Зигзаги судьбы - 2.

Глава 1

«О прошлом не сожалей – будущего не бойся!»

«После дождя всегда приходит радуга. После слез – счастье!»

(из народных поговорок)

В Волгограде я живу уже целую неделю. Пока меня прописывают, я ищу работу. Хочется по профессии - библиотекарем, но подходящей пока нет. Мне в этом помогает мой дядя, муж моей мамы Оли. Имея большие связи, даже он не может пока мне найти приличное место работы по специальности. Вот тебе и социалистическая забота о трудоустройстве всех и каждого.

Я помню, как в прошлой жизни брат вернулся из армии и с неделю гулял на радостях, так к нему через день являлся участковый с вопросом, когда тот будет устраиваться на работу, мол, с тунеядцами шутки не проходят.

- Какой я тунеядец! - смеялся брат. – Только форму скинул. Дай почувствовать свободу!

Тот только грозил пальцем и говорил, что будет устраивать силой. Как это, знали многие, побывавшие в таком положении, то есть по принуждению и даже не по специальности, через милицию. Найдут первое попавшееся место и вах! ты уже трудящийся на благо отечества! Потом попробуй откажись или переведись! Как минимум две недели отработки, даже если не хотел. Раз не сделал сам, пойдешь вкалывать по разнарядке. Даже и дворником! Правда специальность у брата была самая распространенная – газоэлектросварщик, поэтому ему не грозило перепрофелирование даже в таком случае. Этих рабочих мест было пруд пруди, везде они были нужны, что на заводах, что в быту. В ЖЭКах например. И, несмотря на это, могло место и не подойти. Он тогда под нашим нажимом, все-таки перестал «валять ваньку» и устроился.

С моей профессией и с моей гендерной идентичностью, можно было бы и повременить с работой, пока не найдется что-то по душе, но я хотела побыстрее "выйти в люди". Сидеть дома уже не было сил.

Город более менее осмотрела, да и что тут оглядывать – кругом только памятники воинской славы, как гражданской так и отечественной войны. Посмотрела руины мельницы и легендарный дом Павлова. Разрушения были видны колоссальные. Как узнала позже из рассказа экскурсовода в местном музее, весь город был в развалинах, почти ни одного целого дома. Видела эти руины в макете, искусно сделанным. Впечатление жуткое, как в кино про апокалипсис. Хотя здесь и был тот самый апокалипсис. Бомбежки не прекращались по неделям. Каждый день! И как тут ещё и люди выжили! Даже гражданские, не только солдаты. И при том не только воевали, но и даже лечили раненых, учили детей! Как это всё уместить в мозгу – не представляла! Но была горда за наших людей. Не потеряли свое человеческое даже в такой ситуации – воевали, жили, любили. Да, это тоже было. Куда без любви! У некоторых это осталось на всю жизнь, вот например, как и у моей мамы Оли и Зиновия Иваныча. Он был в войсках НКВД и сражался здесь со всеми остальными, она же в госпитале. Его разбомбили, но остались медработники, которые как могли, устроили в подвалах отдельные места с лечением раненых. Так и познакомились мои родные и поженились. Ленька, мой брат, родился сразу же после войны, как и я. Мы с ним одногодки. И хотя Зиновий Иваныч был почти на пятнадцать лет старше тетки, она полюбила его, и они после его службы вернулись в город их соединивший. Здесь получили квартиру в центре, и здесь же он вышел в отставку, но связей не потерял. А какие – можно лишь догадываться.

Вот и сейчас использовал их уже для меня.

За это время я успела познакомиться с городом с его обитателями. Город почти миллионник, вытянувшийся вдоль Волги почти на двадцать километров. Всего две большие параллельные улицы и тоже вдоль. Остальные были незначительными по сравнению с центральной – проспектом имени Ленина и Второй продольной улицы или маршала Ерёменко по новому. По ним были протянуты рельсы трамваев и электропровода троллейбусов, самого ходового городского транспорта. Из Волгограда в другую часть его под названием Волгоград-два можно было проехать всего за четыре копейки на троллейбусе и за три на трамвае. Было бы в запасе только время. Центральная площадь со знаменитым фонтаном «Пионерия» был восстановлен лишь частично, то есть показано туристам и гостям города, как выглядел он в бомбежку. Да и вообще места были интересные. Чего стоит только памятник на центральной площади героям гражданской войны, где похоронен сын Долорес Ибарури, Рубен, испанской коммунистки и большим другом СССР.

От высоченной стелы уходит вниз аллея до самой лестницы, которая каскадом спускается на главный дебаркадер города. С него уходят в свои рейсы теплоходики и катера для катания по реке или перевозке жителей на другой берег Волги с его песчаными пляжами. На этой стороне не рекомендовано купаться, много технических отходов от заводов и доков. Там же, на другом берегу, располагаются пионерские лагеря и домики для отдыхающих. Брат возил меня на те пляжи и мне понравились и чистая вода, и горячий почти белый песок. Только не было того сервиса, к которому уже привыкла, ярких лавок и лавчонок с едой и сувенирами, а также зонтов-тентов и лежаков с креслами. Здесь виделись лишь покосившиеся облупившиеся деревянные грибки и иногда выезжали автолавки. Чаще они появлялись в выходные или в праздники, когда был большой наплыв отдыхающих. Тогда было трудно попасть на катерок, возивший горожан туда и обратно. Очереди, как и всегда и везде в это время просто убивали всякое желание, даже поесть или попить. Еду и напитки брали с собой и часто после такого отдыха пляжи были завалены отходами пирушек. Баки стояли далеко и не часто туда отправлялись пляжники, просто закапывали в песок. Туго приходилось уборщикам. Были и такие в то время. Даже домики медпомощи и спасателей с моторными лодками. В этом не откажешь, ведь уже в это время повалил туристический народ не только Союза, но иностранные туристы, в основном соцстран.

Всем хотелось побывать на комплексе «Мамаев курган».

Он был открыт в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году. Об этом долго и много рассказывали в СМИ того времени. Этот мемориал воинской славы был грандиозным сооружением. Чего только стоил памятник «Родина-мать»!

Описать невозможно – это просто надо видеть. Вдоль просторной лестницы наверх к Пантеону славы и памяти, шла гранитная лестница с двумястами ступеней, по числу дней Сталинградской битвы. Постепенно поднимаясь, видишь скульптуры и водоемы, площадки и стены-руины, изображающие останки землянок и окопов после бомбежек. В зале Пантеона в центре расположена рука с факелом огня, как символом вечной памяти потомков о подвиге отцов и дедов. Стены завешены гранитными знаменами с именами всех погибших защитников Сталинграда.

И музыка!

У вечного огня сменяется караул солдат и пионеров.

Потрясающее зрелище, аж до мурашек!

Город же жил своей обычной жизнью тех времен. Люди работали, учились, рожали детей, отмечали праздники и ездили отдыхать, даже за границу. Всё, как и в столице, только в меньшем размере. Такие же люди с такими же запросами и желаниями. Чаще с бытовыми проблемами, то есть где и что можно «достать».

Мне же до сих пор было трудно привыкать к суете и постоянному поиску дефицита и стоянию в очередях.

Мои уже привыкли к ним, а я всё никак не могла притерпеться, приспособиться к этому атавизму советской действительности. Мало уделялось внимания населению, мало отпускалось средств для их воплощения. Магазины, поликлиники, детсады и даже школы – везде столпотворения и везде блат или «волосатая рука».

Вот такой рукой и был мой дядя Зиновий Иваныч. Все-таки он помог устроить меня в библиотеку. Но куда? Не поверите – на студию местного телевидения! Туда срочно требовался на время декретного отпуска сотрудник с библиотечным образованием. Это примерно на полгода.

- Возможно и на год, - как сказали мне в отделе кадров, когда я пришла знакомиться с новым местом работы.

