Жусан

00 — ЭФИР

«...в Семипалатинской области ожидается ясная погода, температура воздуха днём до тридцати пяти градусов... ветер южный, слабый... Просим жителей населённых пунктов Абай, Бескарагай, Саржал...»

Частота пропала.

ПРОТОКОЛ [Ш-01] — КОЛОННА

Степь. Бивуак у аула. Ночь.

Перловка стыла в котелке. Турсунов сидел на броне, свесив ноги. Каска на колене. Двадцать лет. Семь месяцев срочки. До дома — пять. Шымкент, мать, бешбармак. Двести двадцать три дня.

Колонна встала у аула — того пустого, мимо которого шли днём. Ни стариков на лавках, ни собак на дороге. Разведка доложила: чисто. Жуков кивнул. Ночёвка.

БТР мордой на дорогу, грузовики в линию, тенты нараспашку. Караул — два часа, смена. Обычная ночёвка.

Мотоциклист проехал в полдень. Русский, шлем грязный, номера приморские. Турсунов махнул с брони — проезжай. Тот поднял руку, не сбавляя. Уехал. Уехал.

— Везёт, — сказал Кенже. — Сел и поехал.

Закат лёг на степь — оранжевый, тяжёлый. Полынь темнела. Кенже чистил автомат. Алимов развёл костёр. Запах — пороховая смазка, дым, перловка. Вечер.

Кузнечики замолкли.

Все разом. Как отрезало. Тишина — не степная.

Турсунов поднял голову. Руки нашли автомат. Каска — на голову.

Запах. Из темноты, с ветром. Сладковатый, густой. Как мясо, забытое на жаре.

Рация: «Третий, движение на юге. Метров пятьсот. Много.»

Фары БТР — два конуса по степи. Полынь, камни, сухая земля.

Между ними — фигуры. Десятки. Шли. Раскачиваясь. Из темноты, из аула, из степи. Спецовки, платья, калоши, босые ноги. Щёлкали.

— Стой! — Жуков, в мегафон. — Стрелять буду!

Шли.

Огонь.

Грохот ударил по черепу, по зубам, по рёбрам. Гильзы сыпались на броню — горячие, латунные, со звоном. Турсунов стрелял короткими, по три, как учили. В центр масс.

Фигуры падали. Секунда. Поднимались.

Грудь разорвана — встаёт. Живот открыт — встаёт. Нога подломилась — ползёт на руках. Встаёт.

— В голову! — Крикнул кто-то. Не Жуков. — Только в голову!

Руки прыгали. Мушка гуляла. Очередь — мимо, мимо, попал. Фигура рухнула. Не встала. Но за ней — ещё. Десять. Двадцать. Стена.

Крик справа — из-под грузовика серые руки, по щиколотку, рывок вниз. Алимов. Хруст. Мокрое. Крик на одной ноте — оборвался.

Граната. Вспышка — оранжевая, яркая, на полстепи. Земля дёрнулась. Полынь загорелась на секунду и погасла. Ещё одна. Ещё вспышка.

Далеко, за десять километров, кто-то видит эти вспышки. Маленькие оранжевые огни на горизонте. Мотоциклист. В грязном шлеме. Смотрит и думает — к ним, к людям с оружием.

Не надо.

Магазин — пустой. Последний. Турсунов дёрнул затвор — сухой щелчок. Пальцы — в подсумок. Пусто. Тёплый ствол, горячий кожух. По броне скрежетнули пальцы — серые, скрюченные, снизу.

Хватка за ногу.

01 — СТЕПЬ — ЗАПАХ

«...Абай... Бескарагай... ...не выходить из... повторяю — не...»

Степь, километров сорок к югу от Семея. У грунтовки.

Август. Часа три ночи.

Бак — три четверти. Еда — на пару дней. Вода — две бутылки.

Один.

Спал.

***

Запах разбудил.

Нет. Не разбудил. Просочился в сон, как дым, и сон стал другим. Вместо дороги и ветра что-то сладкое, тяжёлое, мокрое. Так пахнет мясо, забытое в пакете на неделю. Артём поморщился во сне, повернулся, уткнулся щекой в тёплый пластик шлема.

Хватка за ногу.

Через спальник, через ткань. Пальцы. Не человеческие. Человеческие сжимают, эти скребли. Искали. Соскальзывали и хватали снова, как будто не понимали, что уже держат.

Глаза открылись.

Угли костра тускло-оранжевые. Полынь вокруг, чёрные силуэты по пояс. Небо в звёздах, ни облака. И фигура. Не стояла. Ползла. На животе, подтягиваясь руками, волоча ноги. Голова задрана вверх, покачивается, слепая, как у новорождённого щенка.

Запах ударил в полную силу. Гниль, мокрая земля, что-то приторное, как забродивший компот в трёхлитровой банке. Рот наполнился слюной. Желудок сжался.

Попятился из спальника. Вскочил. Рука нашла шлем.

Литой, тяжёлый. Ехал с ним от Владивостока. Пальцы стиснули визор.

Замах.

Удар.

Не как в кино. Тяжело, мокро, с глухим хрустом. Брызнуло в сторону, на полынь, на землю: чёрное, густое. Руки на щиколотке дёрнулись и обмякли. Пальцы разжались.

Тело лежало лицом вниз. Тем, что осталось от лица. Артём стоял над ним в носках, в трусах и майке, шлем в вытянутой руке. Дышал рвано, через рот, потому что через нос было невозможно.

Со шлема на носок, правый, упало что-то. Маленькое, мокрое. С радужкой.

Глаз. Целый. Смотрел вверх.

Артём заорал, коротко, тонко, как девчонка. Дёрнул ногой, отпрыгнул, запнулся о спальник.

— Твою ж. — Выдох. — Чёрт. Срань. Говно.

Каждое слово на выдохе. Руки тряслись. Живот скрутило. Согнулся, упёрся ладонями в колени. К горлу подкатило. Отвернулся. Сплюнул кислым. Ещё раз. Глаза слезились.

Посмотрел на шлем. Визор в тёмном, густом. Вентиляция забита. Обивка внутри мокрая. Шлем, который ехал с ним два месяца, через Россию, через Казахстан.

Посмотрел на тело. Спецовка синяя, выцветшая. Сапоги. На запястье часы, стекло треснуто. Кто-то. Был кем-то.

Пнул. Не сильно, носком, в бок. Злость. Горячая, тупая.

— Как же ты воняешь, — сказал Артём. Голос сел. Горло саднило.

Звук.

Далёкий. Ветер в степи делает странное: шумит полынью, свистит в ложбинах. Но сейчас три часа ночи, и это был не ветер.

Щёлк.

Пауза.

Щёлк. Щёлк.

Ближе. Не один источник, несколько. И между щелчками шарканье. Тихое, ритмичное. Кто-то волочил ноги по сухой траве.

Не медленно. Не нарастая. Как ведро ледяной воды, разом, с головой. Кожа стянулась, волоски на руках встали, яйца поджались к животу.

Рюкзак. У костра. Схватил лямку, зацепилась за камень. Дёрнул. Ткань натянулась. Лямка оторвалась с треском. Вторая держит. Рюкзак на плечо.

Штаны — схватил, натянул на ходу. Ботинки — сунул ноги, не шнуруя. Палатка, спальник, термос, куртка у потухшего костра — некогда.

Бежать.

Мотоцикл в пяти метрах. Ключ в замке. Привычка, от которой отец убил бы. Сел. Шлем, грязный, мокрый изнутри, натянул на голову. В нос ударило гнилью и кислым. Желудок подпрыгнул. Сглотнул.

Стартер. Двигатель кашлянул. Ещё раз.

Завёлся.

Газ.

Фара рубанула степь жёлтым конусом на чёрном. Полынь, полынь, камни. И на краю света фигуры. Три. Пять. Больше. Шли медленно, неровно, раскачиваясь, со стороны аула, того пустого аула, мимо которого он проехал днём.

Руль вправо. Газ до упора. Прочь от дороги, в степь, в темноту. Фара прыгала по кочкам, выхватывая траву и камни. Артём гнал не разбирая. Просто прочь.

Минуту. Две. Фигуры остались позади. Темнота съела их.

Нора.

Переднее колесо провалилось резко, без предупреждения. Руль рванулся вправо, из рук, мгновенно. Мотоцикл заваливался, инерция тащила вперёд, и Артём вылетел через руль.

"Вот зараза" — мелькнуло в голове.

Земля.

Удар плечом. Потом головой: шлем принял, но шею хлестнуло, и вспыхнуло белым.

Темнота.

***

Солнце.

Белое, злое, прямо в лицо. Гул двигателя ровный, знакомый, как пульс. Ветер бьёт в грудь, треплет майку, сушит пот. В воздухе полынь, пыль, нагретый асфальт.

Степь до горизонта. Жёлтая трава, выгоревшая земля. Ни дерева, ни столба, ни тени. Дорога серая лента, прямая, как по линейке. И на ней он: Артём Чернов, двадцать один год, Владивосток. Два месяца в пути. «Сузуки» DR 650 под задницей, тридцать пять в тени, а тени нет.

Пыль на зубах. Полынь, горький сухой запах, забивающий всё. Когда въехал в Казахстан три недели назад, думал, привыкнет. Не привык.

Не думал, ехал. Это он умел лучше всего: не останавливаться. Два месяца назад: порт, двенадцатичасовые смены, тесная квартира с ружейным шкафом у входа и запахом оружейной смазки в прихожей. Кристина, у которой кто-то новый. Не важно. Он сел на мотоцикл и поехал на запад. Сколько хватит бензина. Новосибирск, Павлодар, Семей. Хватило далеко.

Фура, пыльный КАМАЗ с казахскими номерами, тент хлопает на ветру. Артём вывернул на встречку, газанул, обошёл. Водитель посигналил, не зло, по-степному: видел тебя, езжай. Артём поднял руку.

Заправка. Два столба, навес, колонка. Бензин тёплый, лился в бак, парил на жаре. Мужик за кассой, казах в тюбетейке, старый, посмотрел на мотоцикл, на номера.

— Далеко?

— Сам не знаю, — сказал Артём.

Мужик кивнул, бормоча что-то на казахском.

Бутерброд: хлеб, колбаса, купленные вчера в Павлодаре. Колбаса подтаяла, хлеб подсох. Ел одной рукой, крошки на бак, ветер сдувает. Ехал.

***

Аул.

Десяток домов по обе стороны дороги. Глинобитные заборы, ворота из листового железа, тополя с облетающей корой. Артём сбросил скорость.

Пусто.

Ни человека. Ни машины, ни старика на лавке. Двери закрыты, все, кроме одной. Магазин, судя по вывеске: «Продукты» на русском, что-то на казахском ниже. Дверь распахнута, внутри темнота.

Две собаки бродили по дороге, принюхиваясь к земле. Одна подняла голову на звук мотора. Не залаяла.

Жара. Полдень. Все спят.

Артём не остановился.

Дальше колонна. Сначала пыль на горизонте, потом рёв дизелей. БТР впереди, за ним грузовики с тентами, ещё один БТР. Камуфляж, антенны. Шли навстречу, к городам. Не от городов.

Солдат на головном БТР, молодой, каска, автомат поперёк груди, увидел мотоцикл. Махнул рукой: проезжай.

Артём проехал. Колонна грохотала мимо, три грузовика, тенты застёгнуты наглухо. Что внутри, не видно.

Учения. У них тут постоянно.

Остановился на заброшенной остановке, не глуша мотор.

Достал приёмник из кармана куртки, маленький, китайский, купленный в Новосибирске за триста рублей. Привычка от отца: перед каждой охотой прогноз. Крутил колёсико. Музыка, казахская, оборвалась на полуслове. Помехи. Треск. Голос, быстрый, по-казахски, не разобрать. Тишина. Белый шум.

Одна станция, далёкая, еле слышная.

«...в Семипалатинской области ожидается ясная погода, температура воздуха днём до тридцати пяти градусов... ветер южный, слабый... Просим жителей населённых пунктов Абай, Бескарагай, Саржал...»

Частота пропала.

Прогноз погоды. Нормально.

На дороге запах. На секунду, не больше: сладковатый, тяжёлый, незнакомый. Пролетел на скорости, мелькнул и пропал, сбитый ветром и полынью.

Скотина. Дохлая скотина у дороги. Степь, жара.

Поехал дальше.

***

Вечер упал быстро: небо из белого в жёлтое, из жёлтого в оранжевое, потом в тёмно-синее. Степь остывала. Запах полыни стал гуще: не дневной, сухой, а вечерний, маслянистый, с горчинкой.

Артём съехал с дороги метров на двести. До Семея километров сорок. Можно было дотянуть, но солнце село, и гнать по степной грунтовке в темноте: верный способ убить подвеску или себя.

Палатку ставить не стал. Спальник у костра, куртку под голову. Ботинки рядом. Горелка, чайник, чай. Чёрный, крепкий, без сахара.

Карта на коленях, карандаш в зубах. Семей вот. Дальше Караганда, Астана, или на юг, в Алматы. Или обратно, на Павлодар, в Россию. Карандашные пометки от Владивостока, нитка через полстраны. Потёртые сгибы.

Приёмник на камне у костра. Крутил колёсико. Тишина. Все частоты тишина. Одна станция: шипение, и иногда, если прислушаться, голоса. Далёкие, как со дна колодца. Не разобрать.

Выключил. Убрал в рюкзак.

Артём разделся, залез в спальник. Руки за голову. Степное небо чёрное, без единого облака, звёзды крупные, яркие.

Ветер шевелил полынь. Ш-ш-ш-ш. Угли потрескивали. Далеко, может километрах в десяти, выл кто-то. Волк. Собака. Ветер.

Красиво.

Завтра Семей. Нормальная гостиница, горячий душ, еда. Может, задержаться на пару дней. Иртыш, старый город.

Закрыл глаза.

***

Боль.

Сначала темнота, густая, без снов. Потом боль: тупая, пульсирующая, в плече и в голове. Сколько пролежал? Минуту, час? Артём открыл глаза.

Земля. Шлем вдавлен в сухую траву. Полынь и кровь из подкладки. Железо во рту.

Попытался встать. Левое плечо отозвалось так, что потемнело в глазах. Правой рукой упёрся в землю, приподнялся. Голова мокрая. Потрогал. Пальцы тёмные, липкие. Шлем на голове, съехавший на бок, визор треснул. Подкладка воняла чужим и своим вперемешку.

Мотоцикл метрах в десяти. На боку, переднее колесо задрано. Фара горела упрямо, жёлто, била в полынь.

Рюкзак на спине. Одна лямка, вторая обрывок. Стянул. Расстегнул. Бутылка воды, одна. Нож. Фонарик. Аптечка. Документы. Приёмник, кажется, цел. Еда: мятый пакет с сухпайком.

Палатка — нет.

Спальник — нет.

Термос, куртка — нет.

Всё осталось там. У костра. С тем, что ползло.

Артём встал. Плечо пульсировало. Подошёл к мотоциклу. Упёрся ногой в раму, правой рукой за руль. Потянул. Плечо прострелило. Зубы. Потянул ещё.

Мотоцикл встал на колёса.

Прислонил к бедру. Осмотрел. Руль цел, грипса ободрана. Вилка вроде ровная. Шланги сухие, бак не течёт. Указатель чуть меньше трёх четвертей.

С первого не завёлся. Стартер крутил, не схватывал. Ещё раз. Газ до упора. Мотор взревел на третью, и этот звук, ровный, знакомый, был лучше любой музыки.

Заглушил. Сел на землю рядом. Открутил бутылку. Три глотка. Закрутил.

Тишина.

Степной ветер тёплый, с полынью. Движок тикал, остывая.

Цик. Цик. Цик.

Больше ничего. Ни кузнечиков, ни шороха в траве.

Ничего.

И звук. Далёкий. Ритмичный.

Щёлк.

Пауза.

Щёлк. Щёлк.

Ближе.

На ноги. Плечо огнём, но плевать. Рюкзак, лямку через голову, наискось. Левая рука висит. Правой за руль. Нога через седло. Стартер.

Завёлся.

Газ.

Без направления, без мысли, просто прочь. Фара резала темноту жёлтым конусом: полынь, камни, сухая земля. Плечо стреляло на каждой кочке. Визор треснут, правый верхний угол, мир в трещине. Подкладка шлема воняла чужой кровью и своей.

Артём дышал ртом. Не думал. Тело делало: газ, руль, кочка, объехать.

Выехал на грунтовку. Под колёсами ровнее. Стрелка поползла: шестьдесят, семьдесят, восемьдесят. Ветер бил в грудь, в голые руки, в мокрую от пота майку, и холод забирался под кожу всё глубже, потому что куртка осталась у костра, а в августе ночью в степи двадцать градусов. Зубы стучали. Плевать.

Ехать.

Запах изменился. Сухая трава, пыль, ночная прохлада, и что-то поверх. Густое, сладкое. Знакомое. У костра пахло так же. От того, что ползло.

Фара выхватила обочину.

Тела. Два на обочине, одно поперёк дороги. И над ними фигуры. На коленях, согнутые, головы опущены. Руки в тёмном, мокром. Двигались. Челюсти двигались.

Звук, на секунду, пока проносился мимо. Чавканье. Мокрое, густое, как собака жрёт сырое мясо. И хруст, мелкий, хрящевой.

Одна фигура подняла голову. Фара мазнула по лицу: тёмное, блестящее, рот открыт. Что-то свисало с нижней челюсти.

Руль вправо. Объехал тело на дороге. Мотоцикл качнуло. Плечо прострелило до пальцев.

Проехал.

Пальцы на руле белые, сведённые. Горло стянуло. Живот камнем. Ехал. Не мог думать. Не хотел.

***

Вспышка.

Далеко, на горизонте, левее дороги. Оранжевая, яркая. Степь осветилась на секунду, плоская, голая, бесконечная, и погасла.

Тишина.

Потом треск. Далёкий. Сухой. Несколько хлопков, мелких, плоских, едва слышных за мотором. Как кто-то ломает сухие ветки. За километры.

И за ними звук. Глухой, тяжёлый, через землю. Руль завибрировал под пальцами. Воздух толкнул в грудь, слабо, как чужой выдох.

Взрыв.

Артём сбросил газ. Стоял, мотоцикл тарахтел на холостых. Смотрел на горизонт. Ещё вспышка, тусклее, дальше.

Колонна. Днём БТР, грузовики, камуфляж. Солдат на броне, молодой, каска, автомат. «Проезжай.» Шли навстречу, к городам. Военные. Оружие, техника, рация, порядок.

Развернулся.

Ручка до упора. Обратно по грунтовке, в сторону вспышек.

Минута. Две. Запах густой, тяжёлый, с ветром. Луч фары хлестнул по обочине.

Та же картина. Тела в полыни. Фигуры над ними, пять, шесть. Дальше фара не добивала.

И между ними другие. Которые стояли. Просто стояли. Не ели. Не двигались. Головы чуть набок, руки вдоль тела. Раскачивались еле заметно, из стороны в сторону.

Щёлк.

Артём остановил мотоцикл. Заглушил. Тишина. И в тишине щелчки были везде. Впереди, сзади, с обеих сторон дороги. Десятки. Степь щёлкала.

Завёл. Развернулся. Прочь от вспышек. Не к военным. Никуда.

***

Небо посерело.

Восток тёмно-синий, потом серый с розовым. Звёзды гасли. Полынь проступала из темноты, серебристая, седая, по колено.

Артём ехал. Плечо онемело, боль стала фоновой, как шум двигателя. Голова тяжёлая. Пальцы на руле негнущиеся.

Рассвет шёл быстро. Розовое, оранжевое, жёлтое. Первый луч по степи, золото, до горизонта.

Остановился. Снял шлем. Воздух холодный, полынный, свежий. После вони подкладки как глоток воды.

Степь как обычно. Плоская, жёлтая. Трава на ветру. Небо чистое.

Неправильная.

Тихо. Ни птиц. Ни машин на дороге, а грунтовка шла прямо, в обе стороны, и никого. Ни фуры, ни пыли на горизонте.

Дым. Три точки на юге, далеко. Тонкие столбы, еле видные. Что-то горело.

А на дороге, с километр может, фигуры. Маленькие, нечёткие. Шли. Раскачиваясь.

Артём ждал. Солнце поднималось. Фигуры стали видны лучше.

Может, свет их остановит.

Нет.

Шли как шли. Солнце не мешало. Свет ничего не менял.

— Твари, — сказал Артём.

Тихо, хрипло, в пустую степь. Натянул шлем. Поехал.

Пять километров. Солнце жарило, майка липла к спине. Плечо пульсировало. На дороге никого живого. Одна машина, белая «Нексия», казахские номера, на обочине. Лобовое выбито, двери распахнуты.

Тела. Четыре, в пыли, у машины. Не целые.

Артём не остановился. Проехал. В зеркале тела на обочине.

Одно шевельнулось.

Затормозил. Оглянулся.

Рука дёрнулась, скребанула по земле. Плечо приподнялось. Голова вверх, упала, вверх снова.

Тело подтянуло ногу. Упёрлось рукой. Поднялось криво, рывками, как марионетка с обрезанными нитями. Качнулось. Устояло.

Половины лица не было. Двадцать метров, утренний свет, чётко.

Его жрали. Часы назад. А теперь он стоял.

Щёлк.

Газ.

В зеркале фигура на дороге. Не шла следом. Стояла. Качалась.

Кого съели, тоже встают.

Колонна. Взрывы ночью. Солдаты. Если погибли, мёртвые солдаты встанут. С автоматами на ремнях. Десятки.

Не надо к военным.

Не потому что мертвы. Потому что мёртвые встают.

***

Дорога. Степь. Полынь.

Стрелка: семьдесят. Бак меньше половины. Артём считал: расход литров пять на сотню по грунтовке. В баке шесть, может, семь. Хватит километров на сто двадцать. По асфальту — больше.

Куда.

К военным нет. На запад, к Семею, километров сорок. Город. Люди. Или кладбища, морги, больницы. Триста тысяч населения. Сколько из них под землёй?

Назад восток, Россия. Тысяча километров. Бензина не хватит.

Дорожный знак. Жёлтый, покосившийся, пулевые отметины на жести. Стрелка влево:

«Семей — 38 км»

Ниже второй, поменьше. Белый, синяя кайма.

«Курчатов — 62 км»

Артём стоял на дороге. Ветер гнал пыль. Мотоцикл тикал.

Семей: город. Вода, еда, бензин, люди. Или могильник.

Курчатов: закрытый город. Бывший. Атомщики, полигон. Военные объекты. Бункеры.

Бетон. Стены.

Газ. Дорога. Полынь.

***

Курчатов.

Шестьдесят два километра. Стены.

Или назад. На восток. До Владивостока пять тысяч. Бензина — на сто двадцать.

Газ.

Грунтовка вынесла на асфальт, растресканный, но ровный. Руль перестал дёргаться. Стрелка поползла: шестьдесят, семьдесят. Ветер бил в грудь, в голые руки. Майка высохла и снова намокла. Плечо пульсировало на каждой кочке, но кочек стало меньше.

Степь. Та же, полынь по пояс, горизонт ровный, ни дерева. Солнце слева, высокое. Только кузнечики замолкли.

Рассечение под шлемом зудело. Кровь подсохла, стянула кожу. Бутылка одна. Не пить. Рано.

Пустая дорога. Вчера фуры, колонна, мужик на заправке. Сегодня он и двигатель.

Ехал.

Двадцать минут. Тридцать. Дорога прямая, как линейка. Стрелка бака чуть ниже половины. Полынь вдоль обочин серебристая, седая.

Блеск.

На обочине, далеко. Солнце ударило в металл, короткая вспышка. Артём сбросил газ. Прищурился. Визор треснут, правый край мутный.

Машина. Легковая, тёмная, на обочине. Метров пятьсот.

Живые или мёртвые.

Подъезжал медленно, на второй, по встречке. Двигатель бубнил на низах. «Тойота», старая, пыльная, казахские номера. Правое заднее спущено, машина осела на бок. Домкрат под порогом. Запаска прислонена к крылу.

Фигура. На корточках, спиной к дороге. Штаны, куртка, капюшон надвинут. Руки на колесе.

Двигались.

Баллонный ключ в правой. Левой придерживает гайку. Поворот, поворот, ещё. Пальцы уверенные, быстрые. Не скребли. Не искали. Знали, что делают.

Мёртвые так не делают.

Артём заглушил мотоцикл. Тишина. И в тишине тонкий, жестяной звук: музыка. Из наушников. Капюшон покачивался в такт.

Слез. Шлем снял, повесил на зеркало. Воздух ударил в лицо, горячий, полынный, сухой.

Подошёл. Пять метров. Три.

— Эй.

Ничего. Музыка из наушников, тихая, неразборчивая.

— Эй! Слышишь?

Ключ, поворот. Капюшон не дрогнул.

Протянул руку. Тронул за плечо.

Плечо ушло из-под пальцев, вниз и вбок. Нога откуда-то сбоку, под щиколотку. Земля в спину. Воздух вылетел из лёгких. Чужая рука — за ворот майки, рванула к горлу. Баллонный ключ, тёмный, тяжёлый, завис над лицом.

Артём поднял руки. Левое плечо прострелило до пальцев, в глазах потемнело.

Капюшон слетел. Наушники на шею. Волосы тёмные, собранные, выбились прядями. Скулы. Тёмные глаза. Сухие губы. Злые. Испуганные.

Девушка.

Баллонный ключ не опустился. Колено на груди. Лёгкая, но давила точно, в солнечное сплетение.

— Қозғалма! — Быстро, резко. Ещё что-то — по-казахски, сквозь зубы.

— Чего? Я не понимаю, — сказал Артём.

Пауза. Глаза по его лицу, по рукам, по мотоциклу за спиной.

— Ты какого хрена подкрадываешься? — Русский. Чистый, быстрый. — Я тебя чуть не убила. Одна на трассе стою, а он за плечо хватает. Дурной что-ли.

Колено убралось с груди. Встала. Отступила на шаг. Ключ вдоль бедра.

— Вставай.

Артём улыбнулся.

***

Потери: палатка, спальник, термос, куртка, лямка рюкзака.

Вода: одна бутылка.

Бензин: треть бака. Может, меньше.

Плечо — ушиб. Голова — рассечение, подсохло.

Направление: Курчатов.

Не один.

ПРОТОКОЛ [Ш-02] — КЕНАТАУ

Кенатау. Вечер.

Чайник чугунный, тяжёлый, с отбитой ручкой. Заварила крепкий, чёрный, с молоком. Налила в пиалу. Первую себе.

Лепёшки в тандыре поднялись, зарумянились, запахли тёплым и мучным. Двор: утреннее солнце, пыль в столбах света, бельё на верёвке. Куры у сарая, копошатся, клюют, ругаются. Собака у калитки, рыжая, старая, лапы подрагивают во сне.

На кухне чисто. Дастархан расстелен, пиалы стопкой. Конфеты «Рахат» на блюдце россыпью, чуть слипшиеся от жары. Лепёшка горячая, свежая, отломила край.

Халат цветастый, застиранный до мягкости. Фартук белый, с пятном у кармана, которое не отстиралось и не отстирается. Платок хлопковый, повязан не глядя, руки знали.

Тапочки розоватые, с вытертым узором. Ноги знали дорогу: кухня, двор, сарай, колодец — кухня. Каждый день.

Позвонила дочь. Мобильный затрезвонил в кармане фартука: тонко, жестяно.

— Мам, всё хорошо. Я в городе, купила продукты. Завтра приеду.

— Ешь нормально?

