусалась.

* * *

Утром Плеть стояла там же, где стояла девять дней назад. За мостом. Только теперь она копала.

Впереди, на мертвом коне, сидел всадник с расколотым щитом. На нагруднике у него были две свежие борозды, крест-накрест. Он смотрел на стену.

Вариан пришел в Старый город через неделю, когда смог ходить. На этот раз он постучал сам.

Мара открыла. Она ждала этого и все равно не знала, что говорят королям, чью жизнь спасла твоя дочь, выбежав ночью на стену.

Он опять сел на табурет и долго молчал.

— Я дрался с ним, — сказал он наконец. — Я должен тебе сказать, потому что ты имеешь право знать, а больше никто не поймет. Он был сильнее меня. Я не из тех, кому легко это выговорить. Он убил бы меня на следующем ударе.

— Ваше величество…

— Он открылся. Такие бойцы не открываются. Он услышал ее — и повернул голову. — Вариан смотрел в стол. — Мне говорили, что там, внутри, никого не остается. Что это как пустой дом. Я так и думал. Теперь не знаю.

Мара стояла у печи, сцепив руки под фартуком.

— Это хорошо или плохо, ваше величество?

— Не знаю, — повторил король. — Для меня — хорошо: я жив. Для города — хорошо: если бы я лег в воротах, к утру здесь было бы некому командовать. Для тебя… — Он поднял глаза. — Я не хочу давать тебе надежду. Я не знаю, есть ли она. Но я бы на твоем месте хотел знать, что он повернул голову.

Элли сидела на лестнице, за перилами. Губа у нее зажила.

— Он на меня посмотрел, — сказала она. — Я видела.

— Да, — сказал Вариан. — Посмотрел.

Он встал. В дверях задержался, пригнувшись под притолокой.

— Они больше не пойдут на стены. Мои капитаны говорят: мы их отбили, они обломали зубы и теперь будут брать измором. Наверное, так. — Он помолчал. — В гавань по ночам прорываются рыбацкие шхуны с юга. Блокада дырявая: мертвецы плохие моряки, в тумане не видят дальше бушприта. Подземная дорога в Стальгорн цела, до нее им не докопаться. Зерна хватит. Мы продержимся.

— А потом?

— А потом я не знаю, — сказал король Штормграда в третий раз за этот разговор и вышел в снег.

* * *

Мара поднималась на стену каждый день. Носила мешки. Между надвратной башней и третьим зубцом она останавливалась — ненадолго, будто перевести дух — и смотрела за мост.

Он сидел там. Отведя левое плечо.

Через месяц она стала брать с собой дочь. Соседки говорили, что она сошла с ума. Может быть. Девочка стояла рядом, держась за ее юбку, в красном платке, чтобы было видно издалека, и ничего не кричала. Просто стояла.

Всадник за мостом смотрел на стену. На один и тот же ее кусок. От света до света.

XVIII. Колодец

Ильвэн вернулась домой через десять лет после того, как умерла за него.

Она была следопытом Луносвета, из тех, кто под началом Сильваны Ветрокрылой тридцать дней держал лес против армии мертвых. Она легла на девятый день, у реки, со стрелой в колчане, которую не успела выпустить. Годы спустя та же Сильвана, сама уже мертвая и свободная, отыскала тела своих сестер и подняла их. Не так, как поднимал он. Она спросила каждую, хочет ли та вернуться, и те, что ответили «да», стали ее темными следопытами.

Теперь шестеро из них шагнули из сферы перемещения в город, который когда-то клялись защищать, и остановились, потому что разучились здесь ходить.

Луносвет был прекраснее, чем она помнила, и это оказалось больнее всего. Он стоял в золотом лесу, где листья не опадают, потому что эльфы когда-то запретили им это: город алых крыш и белого камня, с башнями такими тонкими, что непонятно, на чем они держатся, с мостами, перекинутыми прямо по воздуху, и с метлами, которые сами метут мостовые на рассвете. Западную его половину, по которой прошел принц Лордерона, так и не отстроили. Восточная сияла.

Прохожие расступались перед ними. Кто-то узнал Ильвэн: она видела, как у женщины на той стороне улицы дрогнуло лицо, как та шагнула вперед, а потом разглядела красные глаза и серую кожу и осталась стоять. Это была ее двоюродная сестра. Ильвэн не подошла.

Лорд-регент Лор'темар Терон принял их в Шпиле. Он был стар для эльфа, одноглаз и сам когда-то служил под началом Сильваны.

— Где она? — спросил он.

Им было велено ничего не говорить. Они и не сказали.

Регент посмотрел на шестерых мертвых женщин, стоявших перед ним в ряд с пустыми колчанами, и больше не спрашивал.

* * *

Отрекшиеся шли через сферу четыре дня, пока она еще работала. Несколько тысяч. Люди Лордерона, бывшие пахари и стражники, с зашитыми ртами и торчащими костями, со своими узлами, тележками, склянками. Они заполнили западные развалины, потому что живые эльфы не хотели видеть их в восточных кварталах, и сидели там тихо, как сидят в чужом доме незваные гости.

Эльфы их терпели. Не более. У этого народа были свои счеты с мертвецами, и немногие умели отличать одних от других.

Хуже было другое. Голос пришел за ними.

Ильвэн слышала его слабо, как слышат разговор за двумя стенами. Она была поднята не им, и держал он ее не так крепко. Но среди Отрекшихся каждый день находили тех, кто сидел, уставившись в одну точку, с разгладившимся лицом, и таких приходилось связывать.

Выход нашла женщина, от которой Ильвэн ждала этого меньше всего. Леди Лиадрин, предводительница рыцарей крови, ненавидела нежить с того дня, как Плеть сожгла ее храм. Она пришла в развалины сама, в алых латах, оглядела сидящих и сказала:

— Поднимайтесь. Все. Я отведу вас туда, где он не докричится.

Она отвела их к Солнечному Колодцу.

Ильвэн не была там с тех пор, как умерла. Колодец ее детства был источником чистой магии, которой эльфы жили тысячелетиями; принц Лордерона осквернил его, искупав в нем кости своего некроманта, и народ, лишившись его, едва не погиб от жажды. Потом Колодец зажгли заново. В нем было теперь не только то, прежнее, но и Свет: золотой столб, поднимавшийся из воды и уходивший в небо, теплый даже на расстоянии.

Она встала на краю площадки и почувствовала, что голос стал тише. Не пропал: отодвинулся, словно кто-то прикрыл дверь.

Мертвые люди из Лордерона рассаживались вокруг эльфийской святыни прямо на мраморе, ряд за рядом. Стражи Колодца смотрели на это с каменными лицами.

— Я знаю, что ты скажешь, — проговорила Лиадрин, когда регент потребовал объяснений. — Что это кощунство. Может быть. Но я стояла на коленях у этой воды, когда Свет вернулся к нам даром, хотя мы годами брали его силой. Я не помню, чтобы он тогда спрашивал, достойны ли мы.

* * *

Плеть пришла в начале лета. По Тропе Мертвых.

Так в Кель'Таласе называют шрам, который остался от его дороги: черную полосу в сотню шагов шириной, прорезавшую золотой лес от южных перевалов до самых ворот. На ней за десять лет не выросло ни травинки. Эльфы обходят ее, не глядя, и учат детей никогда на нее не ступать.

Теперь по ней снова шло войско. Ильвэн смотрела со стены и видела в его рядах своих: эльфов в истлевших зеленых плащах, с луками, шагавших в том же строю, в каком она когда-то стояла с ними плечом к плечу.

Впереди шла женщина в белом и золотом.

— Сейра, — сказала Лиадрин. Голос у нее был такой, будто ее ударили. — Рассветная Песнь. Мы принимали обеты в один год. Она стояла рядом со мной у Колодца, когда он зажегся.

Жрица остановилась перед воротами и подняла руки. Над ее ладонями заклубилось черное.

Ильвэн видела много штурмов, и этот был настоящим. Тьма, которой била та, что прежде служила Свету, ела камень, как кислота. Привратные статуи оплыли. Плеть лезла на стены, и эльфы — живые, гордые, полгода смотревшие сквозь Отрекшихся, как сквозь стекло, — дрались теперь рядом с ними, потому что с Колодца на стену пришли все, кто мог держать оружие. Ильвэн стреляла, пока не опустел колчан, который ей наполнили эльфийские оружейники. Она убила в ту ночь троих из своего прежнего отряда. Она знала их по именам.

Ворота пали перед рассветом.

Жрица вошла в город. Она шла по главной улице, между алых крыш, и Тьма шла перед ней, гася фонари. Ей навстречу, на площадь, вышла Лиадрин с рыцарями крови. Их было сорок. Они встали в ряд, и над ними, от самого острова, где стоял Колодец, протянулась и упала на площадь полоса золотого света, какой бывает, когда солнце пробивает тучу.

— Сейра! — крикнула Лиадрин. — Ты стояла со мной на коленях! Ты плакала тогда, я помню, ты сказала, что не знала, что так бывает!

Жрица остановилась у границы света.

Ильвэн была на крыше, в сорока шагах, с пустым луком. Она видела ее лицо: гладкое, спокойное, с синими глазами. Видела руки, над которыми клубилось черное.

И видела губы.

Они шевелились — беззвучно, ровно, в том ритме, который знает каждый ребенок Луносвета, потому что его учат раньше, чем буквам. Первая строка утреннего канона. Потом вторая.

Черное над ее ладонями замерцало, как пламя на сквозняке.

Жрица стояла перед полосой света очень долго. Она не переступила ее. Потом повернулась и пошла обратно, к воротам, и Плеть, уже занявшая две улицы, потекла за ней, как вода за отливом.

К полудню мертвые стояли вдоль Тропы, там же, где стояли накануне, и рыли вал.

— Колодец ее не пустил, — говорили в городе. — Свет не пустил.

Ильвэн не спорила. Она только думала о том, что Свет никого не держал: полоса на камнях была полосой, через нее можно было шагнуть. И о том, что ни одна молитва не читается губами сама собой, если некому ее читать.

* * *

Вечером она пришла к регенту.

— Нам было велено ничего не говорить, — сказала она. — Я скажу. Подгород пал. Она отослала нас и осталась одна, чтобы мы успели уйти. Сферу она разбила сама. Я обернулась в последний миг и видела, как она идет к тронному залу с четырьмя стрелами.

Лор'темар долго молчал.

— Она велела передать что-нибудь?

— Она начала: «Скажите им, что я…» И не договорила.

Старый эльф отвернулся к окну. За окном, над островом, стоял золотой столб.

— Она была моим командиром, — сказал он. — Я отступал с ней через этот лес до самых ворот. Потом десять лет не знал, как на нее смотреть. — Он помолчал. — Если увидишь ее когда-нибудь, скажи, что ее народ помнит, чей это был лес.

Ночью Ильвэн вернулась к Колодцу.

Отрекшиеся сидели вокруг воды. Кто-то из стражей, она так и не узнала кто, принес им жаровни, хотя мертвым не бывает холодно. Старуха с зашитой щекой качала на коленях сверток, в котором не было ребенка. Бывший стражник спал сидя, или делал вид, что спит.

Голос здесь был едва слышен.

Она села на мрамор среди них, мертвая эльфийка среди мертвых людей, у святыни, за которую умерла, и впервые за десять лет подумала, что вернулась домой.

XIX. Загон

К началу лета карта в Акерусе стала другой.

Раньше на ней был один Нордскол. Теперь Дарион Могрейн приказал сдвинуть три стола и разложил на них весь мир, от Тельдрассила до Пиратской бухты. Флажков осталось семь.

Семь городов. Он знал их наизусть, как знают имена родни: Штормград, Стальгорн, Дарнас. Оргриммар, Громовой Утес, Луносвет. И Экзодар на своих островах, о котором живые вечно забывали, а мертвые не забыли.

Вокруг каждого на карте было нарисовано углем кольцо.

— Читай, — сказал Дарион.

Тассариан развернул лист.

— Оргриммар. Штурм на четвертую ночь, ворота выбиты, отбито. С тех пор осада. Штормград. Штурм на девятую ночь, ворота выбиты, отбито. Осада. Стальгорн: штурм у больших ворот, обвал, отбито. Осада. Громовой Утес: подъемники сожжены, штурм по скалам, отбито. Осада. — Он опустил лист. — Дальше то же самое. Семь из семи.

— Потери Плети?

— Никто не считал. Тысячи.

— Потери живых?

— По донесениям… — Тассариан перевернул страницу. — Меньше, чем ждали. В каждом городе говорят одно: чудом устояли.

— Чудом, — повторил Дарион.

Он вынул из стола другой лист, зимний. Тот, на котором слово «повезло» стояло три раза и на третьем была клякса. Положил рядом.

— Зимой ты сказал мне, что ими командуют новички. Что они ошибаются, а через полгода научатся.

— Сказал.

— Полгода прошло. Смотри, чему они научились. Семь городов. Семь штурмов — по одному на каждый, не больше и не меньше. Все семь отбиты. После каждого — вал, ров и тишина. — Он провел пальцем от кольца к кольцу. — Грона бьет молнией в катапульты и не попадает в амбары. Вальден закрывает гавань, и через его блокаду каждую ночь ходят шхуны. Тролль у Стальгорна обрушил ущелье так аккуратно, что завалило его собственный авангард, а вход в гору уцелел. Семь разных полководцев, Тассариан. Четыре материка. И везде одно и то же.

— Саурфанг пишет, что это расчет. Измор. Сытый сидит за стеной…

— Я читал, что пишет Саурфанг. Он старый воин и рассудил верно для того, что видел. Он видел один город. — Дарион выпрямился. — Измор — это когда тебе все равно, сколько их там умрет к весне. А здесь кто-то очень следит, чтобы не умерли.

Тассариан молчал. Потом сказал осторожно:

— Ты говоришь, что нас щадят.

— Я говорю, что нас берегут. Это разные слова.

* * *

Кольтира вернулся на следующую ночь.

Он был эльфом крови до того, как стал тем, чем стал, и до сих пор двигался так, словно под ногами у него лесная подстилка, а не камень. Дарион отправил его на восток три недели назад: одного, без знамени, с приказом смотреть и не вмешиваться. Мертвому легко затеряться среди мертвых.

Он вошел в зал, не стряхнув с плаща пепел.

— Я был в Стратхольме, — сказал Кольтира. — Потом в Лордероне. Потом под Штормградом. Сядь, верховный лорд.

Дарион не сел.

— Сначала главное. Я видел его. Самого. Он шел через Чумные земли пешком, с личем и двумя женщинами. Одна — Грей. Вторая — королева Отрекшихся.

Тассариан выругался сквозь зубы. Сильвану не любил никто из них, но все понимали, что это значит.

— Они вошли в Стратхольм. Я не пошел следом, там негде укрыться. Я ждал на холме. Они пробыли в городе до ночи и вышли тем же путем. Но прежде, чем они вышли… — Кольтира помолчал. — Из огня над рыночной площадью поднялось кое-что. На крыльях. Сделало круг над городом и ушло на юг.

— Горгулья, — сказал Тассариан.

— Я полжизни прожил в Кель'Таласе и не один год — в Плети. Я знаю, как летит горгулья. Это было втрое больше, с рогами, и оно светилось зеленым.

В зале стало очень тихо. Даже гул кузниц за стеной как будто отодвинулся.

— Натрезим, — сказал Дарион.

— Да.

— Ты уверен.

— Я видел его потом еще дважды. На развалинах Лордерона: он сидел на обломке стены и смотрел, как в Тирисфале строятся войска. И над Штормградом, в ночь после штурма. — Кольтира поднял на него светящиеся глаза. — Вот что я хочу, чтобы ты понял, Дарион. Он не командовал. Не отдавал приказов. Он ходил вдоль осадного вала и смотрел на город. Долго. С удовольствием. Я видел такое лицо один раз в жизни: у барышника на конской ярмарке, когда тот обходил загон и прикидывал, сколько дадут за табун.

Дарион медленно опустился на край стола.

— Еще, — сказал он.

— Кратер Даларана. То место, откуда маги унесли свой город, когда перебирались на север. Там стоит лагерь. Культ Проклятых, сотни три, и лич над ними. Они размечают землю. Круги, руны, столбы. Я не чародей. Но я был в свите принца, когда на этом самом поле читали книгу Медива.

— Архимонд, — выговорил Тассариан.

— Тогда на это ушло три дня. Сейчас они не спешат. Строят основательно. Как строят не на один раз.

* * *

Дарион стоял над картой долго.

Он был еще мальчишкой, когда шла Третья война, и помнил не все. Помнил зеленое небо над Лордероном и то, как отец — тогда еще живой, тогда еще с мечом, который светился, — сказал за ужином, что мертвецы суть только первая волна. Что они расчищают дорогу. Что за ними придут те, кому они служат, и эти вторые не оставляют после себя даже мертвых.

Потом Архимонд пал у Мирового Древа, и Плеть осталась без хозяев, и все забыли, для чего ее делали.

— Вот что они берегут, — сказал он.

Тассариан и Кольтира смотрели на него.

— Не силы. Не время. Нас. — Дарион положил ладонь на угольное кольцо вокруг Штормграда. — Плети живые не нужны, ей нужны мертвые. Мы все это знали, и поэтому ничего не сходилось. А Легиону мертвые ни к чему. У него слуг без счета. Демоны питаются другим.

— Душами, — сказал Кольтира.

— Живыми душами. Чем больше, тем лучше. Чем напуганнее, тем лучше. — Он обвел рукой все семь колец. — Посмотрите на это и скажите мне, что вы видите. Не глазами воина. Глазами того крестьянина, которым каждый из вас когда-то был.

Тассариан смотрел. Он был сыном лордеронского фермера, и лицо его менялось медленно, как меняется оно у человека, который узнает в незнакомом предмете знакомый.

— Скот, — сказал он. — Согнали с дальних пастбищ. Развели по загонам. Обнесли оградой, чтобы не разбежался. Один раз пугнули, чтобы знал, где ограда. И кормят.

— И ждут покупателя.

— А мы… — Тассариан запнулся. — А мы сами свели людей в города. Король Ринн приказал. Все деревни — за стены.

— Да. Мы сами зашли в загон и закрыли за собой ворота. И благодарили Свет за то, что шхуны проходят.

Он взял зимний лист. Тот, со словом «повезло». Аккуратно сложил пополам и еще раз пополам.

Не было никакого везения. Не было недосмотра. Никто не забывал про штольни и не опаздывал к сфере. Полководцам Плети приказали: стены взять, людей не трогать сверх нужного. И они исполняли этот приказ с первого дня, с самой Стражи Зимы, — так чисто, так умело, что живые ничего не заметили и еще гордились собой.

— Значит, так, — сказал Дарион. Голос был ровный; он научился этому у того, кому служил. — У нас считали два приговора. Плеть и наблюдатель. Пишите третий.

— Вождь сказал: чтобы выжить, надо за год победить Короля, — проговорил Кольтира. — А если мы его победим?

— Тогда придет Легион и возьмет закрома без приказчика.

— А если не победим?

— Тогда приказчик откроет ему двери сам.

Никто не сказал: «и что же делать». Они были мертвы достаточно долго, чтобы не задавать вопросов, на которые нет ответа.

* * *

Дарион написал в Даларан той же ночью. Он писал коротко: что видел Кольтира, что строят в кратере, что значат кольца на карте. Письмо ушло с костяным грифоном до рассвета.

Потом он вернулся в зал и долго стоял у окна.

Клинок у него на поясе молчал, как молчал с самой зимы. Раньше Дарион думал: на меня не смотрят, я не стою его взгляда. Теперь он думал иначе. Теперь он думал, что тому, кто сидит на вершине мира, просто не до беглых рыцарей. У него гости.

Далеко на западе, над Чумными землями, стояло зарево. Стратхольм горел, как горел всегда.

Дарион вспомнил отца. Меч отца, лежащий на голом льду. Верховного лорда Фордринга, который верил, что все решится наверху, одним ударом, раз и навсегда.

Ты думал, это конец войны, сказал он тому, мертвому. Мы все думали. А это был даже не враг. Это был сторож при воротах.

Так у нас появился третий палач. Мы узнали о нем в начале лета. До срока оставалось восемь месяцев.

XX. Шепот

Во второй раз это похоже на возвращение в полк.

Кассий Морн мог бы объяснить это остальным девяти, если бы они еще умели слушать объяснения. В первый раз ты тонешь. Бьешься, хватаешь воздух, не веришь. Во второй — узнаешь казарму. Знаешь, где чья койка, когда подъем, как отвечать, чтобы не спросили дважды. Тело вспоминает раньше головы. Ты даже ловишь себя на чем-то вроде облегчения, и вот за это облегчение потом, если будет какое-нибудь «потом», придется платить отдельно.

Он стоял на страже у Ледяного Трона.

Его поставили сюда весной, когда Король вернулся с юга, и с тех пор не сменяли, потому что мертвым смена не нужна. Он стоял у верхней ступени, справа, с клинком острием в лед, и смотрел туда, куда положено смотреть часовому: прямо перед собой.

Прямо перед ним была вершина мира.

Площадка, на которой они дрались, осталась такой же голой. Обвалившийся край затянуло новым льдом. Небо здесь никогда не темнело до конца и никогда не светлело; по нему ходили зеленые и лиловые полотнища, медленно, как занавес на сквозняке, и под ними, насколько хватало глаз, лежал ледник.

Слева от ступеней, там, где он упал, лежал Тирион Фордринг.

Его не тронули: не подняли, не убрали, не сбросили с края. Он лежал на боку, подогнув колено, со спокойным лицом, и снег, который должен был давно его похоронить, покрывал его тонко, как простыня. Мороз здесь такой, что тело не меняется; он выглядел так, словно прилег час назад.

А в десяти шагах от него, на голом темном камне, лежал меч.

Кассий смотрел на этот камень много недель и до сих пор не привык. Вокруг был лед толщиной в сотни саженей. Мело не переставая. А под Испепелителем — круг чистой, мокрой, черной скалы шириной в ладонь, и от него шел пар. Снежинки, залетавшие в этот круг, исчезали, не долетев.