Студия телевидения Волгограда располагалась на самой высокой точке города – на Мамаевом кургане. Там стояла вышка-ретранслятор и тут же находились не только технические помещения, но и творческие кабинеты. Само здание было в два этажа, моя библиотека на втором. Когда я вошла в неё, то была поражена не только её крохотной площадью, но и ужасной захламленностью. Единственное окно еле пропускало свет, стеллажи вдоль стен были до самого потолка и все завалены литературой. Книги, газеты и журналы лежали кое-как везде, даже на полу. Было такое впечатление, что это был склад или подвал, куда без надобности скидывали весь печатный хлам. У окна стоял письменный стол, на нем перевернутый ножками вверх журнальный столик. Стул и кресло тоже были завалены макулатурой.

Я обернулась к смущённой кадровичке. Она осмотрела это безобразие и, пожав плечами, сказала, что если меня не устраивает, то могу отказаться. Я решилась.

- Мне понадобятся ведро и вода, - сказала я.

Тут же она обрадовалась и объяснила, где могу взять тряпки и лестницу для разборки верхних полок.

Целый день я занималась уборкой и изучением своего нового места работы. За это время ко мне заглянуло, по крайней мере, половина работников телестудии, увидеть новую библиотекаршу, представиться самим и посмотреть, чем я тут занимаюсь. Заметив, как корячусь с лестницей, пару молодых парней помогли мне - снимали книги с верхних полок, которые я вытирала от вековой пыли и складывала стопками на полу. Пока я только убирала грязь, но собиралась далее пересмотреть их всех, разложить по подпискам, а переиодику по времени и датам.

Так прошла целая неделя и, наконец, я объявила на летучке, что библиотека открыта.

Первыми меня посетили директор – Владимир Николаевич и главный режиссер Владлен Иосинович. Первый был больше администратором, нежели журналистом, второй творческой личностью и импозантным мужчиной лет пятидесяти. Оба были поражены обстановкой в кабинете: чистота, порядок, уют. Я пригласила их отведать и моего кофе. Они отказались, но обещали обязательно попробовать. Советовали быть острожной с электроприборами, показывая на памятку для всех редакций, в том числе и для моего «закута», как смеясь, обозвала я эту маленькую библиотеку.

Повалил народ. Всем было интересно познакомиться со мной и обновленной библиотекой. Теперь здесь можно было заказать материалы к теме, сделав запись в специальном журнале, взять литературу по карточке, пролистать периодику сидя в кресле и даже угостившись чаем-кофе, если я хотела с кем-то поговорить.

И зачастили ко мне по этому случаю все те, кто заимел в моем лице активного слушателя и возможного советчика. У нас это называлось «нашли себе жилетку». Иной раз, мне приходилось даже разрешать закурить, в особо тяжелых ситуациях. Творческий народ наиболее щепетилен к критике и близко принимает к сердцу любые замечания , как в работе, так и в личной жизни. За это время я успела и сама познакомиться с телестудией. Побывала в специальных помещениях, откуда велись передачи, познакомилась с тремя дикторами – двумя женщинами и молодым мужчиной. Назвался он Владимиром и со временем мы стали приятелями. Женщины же были среднего возраста, а одна даже старше сорока. Выглядели очень хорошо и были профессионалами в своем деле. До телевидения обе работали на местном радио, оттуда и опыт работы со словом.

Я впервые видела «дикторскую» - гримуборную для подготовки к эфиру и отдыха дикторов. Там же обитала и гримерша, тетя Даша, как звали её местные. Когда-то она работала в областном театре, потом перешла на студию. Её все уважали и любили за веселый характер и доброе сердце. С ней я столкнулась уже позже и тоже полюбила. С дикторшами держалась на расстоянии. Они редко кого принимали и сами никого не касались, только по работе. Познакомилась я и с техническим персоналом: с операторами, осветителями и звукорежиссерами. Приходили ко мне за книгами и техники, кинооператоры, монтажеры. Чаще всего я видела редакторов, помощников режиссеров и другую журналистскую братию. Всем хотелось не только взять что-то по делу или желанию, но и просто поболтать со мной, даже послушать моих советов.

Уже через месяц моего устройства, я приобрела кроме приятелей, еще и близкую подругу и даже ухажеров.

Работа на телевидении со стороны казалась легкой, просто сказочной. Сидишь себе в кадре, красивая, и читаешь программу или новости. Но со временем я узнала, как это сложно и трудно держать себя в руках, и не показывать ни взглядом, ни движением, какогО тебе в это время, как ты себя чувствуешь. Могло быть и раздражение и злость, обида или разочарование, но лицо диктора выражает только спокойствие и легкую усмешку, даже просто улыбку зрителю, сидящему перед экраном. И ему всё равно, что там у тебя творится в сердце, ему подавай информацию и хорошее настроение. Он сидит с картошкой и котлетой, с чаем или пивом и смотрит на тебя. Он один на один с тобой и ты это должен понять и держать себя в руках. И улыбаться!

Телеоператор обязан выставить на тебя камеру в самом лучшем кадре, осветитель выставить в лучшем свете, помощник режиссера вовремя подать команду и режиссер пустить всё это в эфир. За всем этим следит выпускающий редактор, отмечая все промахи или хорошую работу команды. Это и есть группа сплоченных одной идеей и одним моментом тех людей, которые сейчас выходят и на ваши экраны.

И если вы не готовы или не можете работать в команде, то вам нечего делать на телевидении. Вот такой девиз этого учреждения.

Разве я могла тогда подумать, что именно здесь развернется моя вторая половина жизни, и она получит новый зигзаг.

Глава 2

Подругу звали Галя, и она работала редактором в отделе писем. Окончив местный педагогический институт филологический факультет, она была пристроена сюда тоже по знакомству. Её старший брат работал в организации, которая оформляла документы в загранкомандировки, и имел доступ к турпутевкам за кордон. Это было по тем временам ооочень выгодное место. Звали его Валера, и был он старше нас на четыре года. По путевке комсомола был определен на эту работу и слыл негласным сотрудником КГБ. Да кто тогда не был тайным соглядатаем этой структуры! Особенно те, кто связан с творчеством или пропагандой, как телевидение, радио и полиграфическая деятельность.

Мы пришлись друг другу как-то сразу, лишь только она вошла ко мне в кабинет. Голубые глаза её и улыбка располагали к себе, и она решительно протянула мне руку:

- Галина. Будем дружить.

- Жанна, - ответила я на её пожатие. – Хочешь кофе?

Она кивнула:

- Хочу.

Мы пили напиток, и я разрешила ей курить.

С тех пор мы сдружились. На работе встречались постоянно, и, наконец, она пригласила меня к себе в гости.

Она жила на улице Двинской в девятиэтажке. Снимала квартиру вместе с мужем инженером «Трансгаза». Кроме того, у неё был сын, пяти лет и он больше проживал у её родителей, нежели с ними. Они с удовольствием забирали его к себе, тем более что и детсад находился рядом.

В её однокомнатной квартире с большой кухней, аж девять квадратов! часто организовывались посиделки. Гости самые разные и от мужа Кости и от Галки. У них было весело, шумно и интересно. Как раз сегодня были приглашены друзья мужа.

Когда я пришла со своим тортиком, как принято, к вечернему чаю, тем более, что после работы да и завтра рабочий день, то меня встретили чуть ли не насмешками. Стол был заставлен пивом и рыбой. Да, здесь никого не удивишь этим закусоном. Рыбы в Волге было много. Нет не так. Рыбы было – МНОГО! Я не очень хотела пить этот напиток, причем еще и на ночь, помня свои потом побегушки, но присела и познакомилась. Сидели трое – её брат Валерий и двое товарищей Кости. Сам он был скорее молчалив, нежели разговорчив, а вот друзья веселы и беззаботны. Один особенно мне понравился. Светловолосый, голубоглазый Слава, он без конца смешил всех анекдотами и рассказами из Бабеля. У него хорошо получался одесский акцент. Там же стоял магнитофон и под популярные мелодии мы еще и танцевали. Тогда входили в моду и были востребованы молодежью песни композитора Тухманова «Электричка» , «а ты люби её, свою девчонку», «Восточная». Это уже позже появилась первая долгоиграющая пластинка «На волне моей памяти», которая лилась не только из приемников и телевизоров, но чуть ли не из утюгов. Открытые окна города, на подоконниках магнитофоны с усилителями – вот тебе и танцплощадка во дворе, где собирались любители гитары, пива и музыки Тухманова.