— Да мам, ем.

— Папа звонил?

— Нет. А тебе?

Пауза. Пиала в одной руке, телефон в другой. У колодца. Тень от тополя. Ветер сухой, полынный.

— Вчера. Сказал — учения, связь пропадёт.

Пауза в трубке.

— Ну вот. Учения. Лепёшек напеки, ладно?

— Напеку.

Гудки.

Телефон в карман фартука. Допила чай. Ополоснула пиалу. Поставила на дастархан. Поправила конфеты на блюдце.

Вечер упал быстро. Закат густой, оранжевый. Гулнар прошла мимо окна: платок, длинное платье, руки сложены. Вечерний намаз. Тихий голос из-за стены, привычный, ровный, как всегда.

Тапочки мужа — тёмно-коричневые, стоптанные — стояли у двери. Ровно, носками к стене. Берцев рядом нет. Ушёл в них. На службу.

Свои — розоватые, мягкие — сняла у кровати. Ноги гудели. День длинный.

Легла. Одеяло тонкое, хлопковое. Подушка пахла стиральным порошком и чем-то своим, домашним. Закрыла глаза.

Ночь.

Тишина — степная, привычная. Ветер в полыни, далёкий вой, сверчки.

Потом — не тишина.

02 — КЕНАТАУ — ДВОЕ

«...всем, кто слышит. Карантин объявлен... Семипалатинская область... не приближайтесь к населённым пунктам. Повторяю: не приближайтесь к...»

Дорога. Трасса на Курчатов. Асфальт, прямая, степь по обе стороны.

Август. День. Солнце жжёт.

Двое. Её «Тойота» — спущенное колесо. Мотоцикл — треть бака.

Вода — одна бутылка. На двоих.

Плечо не слушается. Голова гудит.

Она меняет колесо. Не оборачивается.

***

Артём встал.

Плечо огрызнулось тупо, привычно. За ночь боль притупилась, стала фоновой, как шум двигателя. Отряхнул пыль с майки. Спина ныла: вчера ободрал об асфальт.

Она уже отвернулась. Вернулась к колесу, присела, затягивала последние гайки. Баллонный ключ: быстро, уверенно, коротким рывком на каждой. Не оборачивалась.

Встала. Хлопнула ладонями по штанам, пыль и ржавчина. Посмотрела на него. Быстро, оценивающе.

Пошла к водительской двери. Села. Ключ в замке. Повернула. Стартер крутил бодро, мотор схватил на мгновение, кашлянул, затрясся. И заглох. Ещё раз. Схватил. Секунда, две. Заглох. Третий раз даже не попытался. Запах бензина из-под капота, едкий, густой.

Она ударила по рулю. Коротко, ладонью.

Открыли капот. Раскалённый металл, запах масла и бензина. Патрубок лопнувший, антифриз выкипел. На блоке белые разводы, под радиатором лужа. Артём посмотрел. Не его профиль: мотоцикл знал, машины нет.

Она тоже посмотрела. Лицо пустое.

— Сиқтыр, — сказала. Тихо, сквозь зубы. Захлопнула капот с силой, по металлу, звук ушёл в степь. Посмотрела на дорогу. В обе стороны. Пустую, прямую, уходящую за горизонт.

— Не подкинешь? Тут село недалеко, километров десять. Мне домой надо.

— Мне в Курчатов.

— По пути. Десять минут крюка. — Пауза. — У меня мать одна дома. Отец — на службе. Я два дня назад уехала за продуктами. Два дня.

Голос не дрогнул. Факты. Расстояние. Время. Спущенное колесо, дохлый движок.

Артём посмотрел на свой мотоцикл. Потом на неё. Мелкая, жилистая, в запылённой куртке. Тёмные глаза, сухие, быстрые, считывающие. Она оценивала его так же, как он — её.

— Ладно. Но едем без остановок. Никому не помогаем по дороге.

Она обернулась. Брови вверх.

— Почему?

— Потому что там жрут людей. Меня пытались схватить, половину вещей бросил пока убегал.

Она посмотрела на него. Секунду, две. Как на ненормального. Потом засмеялась, коротко, резко. Хлопнула по плечу.

— Жрут людей, ну ты скажешь! — Вытерла слезинку. Покачала головой.

Повернулась к машине, открыла заднюю дверь, вытащила рюкзак. Бросила на плечо. Наушники с шеи в карман.

Артём обернулся.

Дорога. Асфальт, марево от жары. И в мареве фигура. Далеко, с километр. Маленькая, тёмная, раскачивающаяся. Шла по центру дороги. Не быстро, не медленно. Шла.

Вторая левее, по обочине. Третья дальше, еле видна в мареве.

Ветер дул от них. К фигурам. Нёс запах: пот, бензин, живое.

— Поехали, — сказал Артём. — Сейчас.

Она оглянулась. Прищурилась.

— Это люди? Может, помогут с машиной.

— Нет. Поехали.

Голос жёсткий, короткий. Не просьба. Она посмотрела на него. На фигуры. На него. Не поверила, но он единственный транспорт. До дома десять километров. Мать одна.

Мотоцикл. Он в седло, правой рукой, берёг плечо. Она за ним. Нога через сиденье, рюкзак поверх его рюкзака, двойной горб на спине. Её руки нашли его пояс. Осторожно. Кончиками пальцев. Еле касаясь — как будто можно не трогать, как будто между ними ещё есть расстояние. Два незнакомца на одном сиденье.

Стартер. Двигатель подхватил с первого раза. Ровный, привычный гул.

«Тойота» осталась на обочине. Фигуры шли к ней. Медленно. Раскачиваясь. Некуда торопиться.

Газ.

***

Грунтовка. Колея, утоптанная скотиной и колёсами. По обе стороны полынь по пояс, серебристая, сухая, горькая даже на расстоянии.

Мотоцикл тянул. Амортизатор просел под двойным весом, на ямах отдавало в позвоночник, в плечо, в зубы, но двигатель работал ровно, тяговитый, надёжный. Артём не гнал. Сорок по грунтовке. На двоих, с двумя рюкзаками — и так достаточно.

Она показывала дорогу. Стучала по правому плечу: направо. Ладонью между лопаток: прямо. Один раз попала по левому. Артём дёрнулся, в глазах потемнело. Она поняла. Больше не трогала.

Через пять минут она прокричала в ухо:

— Как тебя зовут?

— Артём!

— Асем!

Всё. Ни фамилий, ни «приятно». Ветер сожрал слова.

Асем. Артём повторил про себя: Асем.

Ехали к посёлку. К её дому.

Дым далеко, на юге. Два столба, тёмные, жирные, расплывающиеся в жаре. Что-то горело. Большое.

Асем постучала по плечу, показала рукой. Артём кивнул. Видел.

— Пожар? — прокричала она.

Не ответил. Посёлок или нефтебаза, не разобрать.

Остановился. Стянул шлем. Приёмник из кармана, прижал к уху. Треск. Помехи. Одна частота: запись в петле, далёкая, с провалами:

«...карантин объявлен... Семипалатинская область... всем, кто слышит... не приближайтесь к населённым пунктам... повторяю: не приближайтесь к...»

И снова. С начала. Та же запись. Без пауз, без живого голоса. Автомат.

Асем наклонилась.

— Учебная тревога? — спросила тихо.

Забрал приёмник. Убрал. Шлем на голову. Газ.

Степь. Полынь. Жара. Ни птиц, ни кузнечиков, ни шороха в траве. Степь молчала, как ночью, но теперь и днём. Солнце не помогало. Асем не замечала за рёвом двигателя.

Её волосы хлестали по треснутому визору. Тёмные пряди, выбившиеся из-под капюшона. Вибрация мотоцикла шла через два тела, через четыре руки: его на руле, её на его поясе. Тень мотоцикла вытянулась вперёд по грунтовке, длиннее, чем час назад. Солнце сдвинулось.

***

Запах изменился.

Артём почуял первым. Поверх полыни, поверх бензинового выхлопа: что-то сладкое. Тяжёлое. Густое. Знакомое.

У костра пахло так же. От того, что ползло ночью. На обочине, от тел, которые жрали. Запах разложения, который степное солнце выпаривало из плоти и разносило с ветром.

Село показалось за пригорком: десяток крыш, тополя, блеск железных ворот. Грунтовка упиралась в первые дома.

Тело лежало в полыни, метрах в тридцати от первого дома. На боку. Спецовка синяя, выцветшая. Сапоги. Рядом собака. Тоже на боку. Тоже неподвижна. Мухи зелёные, жирные, густым облаком.

Тело было не целым. Артём отвернулся.

Пальцы на его поясе сжались. Резко, до боли, через ткань майки, до рёбер.

— Стой! — Асем дёрнулась за его спиной. Ударила по плечу — правому, к счастью. — Стой!

— Ержан-аға! — крикнула. Голос сорвался. — Это Ержан-аға! Ему надо помочь!

Узнала. По спецовке, по сапогам, по чему-то, что видно только тем, кто знает.

— Ему не поможешь, — сказал Артём. Жёстко. Не сбавляя газ. — К дому. Показывай.

— Стой, тебе говорю!

— Нельзя. Я же говорил. Едем.

Она замолчала. Не потому что согласилась. Потому что тело было не целым, и она это видела. Видела, но не могла вместить. Руки на его поясе, до белых костяшек.

Её рука поднялась. Прямо. Потом налево.

Мотоцикл въехал в село.

***

Тишина.

Не степная. Степная живая, с ветром, с полынным шорохом, с далёким гулом. Другая. Тишина места, где должны быть звуки, но их нет.

Десять-пятнадцать домов по обе стороны пыльной улицы. Глинобитные дувалы, побелённые, с трещинами, с проступающей соломой. Железные ворота, тополя с облезающей корой. Бельё на верёвке, высохшее, выцветшее, жёсткое, забытое. Ведро у колодца, перевёрнутое. Мотоцикл советский, «ИЖ», прислонён к забору, ключ в замке. Детский мяч в пыли, сдувшийся, с вмятиной.

Ни собак.

В степном селе собаки есть всегда. Три, пять, десять. Бродят по дороге, валяются в тени, лают на чужих, грызутся между собой. Без собак село не село. Без собак что-то другое.

Артём заглушил мотор. Тикал движок, остывая. Ветер скрипел железными воротами, ритмично, тоскливо, как маятник. Занавеска в окне ближнего дома шевелилась от сквозняка. Больше ничего.

Ни выстрелов, ни баррикад, ни выбитых окон. Двери закрыты или приоткрыты. Ворота: кто-то прикрыл, кто-то оставил нараспашку. Ни следов борьбы. Ни крови на стенах. Люди не сопротивлялись. Или не успели. Или не поняли.

Асем смотрела из-за его спины. Знакомое село, те же дувалы, те же тополя, те же ворота. И всё другое. Как во сне, когда дом свой, но не свой.

— Прямо, — сказала. Показала рукой.

Стартер. Мотоцикл прокатился по пыльной улице. Остановился у её дома.

Асем слезла. Рюкзак на плечо. Пошла к воротам. Не быстро, не медленно. Ровно. Спина прямая, руки в кулаки.

Артём за ней. Рука нашла нож в кармане. Ни собак. Ни звуков. Он уже знал, что значит эта тишина. Плечо ныло. Смотрел по сторонам — окна, калитки, углы домов. Пусто. Пока.

Её дом. Ворота открыты, двор пустой. Тачка с навозом у стены, одно колесо спущено. Сарай, дверь прикрыта, замок не заперт. Дом: побелённые стены, зелёная краска на оконных рамах, облупленная, в трещинах. Деревянное крыльцо, три ступени. Дверь приоткрыта. Внутри полумрак.

Асем остановилась на крыльце. Вдохнула. Артём видел, как её спина поднялась и опустилась. Одно дыхание.

Вошла.

Он за ней, нож перед собой. Глаза привыкали.

Сени. Запах первым. Всегда первым. Жареное масло, застарелое, впитавшееся в стены. Чай. Ткань, пыль, дерево, побелка. Запах жилого дома — чужого, тёплого, обжитого. Поверх что-то слабое. Еле уловимое. Сладковатое. Ветер тянул сквозняком через дверь, сносил.

Кухня. Дастархан на полу: скатерть расшитая, чашки, пиалы. Мухи над чашками, лениво, привычно. Лепёшка подсохшая, затвердевшая, с отломанным краем. Чайник на плите давно холодный, чугунный, тяжёлый. Конфеты «Рахат» россыпью на блюдце. Банка тушёнки вскрытая, на донышке. Всё как будто хозяйка вышла на минуту — к соседке, к колодцу, к корове. Не убрала. Не вернулась.

Асем присела у дастархана. Потрогала лепёшку. Понюхала, привычный жест, детский, домашний. Положила. Взяла чайник, налила воды в пиалу, мутную, застоявшуюся. Посмотрела на неё. Выпила.

На секунду тишина. Мухи. Солнце через окно, косое, оранжевое, пыльные полосы в воздухе. Дастархан. Конфеты. Чай.

Как будто ничего не случилось. Дом цел. Стены стоят.

Секунда прошла.

Артём стоял в дверях. Смотрел на чужой дом. На дастархан, на конфеты, на чайник. На фотографии в рамках на стене: большая семья, свадьба, школьная линейка, мужчина в форме с девочкой на руках. Ковёр с оленями, советский, вытертый. Занавески белые, крахмальные, с кружевом.

Вспомнил свою квартиру во Владивостоке. Тесная, однокомнатная, пятый этаж. Ружейный шкаф у входа, стальной, зелёный, с навесным замком. Запах оружейной смазки в прихожей, жирный, металлический, с детства. Кристина. Не важно. Пять тысяч километров.

Тапочки у двери.

Одна пара. Мужские. Разношенные, стоптанные, тёмно-коричневые. Стояли ровно, носками к стене, привычка аккуратного человека. Рядом пусто. Ни берцев, ни ботинок. Ничего. Мужчина ушёл в обуви.

Асем прошла мимо них. Мимо кухни, в спальню. Одну дверь открыла. Пусто. Вторую. Пусто. Постель заправлена, подушки стопкой. Вернулась на кухню. Заглянула в окно — двор, сарай, тачка. Никого.

Никого.

— Апа! — позвала Асем. В коридор, в пустые комнаты. — Апа!

Тишина. Мухи. Скрип ворот за окном.

— К соседям ушла, — сказала. Себе. Не вопрос. Утверждение. — К Гулнар-апай ушла. Через два дома.

Артём стоял в дверях кухни. Слушал дом. Слушал тишину за стенами. Ни собак. Запах слабый, сладковатый, под домашним. Ветер пока сносил. Пока.

— Оружие в доме есть?

Асем обернулась.

— Зачем?

— Есть?

— Отцовские. В спальне. — Пауза. Глаза сузились. — Зачем тебе?

— Неси.

Она не двинулась. Смотрела на него. Чужой мужик в чужом доме просит оружие. Потом что-то сместилось. Ержан-аға в полыни. Пустое село. Тишина без собак. Его тон — не просьба, приказ.

Ушла в спальню. Вернулась с двумя ружьями.

ИЖ-27, двустволка, горизонталка, двенадцатый калибр. Дерево тёмное, лакированное, царапина на прикладе. ТОЗ-34, вертикалка, легче, компактнее. Патронташ через плечо, две картонные коробки патронов — «Рекорд», дробь, семёрка.

— Зачем? — спросила снова.

Артём взял ИЖ. Привычная тяжесть в руках, гладкое цевьё под пальцами. Запах ружейного масла, знакомый, детский, из другой жизни.

Озеро Ханка. Рассвет. Камыш, утки, туман над водой. Отец рядом, большой, тёплый, в выцветшем бушлате. Руки на цевье. «Ствол — вниз. Всегда вниз. Пока не видишь цель — ствол вниз.» Голос отца. Пьяный мужик на соседнем скрадке — грохнул из обоих стволов, крик, мат, плеск. Отец, не оборачиваясь: «Видишь? Вот поэтому.»

Артём стоял с ружьём в чужом доме. В Казахстане. Озеро Ханка, пять тысяч километров отсюда. И ещё дальше.

Переломил ИЖ. Два патрона из коробки, красные гильзы, латунь на капсюлях. Вставил. Защёлкнул. Привычное движение, руки помнили.

Протянул ей ТОЗ.

— Умеешь?

— Отцовское. Умею. — Взяла. Пальцы легли привычно. Потом: — Зачем?

Не ответил.

Асем переломила ТОЗ. Два патрона. Вставила. Защёлкнула. Пальцы на патронах точные, быстрые. Не дрожали. Вставила. Защёлкнула.

За окном ветер повернул. Сладковатый запах, тот, что прятался под домашним, усилился. Шёл со двора. Из-за дома. Из-за сарая.

***

Щёлк.

Глухой, костяной. Из-за стены.

Щёлк. Щёлк.

Ветер качнул занавеску в окне напротив. Или не ветер.

Артём поднял ствол. Асем нет.

Вышли на крыльцо. Двор: тачка, сарай, забор. И движение. За сараем, из-за дома напротив, из калитки слева. Фигуры. Медленные, раскачивающиеся. Одежда домашняя — халат, спецовка, треники. Тюбетейка на одном, платок на другой. Босые ноги, тапочки, калоши.

Жители. Бывшие. Соседи Асем.

— Тимур-аға! — крикнула Асем. Шагнула вперёд, с крыльца, ТОЗ стволом вниз. — Тимур-аға, мы здесь! Это Асем!

Первый, мужчина, невысокий, в спецовке, босой, не ответил. Шёл. Раскачиваясь. Голова набок. Руки вдоль тела, пальцы скребли воздух.

Артём схватил её за локоть. Дёрнул назад, на крыльцо.

— Не подходи.

— Да это же Тимур-аға! Ты что!

Мужчина подошёл на пять метров. И Асем увидела. Лицо. Глаза мутные, белёсые, без зрачков. Рот приоткрытый, с чёрным, засохшим. Кожа серая, обвисшая, как мокрая ткань. Шея вывернута. Пальцы на левой руке — не все.

Она замолчала. Рот остался открытым, но слова кончились.

Ветер повернул, и они учуяли. Слепые, все, но шли точно. На запах. Из-за дувалов, из калиток, из-за углов. Артём считал. Восемь. Десять.

Двенадцать.

Артём поднял ИЖ. Прицелился. Инстинкт: центр масс, как на стрельбище, как учил отец по мишеням.

Выстрел.

Грохот, оглушающий в замкнутом дворе. Эхо от глинобитных стен. Дробь ударила в грудь, отбросила назад. Мужчина упал. Полежал.

Начал подниматься.

Спецовка разорвана, на груди мокрое, тёмное. Но он поднимался. Руками упёрся, рывок, встал. Качнулся. Пошёл.

Только голова.

Второй ствол. Прицел выше. Дробь двенадцатого калибра с трёх метров, не точность, а стена свинца. Голова дёрнулась. Тело рухнуло. Не встало.

Переломил. Гильзы вон, дымящиеся, латунные, со звоном по ступенькам. Два патрона из кармана. Вставил. Защёлкнул. Три секунды. Три секунды без оружия.

Асем стояла на крыльце. ТОЗ в руках, стволом вниз. Лицо белое. Смотрела на тело Тимур-аға у ступеней. На дырку вместо лица. На тех, что шли следом.

— Асем!

Что-то переключилось. Асем. Руки подняли ТОЗ сами, раньше головы. Переломила. Патроны. Пальцы тряслись, один патрон упал на ступеньку, подняла, вставила. Защёлкнула.

Грохот. ТОЗ дёрнулся, отдача по худому плечу, она шатнулась, удержалась. Женщина в халате, пожилая, упала. Голова.

Ритм. Выстрел, переломить, гильзы, два патрона, защёлкнуть. Выстрел. Три секунды между выстрелами. Три секунды, когда двор открыт, когда руки заняты латунью и сталью, когда они подходят ближе.

Артём стрелял. Плечо горело. Отдача ИЖ через больное, каждый выстрел как удар молотком в кость. Челюсть свело. Ещё. Ещё.

Один вышел из-за угла, метр, Артём не успел перезарядить. Приклад. В лицо, наотмашь. Хруст. Тело качнулось. Ещё раз, прикладом вниз, по темени. Упало.

Патроны. Щёлкнуть. Выстрел.

Асем стреляла, перезаряжала, стреляла. Руки тряслись, видно, как пальцы промахиваются мимо патрона, как гильза падает на ступеньку, как она поднимает, вставляет. Дробь с трёх метров прощала дрожь.

Одна, молодая, в цветастом платье, босая, вышла из калитки. Асем подняла ТОЗ. Ствол на уровне лица. Палец на спусковом.

Не выстрелила.

Артём шагнул вперёд. Плечом отодвинул Асем. Поднял ИЖ.

Выстрел.

Он не посмотрел на Асем. Перезарядил.

Последний. Переломил ИЖ. Пусто. Перезарядить не успеть. Вышел из-за тачки, вплотную. Нож в висок, мокро, тяжело, с хрустом.

Двор.

Десять тел. Гильзы латунные, в пыли, на ступенях. Запах пороха, крови, гнили слоями, густой, плотный. Плечо Артёма пульсировало, каждый удар сердца отдавал до кончиков пальцев. Шесть выстрелов через больное. Руки подрагивали. Не от страха — от отдачи.

Тишина.

И шарканье. Из-за сарая. Негромкое. Одиночное.

Щёлк.

***

Из-за сарая вышла женщина.

Одна. Невысокая, полная. Халат цветастый, застиранный до мягкости. Фартук, повязанный на поясе, белый, с пятном у кармана. Седые волосы под платком — белым, хлопковым, сбившимся набок.

На ногах тапочки. Домашние. Женские. Розоватые, с вытертым узором. Те, что не стояли у двери.

— Апа! — Асем рванулась с крыльца. ТОЗ вниз, забыт. Голос живой, горячий, ломкий. — Апа! Мы здесь!

Шаг. Второй. К ней. К матери. К халату, к фартуку, к тапочкам.

Артём перехватил. За локоть. Жёстко.

— Стой.

— Это мама! Пусти! Мам!

Женщина шла. Мелкими шагами, чуть переваливаясь. Шаркая. Покачиваясь. Голова набок, руки вдоль тела. Пальцы двигались сами по себе, скребли воздух, как во сне.

Щёлк. Тихо. Ритмично.

Шла на запах. На запах своей дочери.

Асем дёрнула локоть. Замерла. Увидела. Походку. Голову набок, как сломанную. Пальцы, скребущие воздух. Щёлканье тихое, ритмичное, из приоткрытого рта.

Как те, во дворе. Как Тимур-аға.

— Апа, — сказала Асем.

Другим голосом. Не крик. Выдох. Слово, из которого вынули всё, кроме звука.

Пять метров. Тапочки шаркали по утоптанной земле двора. Фартук покачивался.

Четыре метра.

Три.

Асем подняла ТОЗ. Медленно. Ствол пошёл вверх, по сантиметру, как через воду. На уровень груди. На уровень лица. Приклад к плечу. Палец нашёл спусковой.

Секунда.

Две.

Ствол дрогнул. Опустился на сантиметр. Ещё. Ещё.

Ствол опустился. Ружьё повисло в руках, как палка, как чужая вещь.

ТОЗ упал на ступени. Глухо.

Два метра. Руки тянулись. Пальцы скребли воздух. Тапочки шаркали.

Артём перешагнул через Асем. Встал между. Поднял ИЖ.

Один выстрел.

Тело осело. Мягко, как мешок с мукой. Тапочка слетела с ноги. Упало к ступеням, к ногам Асем. Фартук задрался. Платок сбился. Седые волосы веером по земле. Босая ступня серая, в пыли.

Тишина.

Эхо ушло в степь и умерло.

Крик.

Не слово. Звук из горла, из живота, из того места, где слов нет. Животный, тонкий, протяжный. Звук, от которого Артём сжал челюсти до боли в зубах.

Асем повернулась к нему. Лицо мокрое, перекошенное. Мат, русский и казахский вперемешку, быстро, захлёбываясь:

— Ты что сделал?! Сен не ойладың ба?! Это мама! Бұл — мама! Это — мама!

Руки в его грудь. Кулаками, ладонями, костяшками. Маленькие, жёсткие, мозолистые. По груди, по рёбрам, по плечу, по больному, но плевать. Артём стоял. Не отступил. Не перехватил руки. Лицо — каменное. Принимал.

Она била. Слабее. Тише. Кулаки разжались. Ладони замедлились. Пальцы скользили по его майке, грязной, потной, в пороховых пятнах.

Плакала. Тихо. Без звука. Слёзы по щекам, по подбородку, на его майку, на его грудь.

Артём опустил ружьё. Левой, через боль, через огонь в плече, обнял. Правой прижал к себе. Крепко. Молча.

Она дёрнулась. Раз. Два. Обмякла. Лицом в его грудь. Маленькая. Лёгкая. Мокрая от слёз и пота.

— Это уже не она, — сказал Артём. Тихо. В макушку. — Не она.

Не оправдание. Констатация.

Стояли. Двор. Тело у ступеней: халат, фартук, седые волосы, одна тапочка. Тела дальше, десять, в пыли, в гильзах. Мухи, первые, уже садились. Солнце низко, оранжевое, косое. Тени длинные, через весь двор.

***

Артём отпустил первым.

— Надо собираться, — сказал. — Выстрелы далеко слышно. Придут.

Асем стояла. Смотрела на тело у ступеней. На тапочку, розоватую, с вытертым узором, слетевшую с ноги. На босую серую ступню.

— Асем.

Подняла голову. Глаза красные, опухшие, сухие. Выплакалась. Лицо пустое. Не злое, не грустное. Пустое. Как степь.

— Надо собираться.

Кивнула.

Собирали. Артём по списку в голове, по практике, по инстинкту, который проснулся за эту ночь.

Патроны: пересчитал. Две коробки. Одна початая. Сорок. Потратили двадцать два. Осталось восемнадцать. Ссыпал в карман куртки. Ружья — оба, без вариантов.

Еда — из кухни: три банки тушёнки, пакет риса, два килограмма, сухой, в полиэтилене. Хлеб подсохший, но не заплесневевший. Лепёшки четыре штуки, твёрдые. Конфеты горсть, в карман. Соль, пачка. Спички, коробок на плите.

Вода — канистра под раковиной, пластиковая, десять литров. Бутылка ещё одна, полная, в сенях.

Одежда — из шкафа: куртка мужская, военного покроя, тёмно-зелёная, тёплая, с карманами. Великовата, но ночью в степи двадцать градусов, а его куртка осталась у костра. Шерстяные носки — две пары. Одеяло — тонкое, шерстяное, скрутил, перетянул верёвкой.

Асем собирала. Механически. Руки делали: складывала, завязывала, несла. Голова не здесь. Лицо пустое. Глаза сухие. Тело работало, голова — нет.

Она зашла в дом последний раз. Вышла через минуту. Правая рука в кармане. Что-то маленькое. Артём не спросил. Она не сказала.

Грузили мотоцикл. ИЖ вдоль рамы, приклад вверх, перетянули верёвкой. ТОЗ Асем за спину, наискось, приклад сбоку. Сумка с едой на багажник. Канистра привязана к раме, между ногами. Рюкзаки — на спинах.

Артём посмотрел на двор. Тела. Пыль, перемешанная с кровью. Гильзы, поблёскивающие в закатном свете. Тело у ступеней. Халат, фартук, седые волосы.

Не накрыли. Не похоронили. Времени нет.

***

Мотоцикл стоял у ворот. Закат оранжевый, густой, разлитый по горизонту. Степь розовела.