Клинок не светился. Он просто отказывался мерзнуть.

* * *

У Кассия была одна вещь.

Он думал о ней так: монета, зашитая в подкладку. Он зашил ее в тот миг, когда гасло последнее окно, — быстро, наспех, как прячут ценное при обыске. Запомни, что ты был против. Не чувство: чувства отобрали. Не мысль: мысли ходили теперь по чужим дорожкам. Просто знание, плоское и твердое. Он был против.

Он не трогал монету и не проверял, на месте ли она, потому что однажды уже прожил под этой волей три года и знал, как она устроена: она не роется в тебе. Ей незачем. Она занимает все место, какое есть, и то, что не помещается, усыхает само. Спрятанное надо не доставать. Тогда оно, может быть, долежит.

Получилось, потому что я позволил, — сказал ему тогда голос.

Может, и так. Может, Король знает про монету и ему все равно. Кассий об этом не думал. Думать об этом значило трогать.

Но кое-что он замечал, и не замечать не мог, потому что был единственным из десяти, кто слышал этот голос раньше и мог сравнить.

Голос стал другим.

Три года назад, в Акерусе, он был как рука на загривке. Всегда. Каждый миг. Ты чувствовал его, даже когда он молчал, — тяжесть, внимание, взгляд в затылок. Король был в каждом из них целиком, сразу во всех, и это не стоило ему усилия.

Теперь рука лежала на загривке по-прежнему. Но держала она иначе. Так держит повод человек, который смотрит в другую сторону. Приказы приходили ясные, точные — и чуть запоздав, на долю мгновения, как отвечает на вопрос тот, кого отвлекли от разговора.

Король к чему-то прислушивался. Все время. К чему-то, что было не они.

* * *

Он сидел на троне.

Кассий видел его краем глаза: черное в ледяной нише, неподвижное, руки на подлокотниках. Он мог сидеть так сутками. Отсюда, не шевельнув пальцем, он двигал армии на четырех материках; Кассий чувствовал, как это проходит сквозь него, как проходит сквозь камень гул далекого обвала, — Штормград, Оргриммар, Стальгорн, тысячи тысяч мертвых, которые делают шаг, потому что здесь, наверху, кто-то о них подумал.

Меч стоял рядом с троном, острием в лед, на расстоянии вытянутой руки.

Кассий помнил, что раньше меч всегда лежал у Короля на коленях. Рыцари Акеруса шутили — тогда они еще шутили, мертвым юмором мертвых, — что повелитель с ним спит. Никто не видел, чтобы он выпустил рукоять.

Теперь он брал его, когда вставал. И ставил обратно, когда садился. И рука, отпустившая рукоять, всякий раз сжималась и разжималась, пустая.

Ледяная Скорбь шумела.

Живые этого не слышат, разве что в двух шагах. Рыцарь смерти слышит всегда: его собственный клинок — младший брат этого, дальняя родня, и отзывается на голос старшего, как струна на струну. Кассий слышал Скорбь с первого дня в Акерусе. Она звучала, как звучит ночью осажденный город: стон, плач, ругань, чей-то смех, чье-то бесконечное бормотание. Тысячи голосов, и ни один не слушал другого. Каждый кричал свое.

К этому привыкаешь. Это становится тишиной.

Поэтому он не сразу заметил, что звук изменился.

Крик никуда не делся. Но под ним, в глубине, появилось что-то ровное. Сначала он принял это за ветер. Потом за собственную усталость, хотя мертвые не устают. Потом расслышал.

Один голос не кричал, а говорил — негромко, размеренно, не повышая тона и не останавливаясь, как идет человек, которому далеко идти. Кассий не разбирал слов, только ритм, и ритм этот был ему знаком. Он знал его всю свою первую жизнь, с тех пор как мать водила его, пятилетнего, в деревенскую часовню под Андоралом и он болтал ногами на скамье, не доставая до пола.

Утренний канон. Потом дневной. Потом вечерний. Потом снова утренний.

Тирион Фордринг молился в мече одиннадцатый месяц подряд.

И он был уже не один.

Это Кассий понял позже, в одну из ночей, когда небо над ледником стояло особенно ясное. Крик в мече в ту ночь был тише обычного, и он услышал: паладину отвечают — не все и не сразу, но там, где положено отвечать, — в конце каждого стиха, как отвечает в храме народ, — поднимались голоса. Старческий, надтреснутый. Густой, низкий, привычный к этим словам. Потом женские. Детские. Десяток. Сотня.

Они вступали вразнобой, сбивались, отставали. Многие, должно быть, годами не помнили собственного имени. Но слова помнили. Эти слова в Лордероне знал каждый; с ними рождались, с ними клали в землю.

Губы Кассия шевельнулись. Сами. Он не давал им приказа.

Он замер и ждал удара. Удара не было.

Он скосил глаза.

Король-лич сидел, чуть подавшись вперед. Голова была наклонена к мечу. Так наклоняет голову человек у закрытой двери, за которой говорят о нем.

Потом он поднял руку. Медленно. Кассий видел это отчетливо, как видят то, чего не может быть: латная перчатка поднялась к шлему, пальцы легли на его край, под зубцами короны — так берутся за шлем, чтобы снять.

Рука оставалась там долго.

Потом опустилась на подлокотник.

Я хочу думать, что в ту ночь он слышал среди голосов один, старческий, надтреснутый, и узнал его. Мне никто этого не говорил. Часовой не мог знать, чьи там голоса, а кроме часового, на вершине никого не было. Но я знаю, что в том мече был король Теренас, и знаю, что он был набожен, и мне хочется думать так.

* * *

Лич пришел на исходе лета.

Кел'Тузад поднялся на площадку без шагов: он не ходил, он плыл в локте над льдом, и цепи, свисавшие с его ребер, тихо звенели на ветру. Он остановился у нижней ступени и склонил рогатый череп.

— Мой король.

— Говори.

— Якорь в кратере заложен. Круги замкнуты. Культ ждет слова. — Пустые глазницы повернулись в сторону, туда, где над ледником ходили зеленые полотнища. — Владыка Мал'Ганис изволил осмотреть работу и остался доволен. Он велел передать, что повелитель Кил'джеден желает говорить с вами. В кратере. В первое осеннее новолуние.

— Я слышал.

— Он где-то здесь, мой король, — сказал лич тише. — Я его не вижу. Но я был некромантом, когда его собратья учили меня ремеслу, и знаю, как пахнет их присутствие.

— Пусть смотрит.

Король поднялся и, взяв меч, сошел по ступеням.

Пройдя мимо Кассия и мимо тела на снегу, он остановился над Испепелителем, над кругом мокрого камня, и постоял, глядя вниз.

— Тому, у кого есть все, трудно подобрать дар, — сказал он. Он говорил ровно и довольно громко — не личу, а так, как говорят, когда хотят, чтобы слышали все, кто может слышать. — Золота ему не нужно. Рабов у него без счета. Миры он берет сам.

— Мой король?

— Ему везут то, чего он взять не может. — Черный клинок указал вниз. — Вот это. Последний меч Света на этой земле. Он не дался ни одному из моих. Он жжет снег под собой одиннадцатый месяц. Пусть повелитель увидит, чем этот мир пытался от него защититься, и увидит, что оно лежит у его ног.

Кел'Тузад помолчал. Он был умен, и почтение никогда не мешало ему считать.

— А паладин? — спросил он. — Простите мою дерзость. Я все это время не понимал, отчего вы его не подняли. Он был сильнейшим из них. Он стал бы первым среди ваших рыцарей.

— Его душа в мече.

— Душу можно…

— Его душа в мече, — повторил Король, — и я ее оттуда не выпущу. А тело без души — мясо. Мяса я повелителю не повезу. Он поедет как есть: тот, кто держал этот меч, рядом с мечом. Целый. Нетронутый. Чтобы было видно, кого сломали.

— Мудро, — сказал лич.

И Кассий, глядя прямо перед собой, как положено часовому, подумал то же, что подумал бы на его месте всякий. Трофеи. Он везет хозяевам трофеи. Вот меч врага, вот сам враг, вот я — верный пес, который принес дичь к ногам.

Монета в подкладке лежала тихо. Он ее не трогал.

Король-лич поднял Ледяную Скорбь острием вверх.

Холод пошел от клинка кольцом. Лед вокруг Испепелителя вздулся, пополз вверх, как тесто, — прозрачный, синий, без единого пузыря, — и сомкнулся над ним сводом. Зашипело. Изнутри ударил пар. Лед нарастал, пар бил, лед нарастал снова; несколько вдохов казалось, что глыба лопнет.

Она не лопнула.

Когда все кончилось, на площадке стоял куб чистого льда в рост человека. В сердцевине его была полость, круглая, как пузырь в стекле. В полости, в горсти воды, которая не замерзала, лежал меч. Лед не касался его нигде. Он подошел так близко, как мог, и остановился.

Тело паладина Король заключил в лед тем же движением, и тут уже ничего не шипело: глыба встала ровная, тихая, и в ней, как в янтаре, лежал старик с подогнутым коленом.

Кассий вспомнил, что уже видел это. Здесь же. На этом самом месте. Только тогда старик во льду стоял, и в руках у него был меч, и глаза были открыты.

— Ты, — сказал Король-лич. — Отвечаешь за них. Спустить в нижний двор. Нести вместе, не разлучать. Ни один не должен быть поврежден.

Кассий Морн склонил голову.

Он подошел к глыбе с мечом и положил на нее ладони. Лед был холодный, как всякий лед. Но в глубине, сквозь две ладони толщи, сквозь воду, он почувствовал — тем, чем рыцарь смерти чувствует другой клинок, — что-то теплое. Очень слабое. Ровное.

Оно не жгло. Впервые за одиннадцать месяцев.

Он не стал думать, что это значит. Думать значило трогать.

До срока оставалось полгода.

Часть IV. Зов. XXI. Голос из огня

Сильвана Ветрокрылая видела это место раньше.

Тогда здесь стоял город. Лиловые шпили, сады, мосты; она ненавидела его заочно, как всякий следопыт Кель'Таласа ненавидел людских магов, слишком любопытных и слишком шумных. Потом принц Артас привел под его стены мертвых, и она была среди них, без тела, без воли, одним криком, и видела, как в небе над шпилями рвется зеленая дыра и из нее выходит Архимонд.

Маги потом унесли то, что осталось от города, на север. На его месте остался кратер.

Он был огромен, с оплывшими, заросшими бурьяном краями; воду, стоявшую на дне, теперь отвели. По дну, от стены до стены, были вычерчены круги — канавы в человеческий рост глубиной, залитые чем-то, что светилось в темноте болотным светом. В узлах стояли столбы из черного металла. Между ними ходили люди в капюшонах. Живые, и они пели.

Сильвана смотрела на это и думала, что живые, которые делают такое по своей воле, хуже любых мертвых.

Король-лич стоял на краю кратера. За ним — Кел'Тузад, Лидия Грей и она. Стояло новолуние, первое осеннее, как было условлено.

Мал'Ганис ждал внизу, в центре кругов. Сегодня он не улыбался. Он стоял, сложив крылья, очень прямо, и Сильвана с удивлением поняла, что он волнуется.

— Спускайся, принц, — позвал он. — И веди себя как следует. Сегодня я тебе не заступник.

Они спустились.

В середине, там, где сходились все канавы, был сложен очаг: плоский черный камень, на нем — ничего. Ни дров, ни углей. Культисты встали вокруг в три ряда и запели громче.

Огонь зажегся сам — зеленый, бездымный — и встал столбом, выше столбов, выше краев кратера, и в нем проступило лицо.

Сильвана видела изваяния богов в храмах Луносвета, видела Архимонда. Это лицо было больше. Багровое, удлиненное, с тяжелым лбом и отростками, свисающими с подбородка; глаза — два желтых провала. Оно не было красивым и не было безобразным. Оно было старым. Так выглядит ум, который думал десять тысяч лет и ни разу не усомнился.

Мал'Ганис упал на колено, Кел'Тузад склонился до земли, а культисты уже лежали ниц.

Король-лич опустился на колено тоже — так же, как в Стратхольме: левая нога вперед, клинок в землю.

— Вот он, — произнес Кил'джеден. Голос шел не из огня, а отовсюду, и трава на краях кратера легла. — Вот то, что вылупилось из моего яйца. Подними голову, мертвец. Я хочу видеть, что стало с моей работой.

Король поднял голову.

— Шлем я узнаю, — сказал Искуситель. — Я сам ковал его. Меч узнаю. А того, кто под ними, не знаю. Я заключил в эти вещи шамана. Он был умен, труслив и предал меня при первой возможности. Потом он нашел себе тело, молодое и глупое. Мне доложили, что тело съело шамана.

— Это так.

— Мне много что докладывали за десять тысяч лет. — Желтые провалы сузились. — Нер'зул клялся мне в верности на том самом месте, где ты сейчас стоишь на колене, и клялся складнее. Почему я должен верить его могильщику?

— Не должен, — сказал Король-лич. — Верить не нужно. Нужно посмотреть.

Он не встал. Он повел рукой — на юг, на запад, туда, где за краем кратера лежал мир.

— Орк десять лет строил армию для себя. Он прятал ее от вас во льдах. Когда пал Архимонд, он не ударил в спину его убийцам. Он ждал, пока вы ослабеете. Я ждать не стал. За год я взял север. За полгода — все остальное. Семь городов стоят в кольце. В них согнано все живое, что есть на этой земле. Я не тронул ни одного. Мне сказали — не трогать, и я не тронул.

— Мал'Ганис.

— Повелитель. — Демон не поднял глаз. — Я смотрел за ним полгода. Днем и ночью. Я был за его плечом, когда он отдавал приказы и когда молчал. Я искал в нем то, что искал бы на вашем месте. — Он помедлил. — Я не люблю его, повелитель. У меня с ним свои счеты. Если бы я нашел хоть что-то, я принес бы это вам с радостью.

— И?

— Он делает, что велено. Закрома полны. Он скучен, как вол.

Лицо в огне долго молчало.

— Хорошо, — сказал наконец Кил'джеден. — Допустим. Тогда слушай меня, вол…

Он не договорил.

Сильвана потом много раз пыталась вспомнить, что именно произошло, и каждый раз память подсовывала ей разное. Огонь не погас. Он остался гореть, как горел. Но из него ушел цвет. Зеленое выцвело до серого, серое — до белого, белое потемнело, и столб пламени стал черным. Не темным. Черным, как бывает черной дыра в ткани.

Лицо Кил'джедена исказилось. Она не думала, что такое лицо способно на страх. Оно дернулось, склонилось — и пропало, как пропадает слуга, когда в комнату входит хозяин.

Пение оборвалось, культисты не шевелились, и она увидела, что ближние к очагу мертвы: просто лежат, как лежали, только не дышат.

Мал'Ганис лежал лицом в землю, закрыв голову крыльями.

Стало тихо. И в этой тишине кто-то заговорил.

У него не было лица. У него не было голоса в том смысле, в каком голос бывает у тех, кто дышит. Слова возникали сразу внутри головы, готовые, и каждое было тяжелым, как камень, положенный на грудь.

— Встань.

Король-лич встал.

Сильвана, под всей толщей чужой воли, почувствовала то, чего не чувствовала ни у ворот Луносвета, ни в тронном зале. Ведь она была следопытом. Она знала, что такое быть мелким зверем в лесу, когда над лесом проходит тень. Не охотника и не дракона, а тучи.

— Ты не боишься, — сказало то, что было в огне.

— Мне нечем.

— Это не ответ. Все боятся. Тот, кто только что говорил с тобой, боится меня двадцать пять тысяч лет. Он привел ко мне свой народ и боится до сих пор.

— Он живой, — сказал Король-лич. — Ему есть что терять.

Черный огонь стоял неподвижно.

— Я знаю про тебя, — сказал Саргерас. — Мне рассказали давно, и я запомнил, хотя я помню немногое о таких, как ты. Ты был сыном короля. В твою землю пришла зараза. Ты увидел город, полный людей, и понял, что они уже мертвы, только еще не знают этого. Что через день они встанут и пойдут убивать тех, кого еще можно спасти. И ты вошел в этот город с мечом.

Король молчал.

— С тобой были другие. Старший, который тебя учил. Женщина. Они сказали: нельзя. Они сказали: должен быть иной путь. Они ушли, чтобы не видеть. И оставили тебя делать это одного.

— Да.

— А иного пути не было.

— Не было.

— Я знаю, — сказал голос, и Сильване почудилось в нем что-то, чего не должно быть в голосе того, кто жжет миры. Не жалость. Узнавание. — Я тоже был стражем. Я тоже увидел заразу. Не в городе: во всем, что есть. Она сидит в самой основе, в темноте между звездами, и ждет. Она старше меня. Она хочет одного: найти мир, в котором спит нерожденный, и войти в него, пока он не проснулся. И когда она это сделает, не останется ничего. Ни света, ни порядка, ни смерти. Даже смерти.

Черный столб качнулся, как качается пламя свечи от дыхания.

— Я пришел к своим братьям и сказал: мы опоздали. Лечить поздно. Надо выжечь все, до чего она может дотянуться. Каждый мир. Каждую жизнь. Чтобы ей не во что было войти. Они сказали: нельзя. Они сказали: должен быть иной путь. И я остался один, с мечом, перед городом, который еще не знает, что мертв.

Тишина.

— Меня назвали чудовищем. Тебя тоже.

— Тоже.

— Ты жалеешь?

Сильвана ждала. Она не знала, чего ждет.

— Нет, — сказал Король-лич.

— И я нет.

Долгое молчание. Над кратером не было ни ветра, ни звезд.

— Тебе сказали, что мне нужны души. Это правда для тех, кто мне служит: они ими кормятся. Мне нужно другое. В твоем мире спит один из нас. Нерожденный. Самый сильный из всех, кого я встречал. Те, что в темноте, знают о нем и тянутся к нему с начала времен; под твоими северными горами сидит один из их щупов. Если они успеют раньше меня, все, что я сделал, было зря.

— Я был под теми горами.

— Я знаю. Потому и говорю с тобой сам. Десять тысяч лет я ломился в этот мир. Трижды. Его защищали. Драконы, эльфы, потом эти, короткоживущие, которые плодятся быстрее, чем их убиваешь. Мои легионы разбивались о них, как вода о камень. А ты…

Пауза была похожа на вздох, если бы тому, что говорило, было чем вздыхать.

— Ты сделал это за полтора года. Изнутри. У этого мира не осталось защитников в поле. Они сидят за стенами и считают зерно. Когда я войду, меня некому будет встретить.

— Да.

— Чего ты хочешь?

— Ничего.

— Так не бывает. Кил'джеден хотел знания. Архимонд — власти. Орк, которого ты съел, хотел жить. Каждый, кто приходил ко мне, чего-то хотел, и по тому, чего он хотел, я знал, когда он предаст. Чего хочешь ты?

Король-лич стоял перед черным огнем. Меч в его руке шумел. Сильвана слышала это тем местом в себе, которого ей недоставало: тысячи голосов, и под ними, ровно, как шаг, — один.

— Тишины, — сказал он.

Огонь не ответил сразу.

— Да, — произнес Саргерас. Медленно. — Это я могу понять. Это единственное, что я понимаю до конца.

И еще через несколько ударов сердца, которого у нее не было:

— Ты ее получишь. Когда небо над твоим севером сделает полный круг, врата откроются. Не здесь одни: везде. Мои войдут в твой мир и возьмут то, что ты для них собрал. Но прежде ты придешь ко мне. Сам. В мой дом, к моему престолу. Я хочу видеть своими глазами того, кто сделал за год то, чего я не смог за сто веков. И я хочу, чтобы мои видели, как я его встречу.

— Я приду.

— Приведи тех, кого сочтешь достойными. Лучших из твоих.

— Я привезу дар.

— Мне нечего дарить, мертвец. У меня есть все.

— Этого нет.

Черное пламя будто наклонилось к нему.

— Вот как, — сказал Саргерас, и в первый раз в его голосе было что-то похожее на любопытство. — Хорошо. Удиви меня.

Огонь опал.

Он ушел сразу, без искр, без дыма. На черном камне не осталось даже золы. Над кратером проступили звезды, и подул ветер, обыкновенный, ночной, с запахом мокрой травы.

Мал'Ганис поднялся не сразу, а когда встал, Сильвана увидела, что он дрожит — мелко, всем телом, как дрожит лошадь после грозы.

— Он говорил с тобой сам, — выговорил демон. — Сам. Со мной он не говорил ни разу. С Тихондрием — ни разу. — Он смотрел на Короля-лича так, словно видел впервые. — Что ты такое, принц?

— То, что ты растил.

Король повернулся и пошел к краю кратера. Следом поплыл Кел'Тузад, за ним пошли Лидия Грей и она.

Тело ее шло ровно, держало спину. А внизу, под водой, Сильвана Ветрокрылая лежала и думала о слове, которое он сказал.

Тишины.

Она знала, что это правда. Вот в чем был ужас. Натрезим мог не услышать лжи; то, что говорило из черного огня, услышало бы наверняка. Он не солгал: он хотел тишины. Она слышала его меч. Она сама была одним из голосов в этом мече, малой своей частью, и знала, каково это изнутри.

Она десять лет думала, что между ними нет ничего общего, кроме того, что он с ней сделал.

Больше никогда, — сказала она себе у ворот собственного города. Тишины, — сказал он черному огню.

Она не хотела этого понимать. Она отдала бы оставшуюся половину души, чтобы не понимать.

Они шли на север. Над пустым кратером, где когда-то стоял город магов, светили звезды, и до срока оставалось пять месяцев и одиннадцать дней.

XXII. Свита

Они сходились к Цитадели две недели.

Кассий Морн встречал их в нижнем дворе, у саней с двумя глыбами льда, от которых ему было велено не отходить. Он стоял и смотрел, как они приезжают по одному, с разных концов света, — те, с кем он год назад поднимался по этим лестницам.

Первой пришла Таллис. Ночная эльфийка появилась в воротах без звука, как появлялась всегда, и встала у стены, положив ладонь на лук. Она держала Дарнас; на рукаве у нее была древесная смола.