А пока мы пели вместе с ВИА «Самоцветы»:

- «Как прекрасен этот мир, посмотри…»

И танцевали.

Вечер затянулся далеко за полночь, и я осталась ночевать у Гали. Мальчишкам постелили на кухне, благо было тепло, а мы с ней легли на их семейном ложе раздвижном диванчике в комнате. Своим родителям я предварительно позвонила и обещала утром обязательно сообщить о своем нормальном состоянии. Они тревожились за меня, тем более в новой компании и обстановке чужого города. Здесь также как и везде, было много и негатива, тем более с таким количеством приезжих и туристов. Хулиганка, проституция, воровство и даже гоп-стоп. Обо всем этом мне рассказал брат её Валерий. Он говорил это весело и как-то заинтересовано что ли. Это я потом узнала, что он еще возглавлял «Народную дружину» города. Случаев было у него достаточно. Я же, помня свои девяностые, смеялась про себя:

- Это просто детские игры! Ещё вспомнится и не раз это спокойное время!

Когда мы встали утром, то мужчин уже не было. Они все умотали на работу и мы с подругой спокойно поели яичницу с луком и помидорами и выпили кофе. Добрались до работы автобусом, который шел до самой остановки на телестудию. Предъявив пропуск, прошли на свои рабочие места. Обедать решили в кафе «Эфир», который был тут же, на площади перед студией. Мы постоянно там ели. Готовили неплохо и платили по тем временам приемлемо. Конечно, до полноценного обеда вряд ли дотягивало то кафе, но салаты и бутерброды с пирожками и пирожными было вполне удобоваримы. Им часто пользовались в организации вечеринок студийцев: новый год, восьмое марта, первое мая и конечно, день Победы. Также здесь перекусывали и приглашенные гости, и их было достаточно много.

Я частенько забегала на второй этаж, в режиссерскую, чтобы посмотреть на запись очередного гостя. Это могли быть металлурги и актеры, хлеборобы и рыбаки. Разброс большой. Время областного телевидения начиналось с шести часов вечера и до полуночи. Шесть часов эфира – это очень много. Редакции делились на новостийные и развлекательные. Были тут и молодежная и редакция писем, в котором работала подруга. Она вела пока разборку корреспонденции, отсылая их по инстанциям. В основном это были жалобы трудящихся на произвол ЖЭКа, на магазины, на соседей. Она за несколько лет заимело такое количество знакомства в райкомах, исполкомах и горсовете, что могла достать любую вещь или же позвонить в домоуправление и, представившись, потребовать ту или иную услугу по ремонту в квартире. Правда, этим пользовалась редко, но иным помогала.

Да, тогда слова «Вас беспокоит областное телевидение» имело вес. Попасть под критику журналиста не хотел никто, тем более в кадр. Хотя и сейчас было то же самое, но в связи с инетом каждый мог стать таким корреспондентом, выставляя свои ролики в инстограмм.

Тогда любой работающий на телевидении был чуть ни небожителем, а уж про дикторов и не говорю. По ним равнялись в моде одежды и причесок. У них первых появились модные тогда парики и кофточки «лапша» разных расцветок одевавшиеся под пиджаки. У мужчин строгие прически, не под «хиппи» и обязательные рубашки с галстуками. Хотя разрешались и «водолазки» – такие тонкие трикотажные сорочки под горло стойкой. Но это обычно в передачах развлекательных или молодежных.

Как-то прибежала ко мне подруга с восторгом в глазах.

- Слушай! Объявляют у нас набор на место диктора. Тебе надо идти. Не сидеть же тебе в этом закуте до пенсии. Пока молода – дерзай!

Я слышала такие «утки» еще ранее, но считала, что всё это слухи. Насколько мне было известно, пока не собирались уходить никто из женщин-дикторов. Или мне было просто не до них. В это время начались развиваться наши отношения с Валерием, братом Гали. Она была против, считая его легкомысленным ветрогоном и не парой мне.

- Ты его мало знаешь, - говорила она мне с отчаянием в глазах. – Он не серьезен, часто бросает своих девушек. Зачем он тебе нужен?

Но мне он нравился. Мы с ним закрутили роман. Он действительно был легок, весел и многое знал в литературе. Читал диссидентские издания, часто в распечатках, достал и мне Набокова и Солженицына. Очень хотелось вновь прочитать «Один день Ивана Денисовича» за которого он получил Нобелевскую премию и уехал из Союза. А также Николая Рубцова и Бунина с его «окаянными днями». Ещё в своей прошлой жизни я не оставляла этого автора своим вниманием, теперь же мне он оказался не только запредельным автором, но и запрещенным. За что? За его несогласие с советской властью.

- Барин в литературе, - как назвал его Горький.

Он и в жизни был барином. Об этом читала я в инете, и вообще о многом, что могла найти о нем. Обожала его прозу. Наверное потому, что раскрывалась душа, читая его строки. Хотя чаще всего печальные об утерянной России.

Кроме литературных подарков, Валера был щедрым во всём - от заказанных столов в ресторанах, до полных сумок в гостях, особенно на посиделках. Он познакомил меня и с местными диссидентами: художниками, поэтами, бардами.

Один из них, Иван Переспелов, художник авангардист, устраивал часто в своей квартире самодеятельные выставки работ непризнанных художников импрессионистов. Приглашал своих на вернисаж и кто хотел, приходил со своим вином и гитарой. Из просмотров вытекали вечеринки. Там обсуждались не только искусство, но и политика.

Я слушала их с интересом.

- Вот где ковалось время девяностых, - думала я, прислушиваясь к спорам местного бомонда. – Не только на кухне, но и вот такие встречи, уже тогда начали подтачивать колосс Союза.

Мне жутко нравился этот бородатый, серьезный художник, от которого я многое почерпнула в искусстве живописи, особенно современного направления. В прошлом я не обращала на это внимание и мало понимала, нечасто ходила на выставки. Теперь же впитывала как губка и даже читала литературу по модернизму и импрессионизму, которую он мне давал. Его картины я выделяла из многих и еще позировала ему, когда он приглашал. Два портрета уже висят в моей комнате.

Отец и мать не поняли замысла художника и сказали, что не похожа я на себя. Да и где им было понять, когда там я в виде слегка перекошенного лица с огромными глазами, цвета меда. А рядом несколько пчел и я держу в руках кусочек соты, с которого мед капает мне на обнаженную грудь. Не полностью тот нарисовал её, лишь до соска, на полу отвороте, но она мне очень понравилась. Видимо и художнику тоже.

На вторая картина была в широкополой шляпе и в открытой кофте, спущенной с одного плеча.

- Я запал на твою шею, - говорил он, когда просил оголить плечо. – В тебе много солнца.

Откуда там солнце, я не понимала, но картину забрала, после того, как он вывесил ее на обозрение в своей выставке. Её хвалили все, даже Валера. Он не одобрял моего частого присутствия у Ивана, но молчал.

Сейчас же я стояла перед подругой, которая сватала меня в новую профессию.

- Я боюсь, - прошептала я, в ответ на её безапелляционное заявление.

- Как это? – удивилась она.

- А вдруг не пройду по конкурсу? Вот будет на всю студию позор!

- Дура, ты, Жанка! – засмеялась она. – Перед кем боишься? Перед нашими старыми грымзами? Ты перед таким артистом, не боялась, а тут вдруг. Или всё наврала?

- Нет, правда оценил. Но я и не хотела сама. Только узнала, что могла бы стать. А здесь мне потом работать. Как я буду смотреть в глаза всем?

- Молча! – свела она брови. – Ещё не хватало обращать на придурков внимание. Не пройдёшь – им же хуже! Лучше тебя нет! Вспомни, что ребята говорили. Ты фотогенична и это главное.