— Мне в Курчатов, — сказал Артём. — Закрытый город. Бункеры, стены. Ехал туда, когда тебя встретил.

Асем стояла у ворот. Смотрела на дом. На крыльцо, на дверь, на окна с зелёными рамами. В последний раз.

— Отец говорил, — сказала. Тихо. — Если совсем плохо — Курчатов. Там укрытия.

Отец. На службе. Не вернулся. Его тапочки у двери, коричневые, стоптанные, ровно. Его берцев нет. Его ружья с ними.

Артём не спросил. Она не сказала.

— Поехали.

Мотоцикл. Он в седло. Она за ним. Руки нашли пояс.

На этот раз всей ладонью. Крепко. Пальцы не осторожничали.

Стартер. Двигатель взял. Газ.

Грунтовка вынесла на асфальт, растресканный, но ровный. Стрелка поползла: шестьдесят, семьдесят. Ветер бил в грудь, в голые руки, в лицо через треснутый визор. Закат жёг глаза.

Степь. Полынь серебряная в закатном свете, до горизонта. Воздух без гари, без гнили, без сладкого. Первый чистый воздух за день. Пах полынью, пылью, остывающей землёй.

Дорога на Курчатов.

***

Приобретено: 2 ружья (ИЖ-27 + ТОЗ-34), 18 патронов (12 кал., дробь №7), еда (тушёнка, рис, хлеб, лепёшки), вода (10 л + бутылка), куртка тёплая, одеяло, носки, спички.

Потеряно: «Тойота» (брошена на трассе). Мать Асем. Отец — не вернулся.

Бензин: четверть бака. Может, меньше. Нужна заправка.

Плечо — хуже (шесть выстрелов через больное). Голова — терпимо.

Направление: Курчатов.

Двое.

ПРОТОКОЛ [С-01] — АРАЙ

Семей. Квартира. Третий этаж.

Олжас сидел на кухне. Чай остыл. Чайник остыл. Электричества нет. С утра.

За окном город. Тёмный. Ни фонарей, ни окон. Дым — три столба на горизонте, жирные, чёрные. Что-то горело у вокзала. Горело давно.

Крики были днём. К вечеру стихли. К ночи тишина.

Олжас не выходил. Дверь на ключ. Потом на засов. Потом шкаф к двери. Книжный, тяжёлый, полки с учебниками физики. Пригодились.

***

Арай стояла в углу.

Семь лет. Маленькая, тонкая. Халат с мишками, жёлтый, с пятном от вишни на рукаве. Его подарок, в марте, на день рождения. Мишки розовые, с бантиками. Улыбаются.

Стояла в углу спальни. Лицом к стене. Руки вдоль тела. Маленькие серые пальцы скребли обои. Тихо, ритмично.

Щёлк.

Маленький. Детский. Тоньше, чем у взрослых. Как щелчок пальцами у ребёнка, который ещё не научился щёлкать по-настоящему.

Щёлк. Пауза. Щёлк-щёлк.

***

Она пришла из школы. Вчера. Или позавчера. Олжас потерял время. Бросила портфель в прихожей, разулась. «Папа, я есть хочу!» Как всегда. Тонкая, тёмные косички. Как мать. Мать умерла три года назад. Рак. Тихо, долго, в больнице. Двое с тех пор. Олжас и Арай. Двое.

Потом температура. За час тридцать девять. За два — сорок. Кожа влажная, серая. Глаза мутные, плывущие.

Олжас звонил в скорую. Занято. Ещё. Занято. Ещё. Линия мертва.

К ночи Арай перестала говорить. К утру перестала дышать.

Олжас сидел на краю кровати. Держал за руку. Маленькая. Горячая. Потом тёплая. Потом холодная. Потом серая.

***

Через час, или через два, она встала.

Медленно. Руками по простыне, по одеялу. Рывками, неуверенно. Как маленькая. Как когда-то в кроватке: цеплялась за перила, подтягивалась, вставала на ножки.

Встала. Качнулась. Голова набок. Глаза мутные, белёсые, без зрачков. Рот — приоткрытый. Пальцы скребли воздух.

Щёлк.

Олжас не двинулся.

Арай повернулась. Не к нему — к стене. Пошла в угол. Маленькими шагами, шаркая тапочками по ковру. Встала. Лицом к обоям.

И стояла.

***

Олжас сидел на стуле у двери спальни. Открытой. Лунный свет — серый, холодный — лежал на полу, на ковре, на маленьком силуэте в углу.

Халат с мишками. Тонкие плечи. Тёмные волосы. Пятно от вишни на рукаве.

Щёлк. Тихий, детский, ритмичный.

Не атаковала. Не повернулась. Стояла в углу.

Лицом к обоям.

Олжас вспомнил. Месяц назад. Не слушалась, кричала, топала ногой. Он сказал: «В угол. Стой и думай.» Стояла три минуты. Заплакала. Он обнял, она обняла, всё прошло. Вишнёвый сок на рукаве.

Стоит в углу. Ждёт. Пока отпустят.

***

Рассвет. Серый, без солнца. Свет водянистый, слабый. За окном дым, далёкий. Запах из подъезда: сладковатый, густой, тяжёлый. Из квартир. Из-за дверей.

Олжас встал. Колени хрустнули. Ноги не слушались. Всю ночь на стуле.

Подошёл к двери спальни. Арай стояла в углу. Не шевелилась. Щёлкала. Тихо, ритмично.

Взялся за ручку. Дерево прохладное, гладкое.

Закрыл дверь. Тихо. Без хлопка.

Щёлканье глуше. Через дерево, через стену. Но слышно.

Рука на двери. Пять секунд. Десять.

Убрал руку.

К выходу. Обулся. Куртка. Ключи от квартиры в карман. Не по привычке. Чтобы вернуться.

Вышел. Дверь закрыл на два оборота. На лестнице тишина. Внизу тёмное пятно на ступенях, засохшее.

Вышел на улицу. Утро. Дым. Пустой город. Далёкое щёлканье: из подъездов, из окон, из-за заборов.

Олжас пошёл по улице. Пятьдесят пять лет. Учитель физики. Вдовец. Отец.

Ключи в кармане. Дочь — в углу. Стоит. Ждёт.

Он вернётся.

ПРОТОКОЛ [Ш-03] — ЖУЧКА

Двор. Утро. Запах: навоз, пыль, сухая трава, хозяйские руки.

У крыльца миска: каша, вчерашняя, подсохшая. Вылизала. Вода из ведра тёплая, мутная.

Дети бегали по двору, двое. Мяч бил в железные ворота, гулко. Смех. Маленькие руки по голове, за ухом, по спине. Хвост по земле, тук-тук-тук.

Хозяин вышел на крыльцо. Сапоги, спецовка, кепка. Запах: табак, пот, масло. Знакомый. Безопасный.

— Жучка, кетші.

Хлопнул по колену. Подошла. Ладонь по голове, за ухом. Жёсткие пальцы. Привычные.

***

Вечер. Дети в доме. Хозяин в доме. Дверь закрыта. Свет в окне жёлтый, тёплый. Голоса мягкие, далёкие, привычные.

У крыльца. На боку. На своём месте. Закрыла глаза.

***

Запах разбудил.

Чужой. Густой. Мокрый. Не степной. Шерсть на загривке встала. Ноздри раздулись, быстро, ещё раз.

Калитка скрипнула. Шаги волочащиеся, тяжёлые. Много.

Крик из дома. Короткий. Звон стекла. Ещё крик — детский, тонкий, на одной ноте.

Тишина.

Чавканье. Хруст. Мокрое.

Прижалась к земле. К крыльцу. К дому. Не лаяла. Не скулила. Лежала.

***

Утро. Тот же двор. Солнце. Пыль. Мух больше, чем вчера. Гудят.

На ступенях — тёмное, липкое, засохшее.

Миска пустая. Хозяина нет. Детей нет. Дверь открыта. Внутри запах. Тот, густой, сладкий.

Ждала. День. Второй. Лужа у колодца, мелкая, тёплая. Лакала. Ждала.

На третий день пошла.

Не от двора. От дома. По дороге. Куда — не знала. Ноги несли. Задние тяжёлые. С каждым шагом тяжелее. На пятом километре подогнулись. На шестом перестали.

Легла. Полежала. Передними вперёд. Подтянулась. Ещё раз. Ещё.

Шла. На передних. По асфальту. Когти скребли, сухо, ритмично. Задние волочились, шерсть стёрлась, кожа содралась до мяса. Клочья шерсти по асфальту. Рёбра под кожей, считай каждое. Не останавливалась.

Полынь. Жар. Пыль. Степь.

Остановилась. Легла на бок. Закрыла глаза.

Тишина. Мухи. Ветер.

Встала. Передние лапы скребли. Задние волочились. Челюсти двигались, мелко, сухо. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Шла.

03 — ПОСЁЛОК — ЛИЦА

«...район Курчатова... карантинный коридор... Полигон... повторяю: не приближайтесь к зоне Полиг...»

Дорога на Курчатов. Асфальт, трещины.

Закат. День первый, всё ещё первый.

Бензин: стрелка у красного. Патроны: восемнадцать. Вода: канистра.

Плечо: хуже. Глаза слипаются. Тридцать шесть часов.

Двое.

Она молчит.

***

Степь горела закатом.

Не огнём, светом. Полынь вспыхнула оранжевым, потом красным, потом медным. Тени легли длинные, от каждого куста на восток, через дорогу, до горизонта. Солнце висело низко, тяжёлое, распухшее. Жалило в глаза через треснутый визор.

Артём моргнул. Моргнул ещё раз. Веки чугунные.

Дорога плыла. Руль плыл. Стрелка спидометра, шестьдесят, плыла.

Плечо пульсировало. Шесть выстрелов через ушибленную кость: отдача двенадцатого калибра, каждый раз молотком по плечевому суставу. Боль стала фоновой. Не боль, присутствие. Тупое, ритмичное, в такт двигателю. Пальцы левой руки немели. Артём шевелил ими: один, два, три, четыре. Слушаются. Пока.

Тридцать шесть часов. Или больше. Ночь у костра, не сон. Рассвет: дорога, заправка, аул, мужик в тюбетейке. Полдень: «Тойота», Асем, баллонный ключ. День: село, бой, двенадцать тел, гильзы в пыли, одна тапочка. Закат: дорога. И дальше. Всё ещё дальше.

Асем молчала за спиной. Руки на поясе, всей ладонью, крепко. Лоб между его лопаток. Не спала. Дышала ровно, глубоко. Пальцы на поясе, крепко, неподвижно.

Бензин. Стрелка лежала на красном. Не ползла. Лежала. Артём посмотрел на степь. До горизонта ни дома, ни столба, ни дерева. Полынь, пыль, закат. И пусто.

Мотоцикл стучал по трещинам. Асфальт: заплатка, яма, заплатка. Каждая, удар в плечо. Каждая, молоток. Глаза закрывались.

Нет.

Открыл. Моргнул. Дорога. Асфальт. Закат. Ехать.

***

Посёлок вынырнул из степи. На закате расстояния путаются, горизонт скачет.

Запах первым. Навоз, сухая трава, нагретое железо. Потом крыши. Железо, шифер, тополя. Дворов двадцать, может, чуть больше. По обе стороны дороги заборы, калитки, сараи.

Артём сбросил газ. Пятьдесят. Сорок.

Фигуры.

У забора, слева. Одна. Стоит. Не двигается. Спиной к дороге, лицом куда-то в степь. Руки вдоль тела. Голова набок.

Вторая правее, у тополя. Тоже стоит. Тоже лицом от дороги.

Третья в проёме калитки. Четвёртая посреди двора, как врытый столб.

Мотоцикл проехал мимо. Тридцать километров в час. Двадцать. Двигатель ревел, выхлоп хлестал, и ничего. Ни одна не повернулась. Ни одна не дёрнулась.

Как столбы.

Артём остановился у крайнего дома. Заглушил двигатель.

Тишина.

Двигатель затихал: тик, тик, тик. Ветер гнал пыль по улице. И щёлканье. Тихое, ритмичное, с нескольких сторон. Щёлк. Пауза. Щёлк-щёлк.

Слез. Ноги чужие. Тридцать шесть часов без сна. Выпрямился, плечо огрызнулось. Асем слезла за ним, молча. ТОЗ наискось за спиной, привычно, будто всю жизнь так ходила.

— Бензин, — сказал Артём. Тихо. — Нужна канистра и шланг. Сольём из машины.

Она кивнула. Глаза на фигурах.

— Они стоят.

— Да.

— Почему?

Не ответил. Потому что не знал.

Пошли по улице. Артём с ИЖом в руках, стволом вниз. Асем за ним, в трёх шагах. Обходили фигуры по дуге, пять метров, шесть. Те стояли. Не оборачивались. Щёлкали.

Запах ближе. Гниль, мокрая земля, что-то химическое. Не такой густой, как в ауле. Выветрился. Старый запах. Эти стояли давно.

***

Первый гараж: железные ворота, приоткрытые. Заглянул. Темнота, масло, ржавчина, мышиный помёт. Пусто. Ни машины, ни канистры.

Второй через два дома. Ворота нараспашку. Внутри «Москвич», светло-зелёный, на кирпичах. Без колёс. Капот поднят. Рядом верстак, инструменты россыпью. На полу масляные пятна, бетон в трещинах.

И канистры. Две. Пластиковые, жёлтые, двадцатилитровые. На полке у стены, а сверху набор гаечных ключей, отвёртки, плоскогубцы. В картонной коробке, засаленной, с оторванным клапаном.

Асем шагнула вперёд. Взяла коробку, тяжёлую, металл звякнул внутри, переставила на деревянный ящик у верстака. Ящик скрипнул под весом. Сняла канистры. Открутила крышку, понюхала.

Пустые.

Артём выглянул на улицу. Третий дом: «Жигули», пятёрка, белая, пыльная. Стояла во дворе, передом к воротам. Бензиновый двигатель.

Шланг нашёлся в том же гараже. Резиновый, чёрный, метра полтора. Обрезок, с трещиной на конце. Годится.

Пошли к «Жигулям». Во дворе никого. Фигура стояла у соседского забора, через дорогу. Спиной к ним. Лицом в степь. Не шевелилась.

Бак не заперт. Крышка открутилась с хрустом, запах бензина ударил, густой, тёплый. Есть. Артём вставил шланг, потянул воздух ртом. Бензин, сладкий, приторный, химический, на языке, на губах. Пошёл. Сплюнул. Струйка потекла в канистру, тонкая, медленная.

Работали молча. Асем держала канистру, Артём шланг. Переглядывались жестами: она показала на вторую, он покачал головой. Одной хватит.

Минуты. Бензин капал. Ветер тянул полынь и слабую гниль. Щёлканье далёкое, ровное. Ритмичное.

Канистра литров десять, может, двенадцать. Бак «Жигулей» был не полный. Артём вытащил шланг, заткнул канистру.

Четверть бака плюс десять литров, под крышку. До Курчатова тридцать-сорок километров. Хватит с запасом.

***

Пока Асем закручивала крышку канистры, Артём посмотрел.

Фигура у забора. Спиной. Голова набок, руки вдоль тела. Раскачивается, еле заметно, из стороны в сторону.

Куда смотрит?

Артём повернулся. Через дорогу ещё одна. В проёме калитки. Тоже спиной к ним. Тоже в одну сторону.

Третья у тополя, дальше по улице. Четвёртая во дворе. Пятая за углом дома, видна только плечо и локоть.

Все. Все в одну сторону.

Достал компас из кармана куртки. Маленький, латунный, потёртый. Ехал с ним от Владивостока. Стрелка дрогнула, покачалась, нашла север.

Юг.

Все смотрят на юг.

— Асем.

Подняла голову. Канистра в руках, крышка затянута.

— Они все смотрят в одну сторону, — сказал Артём.

Асем посмотрела. На фигуру у забора. На ту, в калитке. На далёкую, у тополя. Медленно повернулась по кругу, считая.

— На юг, — сказал Артём. — Все.

Она не посмотрела на компас. Не нужен.

— Там Полигон, — сказала Асем. Тихо. — Они смотрят на Полигон.

Голос другой. Не пустой, как в ауле. Конкретный.

Артём посмотрел на ближнюю фигуру. Мужчина в рабочей куртке, босой. Стоял лицом к горизонту. К месту, где сорок лет взрывали бомбы.

Стоял и щёлкал.

Зачем?

Артём не спросил вслух. Асем не ответила.

— Пойдём, — сказал.

***

Шли по улице к мотоциклу. Артём впереди, Асем за ним. Фигуры стояли, всё так же. Спинами. К югу. Не реагировали.

Мотоцикл вот, на обочине, где оставили.

Канистру привязали к багажнику. Бензин залили, стрелка поползла вверх, мимо середины, дальше. Под крышку.

Почти вышли.

Грохот.

Из гаража, того, второго, где канистры. Деревянный хруст, мокрый, гнилой, и следом: металл по бетону. Звонко, резко, раскатисто. Гаечные ключи, отвёртки, плоскогубцы, всё разом, по бетонному полу. В мёртвой тишине посёлка — как взрыв.

Эхо прокатилось по улице. Отскочило от заборов. Ушло в степь.

Асем остановилась. Побелела.

— Я... — Голос сел. — Я инструменты на ящик положила. Он...

Ящик. Гнилой. Не выдержал.

Артём обернулся.

Фигуры дёрнулись.

Все. Разом. Секунду назад столбы, часть пейзажа, мёртвый реквизит. Теперь движение. Резкое, рваное, как у марионеток. Головы повернулись на звук. Тела развернулись.

И побежали.

Не шаркали, не раскачивались. Бежали. Криво, на негнущихся ногах, с вывернутыми руками, но быстро. К гаражу. К источнику звука.

— К мотоциклу, — сказал Артём. Не крикнул. Сказал. Быстро и ровно.

Двадцать метров. Пятнадцать. Асем бежала, ТОЗ бил по спине, канистра на багажнике стукнула. Артём за ней, ИЖ в руке. Десять. Ключ в замке. Седло. Она за ним, руки на пояс, крепко.

Стартер.

Завёлся.

Газ.

В зеркале фигуры стягивались к гаражу. Десять, двенадцать. Бежали по улице, сворачивали из дворов, из-за заборов. Все к источнику звука. Не к ним.

Стрелка на семидесяти. Асфальт. Закат. Полынь.

Артём не оглядывался. Асем оглянулась. Через минуту сказала, тихо, в его спину:

— Они стояли. А потом побежали.

Да. Стояли, и побежали. Двигатель ревел рядом, ничего. Железки по бетону — побежали.

***

Сумерки.

Небо синее с востока, оранжевое с запада. Между ними полоска зелёного, узкая, как лезвие. Степь темнела. Полынь из серебряной стала серой, потом чёрной.

Мотоцикл шёл ровно. Фара, жёлтый конус на асфальте. Тени от кустов длинные, рваные.

Что-то метнулось из темноты.

Справа, с обочины. Быстро, низко, под колёса. Удар. Переднее колесо дёрнулось, руль рванулся влево. Мотоцикл качнуло. Артём выправил, сбросил газ, остановился.

Движок тарахтел на холостых.

— Что это? — Асем, из-за спины.

Артём слез. Обошёл мотоцикл. Фара светила вперёд, на обочину падал отсвет.

Собака.

На боку, метрах в трёх. Шерсть клочьями, свалявшаяся, грязная. Рёбра наружу, обтянутые высохшей кожей. Глаза открытые, мутные, белёсые. Задние лапы не двигались, волочились. Передние скребли асфальт, медленно, бесцельно.

Челюсти двигались.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Морда развёрнута к ним. Губы оттянуты, дёсны чёрные. Зубы жёлтые, мелкие, собачьи. Клацали ритмично, с коротким сухим звуком.

Не только люди.

Асем подошла. Встала рядом с Артёмом. Смотрела.

— Собака, — сказала.

Не вопрос. Факт.

Артём стоял. Нож в руке. Добить? Нет. К этим зубам подходить не стоит.

Сел на мотоцикл. Асем за ним.

Поехали.

Собака осталась на дороге. Скребла асфальт передними лапами, клацала зубами в темноту.

***

Встали в степи, метрах в двухстах от дороги. Достаточно далеко, чтобы с трассы не видно костра. Артём выбрал место у неглубокой ложбины. Ветер с запада. Дым понесёт в степь.

Полынь горела плохо. Сухая, ломкая, вспыхивала и гасла. Подбрасывал постоянно. Дым горький, едкий, забивал запах пота, крови, бензина, всего дня. Горчил на языке, щипал глаза. Степной дым.

Холодно. Август в степи: днём сорок, ночью пятнадцать. Куртка отца Асем, тёмно-зелёная, военная, на Артёме. Великовата, висит на плечах. Одеяло одно, шерстяное, тонкое. На двоих.

Тушёнка. Банка «Говядина тушёная», высший сорт, жестяная, вскрыл ножом. Жир белый, мутный, застывший. Мясо солёное, жёсткое, жилистое. Первая нормальная еда за сутки. Может, больше.

Лепёшки твёрдые, ещё из аула. Ломал руками. Мясо на лепёшку, жир пальцами. Ел молча. Руки жирные, вытирал о штаны.

Асем ела. Мало. Лепёшку половину. Мяса два куска. Жевала медленно, глядя в огонь. Но ела.

Вода из канистры тёплая, с привкусом пластика. Пили по очереди.

Костёр оседал. Полынный дым тянулся в степь, расплывался в темноте. Звёзды проступали, крупные, яркие, степные.

Тишина. Не абсолютная: ветер в полыни, потрескивание углей, далёкий гул. Живая тишина.

— Отец говорил: если совсем плохо, Курчатов, — сказала Асем. Негромко, в огонь. — Там база. Бункеры, стены. Говорил, выдержат что угодно.

Пауза. Угли трещали.

— Он капитан. Нурланов. — Помолчала. — Служил там давно, ещё до меня. Потом перевели, потом вернули. Степной гарнизон, говорил. Никому не нужный. — Усмехнулась. Без улыбки, одними губами. — Последний раз звонил три дня назад. Сказал: учения, связь пропадёт. Мама не волновалась.

Замолчала. Костёр шипел: сырой стебель попался. Полынный дым стелился по земле.

— Мама привыкла, — сказала. Тише.

Артём молчал. Сидел рядом, плечо к плечу. Больное упёрлось в худое. Тепло чужого тела шло сквозь куртку.

— А ты? — спросила Асем. Через минуту или через пять. Время не работало. — Зачем в Казахстан?

— Мотоцикл. Поехал и поехал.

— Откуда?

— Владивосток. Два месяца в дороге.

— Один?

— Один.

— Зачем?

Артём подбросил полыни в огонь. Стебли вспыхнули, дым пошёл густой. Пламя выхватило его лицо, осунувшееся, с коркой засохшей крови на лбу, с тёмными кругами под глазами.

— Девушка бросила. Работа: порт, двенадцать часов. Квартира тесная. — Посмотрел на огонь. — Сел и поехал. Думал — до Европы.

Пауза.

— Вот. Доехал.

Усмешка. Короткая, сухая. Первая за сутки.

Асем не засмеялась. Не утешила. Кивнула.

— Пять тысяч километров до дома, — сказал Артём. — Может, больше.

Молчали. Ветер качал полынь. Звёзды горели. Костёр оседал.

— Жусан, — сказала Асем. Тихо. Подобрала стебель у ноги, размяла в пальцах. Горький, резкий, чистый. Поднесла к лицу. — Әже говорила — жусан от всего лечит. От живота, от простуды, от сглаза.

Помолчала. Бросила в огонь.

— Только не от этого.

***

Асем заснула.

Не уснула. Выключилась. Сидела, дышала, молчала, и обмякла. Голова на его плече, на больном, но Артём не двинулся. Лёгкая, маленькая тяжесть. Волосы пахли пылью и полынным дымом. Осторожно поправил одеяло, сползало с её плеч. Не проснулась.

Артём не мог уснуть.

Плечо пульсировало. Адреналин не сходил. Или уже новый, фоновый, постоянный. Глаза закрывались, но каждый раз за веками: тело у ступеней, тапочка, бегущие фигуры, собака на асфальте. Погрузчик в порту, гудок, пять утра. Нет. Это другое. Открывал.

ИЖ рядом, на земле, под рукой. Два ствола, два патрона.

Слушал.

Ветер в полыни. Потрескивание углей. И далёкое. На самой границе слуха.

Щёлк.

Одиночный. Далеко, километр, может, больше.

Щёлк. Щёлк.

Не ближе. Не дальше. Где-то в степи, в темноте, за пределами света. Ритмичный, ровный.

Артём сидел. Пальцы на цевье. Асем дышала на его плече, тихо, ровно, глубоко. Полынный дым тянулся в степь, горький, густой.

Щелчки не приближались. Но и не уходили.

Ночь тянулась. Костёр оседал. Артём подбрасывал полынь, не вставая, дотягиваясь правой рукой до стеблей, сложенных рядом. Дым шёл ровно. Звёзды поворачивались. Щелчки то появлялись, то пропадали, то снова, далёкие, ритмичные, ничьи.

Заснул, не заметил когда. Урывками. По минутам. По секундам.

***

Утро.

Серое, холодное. Роса на полыни мелкая, как пот. Воздух сырой, с привкусом пепла и горечи. Костёр: угли, белый пепел, тонкая струйка дыма.

Артём открыл глаза. Заснул, значит, заснул. Тело деревянное. Плечо тугое, набитое чем-то горячим. Шея не поворачивалась.

Асем спала рядом. Свернулась, колени к груди, одеяло до подбородка. Лицо спокойное, усталое, молодое.

Встал. Размял шею, хруст. Потянулся, плечо огрызнулось, но слабее. Или привык.

Посмотрел вниз.

Следы.

В пыли, в утренней росе на сухой земле вмятины. Неглубокие, смазанные, но чёткие. Следы ног. Не его, он не вставал ночью. Не Асем, маленькие, а эти широкие.

Босые. Шаркающие. Одна нога волочилась, борозда длиннее, глубже.

Шли кругами. Вокруг стоянки. Вокруг них. Метрах в пяти-шести, не ближе. Ровно. По кругу. Раз. Другой. Может, больше. Следы наслаивались друг на друга.

Не подошёл.

Не напал.

Ходил кругами. Рядом. Всю ночь или часть ночи. Рядом с двумя спящими людьми, с погасшим костром, с ружьём на земле.

Артём присел на корточки. Потрогал след. Сухая земля, утоптанная. Босая нога, большая, мужская. Пальцы растопыренные. Шаг волочащийся, кривой, без ритма.

Следы уходили в степь. На юг.

К Полигону.

Артём встал. Посмотрел на Асем. Спит. Посмотрел на степь, плоскую, пустую, утреннюю. Полынь серебрилась в первом свете.

Ничего. Никого.

Почему не подошёл? Костёр? Полынный дым? Или просто — не захотел?

Подбросил полыни в угли. Дым пошёл — горький, густой. Привычный. Степной.

Затоптал ближние следы ботинком. Аккуратно, не торопясь. Пока она спала.

***

Бензин: под крышку (долили ~10 л).

Патроны: 18 (не стреляли).

Еда: минус одна тушёнка, минус две лепёшки.

Вода: канистра (~8 л), бутылка.

Плечо — так же. Недосып — хуже.

Асем — говорит. Ест. Шок отступает.

До Курчатова — тридцать километров.

Двое.

Следы.

04 — МОСТ — ТОРГ

[маркером на стекле брошенной машины, у обочины]

на мосту люди

берут оружие

не стреляй

Дорога на Курчатов. Последний отрезок.

День второй. Утро. Жара.