Потом Охана. Тауренша пригнулась под аркой — привычно, хотя арка была втрое выше ее. За ней тролль и гном, вместе: Джен'ко и Финкель осаждали Стальгорн с двух сторон горы и приехали одной дорогой. Потом Сейра Рассветная Песнь, жрица, из-под стен своего же Луносвета.

Харгрим Угольный Молот пришел пешком и встал рядом с троллем. Не посмотрев на него и не сказав ни слова, он просто встал слева и чуть впереди, как вставал весь поход, когда прикрывал.

Грона приехала с юга, из степей. Левое плечо у нее было разрублено и грубо стянуто железом.

Последним был Вальден.

Он въехал во двор на мертвом коне, спешился и подошел к саням. Щит на его руке был стянут скобой, а на нагруднике шли две глубокие борозды. Он остановился перед глыбой, в которой лежал старик с подогнутым коленом, и стоял так довольно долго.

Кассий не знал, что он там видит. Может быть, ничего. Может быть, считает.

Лидия Грей не уезжала: она с весны была при Короле. С ней была вторая, в капюшоне, с красными глазами.

Десять, подумал Кассий. Нет. Одиннадцать. Он все время забывал считать себя.

* * *

Король спустился к ним на закате, если то, что бывает над Ледяной Короной, можно назвать закатом.

Мал'Ганис в этот раз не прятался. Он шел рядом, на полшага позади, как ходят советники, и разглядывал двор с видом человека, которому предстоит принимать хозяйство.

— Эти? — спросил он.

— Эти.

Демон прошел вдоль строя. Он останавливался перед каждым и смотрел в лицо — сверху, склонив рогатую голову. Перед Вальденом задержался, тронул когтем борозды на нагруднике.

— Битый.

— Он один взял ворота Штормграда.

— И вылетел из них в ров. Мне докладывали. — Мал'Ганис пошел дальше. Перед гномом хмыкнул. Перед Сильваной остановился надолго и улыбнулся ей, как улыбаются старой знакомой. — А вот это хорошо. Это повелителю понравится. Королева мятежных мертвецов на сворке у того, от кого сбежала.

Он дошел до конца и обернулся.

— Одиннадцать. Из всего твоего воинства, принц, из тысяч тысяч, ты выбрал одиннадцать — и десять из них год назад были живыми. У тебя есть личи, которым по тысяче лет. Есть короли врайкулов. Принцы из тех, что вырезали Кель'Талас. Почему эти?

— Они дошли до моего трона, — сказал Король-лич. — Больше никто никогда не доходил. Ты сам не дошел, натрезим.

Мал'Ганис оскалился. Но возразить было нечем, и он это знал.

— Повелитель сказал: лучших. Вот лучшие. Каждого из них этот мир растил, как клинок, — против меня. Теперь они стоят за моим плечом. Пусть он увидит, чем этот мир собирался защищаться.

— И дар, — сказал демон, кивнув на сани.

— И дар.

Мал'Ганис подошел к глыбам. Старика он оглядел без интереса. Перед второй, с мечом, остановился в трех шагах и ближе не пошел. Кассий видел, как он морщится, словно от яркого света, хотя во льду ничто не светилось.

— Мерзость какая, — проговорил демон. — Его точно надо везти? От него зубы ноют.

— Повелитель велел удивить.

— Удивишь. — Мал'Ганис отступил еще на шаг. — Охрана. Наместнику положен караул. Сколько берешь?

— Сколько дозволишь.

— Триста. Не больше. В доме повелителя не любят чужих армий.

— Триста.

— А остальные? Эти твои осадные орды. Кто будет держать их, пока тебя нет?

— Никто. Я велел стоять. Они будут стоять.

Демон пожал плечами. Через несколько дней это не будет иметь значения: к семи городам подойдут другие хозяева.

— Через девять ночей, — сказал он. — В кратере. Не опаздывай, принц. Такого приема не удостаивался никто из смертных. И из бессмертных тоже мало кто.

Он расправил крылья и ушел в небо.

Король-лич смотрел ему вслед, пока зеленая искра не затерялась среди сполохов. Потом повернулся к одиннадцати.

Ничего не сказав, он просто прошел вдоль строя сам — медленно, как только что шел демон, — и посмотрел на каждого. Кассий почувствовал этот взгляд рукой на загривке. Она легла тяжелее обычного. И, как ему показалось, задержалась.

Потом Король пошел не к лестнице наверх, а вниз.

* * *

Вода капала.

Болвар Фордрагон сидел у стены. С тех пор как цепи удлинили на два звена, он сидел так почти всегда: спиной к черному металлу, вытянув одну ногу. Он научился спать сидя. Научился не слушать шепот. К нему никто не приходил, кроме скелета в ливрее, который раз в несколько кругов воды являлся и молча проверял оковы.

Он слушал камень.

Он слышал, как уходили армии — много дней подряд, мерно, вниз, к морю. Слышал тишину после. Слышал, как тот, кто живет наверху, уходил и возвращался. По шагам он уже различал его: так узнаешь по шагам соседа за стеной.

Сегодня шаги шли к нему.

Иней побежал по стенам. Огонь в трещинах сжался. Король-лич встал на пороге и, как в прошлый раз, снял с плеча меч и поставил у косяка.

Город за стеной отодвинулся. Но Болвар успел расслышать: он шумел иначе, чем прежде. Ровнее. Как будто там, в городе, многие говорили теперь одно и то же.

— Опять поговорить? — спросил Болвар. — У тебя что, совсем никого не осталось?

Король вошел. Он остановился не в трех шагах, как тогда. Ближе. Он опустился на одно колено — не как перед сюзереном, а как опускаются, чтобы глаза были вровень с тем, кто сидит на полу.

И заговорил.

Он говорил недолго. Вода в выбоине не успела бы замерзнуть.

Что он сказал, Болвар Фордрагон не рассказывал никому до самого конца. Мне он ответил так: «Потом. Когда будет, кому слушать». Я не настаиваю. Каждый имеет право на одну вещь, зашитую в подкладку.

Я знаю только то, что было после.

Король поднялся, взял меч — рука на этот раз не замерла над рукоятью — и вышел, и шаги его удалились.

Болвар сидел неподвижно.

Он сидел так очень долго. Скелет в ливрее пришел, потрогал цепи, ушел; он не заметил. Вода в выбоине растаяла вся и потекла через край, чего не бывало ни разу, потому что огонь в его груди, в трещинах его кожи, горел теперь высоко и ровно, как горит в очаге, когда наконец открыли вьюшку.

Потом он опустил голову на руки. Плечи его затряслись. Того, кто заглянул бы в камеру, это ввело бы в заблуждение: со спины не разобрать, плачет человек или смеется.

До срока оставалось девять дней.

XXIII. Канун

В последний вечер Джайна Праудмур поднялась на стену Даларана рано, еще засветло.

Залив внизу был гладок. Корабли на рейде стояли так тесно, что с высоты казались плотом. На них жгли огни, варили ужин, стирали; ветер доносил запах дыма и рыбы. За год там успели родиться дети, которые не знали другой земли, кроме палубы.

Она знала, что завтра все кончится. Это знали все. Никто уже не притворялся.

Кирин-Тор не дозвался наблюдателя. Они пробовали одиннадцать месяцев. Ронин постарел на десять лет. Бранн Бронзобород рисовал им по памяти руны Планетария, спорил, ругался, однажды запустил в архимага чернильницей — и в конце концов сказал то, что говорил с самого начала: оттуда, где мы сидим, его не позвать, он придет сам. В свой час. И спрашивать нас не будет.

Час был завтра.

И завтра же, если Дарион Могрейн счел верно, должны были открыться врата. В кратере, где когда-то стоял этот самый город, лич достроил свои круги еще осенью. С тех пор там ждали.

Три палача, один день. Она поймала себя на том, что ей любопытно, кто успеет первым. Это было нехорошее любопытство, усталое, как у больного, который гадает, от чего именно умрет.

— Не спится, девочка?

Мурадин Бронзобород, пыхтя, влез на стену с двумя кружками и одну, не спрашивая, сунул ей.

— Рано еще спать.

— И то верно. Успеем.

Они постояли. Мурадин пил, глядя на север.

— Я его учил, — сказал он вдруг. — Ты знала?

— Знала.

— Мечу. Ему было лет двенадцать. Тощий, упрямый, волосы как солома. Отец отдал мне его на выучку, потому что у людей его учили красиво, а надо было — чтоб живым остался. — Дворф покрутил кружку. — Способный был. Я таких мало видел. Одна беда: проигрывать не умел. Вот собьешь его с ног — встает. Еще раз собьешь — встает. Морда в крови, колени ходуном, а встает и лезет. Я ему говорю: парень, иногда надо лечь и признать. Жив останешься. А он на меня смотрит и не понимает. Как будто я по-тролльи говорю.

Джайна молчала.

— Я потом с ним в Нордскол пошел. До самой той пещеры. Я ему говорил: не бери. На клинке проклятие, там написано, я ж читать умею. А он… — Мурадин махнул рукой. — Ты там не была. Ты раньше ушла.

— Да, — сказала она. — Я ушла раньше.

Она думала об этом одиннадцать лет. Каждый день, в той или иной форме. Дорога, дождь, его лицо. «Я не могу смотреть, как ты это делаешь». Она была права, и Утер был прав: нельзя вырезать город. Она повторяла это себе столько раз, что слова стерлись, как стираются ступени.

И был другой голос, тихий, который она не любила слушать. Он говорил: ты была права и ушла. А он был неправ и остался. Один. С тем, что надо было сделать, и без единого человека рядом, который сказал бы: стой.

Может быть, если бы она осталась, ничего бы не изменилось. Может быть, он зарубил бы и ее.

Может быть, нет.

— Он не всегда был такой, — сказала она. Сама не знала, зачем. — Он был смешной. Он однажды кинул в меня снежком, здесь, в саду, когда город еще стоял на земле. Наследный принц Лордерона. Я гонялась за ним вокруг фонтана.

— Догнала?

— Он поддался.

Мурадин хмыкнул в бороду.

— Значит, один раз все-таки проиграл.

Она засмеялась. И поняла, что плачет, только когда дворф неловко похлопал ее по локтю — выше не доставал.

* * *

В Штормграде в тот вечер Мара Вальден поднялась на стену и не увидела всадника.

Она простояла между башней и третьим зубцом до темноты. За мостом стояла Плеть: вал, частокол, ряды неподвижных фигур. Все как всегда. Только там, где девять месяцев, от света до света, сидел на мертвом коне человек с отведенным плечом, было пусто.

Он ушел две недели назад, и она это знала. Она все равно приходила.

— Он вернется, — сказала Элли. Она держалась за юбку и смотрела туда же.

— Не знаю, маленькая.

— Вернется. Он же всегда приходит, когда обещал.

Король Вариан в тот вечер обошел стены сам, от гавани до Долины Героев. Он останавливался у каждого поста и говорил с людьми. Не речь: по два слова. Откуда родом, есть ли дети, цел ли сапог. Сын шел с ним. Андуину было тринадцать, и он нес отцовский шлем.

У надвратной башни король увидел женщину с девочкой и не стал подходить. Он только наклонил голову, проходя. Мара присела.

* * *

В Оргриммаре верховный воевода Саурфанг спустился под скалу.

Лед намерзал ровно, и он сел на свой камень.

— Завтра, — сказал он. — Старики говорят, завтра. Шаманы с утра не могут дозваться ни одного духа: все попрятались, как звери перед пожаром.

Он посидел молча.

— Грона ушла. Две недели как. Мертвяки стоят, а ее нет. Гаррош думает, ее отозвали, чтобы поставить кого получше. Я не думаю. Лучше нее нет.

Он положил ладонь на холодное.

— Я велел: если завтра стены падут — сюда никого не пускать. Тут под сводом бочки с огненным маслом. Мулак знает, что делать. Ты им не достанешься. Ни тем, ни другим. Это я тебе обещал, и это я сделаю.

В Расселине Теней, в цепях, сидели Отрекшиеся. Их старший, аптекарь, поднял голову и прислушался.

— Тише стало, — сказал он соседу.

— Что?

— Голос. С неделю уже. Он есть, но… как будто отвернулся.

— К добру?

— Я разучился отличать, — сказал мертвец.

* * *

В Акерусе Дарион Могрейн стоял у окна. Клинок на поясе молчал.

На карте в зале по-прежнему было семь флажков. Он не сдвинул ни одного за девять месяцев. Он посылал своих рыцарей в вылазки, жег обозы, дважды пытался достать лича в кратере и дважды терял людей. Это ничего не изменило. Нельзя прорвать осаду, которую никто не собирается снимать.

Тассариан подошел и встал рядом.

— Кольтира вернулся. Свита вышла из Цитадели шесть дней назад. Он сам, одиннадцать ближних, три сотни караула. И сани.

— Сани?

— Две глыбы льда. В одной тело. В другой… — Тассариан помедлил. — Кольтира говорит, он не смог смотреть. Глаза резало.

Дарион закрыл глаза.

— Он везет его им, — сказал он. — Меч моего отца. В подарок.

— Да.

— Я убил себя этим мечом. Ты знал? Мне было четырнадцать. Чтобы освободить душу отца. Я думал, хуже с этим клинком уже ничего не сделать.

Тассариан ничего не ответил. Отвечать было нечего.

* * *

Джайна оставалась на стене, когда стемнело.

Мурадин ушел, огни на кораблях гасли один за другим, а небо оставалось ясным.

Сперва она решила, что это заря, хотя до зари было далеко и встать ей полагалось в другой стороне. На севере, низко над морем, проступило зеленоватое. Потом — на западе, над степями Калимдора. Потом на востоке.

Она считала. Привычка.

Семь. Семь зеленых зарев по кругу горизонта, там, где за кривизной мира лежали семь городов. И восьмое — прямо на севере, выше и ярче прочих, над Лордероном, над кратером.

Врата не открылись. Еще нет. Они только зажглись — как зажигают огни вдоль дороги перед приездом важного гостя.

А выше, над всем этим, в черной глубине, Джайна увидела звезду, которой там раньше не было. Маленькую, голубоватую, очень яркую и не мерцающую.

Она пришла посмотреть.

Джайна стояла на стене летающего города, над заливом, полным спящих людей, и думала, что ей следует бояться, но не боялась. Страх кончился где-то в середине этого года, как кончается зерно. Осталось другое.

Она вспомнила фонтан, снежок, попавший в ухо, и смех.

Он был смешной, сказала она дворфу. Это было самое главное, что она о нем знала, и никто, никто на свете больше этого не помнил.

Завтра то, что от него осталось, откроет двери тем, кто сожжет все.

Она не молилась двадцать лет. Маги не молятся; их учат, что у всего есть причина и на все есть формула. Она не знала, к кому обращается и какими словами.

Она сказала просто: пусть это кончится. Как угодно. Пусть завтра это наконец кончится.

Утром оно кончилось.

Часть V. Аргус. XXIV. Пылающий Трон

Сейра Рассветная Песнь говорила потом, что помнит Аргус лучше, чем собственное детство.

Это странно, потому что она не должна была помнить его вовсе. В те дни у нее не было ничего своего: ни воли, ни страха, ни слов. Ее тело шло, куда вели. Но глаза, видно, устроены проще, чем душа. Они смотрели и складывали увиденное куда-то, где его не искали.

Врата в кратере открылись на рассвете.

Сначала загудели столбы. Потом канавы на дне вспыхнули все разом, и там, где год назад стоял черный очаг, поднялась арка. Она была из зеленого огня и высотой с главную башню Луносвета. За ней не было ни кратера, ни неба. За ней было что-то, от чего глаза соскальзывали.

Кел'Тузад остался у подножия. Лич держал якорь; цепи на нем натянулись и звенели, как струны.

— Мой король, — сказал он. Больше ничего.

Король-лич кивнул ему. Сейра запомнила этот кивок, потому что он был дольше, чем кивают слугам.

Первым в арку шагнул Мал'Ганис. За ним — Король. За Королем — они, одиннадцать, и сани, которые тянули четверо врайкулов, и за санями триста рыцарей в черном железе.

Переход был как вдох под водой.

* * *

На той стороне не было Света.

Это первое, что она поняла, прежде, чем увидела что-либо. Она была жрицей двадцать лет. Сначала из тех, кто брал Свет силой, как берут воду из чужого колодца, — ее народ тогда иначе не умел. Потом, когда Солнечный Колодец зажегся заново, она стояла на коленях у его края и чувствовала, как то, что они воровали, приходит само, даром, и плакала, потому что не знала, что так бывает.

Свет есть везде. Этому учат в первый год. В Запределье, в глубине шахт, в склепах Плети — везде он есть хоть немного, как есть воздух. Даже мертвая, даже с Тьмой на ладонях, она чувствовала его краем себя: как чувствуешь, не глядя, что в комнате окно.

Здесь окна не было. Здесь была стена.

Не темнота. Темнота — это когда света мало. Здесь его не было так, как не бывает воды в камне. Его отсюда вынули. Тщательно, до последней капли, очень давно, и то место, где он был, заровняли.

Потом она увидела.

Небо, лишенное солнца, светилось само — зеленым, больным, и по нему текло, медленно закручиваясь, как пена в водовороте. Под небом лежала земля, которая когда-то была чем-то: Сейра различала русла рек, террасы, обломки колонн, слишком тонких и высоких для любых рук, какие она знала. Теперь все это было оплавлено. Земля потрескалась, как пережженный горшок, и из трещин шел тот же зеленый свет, что с неба. Мир горел изнутри. Давно. Привычно. Как горит торфяник.

И он был живой. Вот что было хуже всего. Она стояла на нем и чувствовала под ногами, глубоко, в самой сердцевине, что-то огромное, и это огромное не спало. Оно мучилось. Ровно, непрерывно, без надежды, что перестанут.

Потом она увидела войско.

Они стояли по обе стороны дороги, от врат до горизонта. Сейра была в Черном храме. Она видела демонов и думала, что знает, сколько их бывает. Она ничего не знала. Стражи скверны в шипастой броне, ряд за рядом, как зубья пилы. Эредары в мантиях, с лицами надменных ученых. Крылатые, рогатые, шестирукие. Твари ростом с осадную башню, на четырех ногах, с пастью во все брюхо. Железные исполины, шагающие кузни, в груди у которых ревел огонь. И мелочь: бесы, гончие, что-то ползучее, без счета, как мошкара над болотом.

Они смотрели, все до единого, и молчали.

Триста рыцарей в черном железе шли между ними, и это было как нитка, продетая в игольное ушко.

Король-лич шел впереди, не глядя по сторонам. Иней от его шагов ложился на оплавленный камень и тут же шипел, испаряясь, и за ним по дороге тянулась полоса пара. Он был единственным холодным предметом в этом мире.

Мал'Ганис шел рядом, и теперь он шел гордо, раскланиваясь. Он поймал чей-то взгляд в рядах эредаров и чуть развел крыльями: вот, мол. Привел.

* * *

Дорога поднималась.

Сейра не знает, сколько они шли. Времени там не было, как не было Света. Впереди росла гора — и не гора, а то, что из нее сделали. Ее выгрызли изнутри, обстроили снаружи, пробили насквозь трубами и мостами; она дымила из сотни жерл и светилась сквозь щели, как фонарь. По ее склонам текло расплавленное. Над вершиной стояло неподвижное зарево.

— Анторус, — сказал Мал'Ганис. Он сказал это негромко, для Короля, но она шла близко и слышала. — Пылающий Трон. Гляди, принц. Гляди как следует. Ты первый из рожденных в твоем мире, кто видит это и идет сюда не в цепях.

Король-лич не ответил.

Ворота были такие, что в них прошел бы Даларан.

Внутри было жарче. Залы шли один за другим, и в каждом что-то делали: ковали, плавили, собирали. Она видела ямы, полные светящейся зелени, и над ямами — клетки. В клетках были души. Она узнала их так же, как узнала бы запах: ее саму подняли клинком, который делал с душами то же самое. Их опускали в ямы на цепях. Они выходили оттуда уже не душами.

На них стоят наши кузни, — сказал когда-то демон. Она не слышала этого сама; ей рассказали позже. Но она это видела.

* * *

Последний зал был не залом.

Это был мост. Он шел над пропастью, на дне которой кипело, к платформе, висящей в пустоте. На платформе стояли двери. Они были выше всего, что она видела в жизни, выше ворот, выше гор; у них не было стен по бокам. Просто две створки посреди зеленого неба.

Перед дверями сидел страж.

Она сперва приняла его за статую. За часть этого места. Он был как гора, которой придали облик воина: плечи, шлем, руки на рукояти меча, упертого в платформу. Меч был длиной с Долину Героев. Кожа стража была как бронза, раскаленная докрасна, и по ней, как по остывающему металлу, ходили трещины.

Потом он поднял голову.

Сейра была в Ульдуаре. Не тогда, с героями, — раньше, с экспедицией Похитителей Солнца, которая ничего не нашла и едва унесла ноги. Она видела хранителей издали. Она помнила, как это было: как стоять у подножия ледника.

Хранители были этому по колено.

— Агграмар, — сказал Мал'Ганис и упал лицом вниз.

Упали все: триста рыцарей, врайкулы у саней. Тело Сейры легло на раскаленный камень, не спросив ее.

Король-лич остался стоять.

Он поднял голову и смотрел вверх, в лицо, которое было как обвал, остановленный на полпути. Глаза стража горели — не зеленым, как все здесь. Красным. В них не было ни злобы, ни мысли. В них было одно: служба.

Сейра, лежа щекой на камне, видела его руки на рукояти и думала: он тоже. Он такой же, как мы. Только его держат не год.

Долго ничего не происходило.

Потом страж посмотрел на сани.

На глыбу со стариком он не обратил внимания. Взгляд его остановился на второй. Там, в сердцевине прозрачного льда, в горсти незамерзающей воды, лежал меч, и здесь, в мире, из которого вынули Свет до капли, было видно то, чего нельзя было разглядеть на Азероте.

Он светился.