Я вспомнила, как меня показали на мониторе в студии операторы, которые тоже симпатизировали мне, и с которыми я была в приятельских отношениях. Иногда они скрывались у меня, чтобы выпить и мы могли сидеть скрытые от глаз начальства. Студийный фотограф, молодой опытный мастер, так даже меня несколько раз фоткал и приносил снимки. Несколько забрала себе. Мои так расхватали враз, и брат Леонид и Жека из Москвы, когда приехала на каникулы. Оба хотели хвастать своей красавицей сестрой. Я была рада их такому отношению к себе. А тут еще и предлагают дикторское кресло. Правда, пока только подруга да ребята операторы с осветителями. Особенно, когда Галка сама растрепала некоторым, что сватает меня на конкурс, то операторы уговаривали:

- Давай, Жаночка! Мы тебя так покажем, столичные обзавидуются!

И я решилась.

Утром, когда въехала на остановку, то увидела на площади перед студией такое количество желающих работать дикторами, что у меня челюсть отпала. Молодые девчонки и ребята до двадцати пяти лет, с высшим образованием – так объявили по радио и телевидению ещё ранее. Здесь была толпа человек в сто и даже больше. Все красивые, оживленные. На нас смотрели с завистью, когда мы, показывая пропуск, проходили на территорию.

Я пробежала на свой второй этаж и тоже встала у окна, который смотрел на ту самую площадь. Вскоре вышли помощники режиссеров и провели толпу во двор, распределив их по группам. Их приглашали по очереди в кабинеты. Мне надоело смотреть за гомонящей молодежью, и я занялась своей работой. Сварила кофе и села читать периодику, чтобы распределить её по картотеке. Тут влетела рассерженная Галка.

- Ты что это тут расселась? – закричала она. – А ну, давай иди представляйся!

Я оторопела.

- Чего кричишь! Охолонись! Не пожар! Хочешь кофе?

-Хочу. Давай.

Она присела за стол, и я налила ей напиток. Хлебнув пару раз, отставила в сторону.

- Ладно. Готова?

Я кивнула.

- Иди. Ни пуха тебе!

- Тьфу-тьфу! – сплюнула я и пошла в кабинеты, где проходили слушания кандидаток.

Решила идти в литдраму (литературно-драматическая редакция. Прим. автора), к строгой, но серьезной режиссерше Веронике Владленовне. Она была среднего возраста, к пятидесяти и её все уважали за профессионализм и за строгость. Пришла она из театра, где числилась вторым режиссером и там ей не давали развернуться и даже считали профнепригодной. Скорее всего она была своевольной и никому не давала спуску. Там еще тот серпентарий! Здесь же она развернулась и стала самым профессиональным режиссером. Хотя сравнивать было не просто, так как деятельность отличалась и при том разительно. Но «наша Ника», как звали её на студии все, кто в лицо, кто за глаза, была и для меня человеком высшего искусства. Не даром ей поручили работать в литдраме и ставить часовые программы, пользовавшиеся успехом не только у телезрителей, но и партийной элиты. А это многого стоит.

Вот к ней я и решилась идти.

- Или она меня берет, или я уже никогда не буду себя пробовать на этом поприще!

Когда вошла, все, кто сидели, чуть не выпали в осадок.

- Ты что хотела? – спросила удивленная Ника.

- Я тоже хочу в дикторы! – улыбнулась я и похлопала ресницами для выразительности.

Они смотрели на меня и молчали. Первой отмерла Ника.

- Даже так? Ну, давай посмотрим на тебя. Что будешь нам читать?

- Стих Тютчева. Пророчество.

Они переглянулись и она кивнула.

- Не гул молвы прошел в народе,

Весть родилась не в нашем роде –

То древний глас, то свыше глас:

-« Четвертый век уж на исходе –

Свершится он – и грянет час!

И своды древние Софии,

В возобновленной Византии,

Вновь осенят Христов алтарь!»

Пади пред ним, о царь России, -

И встань как всеславянский царь!

Я замолчала и смотрела на них удивленных и восхищенных.

- Ты, девочка моя, с таким стихом больше нигде не выступай, - прищурилась Ника. – Скажи спасибо, что среди нас нет сиксотов. А то было бы тебе за такого Тютчева.

- Мне надо было прочитать из букваря «Люблю грозу в начале мая…», - скривилась я обижено.

- Ладно-ладно, - хлопнула она по столу. – Не обижайся. Берем? – повернулась она к коллегам.

Те сказали «берем».

- На второй тур завтра приходи в гостевую комнату. Там будет знакомство с текстом и читка потом перед камерой.

Я поблагодарила и кивнув, вышла, прикрыв двери.

- Следующий, - сказала я и побежала к себе, где меня ждала подруга.

Влетела в прокуренную комнату.

- Могла бы и проветрить, - проворчала я, приоткрывая окно.

- Ну? – уставилась она на меня. – Как?

Я показала большой палец и улыбнулась. Она выдохнула и бросилась ко мне с объятиями.

- Молодец! Я же говорила, что ты пройдешь. Ещё будешь первой, вот посмотришь!

- Завтра новое испытание на камеру и читка текста. Там могу и не пройти. Посмотрим.

Но мое сомнение уже на следующий день развеялось. Как и говорила Галина, я прошла по всем позициям и действительно в первых рядах.

- Голос, улыбка! – рассказывала она, находящаяся в то время в режиссерской, и смотревшая со многими любопытными наш показ.

- И это не мои слова, - хихикала она, на мое удивление. – Это слова и главного и директора. Сказали, что растить нужно свои кадры. Ты подошла по все канонам и на тебя уже имеют виды и молодежка и литдрама особенно. Ника так и сказала, какое породистое у тебя лицо. Классическое. Так что теперь ты будешь учиться владеть словом. И поверь, это очень сложно сидеть перед камерой, когда на тебя смотрят с той стороны, и ты про это знаешь.

Я прислушивалась к её словам, а сама уже понимала, что моя жизнь повернула в другую сторону, сделав новый зигзаг.

Дома я рассказала, что теперь буду делать, и кем они меня скоро увидят.

- Ты же не собираешься бросать свою работу? – спросил отец.

- Нет пока. Буду ученицей какое-то время. Мне надо привыкнуть к новой роли и возможно это станет моей основной профессией. Тем более, что выйдет из отпуска основная библиотекарша и мне все равно придется уйти. Так что, все случилось вовремя. Можете меня поздравить.

Они, конечно, были рады за меня, а я начала трусить. Одно дело хотеть – другое иметь. То ли еще будет!

Глава 3

Валера еще не знал, что я решила поменять профессию. Он с друзьями был в походе по Волге. Их отряд любителей древности, а по нашему «черные копатели», сплавлялся вниз к дельте реки к Астрахани и там искали клады в захоронениях и курганах на той стороне Волги. Делали они такие походняки каждый раз в свой отпуск. Целый год составляли планы, готовились, согласовывали, потом на катерах двигались к местам поиска. Оснащение было соответственным, а вот лишних людей не брали. Ходили своей сплоченной группой, где знали друг друга. Он познакомил меня с ними, и мы понравились друг другу. Я бы тоже хотела с ними пойти, но пока моего отпуска не предвиделось, и при том я работала не постоянно, а временно. Отпусков не полагалось, заменить некому, поэтому Валера поехал сам. Он, честно говоря, не очень-то хотел меня брать, как потом сказала мне подруга. Почему, я узнала вскоре.

Я ждала его и хотела обрадовать своим новым обстоятельством. О его возвращении мне сказала Галка на работе, и я тут же слиняла раньше на полчаса. Забежала в магазин, купила пачку пельменей и бутылку портвейна «777», (три семерки), популярного в то время. Крепкое и сладкое, как он любил. Залетела в квартиру и позвонила два раза. Его позывной. Двери открыла соседка. Увидев меня, как-то скривилась и ушла к себе. Я ткнулась в двери к Валерию и поняла, что она закрыта. Была удивлена, так как он всегда держал её открытой. Постучалась. Тишина. Потом снова. Кто-то завозился за дверью.

- Кто? – услышала я его голос.

- Открывай! – засмеялась я. – Твоя женщина!

Двери не открывались. Я приникла к ней ухом. Там слышались какие-то голоса. Потом щелчок и в щели увидела заспанное и смущенное лицо любовника.

- Привет! – сказал он. – Жанка, иди домой!