Бензин полный. Патронов восемнадцать. Ружей два.

Левая рука хуже. Пальцы немеют.

Сна час. Может, два.

Тридцать километров.

Двое.

Следы.

***

Полынь пахла утром иначе: не горько, а свежо. Роса на серебристых листьях, первый свет, тонкий холод. Через час степь раскалится, запах станет сухим, пыльным, привычным. Но сейчас свежо.

Артём проверил мотоцикл. Масло в норме. Цепь не провисла. Давление в колёсах. Сжал пальцами переднее, заднее. Оба держат. Бак полный, стрелка у верхней метки. Пустая канистра на багажнике, подтянул ремень.

Пальцы левой руки. Один, два, три, четыре, пять. Слушаются. Мизинец с задержкой, полсекунды. Вчера не было. Плечо тугое, распухшее под курткой. Не пульсировало. Ныло. Ровно, глухо, безостановочно.

ИЖ лежал у костра, где оставил ночью. Поднял правой. Левая не помогала. Повисла, тяжёлая. Приторочил к багажнику ремнём, стволами вверх. Подёргал. Держит.

Аптечка на дне рюкзака. Достал анальгин, выдавил таблетку, проглотил всухую. Горечь на языке. Убрал.

Асем собирала лагерь. Одеяло свернула, затянула рюкзак. Не торопилась, не мешкала. Руки знали, что делать. Лицо закрытое, сосредоточенное. Не пустое, как в ауле. Глаза на месте. Здесь.

ТОЗ наискось за спиной, привычно. Ремень через плечо.

— Готова? — спросил Артём.

Кивнула.

Лепёшки последние, по одной из рюкзака. Жевали стоя, молча. Воды глоток.

Сел. Она за ним. Руки на пояс, всей ладонью, крепко. Лоб между лопаток.

Стартер. Двигатель кашлянул, схватил. Газ.

Степь. Дорога. Утро.

***

Жара пришла быстро.

К девяти или к десяти, часов нет, ориентир солнце. Степь раскалилась. Полынь из серебристой стала серой, блёклой. Горизонт дрожал в мареве. Воздух горячий, сухой, как из печки. Пыль забивала ноздри, скрипела на зубах.

Асфальт: заплатка, яма, заплатка. Каждая в левую руку. Тупо, через вату. Пальцы теряли руль на мгновение, находили снова.

Фигуры.

Справа, метрах в двухстах от дороги. Две. Стояли в полыни по пояс. Неподвижные, тёмные на фоне жёлтой степи. Лицами от дороги. На юг.

Ещё одна, левее, дальше. Тоже стоит. Тоже на юг.

Артём не остановился. Не сбросил газ. Асем за спиной чуть повернулась. Вес сместился. Смотрела. Ни слова.

Проехали.

Фигуры остались позади. Вросшие в степь, неподвижные, лицами туда, куда все они смотрят. Юг. Полигон.

Второй раз. Вчера в посёлке. Теперь открытая степь.

Степь тянулась. Одинаковая. Полынь, пыль, асфальт. Горизонт ровной линией, ни дерева, ни столба. Солнце белое, без цвета, в зените. Тени нет. Ни от куста, ни от мотоцикла, ни от них.

Двигатель гудел. Ровный, монотонный гул. Через руль, через руки, через рёбра. Заполнял голову. Выдавливал мысли. Оставлял одно: ехать.

Левая рука отнималась. Перехватывал руль правой, тряс левую. Помогало на минуту. Потом снова.

Глаза закрывались.

Не сами. Тяжестью. Веки чугунные. Час сна за двое суток. Может, два. Урывками, между щелчками в темноте и ветром в полыни. Не сон, забытьё.

Моргнул. Дорога. Асфальт. Жара.

Моргнул.

Дорога.

Дорога плыла. Руль плыл в руках. Стрелка, шестьдесят, качалась. Полынь по обочинам серая полоса, размытая. Пальцы на руле мягкие, рыхлые.

Следы.

Нет. Не дорога. Земля. Сухая, утренняя, в росе. Вмятины в пыли. Босые ноги, широкие, мужские. Пальцы растопыренные. Борозда от волочащейся ноги длинная, кривая. Кругами. Вокруг костра. Вокруг них. В пяти метрах, не ближе. Раз. Другой. Третий. Следы наслаиваются, перекрывают друг друга.

Не подошёл.

Не напал.

Ходил кругами. Рядом. Всю ночь или часть ночи. Рядом с двумя спящими людьми и полынным дымом.

Следы уходят на юг...

Руль дёрнулся.

Удар в спину. Плоский, резкий, ладонью между лопаток.

— Артём!

Мотоцикл вильнул. Переднее колесо с асфальта на гравий, хруст, скрежет. Руль рванулся влево. Сжал, выправил, вдавил тормоз. Мотоцикл клюнул носом.

Стоят. Обочина. Одно колесо на асфальте, второе на щебне. Метр вправо, кювет, сухой, неглубокий.

Двигатель тарахтел на холостых.

— Ты что, уснул?! — Голос Асем — резкий, в спину, сквозь зубы. — Не вздумай спать за рулём!

Руки на его поясе сжались.

Артём выдохнул. Воздух горячий, пыльный. Пот по спине, по вискам, под шлемом.

— Да, — сказал. — Прости.

Пауза. Кузнечик стрекотал в полыни. Двигатель тарахтел.

— Далеко? — спросила Асем.

Посмотрел на степь. Горизонт пустой.

— Километров пятнадцать.

Помолчал.

— Доедем.

Открыл визор. Ветер ударил в лицо, горячий, с песком. Глаза заслезились.

Газ.

***

Мост.

Запах первым. Бензин, дым костра, пот. За ними пыль, нагретый металл.

Потом увидел. Бетонный мостик через сухое русло, метров десять шириной. Овраг глубокий, с крутыми глинистыми стенками. По дну камни, высохшая глина, пучки мёртвого камыша. Воды нет.

Не объехать. Овраг тянулся в обе стороны до горизонта.

На мосту машина. УАЗ, зелёный, выцветший, поперёк дороги. Рядом бетонный блок, обломок, с торчащей арматурой. Между машиной и блоком проход, метра полтора. Мотоцикл пройдёт. Если пустят.

Люди.

Четверо. С оружием.

Артём сбросил газ. Пятьдесят. Сорок. Тридцать.

Слева от дороги кострище, чёрный круг в пыли. Котелок на камнях, закопчённый. За УАЗом «Камри» тёмно-синяя, багажник открыт. Канистры, ящик, свёрток брезента.

Двадцать.

Один из четверых поднял руку. Ладонь вперёд.

Артём остановился. Тридцать метров до моста. Заглушил.

Тишина. Ветер. Полынь.

Четверо ждали. Не спешили.

Оружие: одностволка у того, что поднял руку. Обрез у второго, молодого, в спортивных штанах, с сигаретой за ухом. Третий, руки в карманах широкой куртки, пусто на виду, но карманы оттопырены. Четвёртый сидел на капоте УАЗа, свесив ноги, жевал что-то. Нож на поясе, длинный, в самодельных ножнах из изоленты.

Тот, что поднял руку, шагнул вперёд.

Невысокий, плотный. Лет тридцать пять, может сорок. Загорелый до черноты, морщины у глаз от степного ветра, не от возраста. Усы. Пожевал спичку. Солнечные очки, «авиаторы», старые, советские, на лбу. Куртка кожаная, потрёпанная, несмотря на жару. В зубах спичка.

Шёл не спеша. Одностволку нёс стволом вниз, за цевьё, вдоль ноги. Не целился. Не демонстрировал. Шёл как к соседу. Проверить, что привёз.

Остановился метрах в десяти. Голову чуть набок.

— Ассалаумағалейкүм, — сказал. Спокойно, без улыбки. Спичка перекатилась из одного угла рта в другой. — Мост платный. Откуда?

Артём слез. Асем следом.

Стоял рядом с мотоциклом. ИЖ на багажнике, приторочен ремнём. Не в руках.

— С юга. Из-под Семея.

— Далеко забрался. — Взгляд быстрый, цепкий: мотоцикл, канистра, ИЖ на багажнике, ТОЗ за спиной Асем, рюкзаки. Считал. — Русский?

— Да.

— Девчонка?

— Местная.

Кивнул. Спичка из угла в угол.

— Серик, — сказал, ткнув себя в грудь большим пальцем. — Мы от Жаке стоим. Дорогу держим. — Пауза. — Слышал про Жаке?

— Нет.

— Ну и ладно. Услышишь. — Серик переступил с ноги на ногу. Терпеливо, без нажима. — Куда едете?

— Курчатов.

Серик снял очки, протёр о куртку. Надел обратно на лоб.

— Курчатов, — повторил. Подержал слово, повертел, убрал. — Многие туда едут. Оттуда — нет.

Пауза. Ветер гнал пыль по асфальту.

— Мост платный, — сказал Серик. — Не мы придумали. Время такое. У нас — мост. У вас — что есть?

***

— Еда, — сказал Артём. — Тушёнка. Рис.

Серик посмотрел на него. Спичка замерла.

— Еда, — сказал. Усмехнулся — коротко, одним углом рта. — Еда, брат, кончается. У всех. Через месяц — у всех. А ствол не кончается.

— Ствол?

— Ствол. Или патроны. — Серик кивнул на ИЖ. — Вон тот, например.

Молодой с обрезом шагнул ближе. Встал за Сериком, правее. Достал сигарету из-за уха, закурил. Смотрел на мотоцикл лениво, как на чужой товар.

Патронов восемнадцать. Всего. Отдать, и чем потом стрелять?

— Мотоцикл не отдам, — сказал Артём.

— Мотоцикл не просим, — Серик пожал плечами. — Ствол.

Артём повернулся к мотоциклу. ИЖ на багажнике, стволами вверх, привязан ремнём. Знакомый. Два дня, но руки помнили вес, баланс, холод цевья. Рука потянулась к ремню.

ИЖ-27. Двустволка. Ложе тёмное, потёртое, с мелкими царапинами у замка. Масло в дереве въевшееся, старое.

Пальцы на ремне. Начал развязывать.

Асем.

Не видел, почувствовал. Краем зрения, краем тела. Она стояла неподвижно. Руки вдоль тела, пальцы сжаты. Не смотрела на Серика. Не смотрела на Артёма.

Смотрела на ружьё.

Челюсть стиснута. Кожа на скулах натянулась. Пальцы белые.

Отцовское.

Артём убрал руку.

— ТОЗ, — сказал. — Вертикалку. И девять патронов.

Серик посмотрел на него. На Асем. Снова на него. Спичка перекатилась. Ничего не сказал.

Артём повернулся к Асем.

— ТОЗ, — повторил. Тихо.

Она смотрела на него. Секунду. Две. Тёмные глаза неподвижные. Потом сняла ремень через голову. ТОЗ двумя руками, горизонтально. Передала.

Артём взял. Тяжёлое. Тёплое от её спины.

Достал патроны из кармана куртки. Восемнадцать латунных цилиндров. Пересчитал. Девять в левый карман, глубоко. Оставшиеся девять на ладонь.

Протянул Серику. Ружьё и патроны.

Серик взял ТОЗ. Переломил, заглянул в стволы, щёлкнул затвором. Кивнул. Патроны ссыпал в карман куртки.

— Нормально, — сказал. — Честный базар. Проезжай.

Молодой отступил. Третий вынул руки из карманов. Четвёртый на капоте не шевельнулся.

Артём привязал ИЖ обратно на багажник. Плотнее. Девять патронов в левом кармане, тяжёлые, тёплые. Половина. Половина от того, что было.

Серик шёл к УАЗу. Остановился, обернулся.

— Эй. — Спичка замерла. — В Курчатове тихо. Совсем тихо. Если понимаешь.

Пауза.

— Удачи, брат.

Артём сел на мотоцикл. Асем за ним. Руки на пояс.

Из кабины УАЗа треск. Рация стационарная, чёрная коробка на приборной панели, антенна на крыше. Серик полез за водой, задел тангенту. Или частота поймала сама.

Голос. Далёкий, металлический, сквозь помехи.

*...район Полигона... повторяю: эпицентр... не приближаться к зоне...*

Треск. Тишина.

*...все подразделения... отход на...*

Треск. Тишина.

Серик не обернулся. Отпил воды из бутылки. Закрутил крышку. Рация молчала.

Эпицентр. Полигон. Не приближаться.

Пальцы на руле сжались. Горло сухое.

Назад мост. Степь с фигурами.

Впереди Курчатов. Стены. Бункеры. Дым. Кто-то живой. Выбора нет.

Газ. Мост. Бетон под колёсами, гулкий, пустой. Овраг внизу сухой, каменистый. Потом асфальт.

Серик, УАЗ, рация позади.

Впереди дорога.

***

Последние километры.

Степь менялась. Не сразу, постепенно, как разница между утром и днём. Полынь гуще, выше. Дорога шире. Разметка выцветшая, едва видимая, но разметка. Пунктир по центру. Двухполоска.

Обочины: бетонные столбы, покосившиеся, без проводов. Знак, жёлтый ромб, выцветший. Ещё один, прямоугольный, синий, буквы стёрты. Автобусная остановка. Железный каркас, стекло выбито, лавочка на одной ноге.

Запах другой. Пыль, бетон, нагретый металл. Полынь ещё тянулась, но под ней что-то другое. Химическое. Старое. Как в цехе, закрытом двадцать лет назад.

Первые строения. Не город, окраина. Одноэтажные дома за бетонными заборами. Гаражи. Тополя высокие, сухие, в августе наполовину без листьев. Деревья сдавались раньше людей.

Тишина.

Ни машин. Ни людей. Ни собак. Окна тёмные, целые. Двери закрытые. Ворота на замках. Не разрушено. Не разграблено. Не сожжено.

Пусто.

Артём сбросил газ. Тридцать. Двадцать. Двигатель тихо, почти шёпотом.

Дорога прямо. Вдоль заборов, вдоль тополей, вдоль тишины. Улица шире. Двухэтажные дома, жёлтая штукатурка, советские балконы. На одном бельё. Висит. Высохшее, серое от пыли. Никто не снял.

Магазин, вывеска на двух языках, дверь закрыта. Аптека. Почта. На стене плакат: «ВЫБОРЫ 2004», лицо кандидата, улыбка, палец вверх. Пожелтел, края загнулись.

Пусто.

Дальше проспект. Широкий, как в городе на триста тысяч, а не на десять. Советские пропорции. Строили для будущего, которое не пришло. По обеим сторонам тополя, липы. Сухие.

Панельки. Пятиэтажные, серые, в ряд. Типовые, как в любом городе от Калининграда до Владивостока. Артём знал такие. Вырос в таких. Те же подъезды, те же козырьки, те же трубы. На секунду накрыло: побелка, кошки, борщ из-за чьей-то двери. Нет. Пыль. Только окна тёмные. Все.

Водонапорная башня, ржавая, покосившаяся. Целая.

Ни движения. Ни звука.

Не пахнет мёртвым. Вот что странно. Ни гнили, ни сладковатого. Пахнет пустым. Бетон, пыль, старая краска. Как в квартире, из которой съехали. Город не умер. Ушёл.

Дым.

Один. Тонкий, серый, еле видный на фоне белого неба. За панельками, левее, может, в километре. Не пожар. Костёр. Или печка. Или генератор.

Один дымок на целый город.

Артём остановил мотоцикл. Заглушил.

Тишина.

Курчатов. Широкие проспекты для маленького города. Панельки, институты, казармы. Строили с запасом.

Целый и пустой.

Асем слезла. Встала рядом. Смотрела на панельки, на башню, на тонкий серый дымок за домами.

— Это Курчатов, — сказала. Тихо.

Отец говорил: если совсем плохо, Курчатов. Бункеры, стены. Выдержат что угодно.

Город стоял перед ними, целый, молчащий, пустой. Дымок вился за домами, серый на белом.

Бензин: ~10 л.

Патроны: 9.

Ружьё: одно. ИЖ-27.

Вода: ~7 л (жара, двое).

Левая рука сдаёт. Мизинец тормозит.

Сна час за двое суток. Недостаточно.

Курчатов.

Дым.

Двое.

***

Закат красный, низкий, над самой степью. Тени длинные, чёрные, до горизонта. Жар отпускал. Степь остывала медленно, неохотно, как сковорода, снятая с огня.

Серик сидел на бетонном блоке, спиной к УАЗу. Одностволка рядом, прикладом на земле. Спичка в зубах. Костёр трещал: сухой саксаул, степная колючка, пара досок от сломанного ограждения. Пахло дымом, жареной тушёнкой и водкой.

Бекзат чистил ТОЗ. Переломил, заглянул, протёр стволы тряпкой. Ловко, молодой, быстрый. Сигарета за ухом, как всегда.

— Нормальная вертикалка, — сказал, не поднимая головы. — Кучно бьёт.

Серик кивнул. Хорошее ружьё. Русский не продешевил, но и не обжулил. Честный базар.

Кружки алюминиевые, мятые, армейские. Ермек разлил водку. Руки не в карманах, впервые за день. Пистолет на земле, рядом, на ветошке.

— За здоровье, — сказал Ермек.

Серик взял кружку. Глотнул. Тёплая, жёсткая. Продрала горло.

Тимур сидел на краю моста. Далеко от костра, метрах в десяти, на самом бортике, ноги свесил в овраг. Тёмный на фоне закатного неба. Пил из горлышка, бутылка поблёскивала. Бормотал что-то. Тимур всегда бормотал.

— Мотоциклист, — Бекзат щёлкнул затвором ТОЗа. — Русский с девчонкой. В Курчатов.

— И что?

— Ничего. Нормальный парень. Не дурил. — Бекзат поднял ТОЗ, прицелился в пустую банку на обочине, метрах в двадцати. — Смотри.

Выстрел.

Банка подпрыгнула, звякнула, покатилась. Эхо, плоское, сухое, ушло в степь. Далеко. До горизонта и дальше.

— Зря, — сказал Серик. — Шум.

— Да кому тут, — Бекзат переломил ТОЗ, выбросил гильзу. Латунь блеснула в свете костра.

Эхо ушло. Степь замолчала. Кузнечики стихли, все разом, как отрезало.

Серик прислушался. Привычка. Тишина густая, плотная. Ни ветра, ни стрёкота. Только костёр потрескивал.

Через минуту кузнечики вернулись. Один. Другой. Стрёкот заполнил степь.

Нормально.

Серик допил водку. Поставил кружку на бетон. Закат догорал. Красная полоса над горизонтом, узкая, как порез. Небо тёмно-синее, первые звёзды.

Тимур на краю моста, тёмный силуэт. Бутылка поблёскивала. Бормотал.

Щёлк.

Снизу. Из оврага. Тихо, как камень о камень.

Тимур не повернулся.

Щёлк. Щёлк.

Серик встал. Рука на одностволке.

— Тимур. — Негромко. — Отойди оттуда.

Тимур не слышал. Или не слушал. Бормотал, пил, качал ногой над оврагом.

Рука.

Серая. В земле, в глине. Пальцы скрюченные, ногти чёрные. Из-за края моста, снизу, из темноты. Схватила Тимура за щиколотку.

Рывок.

Тимур дёрнулся, бутылка выпала, звон стекла по бетону. Крик короткий, высокий, не его голос.

Второй через перила. Навалился сверху. Зубы в шею. Хруст мокрый, тяжёлый.

Крик оборвался. Хрип.

Серик вскинул одностволку. Бекзат рядом, ТОЗ к плечу. Ермек с пистолетом, уже на ногах.

Выстрел. Выстрел. Выстрел.

В того, что на Тимуре, дробь в бок. Отлетел, ударился о перила. Второго Ермек снял в голову. Тимур на бетоне. Кровь из шеи, чёрная в свете костра. Нос откушен. Руки скребли по бетону. Хрипел.

Серик перезарядил. Переломил, гильзу вон, новый патрон, щёлк.

Фонарь.

Бекзат светил за мост. По дороге. По степи.

Фигуры.

Много. Двадцать или больше. Шли. Не бежали, шли. Ровно, шаркая по асфальту. В луче фонаря лица. Не лица. Провалы ртов, глаза мутные, пустые.

Шли на выстрел.

— В машину, — сказал Серик. — Бекзат. В машину.

Бекзат не двигался. Смотрел.

Тимур хрипел. Ноги скребли бетон. Из шеи толчками.

Фигуры шли.

***

Мост в степи. Маленький, бетонный, через сухой овраг. Огонёк костра, оранжевый, одинокий.

Крики. Стрельба. Раз, два, три. Реже. Ещё раз.

Тишина.

Щёлк.

05 — КУРЧАТОВ — ТИШИНА

[объявление на стене магазина, машинописный текст, края загнуты]

ВНИМАНИЕ

Пункт временного размещения — г. Курчатов

При себе: документы, питьевая вода, медикаменты

Оружие сдать на КПП

Курчатов. Проспект.

День второй. Полдень.

Бензин — мало. Патроны — девять. Ружьё — одно.

Рука — хуже. Мизинец не слушается.

Дым.

Двое.

***

Запах изменился.

Не степной — городской. Бетон, краска, пыль. Мелкая, строительная, не земляная. И что-то под ней. Химическое. Старое. Как в гараже, который не открывали двадцать лет.

Мотоцикл ехал медленно. Двадцать. Пятнадцать. Двигатель тихо, почти шёпотом. Эхо от стен непривычное. В степи звук уходил во все стороны и таял. Здесь отскакивал. Множился. Их собственный мотоцикл звучал как три.

Широкий прямой проспект. Тополя по обеим сторонам высокие, сухие, без листьев. Стояли как столбы. Тени от облаков ползли по асфальту.

Серые пятиэтажные панельки. Окна тёмные. Все до единого.

Двери подъездов закрыты. Не выбиты, а закрыты. Некоторые на ключ.

Детская площадка. Качели, горка, песочница. Серый песок. Качели неподвижные. Ни ветра. На горке ничего. Детская площадка без детей. Без звука.

Магазин через дорогу. Вывеска на двух языках. Дверь закрыта. Витрина целая. На стекле объявление, пожелтевшее, края загнуты. Машинописный текст, буквы выцвели. Слово «эвакуация» ещё читалось.

Тишина.

Такая, что слышно тиканье остывающих клапанов, когда сбрасываешь газ. Своё дыхание. Дыхание Асем за спиной.

Ни людей. Ни собак. Ни кошек. Ни птиц. Ни одного.

В степи были. Стояли лицами на юг. Десятки. Здесь пусто. Ни одного.

На балконе третьего этажа бельё. Серое от пыли. Простынь, наволочка, полотенце. Никто не снял.

Газета на лавочке у подъезда. «Казахстанская правда». Заголовок крупным шрифтом, читался. Дата мелкая, выгорела. Загнутый угол, цифра «1» — может, двенадцатое. Может, одиннадцатое. Две недели, плюс-минус.

Коляска у магазина. Детская, синяя, складная. Пустая. Одно колесо снято. Чинили — не дочинили.

У обочины «Дэу», белая, двери открыты. Пустая. За ней «Газель» с надписью «ХЛЕБ» на борту. Задние двери нараспашку, кузов пустой. Дальше «Жигули», бампер в кювете, багажник набит сумками. Никого.

Серик говорил, многие едут. Вот они. Доехали.

Артём ехал.

Левая рука тяжёлая. Мизинец не слушался. С утра отвечал с задержкой. Сейчас ничего. Висел. Левая на руле для баланса, не для хвата. Лежала, не сжимала. Правая крепко, всей ладонью. Газ, руль, всё на ней. Плечо ныло: тупая, ровная боль. Фоном. Как гул двигателя.

Дым ближе. За панельками, левее. Серый, тонкий, лениво вьётся вверх. Не пожар. Костёр. Печка. Что-то живое.

Артём свернул влево. К дыму.

***

Баррикада.

Первая небольшая. Два бетонных блока поперёк улицы. Между ними проход. Широкий, метра два. Мотоцикл проехал свободно.

За блоками ничего. Улица. Панельки. Тишина. Артём не остановился. Баррикады от мертвецов, логично. Кто-то строил оборону.

Через квартал вторая. Перевёрнутый «Москвич», бетонные блоки, лист железа. Проход уже, метр. Мотоцикл впритирку. Руль задел железо: скрежет, дрожь через руки.

Ещё сотня метров, третья. Три машины. «Жигули», УАЗ, автобус ПАЗ с ржавым кузовом, окна выбиты. Проход между УАЗом и стеной дома. Узкий. Но открытый.

Артём остановился. Заглушил.

Тишина. Другая. Не степная — колодезная. Стены домов вокруг. Эхо.

Посмотрел назад. Первая баррикада в конце улицы. Вторая за поворотом. Третья перед ним.

Проходы. Удобные. Как будто оставлены специально.

Как будто для мотоцикла.

Запах тот же. Бетон, пыль. Но что-то ещё, едва уловимое. Солярка. Свежая. Не выхлоп — разлитая. Кто-то здесь проезжал. Недавно.

Асем за спиной сжала крепче. Костяшки пальцев упёрлись в рёбра.

— Артём. — Тихо. На ухо.

Он кивнул. Знал.

Газ. Через проход. Дальше улица сужалась. Дом справа, дом слева. Мёртвые деревья, ветки над головой. Тень.

Поворот направо. Артём хотел прямо.

Прямо тупик. Бетонный забор. Два метра. Не проехать.

Направо.

Ещё поворот. Налево открыто. Направо баррикада. Без прохода.

Налево.

Поворот. Поворот.

Ещё один.

Артём остановил мотоцикл. Заглушил.

Двор. Квадратный. Четыре панельки стенами внутрь. Один въезд, тот, откуда приехали. Асфальт. Лавочки. Покосившаяся металлическая сушилка для белья. Песочница.

Выхода нет. Только въезд.

Тишина.

Окна сверху. Четыре стены. Двадцать окон на каждой. Тёмные.

Или нет.

Артём слез. Ноги деревянные. Отпустил руль. Посмотрел на въезд. Один проход. Узкий. На разворот мотоцикла секунд двадцать. Если повезёт.

— Уезжаем, — сказал.

Не успел.

Сверху. Металл по металлу, лязг. Из подъезда напротив дверь ударила о стену. Ещё одна справа. Слева.

Люди.

С крыши двое. По пожарной лестнице. Из подъезда трое. Из-за баррикады на въезде четверо. Поднялись из-за блоков, которых минуту назад не было. Или были, но лежали. Ждали.

Форма. Полевая. Автоматы.

— Стой! Руки! Лечь!

Крик резкий, командный. Не бандитский. Военный. Уставной.

Артём стоял. Руки вдоль тела. Мотоцикл между ним и ближайшим. ИЖ на багажнике. Привязан ремнём. Не в руках.

Рука дёрнулась к ремню.

Рефлекс.

Удар.

Сбоку. Справа. Не сзади, справа. Откуда не смотрел. Приклад в висок. Мир дёрнулся, как плёнка, соскочившая с катушки.

Асфальт. Горячий. Шершавый. Щека.

Голос Асем далёкий. Казахский. Злой.

Қозғалма! Қолыңды тигізбе! Тимеңдер!

Темнота.

***

Тот же день. Рассвет.

***

Бритва. Правая рука привычная, твёрдая. Левая держала зеркальце. Тремя пальцами. Большой, безымянный, мизинец. Хватало.

Вода холодная. Мыло: обмылок, последний. После него всухую. Пахло хозяйственным, знакомым с детства. Намылил щёку. Провёл бритвой снизу вверх, как учил отец. Двухдневная жёсткая щетина. Скребло.