Чуть-чуть. Как светится уголь под золой. Теплым, желтым, ни на что здесь не похожим. Единственное окно в стене.

Губы Сейры шевельнулись. Сами. Она не давала им приказа. Утренний канон, первая строка — та, которой ее учила мать.

Красные глаза смотрели на этот свет. Что-то прошло по лицу стража: не выражение, для выражения оно было слишком велико. Так по склону горы проходит тень облака.

Он убрал руку с меча.

Двери за его спиной пошли в стороны. Без звука. Из щели между ними ударило черным — не тьмой, а тем самым, что стояло год назад над очагом в кратере. Цветом, который не цвет.

— Встань, — прошипел Мал'Ганис, не поднимая головы. — Встаньте все. Он ждет.

Король-лич шагнул на мост.

XXV. Награда

За дверями не было зала.

Сильвана Ветрокрылая ждала чертога: колонн, свода, чего-нибудь, что можно окинуть взглядом и назвать. Тело ее перешло мост и шагнуло в створ, и она увидела, что стен нет. Есть площадка — круглая, как дно кратера, из темного гладкого камня. Вокруг нее и над ней медленно вращается зеленое небо. Под ней — ничего.

По краю площадки стояли престолы.

Семь. Они были вырублены для тех, кто ростом со стража у дверей, и поставлены кругом, лицом друг к другу, как ставят кресла для совета равных. Когда-то они были светлыми. Она видела это по сколам: под копотью камень был белым, с золотой искрой, как стены в том городе, о котором рассказывал дворф.

Пять были разбиты. Спинки расколоты, подлокотники оплавлены. К каждому из пяти тянулись цепи — не железные; из чего-то, на что было больно смотреть, — и на цепях, над каждым сиденьем, висел огонь.

Не тот, что здесь везде. Другой. Один — белый с синевой, как зимняя звезда. Один — зеленый, но живым зеленым, цвета листа, а не гнили. Один — золотой, один — серебристый, как грозовое небо, один — глубокий, лиловый. Каждый был величиной с дом. Они не горели: они тлели, прижатые, как тлеют угли под сапогом, и вокруг них, тесным кольцом, стояли женщины о шести руках и что-то делали с ними. Что-то долгое и терпеливое.

Сильвана не знала, что это за огни. Она знала только, что смотрит на пленных. Пленного узнаешь в любом обличье, если сам был им.

Шестой был цел и пуст. Ни огня, ни цепей. Он стоял ближе других к дверям, и по тому, как лежала на нем копоть, было видно, что с него встали давно и по своей воле.

Седьмой не был ни пуст, ни расколот.

На нем стояло черное пламя.

Оно было таким же, как год назад над очагом: дыра в ткани. Но там оно было столбом в три человеческих роста. Здесь оно занимало кресло, вырубленное для бога, и поднималось над спинкой, и уходило вверх, в небо, и небо над ним не вращалось.

Справа от престола стоял Кил'джеден. Не лицо в огне: сам. Багровый, крылатый, такой огромный, что эредары у его копыт казались детьми. Он смотрел, как они идут, желтыми провалами глаз, и в лице его не было ничего, кроме внимания.

Вдоль края площадки, между престолами, рядами стояли владыки Легиона. Сотни. Она не знала имен. Она видела только, что каждый из них мог бы сжечь Подгород, не вставая с места.

Свита остановилась в центре, три сотни рыцарей встали у дверей, сани вытянули вперед. Мал'Ганис лежал ниц; потом и они — одиннадцать тел опустились на колени разом, как опускается трава.

Король-лич стоял.

— Ты пришел, — сказало пламя.

— Я обещал.

— Многие обещают. Подойди.

Он подошел — один, через всю площадку, мимо расколотых престолов и шестируких, не повернувших голов, — и иней шипел под его сапогами. Остановившись у подножия седьмого престола, он там, наконец, опустился на колено. Левая нога вперед. Клинок острием в камень. Голова наклонена.

Черное пламя молчало. Потом заговорило — не с ним.

— Смотрите.

Слово упало на площадку, как плита. Владыки Легиона подняли головы.

— Двадцать пять тысяч лет вы служите мне. Вы брали для меня миры. Я не считал их: брать миры нетрудно, когда тебя некому остановить. Один мир вы взять не смогли. Вы ломились в него трижды. Я дал вам армии, каких не видела тьма. Я сам входил в него, в чужом теле, и меня изгнали оттуда. Десять тысяч лет.

Кил'джеден опустил глаза.

— Вот тот, кто взял его за год.

Тишина.

— Не силой. У него было меньше силы, чем у любого из вас. Он взял его потому, что понял то, чего не поняли вы. Вы приходили в этот мир как враги, и мир вставал против вас. Он пришел как свой. Он был их принцем. Он знал их города, их песни, их слабости. Он знал, кого они любят. Он взял лучших из них — вот они, за его спиной, — и заставил этих лучших открывать ему ворота.

Пламя будто подалось вперед.

— И еще потому, что он не дрогнул. Ни разу. Он убил свой город. Отца. Учителя. Он шел и не оглядывался. Я ценю это выше силы. Сила есть у многих. Тех, кто способен сделать необходимое и не искать себе оправданий, я встречал за всю вечность дважды. Первого я вижу, когда смотрю в себя.

Сильвана смотрела на спину коленопреклоненного.

Вот и все, — думала она. Мысль была плоская, усталая. Вот для чего ты меня привел. Чтобы я видела, как тебя хвалят. Она хотела бы, чтобы ей стало больно. Не стало. Она полгода знала, что он приказчик; теперь видела хозяина. Больше нечему было ломаться.

— Кил'джеден.

— Повелитель.

— Врата.

— Стоят, повелитель. Семь у городов и одни большие. Якоря держат. Легионы построены. Ждут слова.

— Открой.

Искуситель поднял руку.

Сильвана ничего не увидела и не услышала. Но где-то очень далеко, за всей толщей зеленого неба, она почувствовала — тем, что осталось от следопыта, от зверя, который знает, когда загонщики трогаются с места, — что это случилось. Двери распахнулись. В семи местах ее мира сейчас встала зеленая арка, и перед ней стоит строй.

Она подумала о Луносвете. О двух третях своего народа, которых отослала туда от голоса. О тех шести, что шагнули в сферу последними.

Я хотела вас спасти. Я согнала вас в загон.

— Теперь награда, — сказал Саргерас. — Ты просил тишины.

— Да.

— Я слышу, что ты носишь. Я услышал это еще тогда, через огонь. Они кричат в тебе день и ночь. Это шум, от которого сходят с ума; ты не сошел, и это тоже говорит о тебе. Дай мне меч.

Король-лич не шевельнулся.

— Я не отниму его. Он твой. Я возьму то, что в нем. Сорок тысяч душ, смертных, теплых, настоянных на страхе: в моих кузнях им найдут применение. Клинок останется тебе пустым. Легким. Ты забыл, каким он был в первый день. Я верну тебе это.

И тут, со дна реки, Сильвана закричала.

Никто не услышал. Тело стояло на коленях, прямое, спокойное. Но там, внизу, она билась о лед, как рыба.

Потому что в этом мече была она.

Малая часть, осколок — то, чего ей недоставало десять лет и что ныло к непогоде. И там же был старый паладин, который молился. Король, зарубленный у собственного трона. Ее следопыты, ложившиеся в лесу один за другим. Дети Стратхольма. Все, кого он взял.

Она видела ямы. Клетки на цепях. То, что выходило из зеленого.

Нет, — кричала она. Не это. Что угодно. Держи нас сам, мучай нас сам, только не им. Она никогда не думала, что будет просить его о чем-то. Что будет просить его оставить ее себе.

— Сначала дар, — сказал Король-лич.

— Я не просил дара.

— Ты велел удивить.

Пламя помолчало.

— Покажи.

Король поднялся и обернулся. В первый раз с тех пор, как они перешли мост, она увидела прорези его шлема, и синий огонь в них был таким же ровным, как всегда.

— Морн.

Тело Кассия Морна встало и налегло на сани.

Он подкатил их к подножию престола. Две глыбы. Здесь, в этом жаре, лед должен был течь ручьями. Он стоял сухой, чистый, с острыми гранями: Король держал его.

— Тирион Фордринг, — сказал Король-лич. — Верховный лорд Серебряного Авангарда. Последний, кто поднял против меня меч и кого было за что бояться. Он дошел до моего трона. Он умер там. Я не стал его поднимать. Я привез его тебе как есть.

— Зачем мне мертвый старик?

— Чтобы ты видел, кто защищал этот мир. Не короли. Не армии. Вот такие. Их было мало. Этот — последний.

— А второе?

— Второе он держал в руках.

Кассий Морн отступил, оставив глыбу с мечом стоять перед престолом одну.

Сильвана видела то же, что видела жрица у дверей. В сердцевине льда, в горсти воды, лежал клинок, и вокруг него было теплое, желтое. Здесь, под черным пламенем, оно казалось ярче. Шестирукие у ближнего престола отвернули лица. Кто-то в рядах владык зашипел.

Белый огонь на цепях, тот, что как зимняя звезда, дрогнул.

Она заметила это одна. Он дрогнул и потянулся — на волос, на сколько пустила цепь.

— Свет, — сказал Саргерас.

В голосе его не было ни гнева, ни отвращения. Было что-то хуже. Что-то, с чем говорят о давно умершем друге, который в свое время сильно подвел.

— Я помню его. Я служил ему, когда был тем, чем был. Он красив. Он обещает, что все можно исцелить. Что должен быть иной путь. Он обещал это моим братьям, и они ему поверили. Посмотри на них.

Пять огней на цепях.

— Убери это. Оно ничего не спасло и ничего не спасет. Мне оно не нужно.

— Это не дар, — сказал Король-лич. — Это то, на чем он лежит.

Он шагнул к престолу ближе, чем стоял, на первую ступень, потом на вторую.

Кил'джеден поднял голову.

— Ты спросил, чего я хочу. Я сказал: тишины. Ты хочешь взять ее из меча. — Король поднял Ледяную Скорбь перед собой, плашмя, на обеих ладонях, как подносят клинок сюзерену. — Возьми. Но не кузнецам. Сам. Эти души я собирал десять лет. Каждую я помню. Я не отдам их в ямы через третьи руки. Если они кому и достанутся, то тому, кто понимает, что это такое — взять и не оглянуться.

Тишина над площадкой стала такой, что Сильвана слышала, как звенят цепи на пленных огнях.

Владыки Легиона не дышали. Никто и никогда не ставил условий тому, что сидело на седьмом престоле.

— Ты дерзок, — сказал Саргерас.

— Ты сказал, что встречал таких дважды.

Молчание.

Потом пламя засмеялось. Это не было звуком. Это было как если бы под тобой качнулась земля.

— Да. Сказал.

И оно сошло с престола.

Оно потекло вниз, по ступеням, — черное, неторопливое, — и там, где оно проходило, камень переставал быть. Оно нависло над человеком в железе, как гроза нависает над деревом в поле. Оно наклонилось. Из него вытянулось что-то, не рука, потому что рук у него не было, но Сильвана поняла это как руку: темный протяженный язык, который лег на клинок.

На клинок, который пил души.

Король-лич перехватил рукоять.

Она видела это движение тысячу раз. Она умерла от него. Обе ладони на эфес, разворот кисти, шаг вперед правой.

Он вогнал Ледяную Скорбь в черное пламя по самую гарду.

* * *

Крика не было. Был звук, какого она не слышала никогда и о каком потом не могла рассказать: будто все небо разом вдохнуло.

Черное пламя дернулось назад — и не смогло.

Меч держал. Руны на нем, синие, вспыхнули так, что на них нельзя было смотреть. Он пил. Он десять лет пил пахарей, рыцарей и детей; он был выкован для этого; ему было все равно, что перед ним. Черное втягивалось в сталь, как дым втягивается в трубу, — рывками, с воем, цепляясь за ступени, за престол, за само небо.

Король-лич стоял, упершись, обеими руками на рукояти. Его тащило вперед, сапоги резали камень, но он держал.

И он заговорил. Громко. Так, что слышала вся площадка: владыки, шестирукие, пленные на цепях, свита на коленях. В первый раз за десять лет она услышала в этом голосе что-то, кроме холода. Он говорил сквозь зубы, как говорит человек, поднимающий непосильное.

— Ты спросил, боюсь ли я. Жалею ли. Чего хочу. Ты об одном не спросил. Тебе в голову не пришло.

Рывок. Его протащило на шаг, и он уперся.

— На чьей я стороне.

Черное билось в клинке. По стали, от гарды к острию, побежала первая трещина.

— Тебе сказали: должен быть иной путь. Мне тоже. Мы оба не стали искать. Я — потому что был мальчишкой, и было некогда, и город уже умирал. А у тебя была вечность.

Он поднял голову. К тому, что еще оставалось над ним от пламени.

— Это мой мир. Я говорил.

XXVI. Два хозяина

Шесть.

…

Семь.

Свет.

Не тот, что бывает в храме. Грубый, сразу весь, как когда с окон в зимнем доме разом срывают ставни. В длинном темном коридоре, где Эдрик Вальден год ходил на ощупь, загорелись все окна — до последнего, — и он увидел, что стоит на коленях на черном камне под зеленым небом, и руки у него серые, и он не дышит.

И он все помнил.

Вот что было хуже всего. Не было милосердного тумана. Он помнил щит, подставленный под Испепелитель. Лицо Тириона за полвздоха до того, как тот понял. Командора Реллиана, который шагнул к нему с улыбкой. Караул Крепости Отваги: «Вальден? Живой? Свет милостивый, открывай!» Ворота Штормграда. Кровь на губах своего короля.

Третий зубец от башни. Красный платок.

Мне уже семь.

Он закричал. У него получилось: воздух вошел в мертвую грудь и вышел звуком, какого он за собой не знал.

Рядом кричали другие.

Харгрим Угольный Молот стоял на четвереньках и бил лбом в камень. Грона сидела, раскинув руки ладонями вниз, и лицо у нее было такое, какого он не видел ни у одного орка: она звала, и здесь некому было ответить. Финкель ругался. Вслух, в голос, захлебываясь, всеми словами, какие копил год. Таллис молчала, обхватив себя за плечи. Тауренша выла.

Сейра Рассветная Песнь смотрела на глыбу льда у подножия престола. Губы ее шевелились. По щекам шло что-то темное, чем плачут мертвые.

— ВСТАТЬ!

Это был Кассий Морн.

Он один стоял на ногах — стоял уже тогда, когда остальные еще не поняли, где они, — с клинком в руке и с тем голосом, каким в Акерусе поднимают строй.

— Встать! Выть будете потом! Я это уже проходил, я знаю: потом! Сейчас — глаза открыть и смотреть, где вы!

Эдрик посмотрел.

У подножия седьмого престола стоял Король-лич. Обеими руками он держал меч, вогнанный в столб черного огня, и огонь уходил в клинок, и клинок трещал. Короля тащило. Он упирался.

В голове у Эдрика было тихо. Никто не приказывал. Чужая воля, которую он носил год, исчезла, будто ее отрубили.

Осталось одно. Последнее, что эта воля успела вложить — уже на мосту, перед самыми дверями, и не ему одному: всем. Каждому мертвецу под семью городами. Короткое, как заводят пружину в часах. Когда откроются — войти.

Он тогда не понял. Теперь врата были открыты.

Он не держит нас. Ему нечем. Все, что у него есть, сейчас там.

— Он… — выговорил Эдрик. — Это он… их?

— Потом! — рявкнул Кассий. — Смотри по сторонам, паладин!

По сторонам была смерть.

Владыки Легиона стояли вдоль края площадки. Одно бесконечное мгновение они не двигались: никто из них не видел такого и не знал, что положено делать. Потом ближний, рогатый, в шипастой броне, заревел и шагнул вперед.

За ним шагнули остальные.

* * *

Сильвана Ветрокрылая поднялась с колен.

Она сделала это сама. Она подняла руку и посмотрела на нее: пальцы сжались, когда она велела. Разжались, когда велела.

Со дна реки она вышла сразу вся, как выходит из воды тот, кого держали за горло и вдруг отпустили. Воздух ей был не нужен. Она вдохнула все равно — так, что заломило ребра.

Потом она сняла с плеча лук.

Колчан, наполненный перед дорогой — свите Короля положено быть при оружии, — был полон. Она наложила стрелу и подняла лук: руки помнили.

Спина в черном железе была в сорока шагах. Он стоял к ней вполоборота, вцепившись в рукоять. Между краем шлема и наплечником была щель в два пальца. Она попадала в такую со ста шагов, в сумерках, в лесу.

Больше никогда, — сказала она себе у ворот. Десять лет. Каждый день.

Вот оно. Он не может обернуться. Он не может поднять руку. Он не может даже услышать.

Рядом с ней, слева, без звука встала Лидия Грей. В каждой руке у нее было по ножу. Она смотрела туда же. Сильване не нужно было поворачивать голову, чтобы знать, какое у нее лицо.

Тетива легла к щеке.

— Мальчишка!

Мал'Ганис поднимался с камня. Он лежал ниц у самых ступеней и теперь вставал — тяжело, цепляясь когтями, не сводя глаз с того, что происходило над ним. Лицо его было серым. Она никогда не думала, что у демона лицо может посереть.

— Ты… — Он задохнулся. — Ты все это время. В Стратхольме. На коленях. Я стоял у тебя в голове, я смотрел полгода, я поручился перед…

Король-лич не повернул головы: он не мог. Но он ответил, сквозь зубы, между рывками:

— Ты спрашивал, куда он делся.

Демон взвыл.

Он кинулся. Он был в десяти шагах от того, кто не мог защищаться, и крылья его распахнулись, и когти пошли в шею — туда же, в щель между шлемом и наплечником.

Сильвана поняла, что думает очень быстро и очень ясно.

Она ненавидела человека с мечом. Она ничего ему не простила и не простит. Но меч сейчас пил то, что минуту назад собиралось сбросить ее душу в яму. А вот это, крылатое, было тем, кто принес в ее мир чуму. Тем, с кого все началось. И если оно сейчас оторвет руки от рукояти…

С тобой я успею, — сказала она спине в черном железе. Ты никуда не денешься. У тебя руки заняты.

Она довернула лук на ладонь.

Стрела вошла Мал'Ганису в левый глаз.

Он запнулся, еще ничего не поняв, и обернулся к ней — к королеве мятежных мертвецов, которую час назад разглядывал, как диковину, — и вторая стрела вошла в правый.

Лидия Грей была уже там. Сильвана не видела, как она прошла эти сорок шагов; она никогда этого не видела. Два ножа — под крыло, где у них сходятся жилы, и в горло, снизу вверх.

Демон упал на колени.

— Нет, — сказал он. Голос был тонкий, удивленный. Он шарил перед собой руками. — Нет, постойте. Не здесь. Здесь нельзя. Вы не понимаете, здесь — насовсем…

Он знал. Он умирал уже однажды, на краю света, от того самого клинка, и вернулся, потому что такие, как он, возвращаются. Всегда. Если только их не убить дома.

Он был дома.

Третью стрелу она положила ему в сердце. Не потому, что было нужно. За Луносвет.

Мал'Ганис лег лицом в черный камень. Тело его пошло зеленым пламенем, быстро, жадно, и через несколько вдохов на площадке остался только жирный след.

Сильвана опустила лук. Посмотрела на спину в черном железе.

— Это не тебе, — сказала она вслух. — Запомни. Это не тебе.

* * *

— Строй! — орал Кассий Морн. — Тяжелые — вперед! Вальден, щит! Дворф, слева от него! Остальные — за спины! Вы это умеете, вы это делали сто раз, ну!

Они это умели.

Эдрик не помнил, как встал. Тело встало само, и тело знало, где его место: впереди, на полшага левее середины, щит на уровне глаз. Справа плечо уперлось в плечо. Харгрим. Борода у дворфа была в крови, лоб рассечен, но он скалился.

— Командуй, — прохрипел он. — Ты у нас был старший. Потом сочтемся, кто кому чего. Командуй, чтоб тебя!

— Кого прикрываем? — спросил Эдрик.

Он уже знал. Он просто хотел, чтобы это сказал кто-то другой.

Сказала Грона. Шаманка стояла за его левым плечом, там, где стояла весь поход, и голос у нее был севший, но ворчливый, как прежде.

— А ты не видишь, человек? Вон того. С мечом. Он один держит эту дрянь. Отпустит — нам всем конец, и не только нам. — Она сплюнула. — Я ему потом сама горло перегрызу. За вождя, за ворота, за старика Саурфанга. Потом. Сейчас стой.

— Падать буду потом, — сказал Эдрик.

— Вот именно.

Триста рыцарей у дверей были свободны тоже. Он видел, как они озираются, как хватаются за головы. Кассий кричал им что-то на языке, которого Эдрик не знал, — должно быть, так кричали в Акерусе, — и они слушали. Они знали этот голос. Они строились — не у дверей, а по краю площадки, клиньями у мостков между престолами, лицом наружу, туда, откуда шли владыки Легиона. Кассий объяснил им задачу в двух словах, и Эдрик понял ее, не зная языка: никого не пускать к ступеням.

Первый из владык был уже близко.

Шаг — раз, подумал Эдрик Вальден. Удар принял — два.

Он защищался и нападал так, чтобы не подпустить врага к тем, кто за спиной. Он умел только это. Быть стеной.

Три. Четыре. Пять. Шесть.

Семь.

Он не сбился.

* * *

Кил'джеден не двинулся с места.

Сильвана заметила это, накладывая новую стрелу. Искуситель стоял справа от пустого теперь престола, огромный, багровый, и смотрел. Одним взмахом он мог смести и человека с мечом, и одиннадцать его рабов, и три сотни караула.

Он смотрел, как черное пламя уходит в клинок. Желтые провалы глаз были сужены.

Тот, кто только что говорил с тобой, боится меня двадцать пять тысяч лет.

Она была королевой. Она знала, как выглядит советник, который в час мятежа прикидывает, чья возьмет. Она видела это лицо у собственного трона.

Кил'джеден сделал шаг назад.

Один, маленький — в тень расколотого престола.

Он ждал.