Я опешила. Мы стояли и молчали. Потом до меня начало доходить.

- Ты не один? – спросила я по инерции.

- Не один. Иди домой. Завтра я всё объясню.

- Ну, уж нет! – зло сказала я. – Мне и теперь всё понятно. Вот мои подарки. Я действительно пойду домой. Со мной встреч не ищи. Сестре тоже скажу.

- Постой! – крикнул он мне в спину. – Это совсем другое!

Я приостановилась, пожала плечами и выскочила на площадку. Быстро сбежала по лестнице и хлопнула подъездной дверью.

- Жутко и противно! – цедила я сквозь стиснутые зубы. – Зачем мне всё это? Тем более там и не было особой любви. Потянулись друг к другу два одиночества, и нам было хорошо вместе. Одна компания, одни и те же друзья. Ездили на пляжи, загорали, катались по реке на его заграничном катере, ели уху из осетра у браконьеров, пили водку и слушали бардовские песни у костра. Иногда играли в карты. Научили играть в покер. Ставки были небольшие, едва хватало на две трехлитровые банки пива.

Эти два месяца моего с ним бешенного знакомства хватило мне аж до этого момента.

- У него там была баба! – хмыкала я, сидя в вечернем переполненном трамвае. – Вот тебе и подарочек из отпуска! Молодец, Валерка! Спасибо, дружок! Брошенка, выходит? Нет, я такой фасон носить не желаю! Я сама тебя бросаю!

От яростных мыслей кружилась голова, хотелось и плеваться и плакать. Доехав до дома, успокоилась и сделала нормальное лицо.

- Не хватало еще подозрений родных. И так будут вопросы. Ведь звонила и предупреждала, что остаюсь на ночь. Хорошо, что сегодня нет мамы Капы. На дежурстве. А то бы вопросами замучила. Отец лишь удивится, но промолчит.

После переезда сюда они устроились на работу: мать, как всегда в больнице, отца тот дядька муж мамы Оли помог пристроить на «Красный», как тогда называли завод «Красный Октябрь» в автоцех мастером. Пенсия офицера да приличная зарплата давала им возможность поддерживать семью Жеки, пока они оба учились. Те тоже подрабатывали, но летом. Ездили в стройотрядах. Мать ругалась, но запретить не могла.

- Что может понимать будущий хирург в строительстве коровника? – возмущалась она, на что отец успокаивал её и говорил, что всё пригодится в жизни:

- Даже умение строить коровники! – смеялись мы уже вместе.

Сейчас я готовила ужин и остывала от неприятных новостей. Отец лишь посмотрел на меня, но спрашивать не стал. Я тоже смолчала и ушла в свою комнату. Там разложила на постели фото их семейного альбома и рассматривала с интересом и более внимательно последние фотки наших родных. Все знакомые лица, только с другими именами, родством и проживанием. Хотя некоторые жили там же, где жили прежде в моем прошлом. Даже имен не меняли. Видимо они также отрабатывали свои новые жизни. Я как-то об этом не думала, только сейчас пришли мысли о том, что не только я помещена в это время, но и моё окружение выходит тоже. Даже подруги и сослуживцы. Правда, некоторых не знаю вовсе и чем дальше ухожу в годы, тем больше появляются совсем чужие лица. У них второстепенные роли, но они влияют на мое настоящее и возможно даже на будущее. Вот например коллеги студии. Их вовсе не знаю. Работу тоже, кроме библиотеки. Как они будут влиять на меня - покажет время. А пока моя история с Валерой закончилась неудачно. То есть, я вновь свободна?

- Буду осваивать новую профессию, - решила я, залезая под теплое одеяло. Уже по ночам при открытом окне было прохладно, тем более Волга недалеко.

* * *

Доехала до студии вовремя. Едва успела на летучку. Проводилась она по понедельникам, но сегодня была внеплановой, так как нас представляли всему творческому коллективу. Были здесь и еще двое – парень, студент политеха и девушка, из педвуза, студентка иностранного факультета. Его звали Георгий, её Дина. Были они одного возраста и немного моложе меня. Когда назвали мою фамилию и я встала, то по залу пронеслось:

- У-у-у!

И аплодисменты.

Я смутилась. Главный сказал, что нас будут готовить постепенно и кто будет лучше, того и оставят дублерами. Пока будем стажерами. Мне было удобно – рядом и каждый день. Тем более, что меня знали и я знала многих. Прикрепили меня к старой, то есть пожилой дикторше Ольге Павловне, которая и готовила себе замену. Она была диктором еще и на областном радио и поэтому не огорчалась, что уходила.

- До пенсии буду работать голосом, - ответила она на мой вопрос, уходит ли она совсем и когда. – Как только наши наверху (так называли начальников, кабинеты которых располагались на втором этаже здания) дадут тебе добро и посадят в кресло диктора. Так что, чем быстрее войдешь в профессию, тем быстрее я освобожу место.

Она была хорошим наставником: исправляла мои произношения, заставляла читать вслух, ставя правильно ударения, повышать и понижать голос при чтении каждого предложения и даже целого абзаца. Записывали на магнитофон потом слушали и она показывала мне, где были ошибки. Кажется всякому, что за работа такая, сел и читай! А вы попробуйте сами, прочитать напечатанное правильно, да чтобы другие поняли, что ты читаешь, о чем вещаешь, как смотришься при этом. Сто потов сошло за месяц моей учебы.

Наконец меня пригласили прочитать за кадром стихотворение в десять строк в литдраме. Я очень волновалась. Еще больше оттого, что решили меня показать еще и лицом! Всего лишь на начальные пару строк. Потом переход на картинки об осени и на музыкальной заставке. Что я пережила за эти несколько секунд, невозможно описать. Во-первых меня гримировали, потом делали причесон с моими длинными волосами, затем светили, усаживали, настраивали камеру. Гримерша несколько раз пудрила меня, снимая со щек и лба капли пота, которые отсвечивали на экране. Наконец дали добро и я улыбнувшись, как приказали, начала читать стихи Николая Заболоцкого, которые мне трудно было читать, и которые я почти пропела. И мне разрешили такую вольность. Видимо, когда говорила эти строки на репетиции, это и понравилось режиссерше Нике. К тому же, она первая решила показать меня в эфире. Так сказать, первый мазок художника на моем портрете будущего диктора. И возможно ведущего их часовой программы о новостях искусства в городе и области.

Итак, Я – в эфире!

Появляется мое слегка улыбающееся лицо, сложенные перед собой руки, на столике, сплетенные пальцы, откинутое на спинку стула тело в свободном развороте плеч.

- Обрываются речи влюбленных,

Улетает последний скворец.

Целый день осыпаются с кленов

Силуэты багровых сердец…

Переход с меня на картинку с золотом осеннего дерева и мой голос на фоне музыки.

- Что ты, осень, наделала с нами!

В красном золоте стынет земля.

Пламя скорби свистит под ногами,

Ворохами листвы шевеля…

И пошли виды осенних фотографий и музыка. Последние строки, уже за кадром, я произносила певуче растягивая слова.

Мне было очень трудно не запеть. Вы, конечно, догадались, что это рефрен из кинофильма Рязанова «Служебный роман», который еще не был снят и который я видела лишь в своем прошлом. Как так получилось, что именно эти стихи поэта попали потом и в фильм или же наоборот, то знает само провидение. Но что случилось, то случилось. Получилось очень красиво, за что меня хвалили и поздравляли с почином. Пришлось ставить шампанское и торт в литдраме за мое введение в новую ипостась – ведущей на программе. Так объявили все работники этой редакции. Я отнекивалась и уговаривала меня пока оставить учиться.

- Еще не дали добро и мне далеко до диктора, тем более ведущего такой огромной программы, - краснела и бледнела я, слушая веселый разговор моих коллег. Они меня успокаивали и говорили, что будут снимать частями, а не всё вместе.

- За кадром и кадре ты смотришься отлично, - говорила Ника. – А уж голос за кадром, так просто классика. Тем более на музыку. Так что не тупи, мы открываем тебе дорогу в мир телевидения. Другого такого предложения не получишь. Если только тебя не переманят в молодежку. Хотя туда пристраивают парня, Егора, кажется. Им нужен мальчик, нам же подходишь ты. Так что давай, дерзай!.