За окном рассвет. Серый, мутный. Облака пришли ночью, первые за десять дней. Жара отпустит. Может быть.

Генератор гудел. Два литра в час. Солярки на три дня. Потом темнота.

Вытер лицо полотенцем. Серое, армейское, жёсткое. Посмотрел в зеркальце. Обветренное лицо, морщины глубокие, у глаз и поперёк лба. Стрижка ёжиком, проседь больше, чем в прошлом году. Пятьдесят два. Выглядел на шестьдесят.

Оделся. Форма полевая, чистая. Выглажена. Не утюгом, руками, под матрацем, за ночь. Привычка.

Кабинет: бывшая дежурная часть. Стол, два стула, карта Курчатова на стене, кнопками. Красные метки, периметр. Синие, маршруты патрулей. Чёрные, точки, откуда приходили мертвецы.

Чёрных меток не добавлялось уже неделю. Мертвецы ушли. Все. Город пуст. Настораживало.

Чёрные метки все в одном секторе. Западный. Мертвецы шли оттуда, от Полигона. Потом перестали. Ушли обратно. Как всегда.

И одна отдельная, не чёрная. Карандашом. Слабая, почти стёртая. Дальше остальных. На самом Полигоне.

Ержанов смотрел на неё каждое утро. После бритья, перед журналом. Десять секунд. Ничего не делал.

На столе журнал. Тетрадь в клетку, общая, девяносто шесть листов. Записи каждый день. Мелкий ровный почерк.

Вчерашняя запись: «Вода — 340 л. Патроны 5,45 — 114. 7,62 — 37. Дробь 12 кал. — 86. Соляра — 60 л. Продовольствие — 12 суток на 43 чел. Потери: нет. Происшествия: нет.»

Происшествия: нет. Двадцать дней подряд.

Три пальца постучали по столу. Тихо. Раз-два-три. Раз-два-три.

Из коридора пахло перловкой. Кухня работала. Повариха Зауре-апай, шестьдесят один год, бывшая буфетчица НИИ. Кормила всех перловкой и тушёнкой. Тушёнка заканчивалась. Перловка нет.

На краю стола кружка. Белая, с трещиной, с синим облупившимся цветочком на боку. Не его. Гулнар уехала в девяносто восьмом. «Не могу больше жить в мёртвом городе». Кружку забыла. Или оставила. Семь лет. На краю стола. Он не убирал.

Стук в дверь.

— Товарищ майор.

Голос из коридора. Сержант Касымбеков. Двадцать четыре года, но голос уже не ломался. Надёжный. Исполнитель.

— Разведгруппа вернулась. Докладывают.

Ержанов открыл дверь.

Коридор: бетон, лампочка на проводе, потолок низкий. Казарма. Типовая, советская, семидесятых годов. Строили на века. И стоит.

Двое ждали в штабе. Кенжебаев, двадцать лет, худой, обгоревший нос. Тасмагамбетов старше, тяжелее, молчаливый. Оба в полевой форме, пыльные, уставшие. Автоматы за спиной.

— Докладывайте.

Кенжебаев вытянулся. Пыль посыпалась с куртки.

— Западная окраина. Проспект Ленина до кольца. Чисто. Ни одного. Как вчера.

— Дальше.

— На обратном пути — движение. На подъезде, со стороны Семея. — Пауза. — Двое. Мотоцикл. Парень и девчонка.

Ержанов смотрел. Молча. Ждал.

— Гражданские. Мотоцикл. Парень и девчонка. Без формы.

— Направление?

— К центру. Едут на дым.

На дым. Все ехали на дым. Он приказал жечь каждое утро. Нужны люди. Руки на периметре. Каждый на счету.

Но каждый новый — рот. Вода. Риск.

— Пусть пройдут фильтр, — сказал. Тихо. — Стандартный. Оружие на КПП. Разведгруппе перехватить. Не стрелять.

Пауза.

— Разрешите выполнять?

Кивнул. Вышли.

Ержанов подошёл к окну. Двор. Плац, бетонные плиты, трещины, пыль. Вдоль забора полынь. Серебристая, высокая, по пояс. Густая. Он приказал не трогать. Не объяснил зачем. Приказ.

Полынь росла здесь до него. До базы. До бомб. До всего. Когда-то он видел её в другом месте. Глубоко под землёй, из стен. Штольня Ш-7. Восемьдесят седьмой год. Но это — потом.

Три пальца на подоконнике. Раз-два-три.

Двое на мотоцикле. Парень и девчонка.

Много таких было. Гражданские, военные, одиночки, семьи. Проходили фильтр. Кто-то оставался. Кто-то нет. Сорок три человека. Было сорок семь.

***

Холод.

Бетон под щекой. Холодный. Шершавый. Пахло сыростью, штукатуркой, мочой. Старая, въевшаяся. Подвал.

Руки за спиной. Стянуты. Верёвка жёсткая, тонкая. Врезалась в запястья.

Голова. Боль. Тупая, тяжёлая. От виска по всему черепу. Пульсировала. Каждый удар молотком изнутри.

Открыл глаза.

Темнота. Не полная: полоска света под дверью. Жёлтая, тусклая. Не утренняя и не полуденная. Промежуточная.

Звук раньше зрения. Генератор. За стеной, может за двумя. Низкий, ровный гул. Постоянный. Пульс здания.

Голоса. Через бетон не слова, тон. Команда короткая, резкая. Пауза. Ответ. Снова команда. Потом смех. Негромкий, бытовой.

Не бандиты. Армия.

В голове обрывком, рваным, как помеха из рации на мосту: «...район Полигона... эпицентр... не приближаться...» Было. Или приснилось.

Мотоцикл. Где.

ИЖ на багажнике. Рюкзак. Документы. Вода. Всё снаружи. Если забрали, забрали всё.

Сколько прошло, минуты, часы? Без окон не определить.

Асем.

Мысль чёткая. Сквозь боль. Где она. Голос, последнее, что слышал. Казахский. Злой. Значит живая. Тогда.

Сейчас не знал.

Пальцы за спиной. Пошевелил. Правая слушалась. Левая нет. Верёвка пережала плечо, распухшее, ушибленное. Онемение от запястья до локтя. Ниже ничего.

Сел. Медленно. Голова закружилась, стены поплыли, потолок поплыл. Потемнело. Переждал. Вдох. Выдох. Ещё раз.

Маленькая комната. Бетон. Потолок низкий. Труба вдоль стены ржавая, холодная на ощупь. Металлическая серая дверь. Свет из-под неё.

Тихо. Потом голоса. За стеной. Ближе, чем раньше. Отчётливее. Русская речь, казахская, вперемешку. Отдельные слова: «периметр», «смена», «утром».

Шаги. Ближе.

Замок. Лязг.

Дверь открылась. Свет ударил в глаза, яркий, белый. Зажмурился.

— Встать.

Двое. Форма полевая, без знаков различия. Молодые. Один взял за руку, рывком. Артём встал. Стена качнулась. Плечо от рывка прострелило, от ключицы до кончиков пальцев. Из горла хрип. Не крик.

Коридор. Бетон. Лампочки голые, на проводах, через три метра. Потолок низкий, трубы. Советский интерьер. Казарма или штаб.

Хлорка, пот, перловка. Армейский запах.

Дверь. Втолкнули.

Комната. Больше. Стол. Два стула. Лампочка яркая, одна, под потолком. Окно есть, но заколочено фанерой. Полоска света по краю.

За столом двое. Один лет сорок, усы, прищур, форменная куртка расстёгнута. Второй моложе, тридцать, бритый наголо, тяжёлая челюсть. Перед бритым блокнот, карандаш.

— Садись.

Стул. Деревянный. Казённый. Сел. Руки за спиной, верёвка.

Усатый смотрел. Молча. Десять секунд. Двадцать.

— Имя.

— Артём Чернов.

— Откуда.

— Владивосток.

Усатый не шевельнулся. Бритый записывал. Верёвка на запястьях при каждом вдохе туже.

— Что делаешь здесь.

— Путешествовал. На мотоцикле. Застрял.

— Сколько вас.

— Двое. Я и девушка.

— Оружие.

— ИЖ-27. Девять патронов. Нож.

Пауза. Усатый перелистнул что-то на столе. Бумага далеко, не разглядеть.

— Зачем в Курчатов?

— Сказали — тут база. Выжившие. Ехали сюда.

— Кто сказал?

— На мосту. Дорожники. Серик.

Усатый поднял глаза. Слово «Серик» зацепило. На секунду. Лицо разгладилось. Плечо пульсировало. Лампочка в глаза.

— Девчонка — кто?

— Местная. Подобрал на трассе.

— Имя.

— Асем.

Молчание. Карандаш тихо по бумаге.

Дверь открылась.

Привели Асем.

Руки за спиной. Лицо злое. Губы сжаты. Тёмные глаза неподвижные. На скуле ссадина, свежая, краснота по краю. Волосы выбились из-под резинки. Куртка пыльная, воротник надорван.

Посадили рядом. Стул откуда-то принесли.

Артём посмотрел на неё. Она — на него. Секунда. Кивнула. Коротко.

Цела.

Усатый повернулся к ней.

— Имя.

Молчание.

— Имя, — повторил. Ровно. Без нажима.

— Асем.

— Зачем в Курчатов?

Асем смотрела на усатого. Прямо. Не отводя.

Тишина. Две секунды. Три.

— Мой отец — капитан Нурланов. Он служил здесь.

Тишина.

Другая.

Усатый замер. Бритый перестал писать. Карандаш завис над бумагой.

Переглянулись. Быстро. Одним взглядом, коротким, острым, понятным только им.

Бритый встал. Стул скрипнул по бетону. Вышел. Быстро. Дверь не закрыл.

Усатый сидел. Смотрел на Асем. Лицо не враждебное. Другое. Артём не понимал — что. Между узнаванием и чем-то ещё. Чем-то тяжёлым.

Асем заметила. Губы разжались. Она ждала другого. Получила тишину.

— Где мой отец? — спросила. Тихо.

Усатый не ответил. Отвёл глаза. Первый раз за весь допрос отвёл.

Тишина.

Шаги в коридоре. Далёкие. Ближе. Несколько пар, одна тяжёлая, остальные легче.

Что-то изменилось.

***

Шаги остановились за дверью.

Пауза.

Дверь открылась.

Невысокий. Сухой, жилистый. Стрижка ёжиком, проседь. Чистая выглаженная форма.

Вошёл. Не быстро. Остановился у порога.

Левая рука на дверном косяке.

Три пальца. Большой, безымянный, мизинец. Указательного и среднего нет. Давние обрубки, зажившие, гладкие.

Он смотрел на Асем.

Долго. Пять секунд. Десять. Неподвижное лицо. Тёмные усталые глаза, глубоко посаженные. Ни злости, ни удивления. Что-то другое, глубже, тяжелее.

Асем смотрела на него. На его руку. На три пальца. На лицо. Молча.

Три пальца постучали по косяку. Тихо.

Раз-два-три.

— Развяжите их, — сказал.

Голос тихий. Без интонации.

Из-за его спины — шаг.

Молодой. Двадцать четыре, может двадцать пять. Коренастый, невысокий. Армейская стрижка. Большие руки, непропорционально крупные. Широкие кисти, тяжёлые пальцы.

Нож. Лезвие к верёвке аккуратно, точно. Без рывка. Верёвка лопнула. Артём. Потом Асем.

Молодой убрал нож. Глянул на Артёма, быстро, мельком. Между зубами, почти не размыкая губ:

— Нормально?

Артём опустил руки. Левая белая, холодная. Кровь пошла: покалывание, жжение, иголки от плеча до кончиков. Сжал кулак. Разжал. Пальцы слушались. Кроме мизинца. Мизинец нет.

Невысокий стоял. Смотрел на Асем. Она — на него.

Три пальца на косяке замерли.

Тишина.

***

Курчатов. База.

Оружие — забрали.

Рука — хуже. Мизинец не слушается.

Голова — удар.

Сон — нет.

Отец —

06 — КАЗАРМА — ЖУСАН

[запись в журнале дежурного, мелким почерком]

Происшествия: нет. Двадцатый день.

Курчатов. База. Казарма.

Вечер второго дня.

Оружие — забрали. Мотоцикл — забрали.

Рука — хуже.

Двое.

Под присмотром.

***

Коридор. Бетон, трубы, низкий потолок. Хлорка — резкая, застоявшаяся, въевшаяся в стены. И под ней — перловка. Варёная, разбухшая, мучнистая. Армия.

Вели молча. Коренастый — впереди. Тот, который резал верёвку. Большие руки, короткая стрижка, шаг — тяжёлый, ровный. Не конвой. Не автомат в спину. Но и не прогулка. Второй — сзади. Молодой, в куртке без знаков. Автомат на плече — стволом вниз.

Лестница. Поворот. Ещё коридор — длиннее, шире. Двери по обеим сторонам — закрытые, пронумерованные. Краска на стенах — зелёная, казённая, облупившаяся. Плакат на стене — «Распорядок дня», таблица, чернила. Свежий. Не советский — написан от руки. Подъём 06:00. Отбой 22:00. Караул, дежурство, приём пищи. Порядок.

Казарма — длинная, узкая. Двухъярусные койки по стенам. Десять человек. Может, двенадцать. Сидели, лежали. Смотрели.

Молча.

Новенькие.

Женщина на нижней койке — закрыла книгу. Обложки нет, страницы жёлтые. Мужик на верхней — повернулся к стене. Пацан — лет семнадцать, худой, стриженый — смотрел в упор. Не злобно. Пусто. Как смотрят на новую мебель. Старик у окна — не повернулся. Сидел на табуретке, руки на коленях. Лицо — к стеклу. За стеклом — ничего. Темнота.

— Тут, — сказал коренастый. Кивнул на койку у стены. Нижняя.

Матрац — тонкий, казённый, продавленный посередине. Подушка без наволочки. Простыня — серая, стираная до мягкости. Пахла хозяйственным мылом. И чуть-чуть — чужим.

Сели. Пружины скрипнули. Асем — руки на коленях. Пальцы — в кулаках.

Миска. Перловка — серая, разваренная. Тёплая. Ложка — алюминиевая, гнутая.

Левая рука не держала. Пальцы разжимались — ложка звякнула о миску. Переложил в правую. Рука дрожала. Усталость, не слабость. Пока.

Первая ложка. Мучнистая, пресная. Горячая. Обожгла нёбо. Проглотил. Вторая. Третья. Желудок сжался — отвык за двое суток. Висок пульсировал — тупо, ровно, в такт жеванию. Там, куда пришёлся приклад. Переждал. Ещё ложка.

Перловка. Тёплая. Пресная. Мучнистая.

Лучшее, что ел в жизни.

Кружка — алюминиевая, с вмятиной, с синим цветком на боку — облупившимся. Чай. Сладкий — сахар, много. Обжигающий. Металл нагрелся — не удержишь голыми пальцами. Обхватил двумя руками. Левой — через рукав.

Тепло. От кружки — в ладони, в запястья, в предплечья. Тело расслаблялось — медленно, с опаской, как зверь, который не верит, что капкан открыли.

Впервые за двое суток — не бежать. Не целиться. Не держать руль. Не слушать степь. Просто сидеть. Каша. Чай. Стена за спиной.

Стена за спиной.

Плечи опустились. Сами. Челюсть разжалась. Не заметил, что сжимал — с утра? С вечера? Со вчерашнего дня? Колени мелко дрожали — не от холода, не от страха. От того, что перестали бояться. Мышцы двое суток держали — и теперь отпускали, и это было больнее, чем держать.

Апай. Невысокая, широкая, тёмный платок на голове. Подошла молча. Руки — тёплые, тёмные, натруженные. Забрала пустую миску Артёма. Посмотрела на Асем — на нетронутую перловку. Поставила рядом вторую кружку. Чай. Сладкий, горячий.

— Командир сказал — накормить, — тихо. Не им. Себе. Как отчёт. Кивнула. Ушла.

Асем не взяла миску.

Чай — взяла. Обхватила кружку двумя руками. Пила молча. Мелкими глотками. Лицо — неподвижное. Свет лампочки лёг на скулу — ссадина потемнела, края подсохли, припухли.

Миска стояла. Стыла.

Через час. Или два. Время — другое. Не степное, не дорожное — казарменное. Гул генератора вместо ветра. Храп вместо тишины. Свет — одна лампочка под потолком, жёлтая, тусклая. Мотылёк бился о стекло.

Шаги. Быстрые, точные.

Дверь.

Женщина. Худая, прямая спина. Халат белый, застиранный до серого. Толстые очки в роговой оправе, цепочка от дужки к дужке через шею. Волосы — узел на затылке. Тугой.

Вошла. Не поздоровалась.

Посмотрела на Асем. На Артёма. На его левую руку — висела вдоль тела, тяжёлая, отёкшая. Увидела. Подошла.

Взяла левую руку. Пальцы — холодные, длинные. Точные. Без вопросов. Без «больно здесь?». Без «давно?».

Надавила на плечо. Артём дёрнулся. Зубы стиснул.

Она не отпустила.

Согнула руку в локте. Разогнула. Пальцами прощупала предплечье — от запястья к локтю. Остановилась на мизинце. Взяла двумя пальцами. Согнула.

Мизинец не согнулся.

Отпустила. Сняла очки. Протёрла стекло полой халата. Надела.

— Ушиб мягких тканей. Не перелом.

Голос — тихий, ровный. Не тёплый и не холодный. Медицинский.

— Мизинец — нерв защемлён. Может отпустить. Может — нет.

Встала. Поправила очки. Цепочка качнулась.

Достала из кармана халата бинт — эластичный, серый, скрученный. Взяла левую руку. Обмотала кисть — плотно, от запястья к костяшкам. Пальцы оставила открытыми. Мизинец — зафиксировала отдельно, примотав к безымянному. Быстро, точно, без лишнего витка.

Из другого кармана — таблетка. Белая, без упаковки. Положила на ладонь.

— Не нагружать. Два дня.

Ушла.

Дверь. Шаги — быстрые, точные. Тише. Тише. Нет.

Ни «будет хорошо». Ни «не волнуйся».

Может — нет.

Артём посмотрел на левую руку. Пошевелил пальцами. Большой — да. Указательный — да. Средний — да. Безымянный — с задержкой.

Мизинец.

Нет.

***

Ночь. Отбой — рубильник, щелчок, темнота. Генератор гудел за стеной — тихо, ровно. Пульс здания.

Потолок. Бетон. Трещины — не видно, но знал, что есть. Чужие запахи — пот, мыло, сырость, тёплый металл труб. Чужое дыхание. Десять человек. Храп — тяжёлый, с присвистом. Бормотание. Кто-то скрипнул пружинами. Кто-то кашлянул во сне.

Артём лежал. Не спал. Тело хотело — каждая мышца, каждый сустав, каждый ушибленный кусок тяжелел, тянул вниз, в матрац, в темноту. Голова не давала. Двое суток без крыши, без тишины, без стен — и вдруг потолок. Храп чужих людей. Нормально. Всё нормально. Тело не верило. Ждало звука. Щелчка. Шарканья. Крика.

Ничего.

Только генератор. Только дыхание. Только скрип пружин.

Шорох. Рядом. Тихий.

Асем встала. Медленно. Босые ноги на бетон — не вздрогнула. Шаги — лёгкие, почти беззвучные. Дверь — не скрипнула. Щель света. Темнота.

Артём ждал. Минута. Две.

Встал. Пошёл.

Коридор. Хлорка, масло. Гул генератора — ближе.

Каптёрка. Дверь приоткрыта. Свет — лампочка без плафона, на проводе. Пыль в луче. Полки — металлические, армейские. Одеяла, форма, коробки. Надписи карандашом.

Асем стояла. Спиной к двери.

Перед ней — картонная коробка. Открытая. На стенке — карандашом, мелким почерком: «Нурланов А.К. кап.» Содержимое — на полке рядом, разложено. Аккуратно. Кто-то собрал его вещи. Кто-то подписал. Кто-то поставил на полку — и оставил.

Куртка. Военная, полевая. Размер — большой. Выцветшая на плечах, потёртая на локтях, нитка торчит из манжеты. Если подойти ближе — запах. Табак. Пот. Оружейное масло. Запах отца.

Берцы. Стоптанные, сорок третий. Кожа — потрескавшаяся, тёмная от пропитки. Шнурки продёрнуты, завязаны. Стояли ровно, рядом, носками к стене. Привычка аккуратного человека.

Фляга. Алюминиевая, армейская. Вмятина на боку — старая, затёртая.

Бритвенный набор. Станок, помазок, мыльница. Щетина на помазке — сухая, слипшаяся.

Фотография. Три на четыре. Цветная, с белым краем. Лицо — от двери не разглядеть. Но Асем не смотрела на фотографию.

Смотрела на берцы.

Пальцы — кончиками. По рукаву куртки. Медленно. Вниз, до манжеты, до торчащей нитки. Обратно. Губы — сжаты. Белые. Подбородок — ровный. Не дрожал.

— Папины, — сказала. Тихо. Не Артёму. Себе. — Куртка. Берцы. Фляга.

Генератор гудел. Лампочка покачивалась на проводе — тень ходила по стенам. Медленно. Туда. Обратно.

— Тапочки были дома. У двери. — Пауза. Пальцы на рукаве остановились. — Берцы — здесь.

Берцы здесь. Тапочки — в Кенатау. У двери. Мужские, разношенные, тёмно-коричневые. Стояли ровно, носками к стене. Артём помнил. Рядом — пусто. Ни берцев, ни ботинок.

— Берцы оставил. — Голос ровный. Пальцы — убрала от куртки. Руки — вдоль тела. — Планировал вернуться.

Тишина. Гул генератора. Пыль в луче.

— Не вернулся.

Асем взяла фотографию. Посмотрела. Долго. Лицо — неподвижное. Положила обратно. На полку. Рядом с флягой. Аккуратно.

Артём стоял в дверях. Молча. Она не обернулась. Плечи — прямые. Голова — прямо. Асем.

Не подошёл. Не обнял. Не сказал «найдём».

Стоял.

***

Не уснуть. Вернулся в казарму. Лёг. Закрыл глаза. Час. Может, два. Открыл. Висок ныл — глухо, далеко, как за стеной. Потолок. Темнота. Асем дышала — ровно, тихо. Казарма спала.

Артём — нет.

Встал. Вышел.

Плац. Ночь. Луна — низкая, жёлтая, в дымке. Бетонные плиты — трещины, пыль, сухая трава между швов. Тень от казармы — длинная, чёрная, ровная. За ней — открытое пространство. Забор из сетки-рабицы на бетонных столбах. За забором — панельки. Окна — тёмные. Все.

Бетон холодный через подошвы. Воздух — холодный после казармы. Резкий. Чистый. Степной. Кожа на руках стянулась. Дыхание — пар. Ночи в августе — холодные. Степь остывает быстро.

И запах.

Горький. Знакомый. Под хлоркой, под бетоном, под соляркой — он. Густой, маслянистый, сухой.

Полынь.

Вдоль забора. По всему периметру — насколько видно в лунном свете. Серебристая, почти белая. Высокая — по пояс. Густая, плотная, ровная.

Подстриженная.

Ухоженная.

Не дикая. Не случайная. За ней следили. Кто-то полол сорняки между стеблями. Кто-то подрезал верхушки — ровно, одной высоты. Земля у корней — рыхлая, тёмная. Поливали. Три ряда. Вдоль всего забора. От ворот до ворот. Аккуратно. Как живая изгородь. Как стена.

Артём подошёл. Присел на корточки. Тронул стебель — жёсткий, сухой, деревянистый у основания. Обхватил — колючий. Сломал лист. Растёр между пальцами правой — левая не сжимала. Поднёс к лицу.

Запах — сильнее. Маслянистый, горький, терпкий. Въелся в кожу. В подушечки пальцев. Не смоешь.

Тот самый.

Первая ночь. Степь. Костёр из полыни — горел долго, неохотно, дым — белый, едкий, горький. Следы утром — босые, шаркающие, кругами. В пяти метрах. Не ближе. Ни один не подошёл ближе пяти метров. Потом — ушли. На юг.

Полынь.

Артём выпрямился. Посмотрел налево — полынь. Направо — полынь. Вдоль всего забора. Три ряда. Ровно, аккуратно, по приказу.

Кто-то знал. До него. До костра в степи. До всего.

Посмотрел вверх. Второй этаж. Окно — бывшее окно. Фанера вместо стекла. По краям — жёлтая полоска света. Горит. Силуэт за фанерой — неподвижный. За столом. Не читает, не пишет. Сидит.

Командир. Не спит.

Часовой у ворот стоит ровно. Полынь подстрижена. Генератор работает. Расписание. Порядок. Караул. Чья-то воля. Тихая. Точная.

Свет в окне горел.

Шаги. Сзади. Тихие, но не скрытные. Нарочно — каблуком по бетону, чтобы услышали. Не подкрадывался.

Коренастый. Тот, который резал верёвку. Большие руки, армейская стрижка. В зубах — сигарета, незажжённая. Подошёл. Встал у забора. Рядом. Метр. Достал спички — коробок, половина. Чиркнул. Огонёк — на секунду — лицо. Широкое, скуластое. Щель между передними зубами. Глаза — тёмные, спокойные. Затянулся. Дым — горький, табачный — поплыл поверх полыни.

Молчание. Полминуты. Минута. Курил — медленно, глубоко. Не торопился. Ждал. Или просто курил.

— Жусан, — сказал. Кивнул на полынь. Слово — казахское. — Командир приказал — не трогать. Никому. — Затянулся. — С первого дня. Кто тронет — трое суток караул вне очереди.

Дым — вверх, медленно, в лунный свет. Растворялся.

— Город мёртвый. Ну, ты видел. — Сигарета — вниз, между большим и указательным. Ладонью внутрь. Армейская привычка — огонёк не виден издалека. — А у нас — тихо. Ни одного за три недели. Ни одного.

— Совпадение? — сказал Артём.

Коренастый не ответил. Затянулся. Сплюнул в сторону. Посмотрел за забор — в темноту. Панельки. Окна — чёрные, все до единого. Фонари — мёртвые. Город за забором был тёмный и тихий, как дно колодца.

— Они туда ходят. — Жест подбородком. На юг. За город, за панельки, за последний дом. — Все. Утром стоят — лицами. Вечером — идут. Как на работу. — Пауза. Затяжка. — Хрен их знает.

Полынь шелестела. Ветер — ночной, слабый, холодный. С запада. Дым от сигареты — туда же, на восток.

— Полигон закрыт, — сказал коренастый. Тихо. Как приказ, который повторял не первый раз и не последний. — Не ходить. Не спрашивать. Приказ.

Тишина.

Полынь. Ветер. Лунный свет.

— Нурланов, — сказал Артём. — Капитан Нурланов. Она — его дочь.

Пауза. Долгая. Сигарета — красная точка в темноте. Коренастый не повернулся. Медленная затяжка. Долгий выдох. Дым — вверх.

— Был здесь. Месяц назад. — Голос — тише. — Хороший мужик. Толковый.

Был.

Прошедшее время.

Артём не спросил. Коренастый не продолжил. Полынь шелестела. Ветер нёс горечь — полынь, табак, ночь.

— Утром — к командиру. Испытательный срок. Все проходят. — Пауза. — Ложись. Завтра длинный день.

Затушил сигарету о подошву. Бычок — в карман. Привычка. Не сорить на плацу. Развернулся. Ушёл. Шаги — тихие, ровные. Тише.

Нет.

Один.

На плацу. Полынь. Луна. Тишина. Запах — полынный, густой, горький. Запах табака — от пальцев. Чужого. Уже выветривался.