* * *

Сейра Рассветная Песнь увидела это первой, потому что не отрывала глаз от единственного окна в стене.

Цепи.

Они тянулись от пяти расколотых престолов к пяти огням. Они были сделаны из чего-то, на что больно смотреть. И они гасли. Звено за звеном, от престола вверх, как гаснет фитиль, когда кончилось масло.

Шестирукие женщины вокруг огней отшатнулись. Одна закричала.

Черное пламя держало эти цепи. Его воля. Двадцать пять тысяч лет — или сколько их там держали, тех, кто горел над престолами. Воли больше не было. Она вся, до последней капли, сейчас билась в куске проклятой стали и пыталась вырваться.

Первая цепь упала.

Белый огонь, тот, что как зимняя звезда, поднялся.

Он поднимался медленно, распрямляясь, как распрямляется человек, очень долго просидевший в тесноте, и рос. В нем проступили плечи, голова, руки, и руки эти были как рассвет над ледником. У него не было тела. Он был сделан из света и из чего-то еще, чему у Сейры не было слова, — из того, что отделяет «было» от «будет».

За ним поднялся второй. Зеленым, живым. Третий, золотой, с молотом в руке, который был больше Цитадели. Четвертый — как грозовая туча, в которой ходят молнии. Пятый, лиловый, весь исписанный знаками.

Шестирукие бежали.

Пятеро стояли над расколотыми престолами и смотрели вниз. На площадку. На человека с мечом. На горсть мертвецов, вставших перед ним стеной. На глыбу льда, в которой светилось теплое.

Им не нужно было объяснять. Сейра поняла это, как понимают погоду. Тот, белый, видел время — все, целиком, как видят с горы дорогу. Он уже знал, чем это кончится. Он знал, сколько осталось.

Мало.

И тогда со стороны дверей пришел звук.

Он шел через мост. Камень под ним плавился. Раскаленная бронза, красные глаза, меч длиной с долину. Страж, который полчаса назад убрал руку с рукояти, теперь держал клинок обеими.

Он не смотрел на пятерых. Он не смотрел на Свет во льду. Он смотрел на черное пламя, которое уходило в сталь, и в лице его, огромном, как обвал, впервые было выражение.

Он был единственным на всей этой площадке, кого никто не держал на цепи. Единственным, кто служил сам.

— УЧИТЕЛЬ! — закричал Агграмар.

От этого крика легли на камень все, кто еще стоял.

XXVII. Ученик

Харгрим Угольный Молот всю жизнь смеялся в конце боя.

Это не было храбростью. Он сам толком не знал, что это. Отец его смеялся так же, и дед; в клане говорили, что у Угольных Молотов в роду был кто-то контуженный. Когда дело шло к концу и становилось ясно, что либо ты, либо тебя, изнутри поднималось что-то легкое, глупое, как пузыри в пиве, и он начинал хохотать и уже не мог остановиться.

Год он не смеялся. Год он брал штурмом большие ворота Стальгорна, под которыми родился, и рот у него был закрыт.

Теперь он стоял на черном камне, на краю чужого мира, плечом к плечу с человеком, которого полчаса назад готов был убить, и смотрел, как на них идет гора.

Агграмар перешел мост в четыре шага.

Триста рыцарей в черном железе держали край площадки. Для такого круга их было слишком мало, и Морн, уходя к героям, поставил их не сплошной стеной, а клиньями у мостков между престолами, по которым к центру пробивались владыки Легиона. Харгрим видел краем глаза, как они стоят. Рогатые, крылатые, шестирукие лезли на них со всех сторон, и клинья гнулись, но не ломались. Мертвеца, павшего в этом мире, назад не поднять; они знали это, свободные первую минуту за много лет, и бились так, будто хотели потратить эту минуту на что-нибудь стоящее.

Агграмара они пропустили. Не могли не пропустить: гора не замечает частокола. Он прошел между двумя клиньями, перешагнув через тех, кто не успел отскочить, и рыцари сомкнулись за его спиной — лицом к демонам, а не к нему. У них был свой бой, и они понимали, что стоит им обернуться, как следом за стражем к ступеням хлынет весь Легион.

— Ну, — сказал Харгрим. — Этот, выходит, наш.

Гора шла дальше. До нее было шагов сто, по ее меркам — два.

— Вальден, — сказал он. — У меня секира. У тебя щит со скобой. У этого меч длиной с Каз Модан. Ты командир. Какой будет приказ?

Человек не ответил. Он смотрел вверх, и лицо у него было такое, с каким смотрят на лавину.

И тогда заговорил белый.

* * *

Он говорил не словами. Харгрим потом долго подбирал, на что это похоже, и остановился на таком: как если бы ты всю жизнь слышал, что время идет, — тикает где-то за стеной, как часы у соседа, — и вдруг оно обернулось и обратилось к тебе по имени.

Мы не можем поднять руки, — сказал тот, кто видел все. У нас их нет. Нас убили очень давно, и то, что вы видите, — лишь то, что не сумели убить. Мы не остановим его.

Но вы можете. Если возьмете.

— Чего взять-то? — спросил Харгрим вслух. Он всегда говорил вслух с теми, кто выше ростом. Привычка.

Ответил не белый. Ответил золотой — тот, с молотом. Он наклонился над площадкой, и Харгрим увидел его лицо. Борода, широкие скулы, брови, как два утеса.

Он уже видел это лицо. В Стальгорне, в Зале королей, вырубленное в скале над тронным местом. Его считали выдумкой каменотесов.

Я вытесал твоих праотцов из живого камня, — сказал Каз'горот. Я дал им руки, чтобы держать молот, и упрямство, чтобы не выпускать. Я не думал, что увижу, как далеко это зайдет. Подними свое железо, малыш.

Секира в руках Харгрима потяжелела.

Не так, как тяжелеет оружие к концу боя. Иначе. Она стала весить, как весит наковальня, как жила в основании горы, как сама гора, — и при этом он держал ее. Рука не дрогнула. Сталь налилась золотым, изнутри, как наливается поковка в горне.

Рядом коротко, сквозь зубы, выдохнула орчиха.

Грона стояла, раскинув руки. Она звала с той минуты, как очнулась, и до сих пор ей не отвечал никто: в этом мире не осталось ни ветра, ни воды, ни камня, которые помнили бы, что с ними можно говорить. Теперь ей ответили. Над ней, над всей площадкой, нависла грозовая туча в облике воина, и молнии в ней ходили, как рыба в сети.

— Ты не дух, — сказала ему Грона. Голос у нее срывался.

Нет. Я то, чему духи твоего мира приходятся детьми. Ты год тащила их за горло, шаманка. Это было дурно.

— Знаю.

Попроси.

Она попросила. Харгрим видел, как шевельнулись ее губы.

Небо над площадкой, мертвое, зеленое, никогда не знавшее дождя, раскололось сверху донизу.

Зеленый огонь — живой, цвета молодого листа — лег на плечи тауренши, и Охана Высокая Трава, которая выла, раскачиваясь, с тех пор как пришла в себя, замолчала и встала. Лиловый окутал тролля и гнома. Джен'ко посмотрел на свои руки, по которым бежали знаки, каких не было ни в одной книге, и сказал на своем языке слово, которое Харгрим знал: так тролли говорят, когда видят что-то слишком хорошее для этого мира.

А белый не дал никому ничего. Он просто стал ближе.

И гора замедлилась.

Она не остановилась и продолжала идти, но нога ее, занесенная для шага, опускалась теперь долго, как опускается перо. Клинок, отведенный для удара, плыл. Между двумя ударами сердца — у кого оно еще билось — поместилось столько, сколько помещается в хороший вдох.

Это все, что я могу, — сказал Аман'Тул. Один миг. Я растяну его, насколько хватит меня. Не тратьте.

— Тяжелые! — крикнул Вальден. Он очнулся. Голос у него был прежний, тот, каким он кричал «навались» на вершине Цитадели. — Мы — под удар! Остальные — ноги! Только ноги! Свалить!

— Вот это по-нашему, — сказал Харгрим.

* * *

Клинок упал.

Харгрим видел, как он идет: красная полоса от неба до земли. Вальден шагнул под него и поднял щит. Расколотый, стянутый скобой, с серебряным солнцем поверх стершегося льва.

Этот щит однажды принял на себя Испепелитель. Харгрим был там. Мертвый, только что поднятый, он стоял в десяти шагах и видел, как раскололась сталь.

Сейчас на него опускалось то, чем рубят миры.

Морн встал слева от человека и подставил клинок под край щита. Харгрим встал справа и упер секиру обухом. Три мертвеца, три куска железа, и над ними — золотая рука величиной с собор, которая легла сверху на все это, как ладонь мастера ложится на руку подмастерья.

Удар был такой, что Харгрим на время перестал быть. Потом снова стал и увидел, что стоит по колено в камне просевшей платформы, а щит цел и скоба на нем светится золотом.

Меч стража отскочил.

— Держит! — заорал человек. — Он держит! Еще!

И тогда они ударили. Все.

Молния Гроны — не ее молния, а та, большая, что стояла за ее плечом, — вошла стражу в грудь, и по раскаленной бронзе побежали черные трещины. Лед тролля лег на них, вгрызся, и бронза лопнула, как лопается горячий горшок, если плеснуть на него из колодца. Гном кричал что-то, вытянув обе руки, и огромная ступня, уже опускавшаяся на них, увязла в лиловом, как в смоле. Таллис стреляла. Она клала стрелы в щель наколенника, одну в одну, и Харгрим готов был поклясться, что они уходят туда на длину древка.

Из черного камня полезли корни. Живые. Зеленые. Здесь, где ничто не росло двадцать пять тысяч лет. Они обвили вторую ногу стража до колена, и тауренша, вцепившись в них обеими руками, тянула, упираясь копытами, как тянут канат.

— Колено! — крикнул Харгрим. — Колено мое!

Он побежал. Дворфы не бегают быстро, но ему и не надо было далеко. Вот оно: сустав, пластина, под пластиной — трещина, набитая льдом и стрелами. Он размахнулся секирой, которая весила, как Стальгорн, и ударил. И еще, и еще — ровно, не спеша, как рубят дерево.

Изнутри поднялось что-то легкое и глупое, как пузыри в пиве.

Харгрим Угольный Молот захохотал.

Он хохотал и рубил, и слезы — живых у него еще не было, шло что-то темное — текли в бороду, и над ним, в вышине, золотой великан с лицом из Зала королей тоже, кажется, улыбался.

Колено подломилось.

Гора упала на одно. Платформа качнулась, как лодка. Страж оперся на левую руку; правая, с мечом, пошла назад и вбок, низко, для того удара, каким косят целые ряды. Одним взмахом — всех, кто стоял перед ним. И человека с мечом у седьмого престола.

Сейчас, — сказал Аман'Тул.

И миг остановился совсем.

* * *

Харгрим видел это, потому что стоял ближе всех, под самым коленом, задрав голову. Остальные потом говорили разное, а он говорил так.

Белый, бывший с ним одного роста, подошел к стражу вплотную и положил ему на лоб ладонь — то, что было у него вместо ладони, — и красные глаза стража перестали видеть площадку.

Они стали видеть другое.

Харгрим тоже это видел. Краем. Как видишь чужой сон, если спишь в одной палатке.

Было небо, черное и чистое, без зелени. Был тот же воин, только бронза его была темной, прохладной, и глаза — золотыми. Перед ним стоял другой, выше, с пылающим мечом, и говорил. Долго. Страстно. Говорил про заразу в основе всего. Про то, что лечить поздно. Про то, что надо жечь.

Он был его учителем. Харгрим понял это по тому, как младший слушал: так слушают того, кому обязаны всем.

Потом младший сказал: нет.

Одно слово. Он сказал его тихо. Ему было страшно, это тоже было видно. Но он его сказал, встал между учителем и теми, кто был за спиной, и поднял меч.

Пылающий клинок опустился.

Видение погасло.

Ты отказал ему, — сказал Аман'Тул. Ты был первым, кто ему отказал. Он убил тебя за это. А потом поднял — и ломал. Долго. Дольше, чем стоят миры. Пока ты не забыл, что отказывал. Пока тебе не стало казаться, что ты был с ним всегда.

Гора молчала. Рука с мечом, отведенная для удара, висела в воздухе.

Зеленый огонь — она, та, что как молодой лист, — подошла с другой стороны. Она ничего не сказала. Она просто коснулась его щеки, как касаются лица спящего, которого пора будить и жалко будить.

Трещины в бронзе, набитые льдом, начали гаснуть. Не чернеть: остывать. Красное уходило из них, как уходит жар из поковки, вынутой из горна. Кожа стража темнела. Становилась того цвета, что был в видении.

Последними погасли глаза.

Они были красными. Потом никакими. Потом в глубине их, очень далеко, затеплилось золото.

Миг пошел снова.

Меч не ударил. Он выпал из руки и лег на платформу, и от его падения у Харгрима клацнули зубы.

Агграмар стоял на одном колене и смотрел на свои ладони.

— Сколько? — спросил он.

Голос у него был как обвал, который не хочет никого задеть.

Долго, брат, — сказала Эонар.

Страж закрыл лицо руками. По рукам, между пальцев, потекло расплавленное, золотое, и падало на черный камень, и там, куда оно падало, камень светлел.

Харгрим Угольный Молот перестал смеяться. Он стащил с головы шлем — сам не знал зачем; так делают, когда входят в дом, где горе.

* * *

И тогда из клинка позвали.

Это услышали все. Слов не было: был рывок, от которого у каждого на площадке потемнело в глазах. Черное, запертое в стали, било изнутри, и каждый удар был именем.

Агграмар поднял голову.

Он посмотрел на седьмой престол. На маленькую фигуру в черном железе, которую тащило по ступеням и которая держала. На клинок в ее руках, по которому от гарды к острию шла уже не одна трещина, а сеть.

Он слышал зов. Харгрим видел, как он его слышит: всем телом, как собака слышит свист. Сколько миров он слышал только это.

Рука стража потянулась к мечу.

Харгрим перехватил секиру. Толку от этого не было бы никакого, но так было правильно.

Рука остановилась.

— Нет, — сказал Агграмар.

Он сказал это тихо. Ему было страшно: это тоже было видно.

— Я уже говорил тебе это. Ты заставил меня забыть. Я вспомнил.

Черное в клинке взвыло.

И человек у седьмого престола, тот, который за все это время не издал ни звука, кроме слов, — закричал.

XXVIII. Удар

Эдрик Вальден обернулся на крик.

Он не знал, что этот голос способен на такое. Год он слышал его у себя в голове: ровный, холодный, не знающий ни сомнения, ни боли. Сейчас кричал человек.

Король-лич стоял на коленях, уже не упираясь, потому что его больше не тащило. Меч не рвался из рук: он стоял смирно, острием вверх, и то, что было внутри, перестало биться в стенки.

Оно нашло другой выход.

По рукояти, из-под гарды, ползло черное. Оно шло по латным перчаткам, как идет по ткани пролитое масло: тонкими жилами, вверх, к локтям. Наручи под ним не плавились, а становились им. Черное на черном, но Эдрик видел границу, потому что там, где оно прошло, железо переставало блестеть.

— Он лезет в него, — сказал Финкель. Гном стоял рядом, задрав голову, и впервые за все время, что Эдрик его знал, говорил шепотом. — Мать моя шестеренка. Он лезет в него, как… Ты знаешь, как он в наш мир попал в прошлый раз? В мага. В Медива. Еще в утробе. Сидел в нем сорок лет, а тот думал, что это он сам.

— Ему нужно тело, — сказала Сейра.

— Ему нужна дверь, — сказал Кассий Морн. — Клинок его держит, пока цел. Клинок не цел. Он не может выйти наружу: там эти пятеро, они ждут. Так он идет внутрь. В того, кто держит.

Черное дошло до локтей.

Король-лич поднял голову. Синее пламя в прорезях шлема мигнуло. На миг оно стало другим, без цвета, и тут же вернулось.

— Вальден.

Не в голове, а вслух, сорванным голосом.

— Я не удержу. Я думал, удержу дольше. Он… — Голову в шлеме дернуло в сторону, как от удара. — Он больше, чем я считал. Ломайте.

— Чем?! — крикнул Харгрим.

— Он знает чем.

* * *

Стрела легла на тетиву с сухим стуком.

Сильвана Ветрокрылая стояла в двадцати шагах, натянув лук до уха. Она целилась туда же, куда целилась полчаса назад. В щель между шлемом и наплечником.

— Есть способ проще, — сказала она.

— Сильвана…

— Не смей произносить мое имя, паладин. Ты служил ему год. Я — десять лет назад и снова теперь. Я знаю, что это такое. — Голос ее был ровный, как лед на реке. — Этой твари нужен сосуд. Живой. Ну, какой есть. Я сделаю так, что сосуда не станет. Одна стрела. Он просил тишины? Будет ему тишина.

— И меч упадет, — сказал Кассий.

— И пусть.

— И то, что в нем, выйдет. Не в него. Наружу. Целиком.

— Там эти. — Она мотнула подбородком вверх, на пятерых. — Пусть ловят.

Мы не удержим, — сказал Аман'Тул.

Сильвана вздрогнула. С ней он заговорил впервые.

Не так. Пока клинок цел, он в клинке, и мы не можем до него дотянуться: это вещь из другого места, она сделана не нами и не им. Если тот, кто ее держит, умрет, клинок выпустит узника сам. Разом. Он выйдет таким, каким вошел, и мы — пять душ без тел — не поймаем его, как не поймаешь горстью реку.

Клинок надо сломать. Тогда он выйдет не рекой. Тогда он выйдет вместе со всем, что там есть: сорок тысяч душ, и каждая будет рваться в свою сторону. Он будет среди них, как человек в бегущей толпе. Один миг его будет нести. В этот миг мы его возьмем.

— Тогда ломайте, — сказала Сильвана сквозь зубы. — Чего вы ждете?

У нас нет рук.

Черное дошло до плеч.

— Бежать надо, — сказал Финкель. — Простите, я знаю, что это не геройски. Врата открыты. Мы ж слышали приказ. Может, наши мертвяки уже здесь, внизу. Пробьемся, уйдем, а эти пусть сами…

— Куда? — спросила Таллис. Это было первое слово, которое она произнесла с тех пор, как очнулась. — Он войдет в него. Встанет. И откроет те же врата с этой стороны. Куда ты убежишь, гном? В Стальгорн?

Финкель замолчал.

— Сломать, — проговорил Харгрим. — Ладно. Чем? Секирой? Я попробую. Она сейчас весит, как…

Не выйдет, — сказал золотой, почти с сожалением. Я дал тебе вес горы, малыш. Горой эту вещь не сломать. Ею владел тот, кто убивал нас.

— Тогда чем?!

Никто не ответил.

Эдрик уже смотрел туда.

* * *

У подножия седьмого престола, где Морн оставил сани, растекалась лужа.

Лед держал Король. Король больше ничего не держал. В жаре, которым дышала эта площадка, две глыбы оплыли за минуты: чистая вода текла по черному камню и шипела.

В одной луже лежал на боку старик с подогнутым коленом.

В другой — меч.

Он светился. Не так, как на вершине Цитадели, когда Тирион занес его для удара: тогда на него было больно смотреть. Тихо и ровно, как окно в доме, где тебя ждут.

— Его нельзя взять, — сказала Сейра. Она говорила быстро, глотая слова. — Я пробовала. Только что, пока вы дрались. Я жрица, я подумала… — Она подняла правую руку. Ладонь была обуглена до кости. — Мы мертвые. Он не дается мертвым. Ни одному.

— Я знаю, — сказал Эдрик.

Он помнил. Вершина. Голос: «Поднять». Он шагнул, наклонился, протянул руку — и перчатка задымилась.

Пусть лежит. Его занесет.

Его не занесло.

— Я знаю, — повторил он. И пошел.

До меча было десять шагов.

Он сосчитал, не думая. Он всегда считал. И, сосчитав, едва не остановился, потому что вспомнил, где уже видел это число.

Вершина. Лед гудит под ногами. Король шатается — притворяется, что шатается. Харгрим хохочет. И он, Эдрик, живой, теплый, глупый, думает: десять шагов. Десять шагов до конца войны.

Он тогда не дошел.

Раз.

Командор Реллиан шагнул к нему с улыбкой. Меч вошел под нагрудник легко.

Два.

«Вальден? Живой? Свет милостивый, открывай!»

Три.

Тирион. Полвздоха. Старик не ударил в полную силу. Ни разу. Он звал их по именам.

Четыре. Пять.

Комендант, который остался в крепости. Орки у подъемников. Он не был там, но теперь, с открытыми окнами, знал: все десять были одним, и что делал каждый, делали все.

Шесть.

Кровь на губах короля. «Я сидел на твоем табурете».

Семь.

Красный платок.

Восемь. Девять.

Он не паладин. Он давно не паладин. Он не знает, был ли им когда-нибудь или ему только казалось. Свет не придет к такому и не должен приходить. Если есть на свете справедливость, эта вещь сожжет ему руку до плеча, и будет права.

Десять.

Он опустился на колено в воду, оказавшуюся теплой.

Вблизи меч оказался таким же, каким был в руках Тириона: широкий, тяжелый, с золотым диском у гарды. На клинке не было ни пятна.

Эдрик Вальден снял латную перчатку. Он хотел, чтобы это было честно. Рука под ней была серая, с темными ногтями. Рука мертвеца.

— Я не прошу, — сказал он тихо. Он не знал, кому. Мечу. Старику в соседней луже. Тому, чему его мать молилась на кухне. — Мне не положено просить. Я только… Больше некому. Они все как я. Если не я, то никто.

Он взялся за рукоять.

И ничего не случилось.

Не было боли. Не было дыма. Рукоять была теплой, как бывает теплым хлеб. Как бывает теплой рука, которую тебе подают, когда ты упал.

Он поднял меч, и тот оказался легким.

Где-то за спиной коротко, со всхлипом, вдохнула Сейра.