Что мне оставалось, только кивать и соглашаться.

Так началась моя карьера. И новый зигзаг судьбы.

До нового года я уже появилась в кадре волгоградского телевидения, как Жанна Михайлова. Чаще читала программу передач, или за кадром музыкальных заставок. На новости меня еще не ставили – мало опыта, необходимо было привыкнуть и месту за дикторским столом и к моему лицу жителям города.

Передача «В мире искусства» литдрамы стала своей, то есть меня утвердили на худсовете постоянной ведущей. Я встречалась с художниками и поэтами, с актерами театра и скульпторами. Кроме профессионалов, знакомила телезрителей с самодеятельными авторами, в частности с людьми занимающимися народными промыслами: вязанием пуховых платков, ковроткачеством, поделками из дерева, кожи, камней. Так у меня уже появились первые подарки от этих умельцев, и моя комната стала напоминать музей. Одна вязальщица подарила мне пуховый платок, который я отдала матери. Та была просто в восторге – теплый и красивый.

- Мне все наши в больнице обзавидовались. Особенно тепло по ночам, на дежурстве. Спасибо тебе, дочка!

Я теперь была у всех на устах, то есть у своих родных. Они одобряли мою новую работу.

- Вот тебе и актерская стезя! – говорил, улыбаясь, отец. – Все равно вышло по твоему. Правда, в другой ипостаси, но рядом.

- Что Бог не делает – всё к лучшему, - подтверждала его мысль мать Оля.

Они тоже были рады за меня и горды таким изменениям в моей жизни.

Я пока совмещала мою работу библиотекаря и диктора. Обещала Ольга Павловна, уйти после нового года. То есть я займу её место сразу же за праздниками. Новый тысяча девятьсот семьдесят второй год встречу уже в новой профессии. Кстати и прежняя библиотекарша тоже выходила с нового года. Так что всё пока складывалось нормально. Даже новости, которые я начала читать вместе с Володей диктором.

Случилось это уже в декабре, когда до праздника оставалось две недели. До этого было много прогонов, записей и просмотров. Всё же новости читались живьем и было это ужасно трудно. Даже труднее, если бы читала их одна. Необходимо было подхватывать коллегу в нужном месте и с нужной интонацией и даже при случае, брать ответственность на себя. Если бы с тем что-то могло произойти, например. Все таки живой эфир, и ты не сможешь ни извиниться, ни встать и уйти из кадра, даже если тебе плохо или откашляться, если першит. Меня учили уловкам и как не чихнуть, если свербит нос, как кашлянуть, если хрипит горло, и при этом улыбаться и не подавать виду, что бы с тобой ни случилось.

- Пойми, зрителю всё равно, что у тебя там в жизни. Он хочет видеть тебя, такую спокойную и красивую, и слушать новости, а не твои страхи и чувства, - говорила мне наставница Ольга Павловна. – Так что умей держать себя в руках и будь сдержана во всем, даже если рядом коллега упал в обморок. Режиссер вовремя уберет его из кадра, а ты обязана продолжить и его тексты, как ни в чём не бывало.

Я теоретически понимала, но практики ещё не набрала и всё казалось пока игрой.

- Думать обо всем не нужно и поймешь это потом, когда случится, - смеялась дикторша, видя мое изумление на лице.

- Не забивай себе голову, - говорила мне на мои страхи Галка. – Все придет со временем. Опыт – сын ошибок трудных. Помнишь Пушкина?

Я кивала и боялась. Но уже к новому году освоилась и даже успокоилась. Пока всё шло нормально.

- Еще шаг и я в новой ипостаси. Вот это поворот! – думала я, по вечерам, когда нас отвозили на «развозке» по домам уже во втором часу ночи. Всю дежурную группу. Так было заведено.

- Скоро новый год и моя новая работа диктором Волгоградского телевидения, - радовалась я.

Глава 4

А пока мы готовились к празднику, как среди коллег, так и дома.

Суета на работе была у меня двойная – я сдавала дела бывшей библиотекарше. Её звали Света, и она выходила из декрета. Оглядев мои порядки в помещении, была крайне недовольна и, скривив губы хмыкала каждый раз, когда я показывала ей картотеку, записи в журналах, новые формуляры и отчеты из бибколлектора по новинкам. Я понимала её, всё же я была новой метлой и все уже как бы привыкли к моим порядкам. Теперь же ей необходимо было либо продолжить мои, либо вновь завести свой бедлам.

И как она могла так работать, я не представляла. Хотя бывают такие люди, и я поняла это ещё по своей старой работе в издательстве. Видишь стол своего коллеги, заваленного бумагой, папками, какими-то файлами, и остальным мусором и не понимаешь, как он (она) в нем ориентируется. Стоит сказать, что нужно такой-то текст, как из вороха доставался он самый со скоростью света. Вот такие выверты порядка. Может и у нее также. По крайней мере, никто до меня не жаловался, иначе вылетела бы быстро. Здесь не терпят неумёх. И хотя у неё не было специального образования, только филфак педвуза, она давно работала тут и к ней привыкли. Я могла только пожать плечами и вздохнуть, глядя на мой прежний кабинет. Как-то обжилась тут, и трудно было переходить на новое место. Тем более в святая святых, как мы говорили, дикторскую.

Туда был вход запрещен любому. Даже гости не могли входить без стука. Двери всегда были закрыты. Они могли переодеваться или гримироваться, причесываться, а это не то зрелище, которое могло их устроить. Тем более что необходимо было поработать и с текстом и отдохнуть перед эфиром и после напряженного выхода. Так и было на табличке написано «Без стука не входить». Теперь я получала ключи и могла входить без стука. Мое место определено – я стала диктором телевидения.

Новогодний вечер отмечали, как всегда в том самом кафе, которое было для нас постоянным местом питания. Но не только для нас, также для гостей программ передач. Называлось кафе «Эфир». Мы звали его «кефиром». Любят работники слова переиначивать на свой лад, «коверкать». Вероятно, из-за нудного до зубной боли правила говорить правильно. Вот такая тавтология получилась у меня. Иногда мы говорили «курей» вместо кур, «звОнит» вместо звонИт, «полОжить» вместо положИть. Игра слов и ударений доставляла нам удовольствие и отдых, что ли. Меня постоянно исправляли, и не разрешали говорить неправильно. Все, кому не лень – от редакторов и режиссеров до помрежей. Вначале я стеснялась, смущалась своему просторечью, потом выпрямилась и уже не боялась «сказануть» что-то в эфире. Вот где явна пословица «слово не воробей – вылетит, не поймаешь».

- Следи за собой везде и всегда говори правильно, - учила меня Ольга Павловна. – Не делай себе поблажек. Можешь сказать нечаянно, а это уже тебе минус. По нам равняются даже профессора литфаков. Главное – как сказал диктор радио и телевидения. Для этого у тебя под рукой должен быть постоянно словарь ударений, специально для нас созданный. Это твоя настольная книга.

Я была благодарна своей учительнице и старшему товарищу.

Подруга смеялась надо мной, когда я иногда на автомате исправляла кого-то в разговоре и извинялась. Но мне прощали, так как видели на экране и считали, что я имею на это право.

Особенно это было в её компаниях. Мы зависали по целым ночам в покере. И хотя делалось это не часто, старались играть либо в субботу, либо в пятницу, в выходной, чтобы потом выспаться. И еще это зависело от партнеров. Сложилась определенная компания игроков, и собраться вместе было проблематично, но все же к этому стремились, уж больно азартными были все играющие. Часы летели незаметно. А сколько выпито кофе! Тем более что играли мы в доме одной из игроков Софьи Михалны, дамы лет под сорок, в её огромной квартире со старинной мебелью и картинами. За круглым столом, покрытым зеленым сукном, сидели кружком обычно шесть человек самых приближенных, пили кофе с коньяком и играли. Я никогда не думала, что могу так увлечься картами. Вероятно, азарт был в крови этой Жанны.