Свет на втором этаже — горит. Силуэт за фанерой — не сдвинулся. Сидит. Не спит. Всю ночь.

Часовой у ворот — стоит. Спина прямая. Автомат — поперёк груди. Не шевелится. Всё по расписанию. Как в журнале: «Происшествия: нет.»

Далеко. За забором. За панельками с тёмными окнами. За пустыми дворами, за мёртвыми детскими площадками, за коляской с одним колесом. За Курчатовом. За всем.

Щелчок.

Одиночный. Тихий. Сухой. Костяной.

Артём замер. Дыхание остановилось. Руки застыли.

Не слышал раньше. Но тело знало: та же стойка, та же остановка дыхания. Степь. Первая ночь. Фигуры в свете фары раскачивались, скребли воздух, хрипели. Не щёлкали. Но что-то в этом звуке, сухом, костяном, чужом, было оттуда.

Щёлк.

Тишина.

Ещё один. Дальше. Или ближе — ночью не определить. Ветер мог принести за километры. Ветер мог придумать.

Полынь шелестела. Ш-ш-ш-ш. Ровно, спокойно. Серебристые листья — в лунном свете — качались. Едва.

Артём стоял. Руки вдоль тела. Левая — тяжёлая, чужая, бесполезная. Правая — пустая. Ни ножа. Ни ружья. Ничего. Первый раз за двое суток — без оружия. Забрали. Всё забрали.

Смотрел на юг. Туда, где за городом — степь. Плоская, голая, лунная. Бесконечная.

За степью — Полигон.

Тишина.

Три ряда полыни. Между ним и тем, что щёлкало в темноте.

Трава.

Стена.

Вернулся. Коридор. Лампочка — тусклая, мигнула. Восстановилась. Мигнула снова. Генератор за стеной — гул чуть сбился, на полсекунды. Потом — ровно. Как прежде.

Мимо генераторной. Дверь — приоткрыта. Свет внутри — другой. Рабочий, резкий, голый. Лампа на проводе, низко, над самой машиной. Запах — солярка, машинное масло, горячий металл, провода.

Человек у генератора. На корточках. Худой, узкоплечий, сутулый. Руки — в масле по локоть. Тряпка на колене — чёрная от старого масла. Генератор — зелёный, военный, советский, с табличкой на кириллице. Крышка снята, внутренности наружу — провода, клеммы, трубки. Человек держал ключ — молча, сосредоточенно. Пальцы — тонкие, точные. Делал что-то мелкое, невидимое, важное. Генератор гудел ему в лицо — ровно, покорно.

Не повернулся. Не поднял головы. Не услышал шагов. Или услышал — не посмотрел.

Артём прошёл мимо. Шаг. Два. Три.

Не окликнул. Человек — часть стены. Часть гула. Часть машины. Невидимый. Незаметный.

Казарма. Дверь. Старик у окна. Как всегда. Не спал. Койка. Матрац — остыл. Простыня — мыло. Асем — на соседней. Лежала на боку, лицом к стене. Дышала ровно. Спала. Или нет. Рука — под щекой. Кулак — сжат.

Артём лёг. Потолок. Темнота. Генератор гудел — ровно, низко, бесконечно. Пульс здания. Пульс базы. Где-то за стенами, за потолком, за плацем — полынь стояла. Серебристая, тихая, ровная. Между базой и тем, что снаружи.

Закрыл глаза.

Щелчка не слышал. Далеко. Или не было. Или полынь заглушила.

Уснул.

***

Курчатов. База. Ночь первая.

Оружие — забрано. Мотоцикл — забран.

Рука — хуже. Мизинец — может не вернуться.

Каша — тёплая. Койка — чужая.

Берцы отца — на полке. Отец — нет.

Полынь — по периметру. Приказ командира.

Они знали.

Далёкий щелчок.

Полигон закрыт. Навсегда.

07 — БАЗА — ДВЕРЬ

На стене подъезда, аэрозолем, буквы съехали вправо:

«Не прячьте еду. Прячьте тишину.»

Курчатов. База. Казарма.

День третий. Август.

Рука — бинт, два дня без нагрузки. Мизинец — нет.

Мотоцикл, ружьё, нож — забрали.

Утром — к командиру. Испытательный срок.

43 человека. Было 47.

Соляры на три дня.

Полынь.

***

Ложка по кастрюле. Три раза — гулко, жестяно, коротко. Побудка.

Глаза открылись. Потолок — бетон, трещина от стены к стене. Тонкая, кривая. Вчера не видел. Спал.

Казарма — движение. Скрип пружин. Шарканье подошв по бетону. Кашель. Зевок — долгий, хриплый. Ругань шёпотом. Люди вставали, двигались, обувались. Кто-то складывал простыню. Кто-то наливал воду из канистры — тонкая струя, звон жести. Машина. Работала без него.

Сел. Левая — тяжёлая. Чужая. Бинт — влажный. Не кровь — пот. Ночью тело грело — бинт промок. Запах — кислый, тёплый, тканевый.

Пальцы. Проверка. Каждое утро теперь — проверка. Большой согнулся. Указательный согнулся. Средний. Безымянный — с задержкой, тугой.

Мизинец.

Нет.

Как вчера. Ни хуже, ни лучше. Просто — нет.

Встал. Ноги — тяжёлые. Ботинки у койки — чужие, из каптёрки. Свои — при конфискации. Полразмера больше. Ноги привыкли за ночь. Почти.

Умывальник. Кран один. Вода — холодная, железная. Умылся правой. Левую подставил — бинт намок. Зеркало — мутное. Ссадина на щеке подсохла. Под глазами — тень.

Пацан — тот, стриженый, лет семнадцать — стоял за спиной. Ждал очередь. Молча. Пустой взгляд. Не злой, не добрый. Никакой. Артём уступил кран. Пацан шагнул. Открыл воду. Не кивнул. Не посмотрел.

Старик у окна. Та же табуретка. Та же поза. Руки на коленях. Лицо — к стеклу. За стеклом — утро, свет, пыль в солнечных полосах. Не повернулся. Артём не знал — спал ли он вообще. Ночью — сидел. Сейчас — сидит.

Койка Асем — пустая. Простыня свёрнута — аккуратно, углы подогнуты. Не её привычка — отцовская. Ушла рано. Куда?

Столовая. Запах — перловка, пар, хозяйственное мыло, пот. И под всем — полынь. Здесь, в помещении, — тихая, фоновая, едва уловимая. Но была. Везде.

Миска. Перловка — серая, мыльная, разваренная. Тёплая. Чай — сладкий, мутный, обжигающий. Ел правой. Левую — на колене. Берёг. Ложка звякала о миску — громче, чем хотел.

Двенадцать человек в столовой. Сидели, ели, молчали. Стук ложек. Стук кружек. Шарканье. Без разговоров. Утро — не для разговоров. Утро — ложки, чай, генератор гудит за стеной.

Мужик через стол. Поднял глаза. На бинт. На руку. Опустил.

Инвентаризация. Новый рот. Сколько проку.

Перловка стыла. Скребла по горлу.

Допил чай. Кружка — алюминиевая, знакомая, с синим цветком. Та же, что вчера. Или другая — все одинаковые.

Зауре-апай — у раздачи. Платок. Поварёшка. Большая, алюминиевая, помятая. Двигалась тяжело, но точно — по кругу: кастрюля, миска, стол. По кругу. Перловка — на каждую. Одинаково. Без просьб, без жалоб. Кормить — её задача. Выполняла.

Женщина с книгой — та, из казармы — сидела у стены. Ела молча. Книга — на коленях, раскрытая, лицом вниз. Жёлтые страницы. Ела и читала. Или читала и ела. Единственная на базе, кто, похоже, никуда не торопился.

Артём вышел.

***

Коридор. Хлорка, бетон, тёплые трубы. Распорядок на стене — от руки, чернила: подъём 06:00, завтрак 06:30, развод 08:00. Дальше — должности, фамилии, часы. Порядок. Чья-то воля — в каждой строке.

Шаги. Сзади. Тяжёлые, быстрые. Знакомые. Коренастый. Тот, который резал верёвку. Тот, который курил на плацу. Те же большие руки, та же стрижка. Щель между передними зубами — видна, потому что улыбался. Широко.

— Марат, — сказал. Протянул руку — правую. Ладонь — широкая, жёсткая, мозолистая. — Сержант. Ты — со мной.

Рукопожатие. Короткое, крепкое. Артём пожал правой — левая висела.

Марат. Имя. Вчера ночью — курил, не представлялся. Сегодня — имя, рука, улыбка.

Развернулся. Пошёл. Не оглядываясь — знал, что идут.

— Столовая — видел. Медпункт — там, — кивок направо, не останавливаясь. — Склад — внизу. Генераторная — слышишь гул? Вот там. Каптёрка — был вчера. — Шаг, шаг, шаг. — Туда не ходи. — Кивок на закрытую дверь. — Туда тоже.

— Почему?

— Потому что.

Лестница. Второй этаж. Коридор — у́же, ниже. Запах — другой. Бритвенный крем. Оружейная смазка. Старая бумага. Кабинет в конце — дверь открыта.

Марат остановился. Руки — за спину. Спина — ровная. Не вошёл. Кивнул.

— Иди. Я тут.

Кабинет. Небольшой — четыре на три, может, меньше. Стол — письменный, советский, зелёное сукно вытерто до дерева. Край стола — потёрт, отлакирован тысячами рук. Стул — деревянный, казённый. Шкаф — железный, армейский, с навесным замком. И карта.

Карта на стене — большая, бумажная, выцветшая по краям. Восточный Казахстан. Семей — на севере. Курчатов — кружок, подписан от руки. Иртыш — синяя полоса, извилистая. Степь — пустота, жёлтая. Дороги — тонкие, редкие. Полигон — серое пятно на юге, огромное, почти пустое. Края — неровные, как ожог на коже.

Метки. Булавки с цветными головками. Красные — по периметру базы. Шесть штук. Синие — вдоль дорог, тройками. Патрули? Чёрные — россыпью к западу от города. Много. Десятки. И одна — карандашная. Не булавка. Крестик. На Полигоне. Маленький, еле заметный. Без цвета. Грифель — стёртый и наведённый заново. Несколько раз. Кто-то смотрел на эту точку. Часто.

На столе — кружка. Белая, с трещиной, с цветочком на боку — синим, облупившимся. Пустая. Чистая. Без подтёков, без пятен. Стояла у края — аккуратно, ручкой к стене. Не для чая. Для чего-то другого.

Ержанов.

Невысокий. Сухой. Жилистый. Стрижка — ёжик, с проседью. Обветренное лицо, глубокие морщины у глаз — от степи, от солнца, от лет. Побрит — чисто, до синевы. Каждое утро. Даже сейчас. Форма — чистая, заправленная. Пуговицы — застёгнуты.

Сидел. Смотрел. Молча.

Левая рука — на столе. Три пальца: большой, безымянный, мизинец. Между большим и безымянным — пусто. Указательного нет. Среднего — нет. Два обрубка — зажившие, розовые, старые. Кожа — гладкая, без шрамов. Давно.

Правая — целая. Держала карандаш.

Артём сел. Стул скрипнул. Посмотрел на руку Ержанова. На свою — левая. Бинт, мизинец примотан к безымянному. Ержанов — без указательного и среднего. Артём — мизинец мёртвый. Две левых. Две неполных.

— Чернов, — сказал Ержанов. Тихо. Без интонации. — Артём. Владивосток. Мотоцикл. Ружьё — ИЖ-27, охотничий. Девять патронов.

Знал. Записал. Папка на столе — тонкая, картонная. Фамилия — карандашом.

— Испытательный срок. Две недели. — Карандаш — на стол. Ровно, параллельно краю. — Работа на базе. Куда скажут — туда идёшь. Оружие не положено. Мотоцикл не трогать. Докажешь — получишь статус. Нарушишь —

Пауза.

— За периметр. Без оружия.

Тишина. Генератор гудел — далеко, внизу, глухо. Пульс здания.

— Кто посадил полынь по периметру?

Сказал. Прямо. Смотрел в глаза. Ержанов не мигнул.

Пауза. Длинная.

Левая рука — три пальца — легла на стол. Большой. Безымянный. Мизинец. По дереву. Раз. Два. Три. Тихо, ритмично. Дерево — глухо.

— Вопросы о Полигоне я не обсуждаю. — Голос — тише. Ровный. — С тобой — тем более.

Пауза.

— Пока.

Не спрашивал о Полигоне. Спрашивал о полыни. Ержанов ответил — о Полигоне. Связал сам. Полынь. Полигон. Одно.

«Пока.» Слово с дверцей. Маленькой, узкой. Но не закрытой.

— Марат, — сказал Ержанов. Громче. — Забери. Твой.

Коридор. Марат — у стены. Руки скрещены. Улыбался.

— Ну? Живой? — Хлопнул по плечу. Правому — знал, что левое нельзя. — Нормально, қарағым. У всех так.

***

10:15. Ящики.

Деревянные, армейские, с трафаретными номерами. Тяжёлые — консервы, крупы, что-то звенящее. Из кузова «Урала» — на склад. Четверо таскали. Артём — пятый.

Два дня без нагрузки — сказала Дина. Испытательный срок — сказал Ержанов. Одно из двух.

Правой — за ручку. Левой — снизу, предплечьем. Не кистью — предплечьем. Бинт врезался под весом. Терпел. На третьем ящике — промахнулся. Угол проехал по бедру, чуть не упал. Перехватил. Занозы в ладони — мелкие, сухие, острые.

Марат подхватывал тяжёлое. Молча — нет. Болтал. Не замолкал ни на секунду.

— Вон, видишь? Лысый. Сулейменов. Бухгалтер. Двадцать лет считал деньги, а теперь стреляет лучше всех на базе. Из «калаша», с двухсот, лёжа. Бухгалтер! — Перехватил ящик. Качнул головой. — Ну ладно, может, сто пятьдесят. Но для бухгалтера — уважение.

Сулейменов — худой, лысый, очки на шнурке. Нёс ящик молча. Не обернулся. Не улыбнулся. Ящик — на ящик. Развернулся. За следующим.

Плац. Солнце — злое. Пыль — на зубах, на языке. Скрипела. И полынь — всегда полынь. Фоном. Как генератор — не замечаешь, пока не исчезнет.

Люди работали. Молча.

— Зауре-апай, — сказал Марат. Кивнул на кухню. — Не зли её. Поварёшка у неё — как автомат. Точнее. Один раз Сулейменов полез без очереди — она ему по руке. Бухгалтер, снайпер, а стоял и молчал.

11:40. Рабица.

Забор — секция провисла. Столб — наклонился, бетон у основания треснул. Марат держал проволоку, Артём крутил плоскогубцами — правой. Неудобно. Медленно. Проволока скользила, выскальзывала, резала пальцы. Правая — в мелких порезах, кожа белела на суставах. Левая висела. Не помогала. Не сжимала.

Пот — в глаза, в бинт, в рот. Солёный. Бинт потемнел — серый, мятый, влажный. Запах — кислее. Надо менять. Не сейчас.

Люди видели. Мужик с лопатами-кистями — прошёл мимо. Посмотрел на руку. Не остановился.

Никто не помогал. Никто не подкалывал. Каждый нёс своё.

Марат тянул проволоку одной рукой. Другой — придерживал столб. Широкие ладони, узловатые пальцы, бугры мозолей. На запястье правой — шрам. Длинный, розовый, бугристый. Хирургический.

— Ренат, — сказал Марат. Кивнул в сторону генераторной. — Или Ринат. Забываю. Тихий такой. Генератор — его заслуга. Без него бы всё встало на второй день. Серьёзно. Один человек — и вся база со светом.

Пауза. Натянул проволоку. Артём закрутил. Плоскогубцы скользнули — порезал указательный.

— Тихий, — повторил Марат. — Не замечаешь.

Артём вспомнил. Ночь. Приоткрытая дверь. Худой, сутулый, руки в масле по локоть. Не повернулся. Часть стены. Часть гула.

Ренат. Или Ринат.

Забыл через секунду. Неважный. Невидимый.

12:50.

Марат сел на ящик у забора. Достал фляжку — алюминиевую, мятую. Отхлебнул. Протянул. Артём взял правой. Вода — тёплая, металлическая. Горло — сухое, пыльное, стянутое. Глоток. Ещё. Отдал.

— Пацан тот, стриженый, в казарме, — сказал Марат. Между делом. — Данияр. Семнадцать лет. Молчит. Вообще. С первого дня. Дина говорит — шок. Мать на глазах. — Пауза. Глоток из фляжки. — Ну. Ты понимаешь.

Артём понимал. Халат. Тапочки. Кенатау.

— Сулейменов его опекает. Молча. Данияр — молча. Зато стреляют.

Полынь пахла. Жар давил. Генератор гудел.

13:40. Обед.

Тушёнка с рисом. Рис — сухой, слипшийся. Тушёнка — жирная, солёная, с желтоватым жиром по краям. Жестянки — без этикеток, армейские, тёмно-зелёные. Ели в тени казармы, на ящиках. Спина — к стене. Стена — горячая, нагретая.

Марат ел быстро. По-армейски — ложку в карман, тушёнку со дна жестянки пальцами. Облизал. Вытер о штанину.

— До всего этого — боксёр, — сказал. Показал запястье. Шрам. — Связку порвал. В девятнадцать. На юношеских сборных. Удар — хруст — и всё. Одна секунда. Карьера — нет.

Помолчал. Секунду. Может, две. Глаза — в сторону, за забор, на степь. Потом —

— Ты откуда? Владивосток? Рыба хорошая?

Переключился.

— Рыба нормальная, — сказал Артём.

— Казахстан — мясо. Бешбармак. Когда-нибудь попробуешь. Если, — пауза, — ну. Если.

Не закончил. Не нужно.

Артём жевал. Правая рука дрожала — мелко, нитевидно. Если вытянуть перед собой — видно. Первый рабочий день. Мышцы не привыкли. Тело двое суток бежало, ехало, стреляло — и вдруг ящики, проволока, плоскогубцы. Другая усталость. Другая боль.

14:30. Склад.

Артём считал — Марат диктовал. Жестянки — в стопки по пять. Тушёнка — отдельно. Крупы — отдельно. Соль. Сахар. Бинты — в ящик с красным крестом. Медикаменты — в другой угол, под замок.

Марат считал вслух. Быстро, точно — армейское. Пальцы по жестянкам — щёлк, щёлк, щёлк.

— Сорок три человека, — сказал. Между делом. — По двести граммов крупы в день. Тушёнки — одна банка на двоих. Крупа — двести грамм. Всего — на... — Считал. — Недели на две. Если не случится ничего.

Если. Всегда — если.

Артём поставил жестянку. Рука дрожала. Не сильно. Но. Мышцы. Усталость. Весь день — правой. Одной рукой. Тело училось работать половиной. Медленно. Кособоко. Но училось.

Склад — полуподвал, низкий потолок, запах сырости и жести. Полки — металлические, советские. Банки, мешки, канистры. Всё подписано — от руки, карандашом, мелко. «Тушёнка гов. — 48 шт.» «Перловка — 12 кг.» «Соль — 3 кг.» Чей-то аккуратный почерк. Чья-то система. Ержанова? Зауре-апай? Неизвестно.

На полке — закрытый ящик. Без надписи. Марат не посмотрел. Артём — посмотрел.

— Не трогай, — сказал. Легко, мимоходом. Без объяснений.

Ещё одна закрытая дверь.

15:20. Перекур.

Не курил. Сидел на ящике у склада. Один — Марат ушёл за водой. Тень от стены — узкая, короткая. Солнце — ниже, но всё ещё злое. Пот высыхал на коже — солёная корка, стянутая, зудящая. Бинт — тёмный, мятый. Пах кисло. Хуже, чем утром.

Часовой у ворот — тот же, что ночью? Другой? Стоял ровно. Автомат поперёк груди. Не шевелился. Полынь за его спиной — серебристая, поникшая от жары. Три ряда. От ворот до ворот.

Рядом — колодец. Вёдра. Верёвка. Старик — тот, из казармы — сидел на лавке у колодца. Тот же. Та же поза. Только не у окна — на улице. Руки на коленях. Лицо — к солнцу. Не жмурился. Не отворачивался. Сидел.

Все знали его? Никто не знал? Никто не обращал внимания. Часть пейзажа. Как полынь. Как забор. Как генератор.

15:50. Вода.

Канистры от колодца — до кухни. Четыре ходки. Левая не несла — правая.

Ворот — скрип, ржавый. Одной рукой — рывками. Правая кисть горела. Мозоли вспухли за день.

Первая ходка — двадцать метров. Вторая — медленнее. Третья — ещё. Мышцы — каменные. Пальцы — скрюченные на ручке.

На третьей ходке — окно медпункта. Приоткрытое. Артём остановился. Поставил канистру. Размял правую — пальцы свело.

Асем. За стеклом. С Диной. Медпункт — белый стол, бинты, пузырьки, инструменты на тряпке. Дина — в халате, очки, цепочка от дужки к дужке. Показывала — руками, молча. Взяла бинт, обмотала запястье — своё, для примера. Сняла. Протянула бинт. Асем — взяла. Повторила. Пальцы — неуверенные, но точные. Мотала — медленно, с нажимом. Дина смотрела. Кивнула. Или не кивнула — показалось.

Асем — сосредоточенная. Лоб нахмурен. Губы сжаты. Работала руками — точно, медленно. Не улыбалась. Не разговаривала. Училась.

Дина что-то сказала — тихо, не разобрать через стекло. Асем кивнула. Взяла ножницы. Отрезала бинт. Ровно.

Асем — в берцах. Стоптанных, сорок третий. Великоваты — шнурки подвёрнуты, двойной узел, голенища чуть болтались. Берцы отца. Не на полке — на ногах. Уже.

Артём смотрел. Через стекло. Через пыль на стекле. Через расстояние — три метра? Пять? Как стена.

Вчера в каптёрке — пальцы по рукаву отцовской куртки. Сегодня — бинт, ножницы, Дина.

Не подошёл. Не окликнул. Асем не повернулась.

Взял канистру. Пошёл.

***

Ступеньки казармы. Бетон — тёплый, нагретый за день. Остывал медленно. Трещины в плитах — пыль, сухая трава, мелкие камни.

Тело гудело. Руки. Спина. Плечи. Ноги — тяжёлые. Правая кисть дрожала — мелко, если вытянуть. Левая — тупая, чужая, тяжёлая. Бинт — серый, мятый, потемневший. Надо менять.

Марат подсел. Без спроса. Как вчера. Вытянул ноги — берцы пыльные, стоптанные. Руки — на коленях. Большие. Непропорциональные.

Закат. Степь за забором — жёлтая. Потом оранжевая. Потом серая. Небо — длинное, бесконечное, без облаков. Солнце садилось медленно, как тонет. Тени — длинные, густые. Тень от забора дотянулась до казармы.

Полынь вдоль забора — тёмная, маслянистая. Запах — гуще к вечеру. Горький, тяжёлый, липкий. Въедался в кожу. В одежду. В бинт.

— Сорок семь, — сказал Марат. Тихо. Не как днём — по-другому. Медленнее. — Было. Когда считать начали.

Артём ждал.

— Один — тепловой удар. Второй день. Здоровый мужик, пятьдесят два года. Упал у забора. Дина не успела. — Пауза. Большие руки — на коленях. — Одна — укус. На третий. Пальцы, правая рука. Думали — царапина. Ночью — температура. Утром — серая. Как они.

Не спросил — что сделали. Не нужно.

— Двое — ушли сами. Ночью. Без оружия. — Марат смотрел на степь. Не на Артёма. — Не вернулись.

Тишина. Полынь шелестела. Ш-ш-ш-ш.

— У командира правило: уходишь — не держим. Но и не ищем.

Артём молчал. Четверо. Жара, укус, и двое — в степь, ночью, без ничего.

Марат замолчал. Впервые за день — молчал. Не секунду, не две. Долго. Смотрел на степь. На закат. На полынь. Руки — на коленях. Неподвижные.

За забором — город. Панельки серые, одинаковые, пятиэтажные. Окна чёрные, все до единого. Фонари не горели. Когда-то закрытый город. Атомный. Живой. Теперь пусто. Тихо. Только ветер в пустых подъездах, в разбитых окнах, в полыни, которая пробилась через асфальт.

— Генератор жрёт два литра в час, — сказал Марат. Другим тоном. Деловым. Конкретным. Цифры — привычнее, чем мёртвые. — Соляры — на пару дней. Может, три. Потом — темнота.

Закат догорал. Степь серела. Небо серело вместе с ней. Полынь почернела. Горизонт лежал ровно, как линейка. Ни холма, ни дерева. Только степь. Плоская, голая, бесконечная. Далеко на юге небо темнее. Полигон? Или просто ночь. Подступала. Медленно. С востока, с юга. Обтекала.

Воздух остывал. Степной холод быстрый, резкий. Днём сорок. Ночью десять. Перепад бьёт по коже, стягивает. Дыхание чуть видно. Пар. Август, а пар.

Марат достал рацию. Маленькую, армейскую, потёртую. Корпус — в царапинах, антенна — погнута. Включил. Щёлк тумблера. Покрутил колёсико — медленно, точно. Остановился.

145.500 МГц.

Десять секунд.

Статика. Шш-шш-шш. Белый шум. Пустота. Эфир — мёртвый, ровный, безразличный.

Ничего.

Выключил. Убрал. В карман. Молча.

Ни слова. Ни вздоха. Ни объяснения. Ритуал.

Артём не спросил.

Марат не объяснил.

Понимал — зачем. Кого-то ждал. Каждый вечер. Десять секунд. Частота — одна и та же. Не менял. 145.500 — не военная, не гражданская. Не знал — чья. Но ритуал — узнал. Десять секунд тишины вместо разговора. Десять секунд — и хватит. И убрать. И завтра — снова.

У каждого своё. Асем носила отцовские берцы. Ержанов ставил кружку с облупившимся цветочком на край стола. Марат каждый вечер крутил 145.500.

У Артёма — мизинец. Пульсировал. Тихо, ровно, в такт.

Сидели. Бетон остывал. Полынь пахла. Степь темнела. Первые звёзды — яркие, степные, низкие. Будто ближе, чем дома. Будто можно достать.

***

21:20.

База — тише. Дневная машина остановилась. Люди — по казармам, по комнатам, по постам. Караул — на воротах. Марат — там же. Ушёл час назад. «До утра, братан. Спи. Ты заслужил.» Хлопнул по плечу. Правому.

Задание — от дежурного. Ящик из склада — в медпункт. Последнее на сегодня.

Коридор. Хлорка — резкая, свежая. Лампочка в конце — тусклая. Гул генератора — ближе.

Свет мигнул. На секунду — темнота. Потом — снова. Генератор сбоил. Восстановился. Мигнул снова. Восстановился.

Ящик. Деревянный, средний, с красным крестом на крышке. Медикаменты. Из склада — в медпункт. Марат на карауле. Один.

Нёс двумя руками. Левой — снизу, предплечьем, прижимая к животу. Правой — сбоку, за угол. Тяжелее, чем ожидал. Или руки устали за день. Или и то, и другое.

Коридор заворачивал. Двери — пронумерованные, закрытые.

Поворот направо.

Второй участок — короче. Тише. Хлорка — сильнее. Концентрированнее. Кто-то мыл этот коридор чаще. Зачем.

В конце — стена. Тупик. И дверь. Последняя.

Бинт — промок. Два дня — Дина сказала. Не нагружать. Нагружал.