Эдрик так и не узнал почему. Он думал об этом потом много лет и не придумал ответа, который нельзя было бы оспорить. Может быть, дело в том, что на вершине Цитадели руку к мечу протянул раб, которому велели. А здесь — тот, кто пришел сам, зная, что недостоин. Может быть, Свету нет дела, бьется ли у тебя сердце. Может быть, год молитвы в соседней темнице не проходят для клинка даром.

А может быть, его просто попросили. Оттуда. Изнутри черной стали. Тот, кто когда-то держал эту рукоять и теперь знал, что в мире есть только одна рука, до которой она может дотянуться.

* * *

Он пошел обратно, по ступеням, к седьмому престолу.

Никто не сказал ни слова, а Сильвана, не опуская лука, вела его стрелой.

Король-лич стоял на коленях. Черное покрывало его до ключиц и поднималось по горлу, к краю шлема. Ледяная Скорбь, зажатая в обеих руках, упиралась острием в камень. По ней шла сеть трещин, и в каждой трещине что-то шевелилось.

Он поднял голову. Синее в прорезях мигало все чаще.

— Дался, — сказал он. Это не было вопросом.

— Дался.

— В основание. — Голос ломался; под ним, как второй слой, уже звучал другой, тот, каменный. — Где сходятся руны. Над гардой. Старик бил туда. Он знал.

— Я помню, — сказал Эдрик. — Я подставил щит.

— Больше не подставишь.

Эдрик встал над ним.

Отсюда все было близко. Гарда черного меча, руны, а на ладонь выше — край шлема, наплечник и между ними щель в два пальца.

Он был левее на ладонь. Всего на ладонь.

Перед ним стоял на коленях тот, кто убил Тириона Фордринга. Кто поднял его самого и год водил, как водят пса. Кто заставил его открыть ворота людям, назвавшим его братом. Привел под стену, на которой стояла его дочь.

И тот, кто только что, на его глазах, вогнал меч в бога.

Одно не отменяло другого. Эдрик понял это с такой ясностью, что стало легче. Не надо было выбирать, которое из двух правда. Правда были оба.

Суд — потом, подумал он. Не я. Я не судья. Я стою.

Он занес Испепелитель над головой. Двумя руками.

Меч вспыхнул.

Вот теперь на него было больно смотреть. Он горел так, как горел на вершине мира в руках старика, — белым, золотым, без единой тени, — и в мире, откуда Свет вынули до капли, это было как если бы взошло солнце. Владыки Легиона по краям площадки закрывали лица. Кил'джеден в тени расколотого престола отшатнулся.

Пятеро над престолами подались вперед, все разом.

— За всех, кто там, — сказал Эдрик Вальден.

И опустил.

* * *

Ледяная Скорбь не раскололась. Она лопнула. Как лопается лед на реке в первый теплый день: сразу вся, от края до края, с таким звуком, будто треснуло небо.

Осколки не упали. Они повисли в воздухе.

И из них хлынуло.

Эдрик ждал тьмы, а вышел свет, бледный, голубоватый, как зимний рассвет; он бил из каждого обломка, как вода из пробитой бочки, вверх, в стороны, — тысячи, тысячи тысяч. Они выходили и поднимались. Пахари. Стражники. Женщины с детьми на руках. Эльфы в зеленых плащах, с луками, целый лес эльфов. Рыцари Лордерона с выцветшими знаменами. Старики. Девочка, которая выбежала из дома на рыночную площадь.

Они кричали. Но это был не тот крик, что десять лет шумел за стеной. Так кричат, когда открывают двери.

И среди них, в самой середине, рвалось черное.

Его несло. Аман'Тул сказал правду: как человека в бегущей толпе. Оно билось, пыталось собраться, вытянуться в столб, а его толкали, сквозь него бежали, его крутило в этом потоке, и один миг — ровно один — оно не было ничем.

Пятеро ударили.

Эдрик не видел как. Он был на коленях: его сбило. Он видел только, что над площадкой сомкнулись пять огней — белый, зеленый, золотой, грозовой, лиловый, — и между ними, как в горсти, забилось черное. Оно выло. От этого воя с неба сыпался пепел.

Шестой огонь — темная бронза, золотые глаза — поднялся с колена и встал с ними.

Они потащили его к седьмому престолу.

* * *

Души уходили.

Они поднимались в зеленое небо и гасли там, одна за другой, как гаснут искры над костром. Не исчезали: уходили. Эдрик откуда-то знал разницу.

Две задержались.

Одна была стариком в короне. Высокий, седой, с лицом, которое Эдрик видел на старых монетах. Он стоял над коленопреклоненным и смотрел вниз.

Король-лич не поднимал головы. Руки его, пустые, лежали на камне. Черное с них сошло: оно ушло вместе с тем, что вырвали из меча. Он был в шлеме, в броне, цел. И он не шевелился.

— Сын, — сказал старик.

Плечи в черном железе дрогнули.

— Отец. Я…

— Знаю. — Голос был надтреснутый, усталый и очень ровный. — Я слушал. Нас было сорок тысяч у тебя на коленях. Там негде было не слышать.

Прозрачная рука легла на шлем. На зубцы короны. Туда, где однажды ночью лежала латная перчатка и не решилась.

— Я не скажу, что это искупает. Не мне говорить. Спроси у них. — Он повел головой туда, где уходили в небо пахари и стражники. — Но я скажу, что видел, как ты выбирал. Каждый день, больше года. Это я видел.

Он убрал руку. Постоял еще.

— Я был плохим отцом. Я слишком поздно понял, что ты не умеешь останавливаться, и не научил. Прости меня за это.

И ушел вверх, как все.

Вторая душа была воином в тяжелых латах, с молотом, с бородой лопатой. Он не подошел к коленопреклоненному. Он стоял поодаль и смотрел на него долго, тяжело, как смотрят на то, чего не могут ни простить, ни проклясть.

Потом повернулся к Эдрику. К мечу в его руке.

Он ничего не сказал. Он поднял кулак к груди — так салютуют рыцари Серебряной Длани, брат брату, — и кивнул.

Эдрик, сам не зная как, ответил тем же.

Утер Светоносный ушел последним.

* * *

Потом ему стало больно.

Сначала он не понял, потому что год не знал, что это такое. Заныла грудь — две борозды от клинков его короля. Плечо. Колени, просевшие в камень под ударом стража. Все, что он собрал за год и чего не чувствовал, пришло сразу, разом, и он согнулся пополам.

В груди что-то стукнуло. Еще раз. Еще.

Он посмотрел на руку, державшую Испепелитель. Рука была розовая. С обломанными ногтями, в ссадинах. Обыкновенная.

Рядом, хрипя, как утопленник, которого вытащили на берег, дышал Харгрим. Грона стояла на четвереньках, прижав ладонь к разрубленному плечу, и ругалась по-орочьи, и из плеча у нее шла кровь, красная, настоящая. Сейра смотрела на свою сожженную ладонь. Над ладонью — она не звала его, он пришел сам — стоял Свет.

В луже у подножия престола закашлялся старик.

Тирион Фордринг перекатился на спину и открыл глаза, увидев над собой зеленое небо и шесть огней, тянущих седьмой.

— Свет милосердный, — сказал он сипло. — Куда это меня…

Сильвана Ветрокрылая опустила лук.

Она стояла очень прямо. Левая рука ее медленно поднялась и легла на грудь, под горло, и замерла там. Эдрик видел ее лицо. Он отвел глаза: на такое не смотрят.

Двое не изменились.

Кассий Морн стоял, опираясь на клинок. Лидия Грей — рядом, с ножами в опущенных руках. Они были мертвы до Цитадели. Им было не во что возвращаться.

Они смотрели, как дышат другие.

— Ну вот, — сказал Морн. Негромко. Ни к кому.

Грей ничего не сказала, только убрала ножи.

* * *

А на ступенях седьмого престола человек в черном железе поднял руки и посмотрел на них. Пустые. Впервые за десять лет.

Он сжал пальцы. Разжал.

Он чуть наклонил голову — так, как наклонял ее на троне, прислушиваясь. Долго. Очень долго.

— Тихо, — сказал Артас.

XXIX. Замок

Тирион Фордринг сел в луже талой воды и первым делом попытался понять, жив ли он.

Вторым — где.

Третьим он увидел над собой человека с Испепелителем в руке. Человек был в иссеченных латах, с двумя бороздами на нагруднике, и плакал, не замечая этого. Меч в его руке светился.

— Вальден, — сказал Тирион. Горло не слушалось. — Третья шеренга. «Я хорошо стою».

Тот упал на колени прямо в воду.

— Милорд. Милорд, я… Я подставил щит. Тогда. Я…

— Знаю. Я там был. — Тирион взял его за плечо. Рука дрожала: она год пролежала без дела. — А теперь ты его поднял. Я это тоже знаю. Помоги-ка мне встать, сынок. Каяться будешь, когда я смогу тебя как следует выслушать.

Он встал и огляделся.

Он не видел ничего из того, что произошло на этой площадке: его тело лежало во льду. Но душа его провела больше года в месте, где не было стен. Там было слышно все, что слышал тот, кто держал меч. Тирион знал про Ульдуар. Про срок. Про Стратхольм и колено в пепле. Про слово «тишины».

Он знал это раньше всех живых и ничего не мог сказать. Он мог только молиться — громче, ровнее, — и надеяться, что тот, наверху, слушает.

Теперь он смотрел на него.

Человек в черном железе стоял на ступенях седьмого престола, в шлеме, с пустыми руками. Вокруг, в воздухе, еще висели осколки черной стали; они медленно опускались, как опускается пепел.

А над престолом шестеро держали седьмого.

* * *

Тирион был паладином. Он знал, что такое святость, и никогда не думал, что увидит, из чего она сделана.

Они стояли кольцом. Пятеро из света и один — в темной бронзе, с золотыми глазами. Между ними, над креслом, вырубленным для бога, билось черное. Оно было меньше, чем прежде. Или так казалось, потому что его сжимали.

Престол примет его, — сказал белый. Тирион слышал его так же, как год слышал голоса в мече: не ушами. Он сам осквернил это место, чтобы сидеть на нем. Теперь оно будет держать его. Мы станем стенами.

— Навсегда? — спросил Тирион вслух.

Пока мы есть. Мы не вернемся отсюда, смертный. У нас нет тел, чтобы уйти, и нет права оставить его. Мы сядем на свои места и будем держать. Это не хуже того, что было с нами до сих пор. Это лучше: теперь мы знаем зачем.

Один за другим огни опускались на расколотые престолы. Камень под ними светлел. Белый, с золотой искрой.

Стенам нужна печать, — сказал лиловый, исписанный знаками. То, чего он не сможет коснуться. В этом мире такого нет. Мы искали бы долго.

Все посмотрели на Вальдена.

Тот стоял с мечом в руке и понял сразу. Тирион видел, как он понял: пальцы на рукояти сжались, как сжимаются на руке друга, которого только что нашел.

— Он ваш, милорд, — сказал Вальден хрипло. — Не мой. Я только донес. Решайте вы.

Тирион посмотрел на клинок.

Он носил его три года. Он принял его из рук мертвеца, очистил своей верой и поднялся с ним на вершину мира. Он любил этот меч, как любят не вещь, а товарища.

— Он не мой, — сказал Тирион Фордринг. — Он перестал быть моим, когда я разжал пальцы. И он не твой. Он сам выбирает, чьей руке даться, и сегодня выбрал. Думаю, он знает, куда ему надо.

Вальден поднялся по ступеням.

Перед седьмым престолом, у самого подножия, в черном камне была выбоина — там, где недавно упиралась острием Ледяная Скорбь. Он встал над ней. Перехватил рукоять обеими руками, клинком вниз.

— Я обещал дочери вернуться, — сказал он мечу. — Ты уж постой тут за меня.

И вогнал Испепелитель в камень.

Свет пошел от клинка кругом. Не вспышкой: медленно, как идет по воде круг от брошенного камня. Там, где он проходил, черное становилось серым, серое — белым. Круг дошел до ступеней и остановился. Шириной в ладонь.

Черное над престолом закричало в последний раз. Потом шестеро сомкнулись, и стало тихо.

Вальден разжал пальцы и, постояв, сошел вниз с пустыми руками.

* * *

Снизу, от ворот горы, шел гул.

Тирион слышал его уже давно и принимал за гул кузниц. Теперь он разобрал: шаги. Тысячи тысяч ног, мерно, в лад.

Он обернулся к краю площадки. Туда, где за мостом, за дверями, открывались залы и за ними — дорога.

По дороге шла Плеть.

Она шла от восьми врат сразу. Колонны сходились на равнине, как сходятся реки. Они шли сквозь ряды Легиона, который час назад стоял вдоль этой дороги парадом, и там, где проходили, парада больше не было. Демоны не ждали удара. Им сказали, что мир взят. Они строились, чтобы войти в него, и в распахнутые врата им навстречу вышло то, что не боится, не устает и не умирает.

У мостков между престолами еще стояли рыцари в черном железе. Из трехсот их осталось меньше полусотни, и перед каждым клином лежало столько рогатых тел, что через них было не перелезть.

Владыки на краю площадки исчезали один за другим: зеленая вспышка, и нет. Последним ушел багровый, крылатый. Он задержался в тени расколотого престола, который теперь светлел, и посмотрел на человека в черном железе.

— Ты думаешь, что победил, — сказал Кил'джеден. — Ты запер одного. Легион — это не он. Легион — это я.

— Знаю, — ответил тот. — Поэтому я остаюсь.

Искуситель оскалился и пропал.

— Остаешься, — повторил Тирион.

Он подошел. Вблизи тот, кого он год слушал, оказался ниже, чем помнилось по вершине Цитадели. Или сам Тирион теперь смотрел иначе.

— Меч сломан, — сказал Артас. Он говорил ровно, но это была другая ровность: так говорит человек, сбросивший ношу и еще не привыкший ходить без нее. — Шлем цел. Плеть слушает шлем. Если я сниму его, полмира мертвецов останется без воли. Ты видел, что бывает с мертвецами без воли.

— Видел.

— Их нельзя вернуть на Азерот. Их нельзя распустить. Здесь, — он повел рукой на равнину, — война, которая не кончится. Демон, убитый в этом месте, не возвращается. Мертвым не нужно ни зерна, ни сна, ни смены. Это единственное применение, какое я могу им дать.

— И себе.

— И себе.

Тирион помолчал. Старый, только что воскресший, с болью во всем теле, он собирался сказать то, что в другой жизни уже собирался однажды.

— Отдай мне шлем.

Артас посмотрел на него. В прорезях было синее, без черного.

— Нет.

— Я прожил свое. Я готов.

— Ты не удержишь. Они тебя не знают. Меня — знают. — Пауза. — И ты нужен там. Кому-то придется объяснять живым, что здесь было. Мне не поверят. Тебе поверят.

— Я расскажу и то, что было до.

— Расскажи.

— Все. Город. Отца. Меня самого. Я ничего не убавлю.

— Я не прошу убавлять.

Они стояли друг против друга. Паладин, который год молился в чужом мече. И тот, кто год слушал.

— Я не могу отпустить тебе, — сказал Тирион. — Хочу, чтобы ты знал. Я слышал, что сказал твой отец. Он прав. Такое не отпускают за чужой счет. Сорок тысяч душ ушли сегодня в небо, и ни одна не оставила мне поручения простить.

— Знаю.

— Но я скажу тебе, что слышал я. Больше года. Изнутри. — Старик поднял голову. — Ты ни разу не велел мне замолчать. Мог. Одной мыслью. Я мешал тебе: я знаю, что мешал. Ты ставил меч рядом с троном и слушал.

Артас долго не отвечал.

— Ты был единственным голосом, который не кричал, — сказал он.

* * *

Стрела ударила в камень у его ноги. На ладонь от сапога.

Сильвана Ветрокрылая шла через площадку с луком в руке. Она была жива: Тирион видел, как вздымается ее грудь. Она дышала так, будто дралась с каждым вдохом.

Остановившись в пяти шагах, она наложила вторую.

— Стреляй, если хочешь, — сказал Артас. Он не шевельнулся. — Шлем наденет Морн. Он знает как.

— Не указывай мне, что делать.

— Я не указываю.

Тетива скрипнула.

— Ты убил меня, — сказала Сильвана. — Ты не дал мне умереть. Ты вел меня через мой лес и заставлял кричать на мой народ. Потом пришел за мной снова. В мой город. Ты вынул меня из меня второй раз.

— Да.

— И таскал за собой год. «Ты заслужила увидеть». — Голос ее сорвался. — Я думала, это про твое торжество. Ты хотел, чтобы я видела это. Вот это. Ты мог сказать!

— Не мог. Он стоял у меня за плечом полгода.

— Ты мог не брать меня вовсе!

— Часть тебя была в мече, — сказал Артас. — Если бы тебя не было рядом, когда он сломался, она ушла бы со всеми. Вверх. Ты осталась бы тем, чем была. Навсегда.

Сильвана смотрела на него поверх стрелы. Рука ее не дрожала. Дрожало все остальное.

— Ты вернул мне то, что сам украл, — выговорила она. — Не жди, что я назову это подарком.

— Не жду.

— Я не прощаю тебя.

— Я не просил.

Тишина. Внизу шла Плеть.

Она опустила лук. Медленно, как опускают то, что держали десять лет.

— Сиди здесь, — сказала Сильвана Ветрокрылая. — Сторожи. Каждый день. Без сна, без смены, без конца. Смотри на этот камень и помни каждого. Это хуже стрелы. Я проверяла.

Она повернулась и пошла к мосту.

* * *

Они уходили через час. Восемь, Тирион и королева.

Двое остались.

— Кто-то должен за ним смотреть, — сказал Кассий Морн. Он стоял у подножия ступеней, опираясь на рунический клинок. — Я слышал этот голос дважды. Изнутри. Если он когда-нибудь изменится, я услышу первым.

— А я успею, — сказала Лидия Грей.

Больше она ничего не сказала. Она вообще, как понял Тирион, говорила редко.

— Вам некуда возвращаться? — спросил он.

Морн усмехнулся.

— Мне есть куда, милорд. В Акерус. К таким же. Сидеть в черной крепости и ждать, пока живые решат, что с нами делать. — Он кивнул на равнину. — Здесь я хоть при деле.

Вальден подошел к нему, и они, постояв, обнялись — коротко, неловко, как обнимаются люди, прошедшие вместе слишком много, чтобы говорить.

— Слева от щита, — сказал Вальден.

— Всегда, — сказал Морн.

Тирион уходил последним. На мосту он обернулся.

Шесть престолов светились белым. Над седьмым стояла неподвижная тьма. Перед ним, в круге светлого камня, торчал из пола меч.

Человек в черном железе сел на ступени. Не на престол. На ступени перед ним, лицом к тому, что стерег.

Часть VI. Исход. XXX. Обратный поток

Врата у Оргриммара открылись на рассвете.

Верховный воевода Саурфанг стоял на стене. Он стоял там с ночи. За его спиной был город, набитый втрое против меры; под городом, в нише, бочки с огненным маслом и шаман, который знал, что делать.

Арка — зеленая, выше скал — встала в степи, за осадным валом, в миле от ворот, и гудела так, что у него ныли зубы.

Между аркой и городом стояла Плеть. Вся. Сто тысяч, или сколько их там было: он бросил считать еще в день высадки. Она стояла к городу лицом, как стояла десять месяцев.

— Ну вот, — сказал Гаррош. Он был рядом, с топором отца. Он не рвался в бой. За этот год он научился ждать, и это состарило его сильнее, чем могла бы война. — Вот и хозяева.

Из арки вышли первые.

Саурфанг помнил их. Он был молод, когда пил их кровь. Стражи скверны, в шипах, с секирами в два орочьих роста. Они выходили строем, по сотне в ряд, и строй не кончался.

Он поднял руку, чтобы дать знак лучникам.

Плеть повернулась.

Это было как если бы повернулся лес. Сто тысяч мертвецов, разом, в один шаг — кругом. Спиной к городу. Лицом к арке.

— Что… — начал Гаррош.

Плеть пошла.

Не побежала: она никогда не бегала. Она пошла тем же ровным шагом, каким выходила когда-то из моря, и передние ряды сошлись с демонами у самой арки.

Саурфанг впервые видел, как Плеть дерется не с живыми. Без крика, без боевого клича, но всерьез. Вурдалаки висли на стражах скверны по трое и рвали жилы под коленями. Поганища ломали строй крючьями и цепями, которыми полгода били в его ворота. Костяные всадники заходили с флангов, отрезая тех, кто уже вышел из огня, от тех, кто еще выходил. Мертвецы падали сотнями, и демоны падали тоже; он видел, как рухнул шестиногий исполин величиной с башню, облепленный мертвыми, как муравьями.

Строй демонов прогнулся и попятился. Плеть давила его туда же, откуда он вышел, шаг за шагом, и в зеленом огне, за краем арки, бой не кончался: сквозь пламя было видно, как на той стороне мелькают те же клинки и те же ряды. Мертвые не входили в арку. Они в нее врубались.

— Они дерутся там, — сказал кто-то на стене. — Внутри.

Саурфанг опустил руку.

Провоевав всю жизнь, он не понимал того, что видел. Плеть с боем уходила в зеленый огонь, колонна за колонной. Вурдалаки, поганища, костяные всадники, осадные башни, которые катили к арке, как катили когда-то к его воротам. Некрополи в небе развернулись и поплыли туда же, медленно, как киты. Первый вошел в арку и не поместился; она раздалась.

— Это ловушка, — сказал Гаррош. В голосе его не было уверенности. — Это… они выманивают. Мы выйдем, а они…

— Кого выманивают? — спросил Саурфанг. — Нас? Зачем? Мы десять месяцев сидим, как кролики в садке. Ему стоило только свистнуть.

Он смотрел на осадный вал. На частокол из корабельных досок. Там никого не было. Впервые с прошлой весны.

К полудню степь опустела.

Остались ров, вал, вытоптанная до камня земля и арка, которая еще горела, хотя из нее больше никто не выходил.

Из Расселины Теней на стену поднялся мертвец в мантии аптекаря. Он шел сам: цепи висели у него на запястьях, перебитые. Саурфанг не стал спрашивать, кто их перебил.