Софья Михална была удивительной женщиной – кандидат наук, она преподавала лингвистику в педвузе и жила одна в доме профессора того же института, своего отца. Замужем не была и детей не имела. Родных похоронила и была зациклена, кроме своей работы, игрой в покер и варке кофе. Научила и меня.

О! Это был целый процесс!

Вначале она искала речной мелкий песок, промывала его очень тщательно и по нескольку раз. Затем сушила и вновь промывала, пока он не превращался из грязного в чистейший белый. Ссыпав в специальный холщовый мешочек, хранила его для своего зельеварения, как называла готовку кофе. Кофейные зерна покупала только настоящие, зеленые, арабика. Сушила их, складывала часть на специальную сковородку для этих целей, небольшую, чугунную, засыпав их тем самым песком. Ставила на огонь и внимательно смотрела за появлением на поверхности уже готовых поджаренных зерен в горячем песке. Аккуратно выкладывала их на подготовленное полотенце, слегка перетирала и складывала в кофемолку. Ручную! Не электрическую!

- Кофе терпит только механику. Его надо не автоматически молоть, а перетирать. Тогда будет и запах, и вкус, - говорила она, показывая мне порядок готовки. – Сиди и крути. Войди в это состояние. Напиток требует отрешенности, спокойствия. Тогда он станет божественным.

Потом она варила его в большой джезве на шесть чашек, точно зная, сколько надо засыпать кофе, сколько налить горячей воды. А уж её трижды снимающей посуду и трижды его ставящей обратно, так я даже не сразу ухватила.

- Пена должна быть шапкой, тогда снимай, - усмехалась она на мое - ух, ты!

Не остужая, тут же разливала по чашкам.

- Сахар, коньяк и всё остальное не клади. Пусть каждый делает сам себе по вкусу, - заключала она свое колдовство.

Так и случалось. Она приглашала всех к столу в кухне и каждый сотворял себе кофе: сладкий или с коньяком, с лимоном или горький.

- А если с молоком или сливками? – задавала я ей вопросы по ходу готовки.

- Тогда это будет уже не кофе, а кофейный напиток. Для бутербродов, - усмехалась она. – Для себя можно готовить с чем угодно. Даже угощать другого, если нравится кому твой рецепт. С солью, сахаром, ликером. Сама себе выбирай вкус. Но соблюдай правила основного приготовления. Тогда ты будешь настоящим баристой, человеком готовящим кофе. И хотя с итальянского это слово переводится, как «человек за барной стойкой», всё же его воспринимают кофеваром.

Так я стала баристой для себя, своих друзей и родных. Особенно любил этот напиток мой двоюродный братец Леонид, сын мамы Оли и в прошлом родной брат. Он и привозил мне из своих поездок настоящую арабику. Зеленую, по моей просьбе. В городе было много кафетериев, где варили кофе, но я уже не пила там, готовила себе сама и таскала с собой термос с пол литром напитка. Особенно к моим выходам в эфир, чтобы взбодриться. Угощала своего будущего партнера Володю, диктора, и он хвалил.

Вообще с ним у нас сложились нормальные отношения. Мы симпатизировали друг другу. Он работал здесь уже пять лет и знал всю подноготную студийного клана. Оказывается, мужчины более болтливы, нежели женщины. Особенно, когда выпьют. А выпивали частенько. Мужчины в основном были в технике: операторы, осветители, монтажеры, выпускающие режиссеры и на ПТС (передвижной телестанции), где требовались скорее технические знания, нежели творческие. Но были и редакторы и журналисты. Кроме всего имелись еще инженеры передающего центра, самОй вышки, но это была вотчина уже другой структуры, не подчиняющаяся нам. Скорее начальнику связи, то есть не Комитету по телевидению и радиовещанию, а Министерству связи и коммуникациям. Так что мужчин более чем достаточно. И все работали на одно – выпуск программы областного телевидения и радио. Здесь в этом здании радио не было, они сидели в здании облисполкома и оттуда же велись и передачи, ведь нынешняя студия начала свою работу лишь в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году. До этого работало радио, и поэтому идеологическая точка передач находилась в одном из самых охраняемых зданий города. Телестудию построили в середине пятидесятых и на самой высокой точке – Мамаевом кургане. Так начиналась деятельность телевидения в городе и области.

Сегодня у нас вечеринка, в нашем прошлом - корпоратив, по встрече нового года.

К этому событию я заранее приготовила наряд – платье, доставшееся мне от мамы Оли. Она работала заведующей отделом готового платья в Центральном универмаге, где во время сталинградской битвы был пленен генерал Ф.Паулюс, который и подписал в том подвале капитуляцию от немецкого командования фронтом. Старинная архитектура.

Теперь это было роскошное отреставрированное здание и с такими же поставками продукции, как и везде в таких универмагах, но с некоторым дефицитом, который и расходился нужным и своим людям. А всё потому, что мало. Мне же она достала великолепное платье французской поставки из последней коллекции, как говорится: из чистой шерсти, приталенное, но трапецевидное, до колен, черного цвета, с белой кокеткой. Линия у горловины «лодочка», рукава три четверти. Такое же белое пятно с черной змеевиком застежкой у бедра - имитация овального кармана. Сидело на мне, как влитое, будто просто обволакивало по фигуре, подчеркивая мои выпуклые части. На ногах черные шпильки на высоченном каблуке с острыми носами, как было модно в то время.

Когда я впервые после прошлой жизни надела такие каблуки, то боялась ступить. Отвыкла. Теперь же бегала запросто. На таких шпильках были все мои туфли, да еще и на осенних сапогах. Только зимние купила на среднем утолщенном, боясь упасть. До сих пор боюсь, и с этим ничего не поделаешь – мозг не изменишь. А там хранится, даже такая мелочь. Но, увы! Дьявол кроется именно в мелочах! Тем более что настоящей, как в центре зимы здесь и не было, сплошь потепление и морозы. То плюс, то минус. С утра встаешь и не знаешь, что надевать: то ли легкое пальто, то ли дубленку. Так и с обувью. Сколько сломанных рук и ног знала моя мама Капа! У них как зима, так наплыв покалеченных. Так что я себя берегла. Кроме снега мог пойти и дождь. Холодный, ледяной. Бррр!

Сумку купила такую, в которую залазил бы мой японский складной зонтик – последний писк в Союзе, кроме «болоньи». Его мне и Жеке также презентовала мама Оля. Она вообще стала нашим поставщиком импорта. Кроме сына, конечно. А его девушка Лика вообще работала рядом с будущей свекровью. Так что я даже поставляла некоторые вещи и подруге. Особенно импортное белье. Она вообще по нему западала.

- Мне главное к телу, - вздыхала она, глядя на французские бюсты или трусики, в кружевах, с бантиками и в вышивке. – Еще бы денег побольше.

Но все равно брала. Занимала, но покупала. Вот что значит фобия. Я была, не сказать равнодушна, просто привыкла к хорошему белью еще с прошлой жизни, а теперь и вовсе обеспечена им. Так что оделась на вечер встречи нового года по всем позициям и сверху и снизу на все сто. Кроме всего парфюм «Клема» тоже французский. Не польский, как у многих. Могла и это себе позволить. Любили мои коллеги, прислонившись ко мне или слегка приобняв, вдыхать этот аромат.

- Как от тебя вкусно пахнет, Жанка! – говорили они мне, целуя в щеку или шею.

В нашей творческой среде такие необязательные ласки были в ходу. Вначале я шарахалась от таких поцелуев, потом привыкла и не обращала внимание, хотя слова были приятны.

Вечер удался на славу. Елка с игрушками и огнями, столики на четырех полностью сервированные шампанским, водкой, коньяками, салатами и фруктами. Давали и горячее, и пирожки, если кто хотел плотно поесть. Но в основном пили за окончание года, за достижения и за новые программы.

За нашим столом сидели мы с Галей, да еще двое из молодежки муж и жена. Она журналист он ассистент режиссера. Я знала их мельком, но ребята были отличные, веселые и без закидонов. Выпив шампанского, полусладкого как заказали (мы предварительно обговаривали свой стол), закусили салатом «оливье», как же без него, и танцевали. Музыка была самая-самая! Кто уж лучше наших спецов и звукооператоров может быть!