Перехватил ящик. Левая — дальше от тела, угол давил на запястье.

Мизинец.

Боль. Стреляющая — от кисти вверх, к локтю, к плечу. Провод под током. Пальцы разжались. Сами. Не спрашивая.

Угол ящика — вниз. По полу — скрежет. Крышка отскочила — ударилась о стену, отлетела. Бинты — белые, скрученные — покатились по бетону. Пузырьки — коричневые, маленькие — врассыпную, звонко, по полу.

Один — дальше. К двери. В конце коридора. Катился — звонко, тонко. Остановился. У порога.

Дверь.

Металлическая. Серая. Как все остальные. Такая же краска, такие же петли, такая же рама.

Но.

Засов. Тяжёлый, чёрный. Ручка изнутри, задвижка снаружи. Единственная дверь на базе с засовом. Кабинет Ержанова открыт. Склад открыт. Медпункт, казарма — всё открыто. Эта — нет.

И запах.

Не хлорка. Не бетон. Не трубы. Под ними — что-то другое. Из-под двери — тянуло. Тонко, тяжело. Не сквозняк. Не ветер.

Гниль. Сладковатая. Мокрая. Густая.

Знакомая.

Степь. Первая ночь. То, что ползло к костру. Запах — тот же. Кенатау. Двор. Халат, тапочки. Тот же. Сладкий, мясной, тяжёлый.

Щёлк.

Тихий. За дверью. Приглушённый — металл, бетон, толщина стены.

Пауза.

Щёлк-щёлк.

Кожа стянулась. Волоски на предплечьях — дыбом. Тело помнило. Степь, ночь, фигуры в свете фары, раскачивались, скребли воздух. Не щёлкали — но звук оттуда. Из того же места.

На базе. Внутри. За стенами. За полынью. За тремя рядами жусана — подстриженными, ухоженными, политыми.

Полынь — снаружи. Они — снаружи. Полынь не пускает. Три недели — ни одного. Три недели — тишина.

А за дверью — щёлканье.

Свет мигнул. Темнота — секунда. Две. Свет. Пузырёк у порога — коричневый, маленький, блестел.

Артём стоял. Не двигался. Дышал ртом — неглубоко, тихо. Слушал.

Щёлк.

Тише. Или дальше. За дверью что-то сместилось — скрежет, тихий, короткий. Движение? Или показалось.

Засов. Скрежет металла. Изнутри. Тяжёлый, медленный.

Дверь открылась.

Дина.

Халат — серый, бывший белый. Очки. Цепочка. Узел на затылке. Тугой, как всегда. Те же руки — длинные, точные, чистые. На пальцах — ничего. Ни крови, ни грязи. Чистые.

Вышла. Закрыла за собой. Спокойно. Ровно. Ни одна мышца не дрогнула. Засов — скрежет. Щёлк.

Запах — из-за двери — на секунду. На одну. Густой. Сладкий. Гнилостный. Ударил в лицо, в нос, в горло. Потом — дверь закрылась. Засов. Хлорка.

Повернулась. Глаза — на него. Пауза. Полсекунды. Не больше. Пальцы на засове — побелели. Потом — разжались. Лицо — ровное. Как не было.

— Не твой коридор.

Тихо. Ровно. Факт.

Посмотрела вниз. Пузырёк у порога. Наклонилась. Подняла. Протянула — пальцами, аккуратно.

— Медпункт — по коридору налево.

Стояла. Между ним и дверью. Не загораживала — просто стояла. Спина прямая. Очки блестели в тусклом свете. Глаза за толстыми стёклами — спокойные. Неподвижные.

Щёлканье. Прекратилось? Или он перестал слышать. Или дверь, металл, бетон — заглушили.

Артём взял пузырёк. Пальцы — правые — не дрожали. Рот — сухой. На языке — привкус. Металлический. Как латунь. Как кровь. Как первая ночь.

— Спасибо, — сказал.

Дина не ответила. Стояла.

Артём присел. Собрал бинты — один, два, три, четыре. Пузырьки — подкатились к стене, к трубам. Собрал. Уложил в ящик. Крышку — на место. Поднял правой, прижал к боку. Встал. Пошёл.

Не оглянулся.

Шаги — свои. По бетону. Тихие. Ровные. Быстрее, чем шёл сюда.

Поворот. Длинный участок. Хлорка. Лампочка. Двери — пронумерованные, закрытые. Нормальные. Обычные. Ни одна — с замком.

Дошёл. Медпункт — дверь открыта, свет. Поставил ящик на стол. Бинты, пузырьки — на месте. Крышку закрыл. Руки — на столе. Правая. Пальцы — прямые. Не дрожали. Странно. После всего — не дрожали. Тело — спокойное. Голова — нет.

Мизинец пульсировал. Тяжело, ритмично, в такт сердцу. Во рту — металл. Не проходил. Сплюнул в раковину. Сполоснул лицо. Вода — холодная, железная. Привкус остался.

Вышел. Коридор — тихий, пустой, нормальный. Свет не мигал. Всё как обычно.

Только запах. Тот — сладкий, тяжёлый, гнилостный — застрял в ноздрях. Как после Кенатау. Как после первой ночи. Знакомый. На базе. За дверью. За замком.

И Дина — выходила оттуда. Спокойно.

«Не твой коридор.»

***

Казарма. Ночь.

Люди спали. Храп — тяжёлый, мерный. Бормотание. Скрип пружин. Кто-то вздохнул во сне — глубоко, протяжно, как всхлип. Генератор гудел — ровно, тихо, бесконечно.

Артём лежал. Глаза — открыты. Потолок — бетон. Трещина — от стены к стене. Утром заметил. Теперь — не мог не видеть.

Мизинец пульсировал. В такт сердцу. Раз. Раз. Раз.

День — длинный. Первый настоящий. Работа. Имена. Нормальный день.

Почти. Может отпустить. Может — нет.

Ержанов — «пока». Марат — статика на 145.500. Всё — фоном. Далёким.

А ближе всего — дверь.

Запах. Щёлканье. Дина — руки чистые. «Не твой коридор.»

Полынь по периметру. Три ряда. Ни одного мертвеца за три недели. Ни одного — за забором. А за дверью — щёлканье. Внутри. На базе. За замком, за засовом.

Если полынь защищает от них снаружи — зачем держать одного внутри?

Не ответ.

Вопрос.

Повернул голову. Старик у окна. Та же табуретка. Та же поза. Руки на коленях. Лицо — к стеклу. Не ложился. Утром — сидел. Днём — не видел. Сейчас — сидит. Как вросший.

Но.

Губы. Двигались. Медленно. Беззвучно. Слов — не было. Только движение. Открывались. Закрывались. Шевелились. Молитва? Считал? Разговаривал? С кем?

Артём смотрел. Старик не поворачивался. Свет лампочки лежал на его виске — жёлтый, тусклый. Тень от рамы — на щеке. Губы шевелились.

За окном — далеко. За городом. За панельками с тёмными окнами. За пустыми дворами, за мёртвыми фонарями, за всем.

Щёлк.

Одиночный. Далёкий. Тихий.

Щёлк.

Ближе? Дальше? Ночью — не определить.

Старик не повернулся.

Губы шевелились.

***

Курчатов. База. День третий.

Испытательный срок — две недели.

Мотоцикл, ружьё, нож — на стоянке. Не моё. Пока.

Рука: мизинец — нет. Два дня. Может, меньше.

Люди: 43. Было 47.

Соляры — на два-три дня.

Полынь — работает.

За дверью — не работает.

ПРОТОКОЛ [Э-01] — ШТОЛЬНЯ

1987. Октябрь. Полигон.

Бейбит Ержанов — тридцать четыре года. Старший лейтенант. Стрижка — ёжик, без проседи. Пять пальцев на каждой руке.

***

Штольня Ш-7: горизонтальная, в склоне невысокого холма. Вход: бетонная рамка, ржавая дверь, полынь по обе стороны. Здесь гуще, чем в степи. Всегда гуще.

Четверо. Ержанов, сапёр Волков, дозиметрист Касымов, техник — фамилию Ержанов забудет через год. Лицо через пять.

Приказ: обследовать штольню после сейсмического события. Третье за месяц. Неглубокое, локальное. Не взрыв, земля сама. Так записали в рапорте.

Касымов включил дозиметр. Стрелка: сорок, шестьдесят, восемьдесят. Норма для Полигона. Привычный фон.

Вошли.

Фонари армейские, тяжёлые, жёлтый свет по стенам. Бетон серый, с разводами влаги. Трещины мелкие, паутинные, по всей длине. Не было раньше.

Запах — первым. Не бетон, не сырость. Полынь. Горькая, резкая, свежая. Внутри. В штольне. Под землёй.

***

Ержанов остановился. Поднял фонарь.

Из трещины в стене рос стебель. Серебристый, тонкий, с мелкими листьями. Из бетона. Без земли, без света, без воды.

Ещё один. Ещё. По всей стене серебристые стебли из каждой трещины. Тонкие, жёсткие, живые. Как жилы.

Тронул пальцем. Сухой. Горький запах остался на перчатке.

Волков присвистнул.

— Это как?

Ержанов не ответил.

Коридор длинный, прямой, уклон вниз. Потолок ниже: два метра, метр восемьдесят. Трубы вдоль стен ржавые, давно мёртвые. Кабели оголённые, провисшие. Штольню закрыли в семьдесят девятом. Восемь лет.

А полынь — свежая.

***

Дозиметр.

Касымов остановился. Прибор в вытянутой руке.

— Товарищ старший лейтенант.

Стрелка на нуле. Абсолютный ноль. Не фоновый минимум, ноль, как будто прибор выключен.

Секунду назад сто двадцать. Сейчас: ноль.

— Прибор? — сказал Ержанов.

Касымов постучал по корпусу. Стрелка не шевельнулась. Достал запасной из подсумка. Включил.

Ноль.

— Оба, — сказал. Тихо.

Здесь, на Полигоне. Где фон: часть земли, часть воздуха, часть воды. Фон всегда. С сорок девятого, с первого взрыва.

Ноль. Не бывает.

Ержанов посмотрел на полынь. Стебли из каждой трещины, серебристые, тонкие, живые. Росли в темноте. В бетоне. В нулевом фоне.

***

Дальше.

Уклон сильнее. Потолок ниже. Полынь гуще. Запах плотнее, маслянистый, тяжёлый. Не горечь. Что-то другое. Тёплое. Фонарный свет серебрился на стенах. Живое серебро.

Стена.

Нет — завал. Бетон, арматура, порода. Штольня обвалилась метрах в пятидесяти от входа. Свежий: пыль ещё висела в воздухе, мелкая, белая, медленная. Потолок не выдержал.

Ержанов подошёл. Навёл фонарь на завал. Глыбы, арматура, бетонная крошка. Не пройти.

Но.

Между глыбами щель. Узкая. Тёмная.

Из щели — тянуло. Не ветер. Не сквозняк.

Дыхание.

Ровное. Глубокое. Как огромное лёгкое за стеной, под землёй, в темноте. Воздух тёплый, влажный, с полынной горечью.

Ниже. Глубже. Не запах. Ощущение. Низкий гул, который слышишь не ушами, а рёбрами. Вибрация шла через пол, через подошвы, через кости.

Фонарь дрогнул в руке. Ержанов стоял. Смотрел в щель. Темнота смотрела в ответ.

— Уходим.

Не спросил. Не предложил. Сказал.

***

Развернулись. К выходу. По стенам в луче фонаря: полынь, серебристая, из каждой трещины. Мимо, мимо, быстрее.

Обвал.

Сверху. Мелкий: камни, пыль, бетонная крошка. Потолок просел рывком и встал. Ержанов прикрыл голову левой.

Камень по руке, по пальцам. Хруст. Боль белая, мгновенная, от кончиков до плеча.

Указательный. Средний. Раздроблены.

Закричал, тонко, будто чужим голосом. Сжал зубы.

Волков перетянул жгутом. Бинт белый, мгновенно красный. Два обрубка вместо пальцев. Мокрые, с белым на краях.

— Идти можешь?

— Иду.

Вышли. Серый октябрьский свет. Степь. Полынь. Ветер холодный, обычный.

Ержанов стоял у входа. Левую держал на груди, в бинте. Посмотрел на штольню. Бетонная рамка. Ржавая дверь. Внутри: полынь из стен, нулевой фон, дыхание.

— Замуровать, — сказал. — Вход залить.

Волков посмотрел на него.

— В рапорте —

— В рапорте — обвал. Штольня непригодна. Залить бетоном.

Пауза. Ветер гнал серебристую степную полынь.

— Рапорт я напишу сам.

***

Написал. Тем же вечером. Левая в бинте, прижата к груди, тяжёлая. Правая держала ручку. Почерк ровный, мелкий.

«Штольня Ш-7. Обвал. Угроза обрушения. Рекомендация: залить бетоном.»

Три строки. Без полыни. Без дыхания.

Рапорт ушёл по команде. Штольню залили через неделю.

Второй рапорт написал для себя. Настоящий. Всё: стебли из бетона, нулевой фон, вибрация, дыхание. Четыре страницы, мелким почерком.

Сжёг. В печке, в казарме, ночью. Бумага вспыхнула — жёлтое, синее, пепел.

Восемнадцать лет.

До катастрофы оставалось восемнадцать лет. Ержанов жил с тремя пальцами, с пеплом вместо рапорта. Каждое утро: бритьё, форма, кабинет, карта на стене. Курчатов, Полигон, степь. Мёртвый гарнизон.

И одна карандашная метка. Маленькая, почти стёртая. На том месте, где холм. Где штольня. Где полынь росла из стен.

Каждое утро десять секунд. Смотрел на метку. Ничего не делал.

Потом мёртвые встали.

И Ержанов не удивился.

08А — НЕФТЕБАЗА — ВЫЛАЗКА

Мелом на бетонном заборе, почерк аккуратный, учительский:

«Стоящих не трогай. Мы проверили.»

Нефтебаза — двенадцать километров на юго-запад. В сторону Полигона.

День четвёртый. Август.

Соляры — на день. Может, меньше.

Группа — шестеро. Один — без оружия.

Полынь — в кармане. Спички — одна коробка.

***

Не спал.

Потолок — бетон, трещина от стены к стене. Та же. Тонкая, кривая. Артём знал её наизусть. Каждый изгиб. Каждую развилку. Мог бы нарисовать с закрытыми глазами.

Глаза закрывались — включалась дверь. Серая. Металлическая. Засов. Запах из-под неё — сладковатый, мокрый, густой. И щёлканье. Тихое. Приглушённое бетоном и металлом.

Щёлк.

Перевернулся. Бок. Спина. Другой бок. Простыня мокрая, горячая. Тело гудело. Руки, спина, плечи — со вчерашнего дня. Кран, ящики, проволока, канистры. Честная усталость. Но не спал.

Мизинец пульсировал. Тихо. Ровно. В такт сердцу. Не больно. Просто — пульс. В том месте, где пальца уже нет.

Металл во рту. Не уходил.

Темнота казармы. Храп — два источника. Далеко. Ближе кто-то ворочался. Матрац скрипнул у стены. Старик? Сидит? Лёг? В темноте не видно.

Шорох. Другой. Не сонный — собранный. Ремни. Звяк застёжки. Подошва по бетону — тихо, но не шаркая. Человек, который не хочет будить.

Ещё один. И ещё.

Артём сел. Тьма — плотная. Глаза привыкли за три ночи. Силуэты двигались у двери. Трое. Одевались. Молча, быстро, по памяти — каждая вещь на своём месте. Военные. Сборы.

Разгрузки. Автоматы. Канистры у стены — пустые, жестяные.

Вылазка.

Марат.

Артём узнал по силуэту — коренастый, невысокий, руки непропорционально большие. Стоял у двери, проверял разгрузку на ощупь. Карманы — один, два, три. Рация на левом плече, щёлкнула клипсой. Хлопнул ладонью по магазину снизу, проверил.

Артём встал. Ботинки — у койки, на полразмера больше. Надел. Не шнуровал. Подошёл.

— Я с вами.

Марат повернулся. В темноте — только щель между зубами. Белая полоска.

— Куда? — Тихо. Даже для шёпота — тихо.

— На вылазку.

Пауза. Марат посмотрел — на левую руку. Бинт — тёмный, влажный, серый. Потом — на правую. Пустую.

— Ты без оружия, братан.

— Грузчик. Две руки есть. — Пошевелил пальцами правой. — Полторы.

Марат фыркнул. Не смешно — привычка. Он фыркал на всё: на шутки, на плохие новости, на тушёнку. Звук вместо паузы. Бежал от тишины.

— Ержанов не разрешит.

— Спроси.

Тишина. Марат смотрел. В темноте — только силуэт. Широкие руки. Сутулые плечи. Голова — чуть набок. Думал.

— Ладно. — Отвернулся. — Стой здесь.

Ушёл. Шаги по коридору — тихие, быстрые, пружинистые. Боксёрские. Вернулся через две минуты. Или три. В темноте время растягивалось.

— Пойдёшь. Грузчик. Канистры. Ержанов сказал — каждые руки нужны. Но без оружия. Ни автомата, ни ножа. Ясно?

— Ясно.

— Одевайся.

***

Плац. 05:40 — серое утро, рассвет ещё не начался. Воздух прохладный, степной, с привкусом солярки. Генератор не работал. Ночной режим. Тишина.

Почти.

Далеко — за городом, за панельками, за степью — щёлканье. Одиночное. Привычное. Ночное.

«Урал» стоял у казармы, тёмно-зелёный, тент снят, кузов открытый. Борта металл, ржавый по углам. Лобовое в кабине грязное, трещина от края до края. Выхлоп пах холодным дизелем и маслом.

Шестеро.

Марат — старший. Разгрузка, рация на плече. Автомат — ствол вниз.

Сулейменов. Лысый. Очки на шнурке — капроновом, двойной узел. Бинокль на шее. Смотрел на юг.

Бухгалтер, который стреляет с двухсот метров.

Данияр. Семнадцать. Пустой взгляд — тот же, что всегда. Руки на автомате уверенные. Тело научилось. Голова — не здесь.

Обкусанные ногти.

Двое бойцов. Артём не знал имён. Похожи — не лицами, а движениями. Фон.

Артём — шестой. Без оружия. Пустая разгрузка — зелёная, потёртая, чужой запах пота в ткани. Пустые подсумки. Пустые руки.

Марат подошёл. Протянул.

Пучок. Сухой. Серебристо-серый. Стебли ломкие, тонкие, острые. Запах горький, маслянистый, густой. Полынь.

— В карман. Левый, нагрудный.

Артём взял. Стебли кололись в пальцах, крошились. Запах сильнее, ближе, как настойка. Убрал в нагрудный.

Марат достал из кармана коробку. Спички. «Казахстан». Синяя, потёртая, уголок мятый.

— Последний. Вернёшь.

Артём убрал в правый боковой. Рядом — ничего.

Полынь — слева. Спички — справа. Всё.

Марат хлопнул по правому плечу. Знал — левое нельзя.

— Кеттік. Поехали.

***

Кузов «Урала». Канистры пустые, звенели при каждом ухабе. Жестяной звон. Бесконечный.

Артём сел у правого борта. Спиной к кабине. Данияр напротив, у левого. Между ними канистры и пустота. Данияр не смотрел на Артёма. Не смотрел ни на кого. Смотрел на свои руки. На автомат, лежащий на коленях. На обкусанные ногти.

Сулейменов рядом с Данияром. Плечо к плечу. Не разговаривали. Не нужно. Два молчуна. Но рядом.

Двое бойцов у заднего борта. Курили.

Мотор завёлся. Дизель тяжёлый, хриплый, загрохотал в утренней тишине. Грохот. Вибрация в скамейке, в бортах, в зубах. «Урал» дёрнулся. Поехали.

Ворота базы. Часовой — рабицу в сторону, пропустил. Не козырнул — не до того. Рассвет, автомат поперёк груди, красные глаза.

Полынь за воротами — три ряда. Артём смотрел на неё сверху, из кузова. Густая. Серебристая в сером свете. Плотная — от ворот до ворот. Стена. Граница. Периметр. Внутри — база. Снаружи — всё остальное.

За полынью город. Курчатов. Пустой. Панельные пятиэтажки: тёмные окна, тёмные подъезды, тёмные дворы. Качели. Песочница. Бельевые верёвки без белья. Асфальт в трещинах, сквозь трещины трава. Вывеска «Продукты» — буквы осыпались. «П одук ы». Раньше был магазин. Раньше была жизнь.

Пусто.

Ни людей. Ни собак. Ни мертвецов. Утром — пусто. Днём — пусто. Ночью — щёлканье. Марево города, которого нет.

Марат — из кабины, через заднее окно.

— Нефтебаза. Двенадцать кэмэ. Юго-запад. — Голос — не вчерашний. Не болтливый, не перескакивающий. Рабочий. Командный. Ровный. — Советская, заброшена лет десять. Четыре цистерны. Три — пустые. Четвёртая — частично. Были месяц назад, откачали двести литров. Сегодня — за остатками.

Пауза. Ухаб. Канистры звякнули.

— Правила.

Загнул палец.

— Первое. Стоящих не трогаем. Стоящий — не опасен. Обходим. Не подходим. Не стреляем. Не провоцируем. Не шумим — звук их будит. Тихо пришли — тихо ушли.

Второй.

— Второе. Слушаем Сулейменова. Он на крыше — он видит. Свист — замерли. Два свиста — к машине. Три — оружие к бою.

Третий.

— Третье. Артём. — Посмотрел назад. В глаза. — Без оружия. Канистры. Кран. Грузчик. Если что начнётся — к «Уралу». Молча. Быстро. Понял?

— Понял.

Марат кивнул. Отвернулся к лобовому. Разговор окончен.

В прошлый раз — чисто. Двое стояли у забора. Обошли. Не тронули — не тронули нас.

Правило.

***

Город кончился быстро. Последний дом — панелька, пять этажей, подъезд открыт, внутри — темнота. Тряпка на балконе — шевелилась от ветра.

Степь.

Степь утром — другая. Не жёлтая, не выжженная. Розовая. Рассвет тронул горизонт: тонкая полоса, абрикосовая, тёплая. Небо перешло из серого в голубое, из голубого в розовое. Ни облака. Чистое, гладкое, бесконечное.

Полынь серебристая, в росе. Каждый стебель мокрый, тяжёлый, блестящий. Капли на кончиках листьев, на паутине между стеблями. Роса.

Запах густой, влажный, плотный. Не дневной. Утренний полынный запах другой. Не сухой и горький, а как настойка. Масляный. Тяжёлый. Живой. Артём вдохнул — и полынь осела в лёгких, на языке, на нёбе. Горечь.

Ветер с юга. Слабый. Жаворонок далеко, высоко, точка в розовом небе. Пел. Кузнечики ещё спали. Рано. Степь просыпалась медленно.

Красиво.

Горизонт — ватерлиния. Ровная, бесконечная, на триста шестьдесят градусов. Плоская земля. Ни дерева. Ни холма. Негде спрятаться. Видно всё на тридцать километров. Это и спасение, и проклятие. Видишь всё. И тебя видят.

Пять километров от базы.

Полынь — реже. Проплешины. Голая земля — серая, потрескавшаяся, солончаковая. Белёсые пятна. Соль. Ржавый знак на столбе — жёлтый треугольник, буквы выгоревшие, едва: «Запретная зона. Проход и проезд запрещён.»

Столб — наклонился. Проволока провисла. Запретная зона. Без забора. Без охраны. Просто знак. И степь.

Ближе к Полигону.

Артём посмотрел на юг. Горизонт — ровный. Ничего. Степь и небо. Между ними — тонкая линия, как шов.

Восемь километров.

Марат — из кабины, тише:

— Следы. Слева.

Артём посмотрел через борт. Полынь — примята. Полосами. Широкими, неровными, в метре друг от друга. Стебли — сломаны, вдавлены в землю, побуревшие. Направление — к югу.

Толпа. Десятки. Прошла здесь. Неделю назад? Две? Полынь не выпрямилась. Следы — как борозды. Как будто плугом.

— К Полигону, — сказал Марат. Тихо.

К Полигону. Все — к Полигону.

Десять километров.

Первый.

Артём увидел — боковым зрением. Справа от дороги. Метров пятьдесят. В полыни — по пояс.

Фигура. Стоит.

Тело отреагировало раньше головы. Пальцы правой сжались — в пустоту. Ни ножа, ни ствола, ни рукояти. Пустота. Желудок — сжался. Горло — стянуло.

Фигура стояла. Не двигалась. Голова чуть набок, руки вдоль тела. Лицом — к югу. К Полигону.

Мужчина. Серый масляный комбинезон, рваный на бедре. Резиновые сапоги в грязи. Волос почти не осталось — клочки. Кожа серая, почти как полынь.

Не повернулся на звук мотора. «Урал» — ревел. Дизель. Грохот. А фигура — ни движения.

Стоящий.

«Урал» проехал мимо. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять. Артём смотрел. Фигура — неподвижная. Часть степи. Часть пейзажа. Полынь по пояс, серебристая. Кожа серая. Почти одного цвета.

Запах. Слабый. На секунду — поверх степной горечи и солярки. Сладковатый. Мокрый.

Гниль. Дальняя. Ветер — с юга. Солярка перебивала. Но — на секунду.

Сулейменов опустил бинокль. Поправил очки. Шнурок болтался на шее. Ничего не сказал.

Данияр — смотрел. Впервые за утро — смотрел на что-то конкретное. Не на руки. Не в пол. На стоящего. Долго. Пока «Урал» не проехал. Потом — снова на руки.

Одиннадцать километров.

Ещё двое.

Справа. В полыни. Стояли. Как столбы. Лицом — к югу. Расстояние между ними — метров сорок. Одинаковое.

Не случайное.

Один — покачивался. Еле заметно. Из стороны в сторону. Как маятник. Как метроном. Туда — сюда. Туда — сюда. Медленно. Ровно. Без остановки.

Второй — неподвижный. Голова набок. Руки висят.

Оба — к Полигону.

Артём посмотрел назад. Первый — далеко, маленькая точка в степи. К югу. Эти двое — к югу. Расстояние. Направление. Равномерность.

Не стадо. Не толпа. Не случайность.

Расставлены? Или встали так сами?

Полынь ближе к Полигону — гуще. Выше. Жирнее. Стебли толще, листья шире, темнее. Не сухая серебристая, как у базы. Тёмно-зелёная здесь, маслянистая, тяжёлая от росы. Пахла так густо, что Артём чувствовал поверх солярки, поверх пота, поверх всего. Горечь и масло. Горечь и жизнь.

Полынь росла лучше ближе к Полигону. И мертвецы стояли лицом туда же.

Ержанов — вопросы о Полигоне...

«Пока.»

***

Нефтебаза.

Запах — первый. Солярка. Старая, кислая, застоявшаяся. Впитавшаяся в бетон, в землю, в ржавчину. Под ней полынь. Полынь здесь по колено, пробилась сквозь трещины в бетоне, сквозь щели в асфальте, сквозь всё. И — третий запах. Еле уловимый. Сладковатый. Дальний.

Гниль? Или показалось?

Ветер с юга. Слабый. Нёс полынь и пыль. Если гниль — то издалека. Не здесь. Не сейчас.

Бетонный забор — два метра, серый, в трещинах, бурьян у основания. Колючая проволока наверху: ржавая, провисшая, местами оборвана. Ворота металлические. Одна створка распахнута, вторая лежала на земле — петли вырваны. Давно. Трава проросла через створку. Месяц? Год?