— Воевода, — сказал Отрекшийся. Он смотрел на арку. — Вы спросите, что мы слышим. Я скажу сразу. Голос был. На рассвете. Очень громкий, громче, чем когда-либо. Он сказал одно слово.

— Какое?

— «Домой». — Мертвец помолчал. — Только это было не нам. Мы стояли и слушали, как зовут других. А потом он замолчал. Совсем. Я не слышу его, воевода. В первый раз с того дня, как меня подняли. Там, где он был, — пусто.

Он сел на камень стены, как садятся очень усталые люди, и закрыл лицо руками.

* * *

В Штормграде Мара Вальден видела это с третьего зубца.

Она держала дочь на руках, хотя та давно была тяжела для этого. Король стоял в двадцати шагах, с двумя клинками, без шлема. Над Элвиннским лесом горела зеленая арка.

Плеть пробивалась в нее четыре часа. Из Элвиннского леса весь день доносился грохот, над деревьями стоял дым, и со стены было видно, как по королевской дороге к арке уходят колонны мертвых, а навстречу им из зеленого огня выходит что-то рогатое и огромное — и падает.

Когда последняя осадная башня скрылась в огне, на стене никто не закричал. Не было ни «ура», ни молитв. Люди стояли и смотрели на пустую дорогу, на брошенный вал, на снег, истоптанный до черной земли.

— Ваше величество, — сказал седой сержант. — Что это было?

— Не знаю, — ответил Вариан Ринн.

Он повторял это весь год и устал повторять.

— Мама, — сказала Элли. — А папа с ними ушел?

— Он ушел раньше, маленькая.

— А он вернется?

Мара смотрела на арку. Та горела ровно, как свеча в окне.

— Не знаю, — сказала она.

* * *

В Акерусе Дарион Могрейн сорвал с карты семь угольных колец. Одно за другим. Тассариан читал донесения вслух, и голос у него был такой, каким читают чужое завещание.

— Стальгорн. Ушли. Дарнас. Ушли. Громовой Утес. Луносвет. Экзодар. Везде одно: на рассвете открылись врата, вышли демоны, Плеть развернулась и с боем пробилась внутрь. К полудню — никого.

— Кратер?

— Кольтира там. Говорит, большие врата стоят. Лич держит их. В них с ночи идут войска с севера: все, что оставалось в Лордероне и Чумных землях. Он считает, к вечеру кончатся.

Дарион положил ладонь на рукоять.

Клинок молчал. Но это было другое молчание. Раньше — как молчит человек, который на тебя не смотрит. Теперь — как молчит пустой дом.

— Его нет, — сказал он. — На этой земле. Я не чувствую его вовсе.

— Убит?

— Нет. Убитого я бы тоже… Нет. Просто не здесь.

Он подошел к окну. Над Чумными землями, на западе, десять лет стояло зарево.

Сегодня его не было.

Стратхольм погас.

XXXI. Вернувшиеся

Большие врата в кратере горели до заката.

Кел'Тузад висел над черным очагом, раскинув костяные руки. Цепи на нем звенели. Последняя колонна Плети — те, что шли от самого Андорала, — втянулась в арку, когда солнце коснулось края кратера.

Культисты лежали вокруг. Те, кто не умер год назад от голоса из огня, умерли сегодня от усилия. Лич не заметил.

Он ждал.

На краю кратера, в бурьяне, лежал Кольтира и смотрел. Он потом рассказал Дариону, а Дарион — тем, кто спрашивал.

Арка мигнула. Из нее вышел человек.

Живой. Кольтира понял это сразу, раньше, чем разглядел лицо: живые ходят иначе, они переносят вес, им бывает больно. Человек был в иссеченных латах, без щита и без меча. Он остановился, вдохнул — и согнулся, упершись руками в колени. В вечернем холоде изо рта у него шел пар.

За ним вышел дворф. За дворфом — орчиха, зажимая плечо. Тролль, гном, эльфийка с луком, тауренша, которая несла кого-то на руках. Жрица с перевязанной ладонью.

Восемь.

Потом — старик. Он шел сам, опираясь на плечо первого. Кольтира знал его в лицо. Все рыцари Черного Клинка знали в лицо того, кто освободил их у Часовни.

Потом — женщина в капюшоне. Она откинула его, выходя. Волосы у нее были светлые, а глаза — Кольтира привстал, забыв, что прячется, — серо-голубые. Не красные.

Десять. Они стояли на дне кратера, под остывающим небом, и молчали.

Кел'Тузад опустил руки.

— Мой король остался, — сказал он. Это не было вопросом.

— Остался, — ответил старик.

— По своей воле?

— По своей.

Лич склонил рогатый череп. Кольтира служил в Плети и видел, как Кел'Тузад кланяется: низко, плавно, с тем почтением, в котором всегда было чуть больше расчета, чем чувства. Сейчас он наклонил голову коротко. Как наклоняют, услышав то, чего ждали.

— Тогда и я.

Он поплыл к арке. У самого огня обернулся — пустыми глазницами к десяти.

— Он велел передать, если вы выйдете. Якоря у семи городов погаснут сами, к утру. Этот я закрою с той стороны. Больше их не открыть: руны знал только я. — Пауза. Костяная рука поднялась, и на ней, на короткой цепи, качнулся мутный кристалл в серебре. — Это он отдал мне здесь, у арки, перед тем как шагнуть в огонь. Мою душу. Я мог бы уйти с ней куда угодно. — Он опустил руку. — От себя добавлю. Я служил двоим. Первый был умен и труслив. Второго я сам привел к порогу. Я думал, что веду его вниз. Передайте живым: я никогда в жизни так не ошибался и никогда так не был этому рад.

Он вошел в огонь.

Арка стояла еще три удара сердца, а потом сложилась внутрь себя, как складывается веер, и погасла.

В кратере стало темно и очень тихо. Потом в бурьяне застрекотал сверчок.

* * *

Эдрик Вальден шел до Штормграда одиннадцать дней.

От предложенного грифона он отказался, сказав, что ему надо пройти это ногами: всю дорогу, которой он вел мертвых, от побережья через Элвинн. Тирион понял и не стал спорить.

Он пришел к мосту на рассвете. Каменные исполины Долины Героев стояли по колено в брошенном осадном хламе. Шел снег — редкий, мокрый, последний.

На стене, между надвратной башней и третьим зубцом, стояли двое. Высокая, в платке. И маленькая, в красном.

Он остановился за мостом. На том самом месте, где девять месяцев сидел на мертвом коне.

Он не мог идти дальше. Он прошел Аргус, он поднял Испепелитель, а сорок шагов до ворот собственного города пройти не мог.

Маленькая фигурка на стене подалась вперед.

Она не кричала в этот раз, а смотрела. Мара потом говорила: дочь стояла молча долго, очень долго, а потом сказала спокойно, как говорят очевидное:

— У него пар идет. Мама, смотри. Изо рта. Он дышит.

И побежала вниз по лестнице.

Ворота открыли. Король велел открыть: он стоял тут же, на стене, и ничего не сказал, только махнул рукой страже.

Что было у ворот, Мара не рассказывала. Это ее и больше ничье.

Вечером Вариан Ринн пришел в Старый город. В третий раз. Он сел на тот же табурет. Напротив, за столом, сидел человек с двумя шрамами на груди, крест-накрест, и между ними на столе стояли две кружки.

— Я чуть не убил вас, ваше величество.

— Чуть — не считается. — Король повертел кружку. — Я тебя тоже. Мы квиты.

— Мы не квиты. Крепость Отваги. Реллиан. Стража Зимы.

— Знаю.

— Меня надо судить.

— Надо, — согласился Вариан. — И будут. Тебя, и орчиху, и дворфа, всех восьмерых. Я сам потребую, чтобы было гласно. Люди должны услышать все, как было, от вас самих, иначе вы до смерти будете ходить по улицам оглядываясь. — Он поднял глаза. — А потом я встану и скажу, что был год в рабстве на арене и убивал там тех, кого велели. Что знаю, каково это — проснуться и помнить. И что если кто в этом королевстве хочет кинуть в тебя камень, пусть сперва кинет в меня.

Эдрик молчал.

На лестнице, за перилами, сидела девочка семи лет и слушала. На этот раз ее никто не прогонял.

* * *

Грона Пепельный Ветер вошла в Оргриммар через пролом, который сама пробила.

Ее никто не остановил: орки расступались перед ней, шедшей без оружия, с перевязанным плечом и смотревшей под ноги.

Саурфанг ждал ее в Аллее Мудрости, у входа под скалу.

Опустившись перед ним на колени, она развязала ворот и отвела голову в сторону, открыв шею. Так делают те, кто пришел отдать жизнь и не просит о милости.

— Я сломала твои ворота, — сказала она. — Я тащила духов за горло. Я ударила тебя трижды и ударила бы в четвертый раз. Я привела мертвых к городу, где лежит твой сын. Топор при тебе, воевода.

Старый орк смотрел на нее сверху.

— Ты сказала мне: стой. Падать будешь потом.

Она вздрогнула.

— Я… не помню.

— Я помню. У меня подломились колени. Ты сказала — и они выпрямились. Я год думал, что мне почудилось. — Он помолчал. — Тебя держал тот, сильнее кого нет. А ты все равно вправила мне ноги. Не знаю, как. Не думаю, что и ты знаешь.

Он протянул ей руку. Ладонью вверх.

— Я дал тебе слово у трапа. Вернись с его головой — назову сестрой моему сыну. Головы ты не принесла.

— Нет.

— Ты принесла больше. Встань, дочь. Мне нужна твоя помощь. Я не могу один.

Они вынесли Драноша из-под скалы вдвоем. На закате, на носилках из копий. Лед на нем растаял, когда его вынесли на воздух; шаманы больше не морозили. Незачем. Некому было его забирать.

Костер сложили в степи, там, где год стояла Плеть. Пришел весь город. Пришел вождь. Пришли, встав поодаль, мертвецы из человечьей земли, с обрывками цепей на руках, и орки подвинулись, чтобы им было видно.

Саурфанг сам поднес огонь.

— Ты встал рядом с человеком, — сказал он, когда пламя занялось. Тихо, для одного. — Я понял, сын. Долго шел. Но понял.

* * *

Болвар Фордрагон поднялся на вершину Цитадели на девятый день после того, как упали цепи.

Они упали сами. Утром — он решил, что это утро, — черный металл на его запястьях раскрылся, как раскрывается ладонь. Шепот в нем умолк.

Разучившись ходить, он шел наверх долго. Залы были пусты. Ни часового, ни слуги, ни тени: все, что могло двигаться, ушло девять дней назад. Он слышал, как уходили.

Наверху был лед и ветер. Трон в нише. Пустой.

Слева от ступеней, во льду, остался отпечаток: человек на боку, с подогнутым коленом. Правее — круг голого камня шириной в ладонь. Он был сухой и холодный. То, что грело его больше года, унесли.

Над ледником не было сполохов. Небо стояло чистое, высокое, синее.

И не шел снег.

Болвар сел на ступени. Он сел бы на трон, если бы ему сказали, что надо. Ему сказали другое.

Он рассказал мне об этом сам, позже, когда дошел до людей. Вот что он услышал в ту ночь в подземелье от человека, который опустился перед ним на колено.

«Через девять дней я уйду туда, откуда не вернусь. Если все выйдет, как я задумал, мертвые уйдут за мной. Цепи спадут. Ты поднимешься наверх и найдешь пустой трон. Не садись на него. Он больше никому не нужен.

Если не выйдет, с той стороны вернусь не я. Вернется тот, кто будет сидеть в моем теле. Он будет знать все, что знаю я, и уметь все, что я умею. Его не остановит никто из живых.

На этой земле есть один человек, которого нельзя ни поднять, ни сломать. Я проверял. Я год проверял. Если вернусь не я, цепи тоже спадут: я так устроил. Поднимись и встреть его на этих ступенях. Не дай ему сесть».

Болвар спросил тогда: зачем ты говоришь мне это? Я могу закричать. У стен есть уши.

«Он сейчас смотрит, как грузят сани, — ответил тот. — И потом: кто тебе поверит?»

И еще одно он сказал, уже поднявшись. Это Болвар передал мне отдельно и только мне.

Я скажу об этом в свой черед.

* * *

В ту же ночь, девятую, над Далараном опустилась звезда.

Бранн Бронзобород видел это с балкона и потом клялся, что ни капли не пил. Голубая искра, стоявшая над миром с самого кануна, пошла вниз и росла. Над заливом, над спящими кораблями, собрался из света высокий силуэт, в котором горели созвездия.

Алгалон смотрел на город магов. На север. На что-то, чего не видел никто, кроме него.

— Я считал, — сказал он. Голос был тот же: спокойный, усталый. — Мертвых, которые ходят, на этой земле нет. Крепость на севере пуста. Узник под горой молчит. Те, что жгут миры, ушли и заперты. Живых стало меньше, но они вышли из-за стен.

Он помолчал.

— Он обещал мне мир тихий и послушный. Я дал ему срок и думал, что знаю, какую тишину он готовит. Я ошибся. — В голосе появилось то, что Бранн слышал однажды, в Планетарии: удивление. — Я никогда прежде не ошибался в эту сторону.

— Так что передашь? — крикнул Бранн с балкона. Он не мог удержаться. Он никогда не мог.

Звезды в груди наблюдателя повернулись к нему.

— Ты был там. За балюстрадой. Ты думал, что тебя не заметили.

— Э-э, — сказал Бранн.

— Он заметил. Он стоял под твоим балконом и решал. Потом пошел дальше. Я спросил его после, почему. Он сказал: кто-то должен рассказать им, сколько у них времени.

Бранн Бронзобород, величайший исследователь своего народа, сорок лет ходивший мимо мумий, сел на пол балкона.

— Код ответа «Альфа», — произнес Алгалон. — Мир признан пригодным. Оценка окончена.

Он начал гаснуть. Уже почти исчезнув, добавил:

— Мне жаль, что я не могу сказать ему этого сам. Туда, где он теперь, я не смотрю. Передайте, если найдете способ: он стоил мне одного решения и не стал вторым.

XXXII. Суд

Андуину Ринну было тринадцать лет, и он ждал в гавани с рассвета.

Отец сказал ему накануне, не глядя в глаза: корабль придет утром, на нем человек, которого ты знаешь, и ты должен быть готов, потому что он выглядит не так, как прежде. Андуин спросил, сильно ли. Отец ответил, что очень.

Он ждал все равно. Он ждал этого два года, с того дня, как из Нордскола пришла весть о Вратах Гнева и в замке на неделю завесили зеркала.

Болвар Фордрагон сошел по сходням последним. Он был закутан в плащ с капюшоном, хотя стояла теплая весна, и шел медленно, как ходят те, кто долго был лишен этого. Матросы сторонились. На пристани он остановился и откинул капюшон: видимо, решил, что лучше сразу.

Андуин увидел то, о чем предупреждал отец. Кожу, запекшуюся и потрескавшуюся, как остывающая лава. Рыжее, тлеющее в трещинах. Глаза, в которых стоял огонь.

Болвар смотрел на него и не двигался с места. Андуин понял потом, много позже, чего тот ждал: что мальчик попятится. Его, как выяснилось, два года пытали именно этим.

— Ты не дочитал мне книгу, — сказал Андуин.

Он сам не знал, откуда это взялось. Он собирался сказать совсем другое.

— Ты сидел у меня по вечерам, когда отец пропал. С книгой. Я тогда думал, ты читаешь, а потом подглядел: ты за полгода не перевернул ни одной страницы. Я все хотел спросить, что там было дальше.

Обожженное лицо дрогнуло.

— Я не знаю, что там было дальше, — сказал Болвар. Голос у него был как ржавая петля. — Я ее не открывал. Я сидел и слушал, дышишь ли ты.

Андуин подошел и взял его за руку. Рука была горячая, как камень на солнце, и больше ничего.

— Мне показывали тебя, — выговорил Болвар. — Там. Ты горел и спрашивал, почему я не пришел.

— Ты пришел.

— Поздно.

— Я не говорил «быстро», — сказал Андуин. — Я каждый вечер говорил «пусть придет». Про быстро там ничего не было.

Король Вариан стоял в десяти шагах и смотрел в сторону моря. Он был человек суровый и считал, что есть вещи, при которых отцу лучше не присутствовать.

* * *

Суд назначили на середину лета, в Штормграде, на площади перед собором.

Так потребовал отец. Он сказал, что прятать нечего: пусть слушает всякий, у кого кто-нибудь остался под обвалом, под воротами или в чужом строю. И еще он сказал то, от чего половина его совета схватилась за голову: что судить будут трое. Он сам. Вождь Орды. И архимаг Даларана, чтобы было кому развести двух первых, если они сцепятся.

Орки вошли в город через главные ворота, по мосту между каменными исполинами. Такого не бывало никогда. Андуин стоял на стене и видел, как идет Тралл, без оружия, и за ним старый воевода со шрамами, и как люди вдоль улицы молчат. Никто не бросил камня. Никто не крикнул приветствия. Год назад на этом мосту стояла Плеть.

Обвиняемых было восемь. Они сидели на простой скамье у подножия ступеней, все вместе: человек, дворф, гном, орчиха, тролль, тауренша и две эльфийки, ночная и из Луносвета. Двоих недоставало, и все знали, где они.

Обвинение читали долго.

Молот Света, где полегла половина Авангарда и командор Реллиан шагнул к убийце с улыбкой. Крепость Отваги, чьи ворота открыли обманом. Песнь Войны. Стража Зимы, где остался гарнизон. Ворота Оргриммара. Ворота Штормграда. Большие ворота Стальгорна. Подъемники Громового Утеса. Корни Тельдрассила. Улицы Луносвета. Девять месяцев осады, голод, дети, родившиеся в подвалах.

После каждого названия писец называл число. Андуин складывал в уме и сбился на четвертой тысяче.

— Признаете ли вы, что все названное совершено вашими руками? — спросил архимаг Ронин.

Человек со шрамами на груди поднялся.

— Признаем, — сказал Эдрик Вальден. — Все. Я говорю за восьмерых, они просили. Мы помним каждый день. Нам не оставили милости забыть. Я не буду говорить, что нас заставили: вы это знаете сами, и это ничего не меняет для тех, кто там лежит. Спрашивайте. Мы ответим на все.

Он сел. В первом ряду, среди горожан, плакала женщина в платке, державшая за руку девочку в красном.

* * *

Свидетелей слушали три дня. Потом судьи совещались еще одну ночь.

Андуин не спал. Он сидел на подоконнике и смотрел на площадь, где до утра горели костры: люди не расходились.

Он думал о том, что слышал от Болвара в первый вечер. О видении, где он горит и спрашивает, почему тот не пришел. Кто-то показывал это человеку два года, каждый день, чтобы его сломать. И тот же самый кто-то потом встал перед ним на колено и доверил ему последнюю линию обороны мира.

Андуин был еще мал, но уже знал, что станет жрецом, а не воином. Он не умел уложить это в голове. Он решил, что и не надо, пока не научится.

Утром отец вышел на ступени.

— Вины на них нет, — сказал король Вариан. — Рука не отвечает за то, что ее направили. Так решили трое, и ни один не спорил.

По площади прошел гул: не радость, не гнев. Что-то среднее.

— Я скажу, почему не спорил я. Я побывал рабом на арене. Меня там звали другим именем, и под этим именем я убивал тех, кого выводили против меня, и не спрашивал, кто они. Потом я вспомнил себя. Меня никто не судил: я король. — Он обвел площадь взглядом. — Если кто-нибудь из стоящих здесь хочет бросить в них камень, пусть начнет с меня.

Никто не начал.

Тралл встал рядом с ним. Он говорил коротко: что его народ однажды сделал с людьми то же самое, под чужой волей, с кровью демона в жилах. Что орков тогда не судили. Их заперли в лагеря, всех, от воинов до младенцев, и он родился в таком лагере. Что он знает, чем кончается суд, который не отличает руку от того, кто ее ведет.

— Вины нет, — повторил Ронин. — Суд окончен. Вы свободны.

Никто из восьми не встал со скамьи.

Потом поднялся человек со шрамами. Он заговорил раньше, чем его спросили, и было видно, что эти слова он приготовил давно.

— Мы благодарим суд, — сказал Вальден. — Но оправдания нам мало. С ним нельзя жить. Мы говорили об этом между собой всю дорогу от кратера и просим не приговора, а позволения.

— На что? — спросил Тралл.

— Врат было восемь. Семь у городов и одни в кратере. Лич закрыл их с той стороны, и нам сказано, что открыть их больше нельзя. Может быть. Но багровый, который командует Легионом, жив, и у него впереди вечность, чтобы искать способ. — Вальден обвел взглядом скамью. — Нас тоже восемь. Мы хотим встать у этих мест. Каждый у одного. И стоять, пока живы.

Площадь молчала.

— Тот, кто вел нас, остался сторожить ту сторону, — сказал он. — Мы были его рукой, когда он брал этот мир в кольцо. Пусть мы будем его рукой и теперь. Он там, мы здесь.

— Вы просите пожизненной стражи, — медленно проговорил отец. — Я только что объявил вас невиновными. Я не могу назначить такое невиновным.

— Вы и не назначаете, ваше величество. Мы клянемся сами. От вас нужно только не запретить.

Орчиха с разрубленным плечом встала рядом с ним. За ней дворф, потом гном, потом остальные, один за другим, пока вся скамья не оказалась на ногах.

Они разделили места тут же, на ступенях собора, и Андуин запомнил, как это было, потому что никто не спорил. Каждый брал то, что сам осаждал. Грона назвала степь под Оргриммаром. Харгрим — ущелье у больших ворот Стальгорна. Сейра Рассветная Песнь — конец Тропы Мертвых перед Луносветом. Таллис сказала одно слово: «Тельдрассил». Охана выбрала равнину под Громовым Утесом, тролль Джен'ко — острова у Экзодара, потому что острова, по его словам, дело тролля. Гном Финкель взял кратер Даларана и сообщил, что если кто и разберется в рунах покойного лича, то чернокнижник, а не паладин.