Конфетти, бенгальские огни и много смеха!

Меня приглашали постоянно. Я не отказывала. Очень хотелось отдаться юности, молодому телу. Я вообще и в той жизни любила и умела танцевать. Даже тут попыталась станцевать танго, как его училась делать с тем самым Колей, моим школьным партнером, но подходящего не нашла. Все мужчины либо плохо понимали мои желания, либо не могла выполнить даже простые движения. Они наступали мне на ноги, извинялись и, в конце концов, переходили на обычные шаркания под музыку.

- Не найдешь себе партнера? – смеялась Галка, глядя на хмурую меня после очередного провожающего кавалера.

- Танцуют плохо. Не умеют. А хочется, - отвечала я в ответ.

- Тут ты не найдешь такого. Хотя…- она посмотрела мне за спину. – К тебе идет самый «страшный человек» нашего города, - склонилась она к моему лицу.

- Кто? – выдохнула я и резко обернулась.

К нашему столику приближался мужчина средних лет, одетый в темно-серый костюм, с белой рубашкой и галстуком с синюю полоску. Высокий, плотный, черноволосый. На холеном его лице ничего нельзя было прочитать. Тем более в черных глазах, глазах в которых не видно даже зрачков. Они сливались с радужкой и превращались в черные дыры. Так, по крайней мере, говорили те, с кем общался этот человек, курирующий нашу организацию, начальник идеологического отдела КГБ Борисов Владимир Павлович. Человек из «желтого дома». Так называли желтое здание этой структуры. В нем же когда-то работал и мой родственник, муж мамы Оли, Зиновий Иваныч. Теперь пенсионер. Но разве бывают бывшими работники этих организаций!

Итак ко мне приближался местный «монстр», которого боялись все без исключения. Он сидел за столом директора и главрежа. Там же сидела и наша Ника. Мы ещё ранее заметили их компанию и не смели даже смотреть в ту сторону, до того момента пока все были трезвы. Потом всё смешалось, и мы перестали обращать на них внимание.

Он поздоровался с нами и, протянув мне руку, пригласил на танец. Как раз было танго. Я опешила, но пошла. Встала в позу - рука на его широком плече, вторая в его ладони. Тут же сразу ощутила её тепло и сухость. Любила такие руки. Мы посмотрели друг на друга, дождались начала и он сделал первое па. Я даже растерялась, потому что он сделал его правильно, то есть по рисунку танца. Я подчинилась в ответ. И он повел. Мы танцевали почти правильно, то есть не классику, но близко к ней.

- Он умел танцевать! – сделала я вывод.

При том легко и непринужденно, несмотря на свой достаточный вес. Плотная его фигура двигалась легко и знакомо. Руки менялись, когда он крутил меня или откидывал на свой локоть.

Глядя на танцующую пару, остановились другие. Нас окружили свои, и начали хлопать. Мы оказались в пустом круге и там же под аплодисменты закончили танец. Он почти не задыхался, я же раскраснелась и немного выдохлась.

Проводив меня на место, поцеловал руку. Посмотрел на меня внимательно и улыбнулся.

- Вы хорошо танцуете, Жанна, - сказала он, и я услышала бархатные нотки его голоса. – Я был счастлив танцевать с такой умелой партнершей и красивой девушкой. Благодарю. Желаю вам всем счастливого нового года! - сказал он и, улыбнувшись еще раз, повернулся и ушел.

Наше руководство вскоре покинуло вечеринку и теперь мы разгулялись по-настоящему, без пригляда «старших товарищей». Веселились вовсю.

- Ты знаешь этого кэгэбиста? – спросила я у Гали.

Она кивнула.

- Что можешь о нем рассказать?

- Зацепил, что ли? – удивленно вскинула она брови.

- Запал, - улыбнулась я. – Пока не знаю почему. Так как? Расскажешь что знаешь?

- Знаю, что он самый «злой волшебник» из наших начальников, - хохотнула она, прихлебывая шампанское.

- Почему злой и почему волшебник? – спросила я.

- Злой потому что без его ведома ничто не выйдет в эфир. А волшебник, потому что многое ему подвластно здесь. Даже в столице о нем знают. Помнишь знаменитое «рыбное дело»? Так вот именно его структура вместе с ОБХСС раскрыла ту аферу. Его участие и разработка операции была отмечена самим Андроповым. Об этом тогда даже мы говорили, и было в столичных СМИ. Правда, не сильно распространялись, но главарей расстреляли. Так что с тех пор он и стал грозой всех цеховиков и браконьеров, заодно и нас теперь курирует.

Я помолчала.

- А в личном плане? Женат, дети? – продолжила я допрос знающей подруги.

- Женат. Она работает в педвузе. Говорят слегка странноватая. Детей нет.

- Что значит «странноватая»? – вскинула я брови.

- Да есть в ней какая-то дикость. Какая - не знаю. Да и никто не знает. Может всё досужий вымысел.

- А лет ему сколько?

- Да к сорока поди катит, - усмехнулась она. – Тебе будет староват.

- Ага! – хихикнула я про себя. – Так таки ты и угадала! Он еще даже моложе меня. Но мне он понравился. Чем, не могу понять, то ли танцем, то ли улыбкой и бархатом голоса. Обволакивал меня как-то, затягивал и я вся к нему потянулась.

Больше я на эту тему вопросов не задавала. От своих мыслей захотелось почему-то кофе. Здесь его не было, но у меня в дикторской на столе стоял термос с моим напитком. Решила сбегать за ним.

- Ты куда? – выбежала за мной подруга, бросив своего партнера в танце.

- Я за кофе. Скоро буду.

Она кивнула и посмотрела на меня как-то странно, будто сомневалась. Я засмеялась и вышла из кафетерия, накинув дубленку на плечи. С большими трудами, на шпильках, дошла до проходной. Было холодно и скользко. Наконец вошла в здание. Там было тихо и только где-то на втором этаже какие-то голоса. Я быстро пробежала в дикторскую и, открыв двери, вошла в кабинет. Скинув дубленку, осмотрела себя в зеркало, подправила макияж и присела за журнальный столик. Налила из термоса горячий напиток и с удовольствием пригубила. Сделав пару глотков начала вспоминать этого особиста с черными глазами и мягкой, обманчивой улыбкой.

- Словно дьявол во плоти, - думала я. – Но, черт возьми, он мне понравился! Что-то в нем есть притягательное!

Тут тихо открылась дверь, и кто-то вошел. Я обернулась и открыла рот. Это был он, собственной персоной!

- Не помешаю? – улыбнулся и двинулся ко мне.

Я не знала что отвечать, как себя вести, просто обалдела от его визита и молчала. Подошел ко мне и поднял за плечи.

- Вот ты какая! - тихо проговорил он и тут же подхватил за голову и, притянув к себе, впился в рот с поцелуем. Я дернулась, но потом поплыла. Такого я не испытывала никогда, разве в юности, при первом поцелуе. Колени подкосились, и он меня уже просто держал в объятиях. Его руки крепко прижимали к себе и я, уже закинув свои ему за плечи и шею, прижималась сама, отвечая ему. Сколько это продолжалось, не могу сказать, но он подхватил меня на руки.

- Теперь ты моя, - тихо, но властно сказал он. – Поедем со мной. Одевайся и выходи во двор. Там будет стоять моя черная «волга». Я буду тебя ждать.

Поставил меня на ноги и быстро вышел.

Я стояла оглушенная, и не могла прийти в себя.

- Что это было?

Через время опомнилась и, быстро одевшись, схватила свою сумку и выскочила во двор. Там, у самых ступеней стояла машина. Когда я спустилась с лестницы, открылась дверь и я села на заднее сидение.

- Двигай! – услышала голос особиста.

Машина заурчала и покатилась по двору. Прошла в открытые для неё ворота и выехала на дорогу, ведущую от студии вниз на Вторую продольную.

Я ехала в никуда.

***************************************

Дорогие друзья!

Я коммерческий автор и поэтому следующая и другие главы Вы сможете прочитать оплатив мои труды. Спасибо Вам за внимание.