Вальдену досталась поляна в Элвиннском лесу. В часе ходьбы от городских ворот.

— Одним вам не выстоять, — сказал Тралл. Он смотрел не на восьмерых, а на отца. — Восемь бойцов на восемь застав. Орда даст воинов на каждую. И на те, что в землях людей.

Андуин видел, как у отца дернулась щека. Орочий гарнизон в часе от Штормграда. Год назад за одно такое предложение началась бы война.

— Альянс даст столько же, — сказал король Вариан. — И на те, что в землях Орды.

Так кончился Пепельный союз и началась Пепельная стража: восемь застав на двух материках, на каждой люди и орки под одним началом, и во главе каждой один из тех, кто вернулся. Клятва была пожизненной. Смену себе они должны были вырастить сами.

Два условия суд все-таки поставил, и восемь приняли их без возражений. Каждый должен был прийти в каждый дом, где по его вине кого-то недосчитались, и ответить на любые вопросы. И каждый должен был рассказать все, что помнит, от первого дня до последнего, под запись.

Записывать вызвалась чародейка из Терамора. Она сидела с краю, за отдельным столом, и за три дня не подняла головы от бумаги.

— А его? — спросил Андуин.

Он не собирался говорить вслух. Но он стоял за плечом отца, и на площади было тихо, и его услышали.

— Того, кто вел руку. Его кто будет судить?

Отец обернулся. Тралл обернулся. Чародейка за столом перестала писать.

Ответил Тирион.

— Его уже судят, мальчик, — сказал старик. — Каждый день. Там, куда нам не дотянуться. Я видел этот суд, и судья там строже любого из нас.

— Кто?

— Он сам.

Андуин подумал.

— Это честно? — спросил он.

Паладин долго молчал.

— Не знаю, — сказал он. — Но другого суда для него нет. Те, кто мог бы его судить, ушли в небо, и ни один не оставил мне поручения.

Наутро Эдрик Вальден вышел из города через главные ворота. На плече у него был меч, выданный в оружейной собора, и шел он по королевской дороге в Элвиннский лес, туда, где на вытоптанной поляне еще чернел круг от зеленой арки.

На мосту его догнала девочка в красном платке и сунула ему в руку узелок с хлебом.

— Ты опять уходишь?

— Ухожу. Тут недалеко.

— До первого снега?

— До ужина, — сказал он.

XXXIII. Страж

На Аргусе нет ни дня, ни ночи. Есть «тихо» и «лезут».

Кассий Морн мерит время так. Он стоит у подножия ступеней, справа, с клинком острием в камень, и смотрит туда, куда положено смотреть часовому.

Перед ним площадка. Шесть престолов светятся белым, с золотой искрой. На каждом — огонь: пять бестелесных и один в темной бронзе. Они не шевелятся. Они держат.

Над седьмым стоит тьма. Она тоже не шевелится. Иногда — редко — по ней проходит рябь, как по воде, в которую бросили камень. Тогда шестеро вспыхивают ярче, и рябь гаснет.

Перед седьмым престолом из камня торчит меч.

Кассий смотрит на него чаще, чем на все остальное. Меч светится ровно и негромко. Круг светлого камня вокруг него сначала был шириной в ладонь. Теперь — в две. Кассий отметил край зарубкой и сверяется. Камень светлеет медленно, на волос в день, которого здесь нет. Но он светлеет.

Осколки черной стали лежат там, где упали. Их никто не трогает. Морн хотел собрать и сбросить с края; тот, кто сидит на ступенях, сказал: оставь. Пусть лежат. Чтобы было видно.

Он сидит на ступенях.

Не на престоле: на ступенях перед ним, лицом к тьме. Руки на коленях. Шлем на голове. Он сидит так сутками, которых здесь нет, и оттуда, не шевельнув пальцем, держит войну.

Кассий чувствует ее, как чувствуют гул дальнего обвала. Равнина внизу. Стены Анторуса, на которых теперь стоят мертвые. Кузни погашены, ямы засыпаны. Тысячи тысяч, которым не нужны ни сон, ни хлеб, держат эту гору против того, что приходит из зеленого неба. Оно приходит часто. Легион велик, и багровый, крылатый, не оставил надежды.

Демон, убитый здесь, не возвращается. Это правило работает в обе стороны: мертвый, павший здесь, тоже. Плеть убывает. Медленно. Кассий как-то прикинул: при таком расходе ее хватит на несколько тысяч лет.

— А потом? — спросил он.

— Потом их станет меньше, чем нас, — ответил тот, кто сидит на ступенях.

Рука на загривке лежит по-прежнему. Но Кассий знает ее теперь и в третьем виде. Не «всегда и везде», как в Акерусе. Не «глядя в другую сторону», как в последний год. Она лежит так, как лежит на плече рука товарища в строю. Он может ее сбросить: он проверял, и она не сжалась.

Лидия Грей стоит слева. Она ни разу не убрала ножи далеко.

Иногда Кассий заговаривает. Часовому не положено. Но устав писали для мест, где бывает смена.

— Что ты слышишь?

Тот, кто сидит на ступенях, чуть наклоняет голову. Привычка.

— Одного.

— Себя.

— Я остался один.

Кассий знает, откуда эти слова. Ему рассказали перед уходом.

— И как?

Долгое молчание. Над площадкой вращается небо. По тьме над седьмым престолом проходит рябь и гаснет.

— Непривычно, — говорит Артас.

Он поднимает руки и смотрит на них, пустые, — он часто так делает, — сжимает пальцы и разжимает.

Потом кладет обратно на колени и смотрит на тьму.

Кассий Морн стоит справа от ступеней. Монета, зашитая в подкладку, давно вынута. Он был против. Теперь он здесь по своей воле, и это, как он однажды понял, единственная служба, которой не стыдно.

Меч в круге светлого камня не гаснет.

Здесь нет ни снега, ни зимы. Но тот, кто сидит на ступенях, приносит холод с собой, и вокруг него на черном камне всегда лежит иней.

Он не тает и не растет. Он просто есть.

Часть VII. Лордерон. XXXIV. Цветы

Я пришла сюда весной.

Теперь можно говорить «я». Я долго не могла. Все, что написано выше, я писала так, будто женщина по имени Джайна Праудмур — чужой мне человек, один из многих, кто стоял на стене и считал мачты. Иначе у меня не выходило. Стоило написать «я увидела», «я подумала», и перо останавливалось, потому что за этим «я» сразу вставало другое: я ушла. На дороге, под дождем. Я ушла, а он остался.

О чужой женщине писать было легче.

Я собирала это два года. Болвар рассказал мне про воду и про два звена. Дарион Могрейн отдал свой лист, сложенный вчетверо, со словом «повезло». Бранн говорил шесть вечеров подряд и каждый раз поднимал палец: «а вот это уже я сам». Мара Вальден впустила меня в дом, усадила на тот самый табурет и сказала: про ворота не спрашивайте. Я не спросила.

Сейра Рассветная Песнь рисовала мне Аргус на песке. Харгрим показывал, как рубил колено. Тирион пересказал, что слышал из меча, и трижды останавливался.

Сильвана говорила со мной дважды. В первый раз сказала, что ничего не помнит.

Там, где мне не рассказали, я додумала. Я пометила эти места. Я не знаю, слышал ли он в ту ночь голос отца. Не знаю, что он чувствовал, стоя у сада, где от его шагов съежились цветы. Мне хочется думать одно. Может быть, правда — другое. Я любила его, и мне нельзя верить в том, что касается его сердца. В том, что касается его дел, я не прибавила ни слова.

Чаще всего меня спрашивали, почему. На это ответил Болвар, потому что в подземелье, в ту последнюю ночь, сказано было и это.

«В Стратхольме я спасал свой народ и опоздал, — сказал он Болвару. — Я вошел в город, потому что иначе нельзя было, и спас всех, кого мог: мечом. Потом взял другой меч, и он довел дело до конца. А когда я надел шлем, я узнал, для кого. Шаман помнил все. Чуму, зерно, Плеть — все это делали, чтобы расчистить мир для них. Каждый, кого я зарубил в Лордероне, был зарублен для них.

Я сидел на этом троне и понял, в чем ошибся. Не в том, что поднял меч. В том, что спасал только своих. Спасать надо было всех. И я решил, что на этот раз заплачу любую цену».

Он сдержал это слово. Цену он платил чужими жизнями: Молотом Света, Стражей Зимы, десятью лучшими, которых сам сломал, королевой, которую взял во второй раз. Это та же дорога, что вела в Стратхольм, только длиннее, и в конце ее стоял тот, кто когда-то решил так же спасти все, что есть, и выжег полвселенной.

Болвар сказал мне еще одно. Он спросил тогда: а цена, которую ты платишь, — она чья? И тот ответил не сразу.

«Год назад я сказал бы — их. Старик в мече молится год. Я больше не знаю, как это сказать иначе, чем: моя».

Меня спрашивали и о том, откуда он знал, что это вообще возможно. Я собрала и это.

Кое-что досталось ему от орка. Шаман, которого он поглотил вместе со шлемом, служил Легиону и знал то, чего не знал никто из живых: что у хозяина демонов давно нет тела, где стоит его престол и что убитый там не возвращается. Кое-что он взял в Ульдуаре: что строителей того города перебили, но не уничтожили, и что запереть одного из них способен только круг остальных. Звездный сказал ему, что они есть и молчат, и назвал место, не называя его.

Остального он не знал. Удержит ли меч то, что больше меча, упадут ли цепи, успеют ли смертные — этого не было ни в чьей памяти и ни на одном диске. Он поставил на это свой мир и оставил в подземелье человека с огнем в груди на тот случай, если проиграет.

Мурадин говорил, что проигрывать он не умел. Я думаю, что к тому дню научился: иначе не готовился бы.

* * *

Тронный зал Лордерона круглый. Купол обрушился еще тогда, и в пролом смотрит небо. Сегодня оно синее.

Снег сошел месяц назад. Тот, странный, что два года ложился там, где его не бывает, — в Штормграде, в Хрустальной Песне, здесь. Он растаял за одну неделю, весь сразу, и больше не выпадал.

Между плитами растет трава. Молодая, этого года.

И цветы.

Я не ждала их. Здесь тринадцать лет не росло ничего, кроме бурьяна и того серого, чему нет названия. Эта земля была первой, куда он принес чуму, и последней, откуда она ушла. Друиды говорили — сто лет, может быть, двести.

Они растут повсюду. Мелкие, белые, с желтой серединой. Они лезут из щелей в плитах, из трещин в стенах, из-под обломков купола. Бранн, когда я описала их ему, долго молчал, а потом сказал, что видел такие однажды. На пороге одного сада, под горой.

Я вспомнила то, что слышала от стариков. Когда принц вернулся с севера, столица встречала его цветами. Звонили колокола. Люди стояли вдоль улиц и бросали с балконов розовые лепестки; они падали ему на плечи, на плащ, на черный клинок у пояса. Он шел по ним до самых дверей этого зала.

Лепестки тогда упали на убийцу.

Эти выросли сами.

* * *

Я здесь не одна.

Сильвана стоит у стены, там, где раньше была дверь, и к трону не подходит, сказав, что уже бывала в этом зале и ей хватило.

Утро холодное. Когда она выдыхает, в воздухе повисает облачко пара. Она всякий раз чуть вздрагивает. Прошло два года. Она до сих пор не привыкла.

Ее народ остался ее народом. Они по-прежнему мертвы: меч держал только ее. Многие из них не знают, что с ней теперь делать — с королевой, у которой бьется сердце. Она сама не знает. Она сказала мне по дороге сюда, зло и коротко: «Я десять лет училась быть тем, чем он меня сделал. Теперь учусь заново. Мне никто не обещал, что это будет легче».

Глаза у нее серо-голубые. Я не знала этого. Никто из живых не знал.

Вариан стоит посреди зала, без короны, в дорожном плаще, и смотрит на трон.

Он вырос в этом дворце. Его привезли сюда мальчишкой, ночью, когда Штормград лежал в пепле, а его отец был убит, и король Теренас принял его как второго сына. Он спал в комнате за этой стеной. Он до сих пор помнит, какая из плит в зале скрипит под ногой.

Король Альянса приехал в землю Отрекшихся с тремя гвардейцами. Когда Сильвана встретила нас у ворот, он поклонился ей первым. Я видела, как она растерялась. Это длилось мгновение.

Мы трое пришли сюда не сговариваясь. Так вышло. В этот день, тринадцать лет назад, здесь убили короля Теренаса.

* * *

— Он был младше меня на два года, — говорит Вариан.

Он говорит это не мне и не Сильване. Трону, наверное.

— Меня привезли ночью. Все в этом дворце смотрели на меня так, будто я вот-вот разобьюсь. А он наутро сунул мне деревянный меч и сказал: защищайся. Я его чуть не убил. Он смеялся.

Он подходит к возвышению и останавливается, не дойдя.

— Здесь он убил человека, который меня вырастил. — Пауза. — А потом сделал то, что сделал там. Я оправдал восьмерых за то, что их рукой водили. Его рукой тоже водили, годами. Потом перестали, а он все равно не остановился. А потом остановился так, как никто из нас не смог бы. — Он оборачивается ко мне. — Скажи мне, Джайна. Ты умная. Ты всегда была умнее нас обоих. Что мне с этим делать?

— Не знаю.

— Я должен быть ему благодарен?

— Нет.

Это сказала Сильвана. От стены, не повернув головы.

— Ты ничего ему не должен, король. Он вернул тебе то, что сам отнял. Мне тоже. За это не благодарят. Если вор приносит украденное назад, ему не говорят спасибо. Ему говорят: больше так не делай.

— Он и не сможет, — говорит Вариан.

— Вот именно.

Она выдыхает облачко пара и вздрагивает.

— Я сказала ей однажды, — Сильвана кивает на меня, — «тебе жаль его, не путай». Я думала, жалость к нему — это предательство. Всех, кого он убил. Меня.

Я жду.

— Я и сейчас так думаю, — говорит она. — Мне его не жаль. Мне не станет его жаль, даже если он просидит на тех ступенях до конца времен. Но я стояла там с натянутым луком. Я могла. И я видела, как он подставил шею и сказал: шлем наденет Морн.

Она молчит.

— Я не знаю, как это называется. Это не прощение. Просто я опустила лук. И с тех пор не подняла.

* * *

Я подхожу к возвышению.

Трон стоит, как стоял, — каменный, пустой, с прошлогодними листьями, которые намело на сиденье.

У подножия плиты темнее прочих. Я знаю, что это. Все знают. Сильвана рассказала мне, как он обошел это место, не глядя вниз. Как обходят то, на что нельзя наступить.

Я опускаюсь на колени.

Здесь тоже растут цветы — тесно, один к одному, по самому краю темного, а на самом пятне нет ничего, только голый камень.

Только в одном месте, в самой середине, из трещины, которой раньше не было, поднимается стебель, тонкий, как нитка. На нем нераскрывшийся бутон.

Я долго смотрю на него.

Болвар передал мне его слова. Те, что тот сказал, уже поднявшись, уже взявшись за меч. Болвар повторил их мне наедине, на стене Даларана, и отвернулся, чтобы я могла не следить за лицом.

«Если выйдешь отсюда живым, найди чародейку из Терамора. Скажи ей: она была права. Иной путь был. Я понял это слишком поздно, чтобы пойти по нему. Но не слишком поздно, чтобы его проложить».

И потом, уже в дверях:

«И скажи, что я тогда поддался. У фонтана».

Я не знала, что он помнит. Тринадцать лет, сорок тысяч голосов в голове, шлем, трон, лед. Я была уверена, что там не осталось места ни для чего.

Он помнил снежок.

* * *

Я не умею сложить это в одно.

Он вырезал город. Там были дети. Он убил человека, который учил его держать молот, и человека, который учил его ходить. Он прошел через лес Сильваны и не оставил в нем живого дерева. Он взял десятерых лучших и заставил их открывать ворота тем, кто им верил. Комендант Хейл лежит под обвалом в Страже Зимы. Командор Реллиан умер с улыбкой. Старый орк с обрубленным ухом сказал «нам проще» и остался у подъемника.

Это все правда. Я ничего не убавила.

И он год стоял на колене перед теми, кого ненавидел. Берег города, которые мог взять. Отпускал тех, кого мог убить, — так, чтобы никто не заметил. Отдал себя на то, чтобы тварь, выжигавшая миры, сунула руку в капкан. А когда капкан начал закрываться на нем самом, сказал: ломайте.

Это тоже правда.

Тирион говорит: одно не отменяет другого. Вальден говорит то же, теми же словами; он понял это с мечом над головой. Наверное, они правы. Они паладины, им положено разбираться в таких вещах.

Я не паладин. Я женщина, которая любила мальчика с волосами как солома.

Он был смешной. Он не умел проигрывать. Он хотел спасти свой народ — так сильно, так страшно, что убил его своими руками. А потом, когда от мальчика, казалось, ничего не осталось, то, что осталось, спасло всех остальных.

Свой народ он не вернул. Лордерон мертв. Здесь, на этих плитах, под этим небом, не живет никто. Он спас Штормград, Оргриммар, Луносвет. Дочку бондарева сына, которой теперь девять. Он спас чужих.

Может быть, в этом и был иной путь. Не тот, что он искал тогда: спасти своих любой ценой. А тот, которого он тогда не видел: заплатить самому.

Я не знаю. Мне нельзя верить в том, что касается его сердца.

* * *

Солнце поднялось выше. Пролом в куполе теперь прямо надо мной, и свет падает на темные плиты.

Бутон раскрылся, пока я смотрела в сторону.

Он такой же, как остальные: маленький, белый, с желтой серединой. Он стоит один посреди голого камня, качаясь на ветру из пролома.

Я не срываю его.

— Пора, — говорит Сильвана от стены.

Вариан подходит и останавливается за моим плечом. Долго смотрит вниз, на темные плиты.

— Мой сын спросил на суде, кто будет его судить, — говорит он. — Тирион ответил: он сам. Я тогда подумал, что старик ушел от ответа.

Он смотрит на цветок.

— Теперь думаю, что нет.

Он коротко кладет руку мне на плечо, как кладут товарищу в строю, и отходит.

Я остаюсь еще на минуту.

Я не могу сказать ему спасибо. Сильвана права: за такое не благодарят. Я не могу сказать, что прощаю. Тирион прав: не за чужой счет. Я не могу даже сказать, что он был прав тогда, на дороге, потому что он был неправ, и сам это признал, и это признание стоило ему дороже, чем мне моя правота.

Я могу только рассказать. Все, как было. Чтобы те, кто придет после, знали обе правды и не выбирали из них одну, удобную.

Я рассказала.

Где-то очень далеко, там, куда не смотрит даже звездный, на ступенях перед запертой тьмой сидит человек в зубчатом шлеме. У него пустые руки. Вокруг него лежит иней. Он слышит один голос, свой, и ему непривычно.

У нас весна. Снег сошел. В Штормграде девочка в красном платке учит отца заново смеяться. В степи под Оргриммаром на месте костра взошла трава. У восьми мест, где горели врата, стоят заставы, и на каждой один из тех, кто вернулся. Здесь, в мертвой столице мертвого королевства, цветут цветы.

Для нас зима кончилась.

Для него у нее нет конца. Он сам ее выбрал: чтобы у нас был этот день.

Я встаю с колен. Отряхиваю платье.

У дверей я оборачиваюсь — в этот раз оборачиваюсь — и смотрю на пустой трон, на темные плиты, на белый цветок посреди них.

— Ты поддался, — говорю я. — Я знала.

И ухожу.

Кто есть кто

Плеть

Король-лич — повелитель мертвецов Нордскола; в прошлом Артас Менетил, принц Лордерона.

Кел'Тузад — лич, некромант, первый из слуг Короля.

Ледяная Скорбь — меч Короля-лича, пожирающий души.

Десять героев

Эдрик Вальден — человек, паладин из Штормграда, старший в отряде.

Харгрим Угольный Молот — дворф, воин из Стальгорна.

Джен'ко — тролль, маг льда.

Грона Пепельный Ветер — орчиха, шаманка.

Финкель Искрозуб — гном, чернокнижник.

Таллис Лунная Тропа — ночная эльфийка, лучница.

Охана Высокая Трава — тауренша, друид.

Сейра Рассветная Песнь — эльфийка крови, жрица из Луносвета.

Кассий Морн — рыцарь смерти из Черного Клинка, в прошлом раб Плети.

Лидия Грей — Отрекшаяся, разведчица Сильваны.

Альянс

Вариан Ринн — король Штормграда.

Андуин Ринн — его сын.

Болвар Фордрагон — верховный лорд Штормграда, воспитатель Андуина, пленник Цитадели.

Джайна Праудмур — чародейка, правительница Терамора; в юности возлюбленная Артаса.

Мурадин и Бранн Бронзобороды — братья-дворфы: воин, учивший Артаса фехтовать, и исследователь древностей.

Мара и Элли Вальден — жена и дочь Эдрика.

Орда

Тралл — вождь Орды.

Саурфанг — верховный воевода орков; его сын Дранош пал у Врат Гнева.

Гаррош Адский Крик — молодой орк-военачальник.

Сильвана Ветрокрылая — королева Отрекшихся, свободных мертвецов; в прошлом предводительница следопытов Луносвета, убитая и поднятая Артасом.

Серебряный Авангард и Черный Клинок

Тирион Фордринг — верховный лорд паладинов, владелец Испепелителя, меча Света.

Дарион Могрейн — глава рыцарей смерти, освободившихся от власти Плети.

Тассариан и Кольтира — рыцари Черного Клинка.

Пылающий Легион

Саргерас — падший титан, повелитель демонов.

Кил'джеден — его наместник, создатель Короля-лича.

Мал'Ганис — повелитель ужаса, принесший чуму в Лордерон.

Титаны и их слуги

Пантеон — совет титанов, создателей миров: Аман'Тул, Эонар, Норганнон, Каз'горот, Голганнет и Агграмар.

Алгалон — наблюдатель, который решает, достоин ли мир существовать.

Фрейя, Ходир, Торим и Мимирон — хранители Ульдуара, города титанов.