Четыре цистерны. Большие, на эстакаде, ржавые. Номера облупились: белые цифры на рыжем. Лестница на эстакаду — железная, узкая, перила в ржавчине. Под цистернами лужи. Не вода. Солярка. Натекло за годы. Впиталось в землю. Запеклось чёрными пятнами.

Административное здание: одноэтажное, плоская крыша, бетон. Окна выбиты. Двери нет. Внутри темнота. Сбоку пожарная лестница — ржавая, ступеньки через одну.

Марат остановил «Урал» у ворот. Мотор заглушил.

Тишина.

Не сразу. Сначала — эхо дизеля в ушах. Гудение. Потом — тишина. Настоящая. Ветер. Скрип ржавой створки. Шорох травы. И — всё.

Марат вышел из кабины. Автомат — наперевес. Присел. Слушал.

Десять секунд.

Двадцать.

Ветер. Скрип. Далеко — жаворонок. Больше ничего.

— Чисто.

Слово повисло. Чисто — здесь, сейчас. Минуту назад — не знал. Через минуту — не знал.

Рассредоточил. Быстро, тихо, жестами — не голосом. Ладонь вперёд, два пальца — направление. Кулак — стоп. Армия.

— Вы двое — ворота.

Бойцы кивнули. Один — к левой створке, второй — к правой. Присели. Автоматы — на степь, на дорогу, откуда приехали.

— Сулейменов. Данияр. Крыша.

Сулейменов кивнул. Данияр встал. Молча. Пошёл за Сулейменовым. Автомат — за спину. Ступеньки лестницы скрипели, ржавчина сыпалась рыжей пылью. Сулейменов первый, Данияр за ним. Шаг в шаг.

— Артём. Со мной.

Цистерна номер три. Кран — внизу, на трубе. Старый, вентильный, ручка обмотана проволокой. Марат повернул — скрежет, металл по металлу, ржавчина посыпалась.

Потекло.

Капля.

Капля.

Капля.

Медленно. Литр в минуту. Может — меньше. Солярка тёмная, густая, маслянистая. Пахла кисло, тяжело, химически.

Канистру — под кран. Артём держал правой. Левая вдоль тела. Берёг. Вчерашний день — отплатил. Мышцы от кисти к плечу каменные. При нагрузке — пальцы разжимались сами. Мизинец — по-прежнему нет. По-прежнему пульсировал.

Одной рукой.

Капля. Капля. Капля.

Ждать.

Марат — рядом. Присел на корточки. Спина к цистерне. Курить не стал — нефтебаза. Солярка. Не курят. Жевал спичку. Сломанную.

Молчал. Смотрел наверх — на крышу, на два силуэта.

— Сулейменов ни на шаг от него. — Тихо. — Как тень. Пацан спит — Сулейменов рядом. Пацан стреляет — Сулейменов рядом. Не говорят. Вообще. Ни слова.

— Может, и правильно.

Артём посмотрел наверх. Крыша плоская, бетонная, по краям бордюрчик. Два силуэта. Сулейменов стоял, бинокль у лица. Обзор триста шестьдесят градусов. Медленно вёл слева направо, по горизонту. Данияр сидел на краю, ноги свесил. Автомат на коленях. Смотрел на юг.

Канистра — три литра. Четыре. Медленно.

Надпись на стене. Аэрозолем. Буквы кривые, торопливые, красные. Крупные.

«Стоящих не трогай. Лежащих обходи. Бегущих — беги.»

Кто-то. До них. Был здесь. Оставил инструкцию. Для следующих.

Жив? Мёртв? Стоит где-нибудь в полыни — лицом к югу?

— В прошлый раз — чисто, — сказал Марат. Тихо, между зубами. — Двое стояли у забора. С западной стороны. Обошли. Они не тронули нас — мы не тронули их. Простое правило.

— А если не простое? — Артём. Не спрашивал. Думал вслух.

— Тогда — беги. — Марат кивнул на стену. На красные буквы. — Кто-то умный писал.

Канистра — шесть литров. Семь.

Солнце поднялось. Из-за горизонта: белое, злое, августовское. Тени короткие, узкие, резкие. Жарело. Воздух загустел. Марево над бетоном, над металлом, над степью. Дрожало.

Артём на корточках, у крана. Пот по спине, по лбу, стекал в глаза. Держал канистру правой. Левая на колене.

Мизинец пульсировал. Металл — во рту.

Дверь.

Чистые руки Дины.

«Не твой коридор.»

Чей?

Дина подходит к двери. Каждый день. Открывает засов. Заходит. Минуты? Час? Выходит — руки чистые. Ни крови. Ни грязи. Халат серый. Очки. Спокойная.

Что она делает там? За дверью — гниль и щёлканье. За дверью — то, от чего полынь защищает снаружи. А Дина заходит — без полыни. Без оружия. Без страха.

Рассказать? Кому? Марат — армейский. Ержанов — его командир. Дина — единственный врач на базе. А Артём — чужой. Новый. Без звания, без имени. Обвинить врача — без доказательств? На чужой базе?

Нет. Не сейчас. Канистра. Кран. Солярка. Работа.

Артём отнёс первую. Двадцать литров, тяжёлее, чем вчерашние ящики. Одной рукой. Пальцы побелели на ручке. Правая дрожала. Мелко. Мозоль на мозоли. Поставил в кузов. Вернулся.

Вторую — под кран. Капля. Капля.

Сулейменов — на крыше. Бинокль у лица. Медленно по горизонту. Слева направо. Справа налево. Остановился.

Юг.

Три секунды.

Артём видел — снизу. Сулейменов замер. Бинокль — неподвижный. Три секунды — долго, когда считаешь.

Опустил. Поправил очки. Ничего не сказал.

Марат — заметил. Посмотрел наверх. Сулейменов — взгляд вниз. Покачал головой. Чуть. Едва.

Марат кивнул.

Ничего.

Или — что-то. Но далеко. Далеко — не опасно.

Пока.

Канистра — десять литров. Половина.

Артём таскал. Три рейса — пустые к крану, полные к «Уралу». Двадцать метров туда, двадцать обратно. Правая рука. Пальцы. Мозоли. Новые мозоли на вчерашних. Бинт на левой — серый, вонючий. Развязался. Замотал одной рукой, криво, зубами. Кое-как.

Солнце выше. Жарче. Тень уже. Запах солярки гуще.

Вторая канистра — полная. Третья — под краном. Капля.

09:47. Часы Марата — «Командирские», на широком запястье, циферблат заляпан.

Ждать.

***

Свист.

***

Нефтебаза. 12 км от базы. В сторону Полигона.

Шестеро. Один — без оружия.

Две канистры — полные. Третья — под краном.

Стоящие — на юге. Далеко. Не двигаются.

Правило: стоящих не трогать.

Пока работает.

08Б — НЕФТЕБАЗА — ПОТЕРИ

На двери подъезда, мелом, буквы крупные:

«Они не спят. Они ждут.»

Нефтебаза. Территория Полигона.

Тот же день. Четвёртый.

Третья канистра под краном.

Свист с крыши — движение на юго-западе.

Стоящие — триста метров. Четыреста. Больше.

***

Все замерли. Марат поднял руку. Стоп. Пальцы растопырены. Не шевелиться. Не дышать.

Сулейменов прижал бинокль к лицу. Юго-запад. Там движение.

— Движение. — Голос ровный. Бухгалтерский. — Юго-запад. Метров триста. Трое.

Пауза.

— Стоят. Лицом — к югу. Не к нам.

Выдох. Марат опустил руку.

— Стоящие. Нормально. Не трогаем.

Правило.

Капля. Капля. Канистра наполнялась. Третья.

Данияр на крыше. Встал. Смотрел не на юго-запад — южнее. Дальше. Артём видел снизу: силуэт на краю крыши, голова повёрнута.

— Сулейменов. — Тихо. Голос — хриплый, ломкий, непривычный. Первое слово за дни. Давно не пользовался голосом.

Сулейменов повернулся. Бинокль туда, куда смотрел Данияр.

Пауза. Длинная. Бинокль неподвижный.

— Южнее. Метров четыреста. — Голос — тот же. Ровный. Но тоном ниже. — Стоят. Много. В мареве — не считать. Десять. Двадцать. Может, больше.

Двадцать. Или больше. Четыреста метров. Все к Полигону.

Марат вышел из-за цистерны. Посмотрел наверх.

— Идут к нам?

— Нет. Стоят.

Стоят. Правило.

Марат посмотрел на канистру. Третья — литров пятнадцать. Не полная.

Посмотрел на юг. На часы. 09:52.

— Заканчиваем. Третью — и уходим.

Пауза. Посмотрел на канистру. На кран. На «Урал». Пальцы забарабанили по бедру. Считал.

— Нет. — Тише. Себе. — Мало. Пятьдесят литров — двадцать пять часов генератора. День. Один день.

Четвёртая канистра. Ещё десять минут.

— Ещё десять, — сказал Марат. — Сулейменов — доклад каждую минуту. Без задержек.

— Принял.

Десять минут.

Артём у крана. Третья канистра дополнялась. Медленно. Капля. Капля.

Жарело. Пот. Солярка. Полынь. Марево.

— Без изменений, — Сулейменов. — Стоят.

Артём перетащил третью — не полную, литров семнадцать. В кузов. Четвёртую поставил под кран. Последнюю. Пальцы мокрые от дизеля, скользили по жести.

Шесть минут.

Капля. Капля. Капля.

Данияр.

Артём увидел — краем глаза. Движение. На крыше. Не сидел уже. Стоял. На самом краю. Смотрел. Не в бинокль — глазами. На что-то конкретное.

На юг. Ближе, чем группа из двадцати. Ближе, чем те трое на юго-западе.

Один. Стоящий. Отдельно. Метров сто пятьдесят от забора. В полыни — по грудь.

Лицом — не к Полигону.

Лицом — к нефтебазе.

Нет. Не к нефтебазе. К крыше.

К Данияру.

Артём посмотрел. Фигура — тёмная, в полыни по грудь. Стояла. Голова — прямо. Не набок, как другие. Прямо. И — что-то. На расстоянии — не разглядеть. Но что-то в лице. Не пустота.

Данияр смотрел.

Артём видел его руки. Пальцы отпустили автомат. Медленно. По одному. Мизинец. Безымянный. Средний. Указательный. Большой. Автомат лёг на бетон крыши. Тихо. Стук металла по бетону.

Данияр шагнул. К лестнице. Нагнулся. Поднял автомат — но не как оружие. За ствол. Перевернул. Как палку.

— Данияр.

Сулейменов. Тихо. Имя. Не приказ. Имя.

Лестница. Данияр спускался. Медленно. Автомат — за ствол, прикладом вниз.

— Данияр. — Сулейменов. Громче.

Не остановился.

Артём стоял у крана. Канистра — под ним. Капля. Капля.

Данияр спустился. Прошёл мимо цистерны. Мимо Артёма — два метра. Глаза не пустые. Другие. Смотрел вперёд — мимо забора, мимо полыни. Прямо на фигуру в ста пятидесяти метрах.

Знал это лицо.

Марат оттолкнулся от кабины. Шагнул.

— Данияр! — Шёпот. Громкий, сдавленный. — Стой. Куда?

Не остановился.

Вышел за ворота. Через лежащую створку. В полынь. По колено, потом по пояс. Шёл медленно, ровно. Раздвигал стебли. Как по воде.

Автомат за ствол. Как палка. Не стрелять. Держаться.

Сто пятьдесят метров до стоящего.

Сулейменов бросился по лестнице. Быстро. Ступеньки грохотали. Ржавчина — рыжим дождём. Спрыгнул с третьей. Побежал за Данияром.

— Данияр, стой! Пожалуйста.

Пожалуйста.

Сто метров.

Восемьдесят.

Данияр остановился.

Стоящий — повернулся.

Голова первой. Медленно. Как на шарнире. Градус за градусом. Подбородок, потом лицо. Потом тело. За головой. Руки вдоль. Ноги не двигались. Только верхняя часть. Поворот.

Лицо серое, раздутое. Одежда домашняя. Штаны, рубашка. Тапочки.

Тапочки.

Повернулся. К Данияру. Смотрел? Видел? Слепой? Покормленный? Стоящий?

Не отличить.

Сулейменов рывком встал между ними. Спиной к стоящему. Лицом к Данияру. Толкнул — обеими руками, в грудь. Не сильно. Как отца толкает ребёнка — от края. Данияр шагнул назад. Два. Колени подогнулись. Сел в полынь. Руки по бокам. Автомат на земле.

Сулейменов развернулся. К стоящему. Автомат с плеча к бедру. Ствол на цель.

Стоящий — ожил.

Из неподвижности — в рывок. Без перехода. Ни секунды промежуточного состояния. Столб — и мгновенно — движение. Быстрое, рваное, дёрганое. Ноги не шаркали. Бежали.

Выстрел.

Сулейменов в грудь. С двадцати метров. Короткая очередь. Три пули. Звук — сухой, хлёсткий, эхо от цистерн.

Отбросило. Фигура упала в полынь. Пыль поднялась.

Встала.

Ещё очередь. Грудь. Живот.

Отбросило. Упала.

Встала.

Как в Кенатау. Грудь — не останавливает. Голова.

Сулейменов перевёл. Выше. Одиночный. Сухой хлопок.

Голова.

Упала. Осталась.

Две секунды тишины.

Щёлк.

Далеко. Южнее.

Щёлк. Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк.

Много. Одновременно.

Стоящие — все, двадцать, тридцать, сколько их в мареве — повернулись.

Разом.

Все. Одновременно. Головы первыми. Потом тела. К нефтебазе. К выстрелам. К звуку.

Пошли.

Не все одинаково. Большинство медленно. Шарканье. Раскачивание. Свежие. Слепые. Идут по звуку. По запаху.

Но среди них — другие. Быстрее. Ровнее. Не раскачивались. Не шаркали. Шли прямо. Целенаправленно. Головы не задраны. Глаза открыты. Смотрели.

Покормленные.

Покормленные среди стоящих. Стояли — как все. Минуту назад — столбы в полыни. Серые. Неподвижные. А теперь — бежали.

Не отличить. Никак.

Правило.

Сулейменов схватил Данияра за разгрузку. Тянул.

— Вставай! Данияр! Вставай!

Данияр в полыни. На коленях. Руки по бокам. Автомат на земле. Смотрел на то место, где лежало тело. На тапочки в полыни.

Не шевелился.

Сулейменов тянул. Одной рукой — за ткань. Другой — автомат. Стрелял. Короткими. По фигурам на юге. Фигуры — в мареве, в полыни, мелькали серые макушки, плечи.

Пятьдесят метров до забора.

Артём стоял у «Урала». Безоружный. Руки пустые.

Тело рванулось. Вперёд. Три шага. Ноги сами. Мышцы сами.

Рука — сзади. На разгрузке. Рывок. Ткань врезалась в плечи.

Марат.

— СТОЙ.

Тихо. Тихо — для крика. Но — крик.

— Без оружия. — Глаза — в глаза. Близко. — Стой.

Артём стоял. Руки пустые. Правая дрожала. Левая в бинте, мизинец пульсировал.

Марат отпустил. Развернулся. Автомат к плечу. Стрелял. Одиночными. По полыни. По серым фигурам, которые шли. Которые бежали. Которые стояли — минуту назад.

Но цели в полыни. По пояс. По грудь. Мелькали макушки. Плечи. Руки.

А Сулейменов и Данияр — там. На земле. Тоже в полыни.

Сулейменов тянул Данияра. Переплетённые. Хрипел от натуги, от крика, от бега. Данияр рядом, рука на плече Сулейменова.

Запах — накрыл. Густой. Сладкий. Гнилой. Как открыли яму с мясом. Артём не сразу понял — откуда.

Из полыни — справа.

Стоящий. В траве по грудь. Невидимый. Стоял с рассвета.

Ожил.

Рывок — два шага — руки вперёд. Пальцы — серые, раздутые, ногти чёрные — в ворот разгрузки. На Сулейменова. Сзади. Повалил.

Хруст. Мокрый. Костяной.

Очки слетели. Шнурок лопнул — тонкий, капроновый, двойной узел не выдержал. Стёкла в траве.

Сулейменов кричал. Не хрипел — кричал. Высоко, тонко, не своим голосом. Руки вверх, пальцы — аккуратные — скребли по серому лицу, отталкивали. Лицо не отпускало. Зубы в плечо. Через ткань, через разгрузку. Рывок головы — как собака рвёт тряпку. Ткань лопнула. Под тканью — красное. Тёмное. Много.

Звук. Мокрый хруст. Ткань лопнула. Артём услышал — за пятьдесят метров.

Данияр.

Поднял голову. Увидел. Глаза живые. Впервые за четыре дня — живые. Широкие. Мокрые.

Встал. Автомат за ствол. Замахнулся. Ударил прикладом — по серой голове. Звук тупой, глухой, костяной. Ещё. Ещё. Мертвец отпустил. Упал в траву.

Данияр упал на колени рядом с Сулейменовым. Руки на плечо, зажимал. Между пальцев — тёмное, густое. Капало в пыль.

Сулейменов хрипел. Тихо. Мокро. Глаза — без очков, слепые, щурились.

А с юга — шли. Полынь по грудь — мелькали макушки, плечи, серые руки. Ближайшие — семьдесят метров. Шестьдесят.

Марат опустил автомат.

— Не вижу. — Тихо. Себе. — В полыни — не вижу.

Двадцать целей в траве по грудь. Два — свои. На земле. Между ними. Стрелять — убить своих.

— В КУЗОВ! — Голос — ровный, мёртвый. Командный. — Все. Сейчас.

Двое бойцов от ворот. Развернулись. Побежали к «Уралу». Первый через борт, второй за ним. Автоматы через задний борт, стволами на юг.

Артём за ними. Руки на борт. Правая соскользнула — мокрая от дизеля. Подтянулся. Перевалился. Колено о металл. Не почувствовал.

Марат прыгнул в кабину. Дверь хлопнула. Стартер. Дизель кашлянул. Ещё раз. Загрохотал.

Артём обернулся через задний борт.

Сулейменов на земле. Данияр над ним — на коленях, руки на плече, зажимал. Не уходил. Не бежал.

Вокруг полынь. И в полыни фигуры. Ближе. Ближе.

Стоящие — те, из четырёхсот метров — дошли.

Окружили.

Кольцом.

Лицами — внутрь.

И — замерли.

Не кормились. Не лезли.

Стояли. Десять. Пятнадцать. Головы набок, руки вдоль тела. Неподвижные.

Щёлк.

Щёлк. Щёлк.

В унисон.

«Урал» у ворот. Пятьдесят метров от кольца. Между машиной и мёртвыми — полынь. Пустая.

«Урал» рванул. Пыль. Грохот. Канистры — в кузове — звенели, опрокинулись. Солярка — по металлическому полу. Тёмная. Густая. Пахла кислым.

Артём смотрел назад. Кольцо — уменьшалось. Тёмные фигуры в степи.

Не кормились.

Стояли.

***

«Урал» — на полном газу. Дизель — ревел. Грунтовка — ухабы, камни, пыль за кузовом столбом. Белая. Густая. Сухая. Закрывала горизонт.

Четверо. Трое в кузове, Марат — за рулём. Три канистры — одна опрокинута, дизель по полу, по ботинкам, по штанам.

Молчание.

Не тишина. Молчание. Другое.

Боец слева сжимал автомат двумя руками, пальцы белые, костяшки выступили. Боец справа смотрел на дорогу. Назад. Губы сжаты, желваки ходили.

Артём у правого борта. Руки дрожали. Обе. Левая от боли, привычной, тупой. Правая от другого.

Металл во рту. Тот же. С ночи. Усилился.

Горло пересохло. Язык — наждачка. Глотал пустое. Слюны не было.

Стоящие на обочине. Те. Первый в комбинезоне. Двое столбами. Как стояли, так и стоят. «Урал» проехал мимо — ревел, грохотал, пыль — а они не шевельнулись. Не повернулись. Ничего.

Артём смотрел на них. Другими глазами.

Вчера — загадка. Странные. Непонятные. Стоящие. Не опасные.

Сейчас — угроза.

Каждый.

Любой.

Покормленный — среди стоящих. Не отличить. Стоит — как все. Серый. Неподвижный. Голова набок. А потом — рывок. Без перехода. Из столба — в рывок.

Правило — «Стоящих не трогай». Работало. До сегодня. Убило двоих.

Или — Данияр подошёл сам? Тронул?

Сулейменов. Очки на шнурке. Потёртый. Тонкий. Капроновый. Двойной узел. Двадцать лет считал деньги. Столбцы. Цифры. Баланс. Аккуратные руки. Длинные пальцы.

Шнурок лопнул.

Данияр. Обкусанные ногти. Семнадцать лет. Тишина вместо голоса. Четыре дня молчания. И — первое слово: «Сулейменов». Тихо. Хрипло.

Побежал к нему. Не от мертвецов — к человеку.

Канистра — на полу кузова. Ехала, стукалась о борт.

Стук. Стук. Стук.

Ритмично.

Нет. Не как щёлканье. Канистра. Просто канистра.

Одна мысль. Тихая. Упрямая. Не уходила.

Дина подходит к запертой двери. Каждый день. Открывает. Заходит. К тому, что стоит за дверью. К стоящему. На расстоянии метра. Выходит — руки чистые. Возвращается.

Каждый день.

Данияр подошёл к стоящему. На расстоянии — ста метров? Восьмидесяти?

Не вернулся.

Дина возвращается каждый день. Руки чистые.

***

Грунтовка. Пыль оседала за кузовом — белая, густая, лениво. «Урал» на третьей. Марат сбросил скорость. Ямы. Камни. Колея знакомая, утренняя.

Стоящие остались позади. Нефтебаза осталась позади. Опасность тоже.

До базы — километров пять. Может, шесть.

В кузове молчание. Боец слева ослабил хватку на автомате. Пальцы — побелевшие от костяшек — разжались. По одному. Медленно. Боец справа опустил голову. Лоб в поту и пыли.

Артём сидел у правого борта. Канистра рядом — стукалась о металл. Тихо. Ритмично.

Полынь по обеим сторонам, жёлтая, сухая, низкая. Степь плоская, пустая. Ни движения. Ни звука.

Запах: дизель, пот, полынь. И под всем — сладковатое. Далёкое. Уже привычное.

Хлопок.

Резкий. Сухой. Не выстрел — другое. Ниже. Тупее.

«Урал» дёрнулся влево. Рывком. Скрежет — металл по камню, по грунту. Канистры — по кузову. Одна — в борт. Другая — Артёму в бедро. Третья опрокинулась. Солярка — по полу, по ботинкам. Запах — кислый, резкий.

Артёма бросило плечом о борт. Левым. Боль — от плеча к затылку. Рот открылся. Воздух не шёл.

Марат выравнивал. Кабина качнулась. Скрипнула. «Урал» прополз ещё метров десять. Скрежет. Лязг. Мотор захлебнулся.

Заглох.

Тишина.

Степь. Пыль оседала медленно, лениво, торопиться некуда. Полынь неподвижная. Ветра нет.

Ни выстрелов. Ни щёлканья. Ни шарканья.

Просто тишина. И спущенное переднее колесо.

Бойцы вскинули автоматы. Стволы на юг, на запад, на восток. Глаза по горизонту. Пусто. Степь. Полынь. Марево.

Дверь кабины скрипнула. Марат вышел. Обошёл. Присел у переднего левого.

Артём перегнулся через борт.

Колесо спущено. Резина рваная, на клочья, обод голый в грунте. Не прокол. Порез. Ровный. Глубокий.

Марат встал. Медленно. Лицо другое. Челюсть сжата. Глаза сухие.

Посмотрел на дорогу. Назад. Туда, откуда приехали.

На грунтовке полоса. Поперёк колеи. Тёмная. В пыли почти невидимая.

Артём спрыгнул с кузова. Подошёл.

Железо. Полоска металла сантиметров пять шириной. Гвозди приваренные. Не забитые — приваренные. Точками. Аккуратно. Острия вверх. Через каждые три сантиметра. Ровно.

Не случайность.

Кто-то положил. Знал, что поедут. Знал — когда и откуда.

Утром по этой дороге. В шесть. Чисто. Ни гвоздя. Ни полоски.

Положили после. Пока они были на нефтебазе. Пока Данияр шёл к стоящему. Пока Сулейменов кричал. Пока канистры наполнялись — кто-то стоял здесь. С полоской железа. Ждал. Положил. Ушёл.

Марат присел. Потрогал сварку пальцем, по шву. Ровный, умелый. Не кустарщина — навык.

Поднялся. Посмотрел на Артёма. Глаза узкие, тёмные. Не моргнул.

Автомат снял с плеча. К бедру.

— В кузов. — Тихо. Бойцам. — Оружие наготове.

Пауза.

— Не стрелять.

Артём посмотрел на Марата. Марат смотрел на запад. На пологий холм — метров триста.

Повернул голову.

Звук. Тихий. Хруст сухой полыни — ритмичный, мерный. Шаги. Не шарканье мёртвых — шаги. Человеческие.

Фигуры.

Не мёртвые. Живые.

Справа, из-за холма. Три. Шли не торопясь. Не шаркали. Не раскачивались. Ровно. Уверенно. Как по своей земле.

Слева, из лощины. Ещё двое. В полыни по пояс, силуэты плыли в мареве.

С оружием. У ближнего — длинное, на плече. Ружьё. У второго — короче.

Не стоящие. Загорелые. Одежда — пыльная, разномастная. Не форма. Не армия.

Шли — как к своему. Как будто «Урал» со спущенным колесом на грунтовке — не засада. Встреча. Назначенная.

Ждали.

Марат поднял автомат. Приклад к плечу. Ствол — на ближнего.

Голос из степи.

Негромкий. Спокойный. Ленивый. Без угрозы. Без спешки. Как будто окликнул соседа через забор.

— Не надо, брат.

Пауза. Шаги по сухой полыни. Хруст стеблей.

— Поговорить хотим.

Артём стоял у «Урала». Руки пустые. Без оружия. Без ножа. Без ничего. Колесо спущено. До базы пять километров по открытой степи.

Фигуры шли. Не торопились.

Ближний вышел из полыни на грунтовку. Крупный. Широкоплечий. Лицо загорелое до черноты, морщины глубокие — от ветра и солнца. Усы густые, подкрученные. Кожаный жилет с нашитыми карманами.

Улыбался.

Золотой зуб блеснул на солнце.

— Нефтебаза — одна, — сказал. Негромко. — Дорога — одна. Считать умеем.

Не мертвецы. Живые.

***

Грунтовка к базе. День четвёртый.

Люди: 4. Было 6.

Данияр — 17 лет. Сулейменов — очки на шнурке.

Нет.

Соляры — 3 канистры. Одна неполная. Одна пролилась.

«Урал» — колесо спущено. Шипы на дороге.

Оружие: 3 автомата. У Артёма — пустые руки.

До базы — 5 километров.

Дорожники — идут.

Золотой зуб.

09 — ТРАССА — СУХИЕ

На столбе у перекрёстка, масляной краской:

«Не стреляй. Поговорим.»

Грунтовка. Пять километров до базы.

День четвёртый. Вечер.

Четверо. Было шесть.

«Урал». Колесо. Шипы.

Оружие у троих. У Артёма руки. Пустые.

Дорожники, пятеро. Вооружены.

Улыбка. Золотой зуб.

***

Запах — первым. Раньше голоса. Раньше лица. Бензин. Не дизель — бензин. Другой: легче, острее, с привкусом жжёной резины. И пот. Густой, несвежий, человеческий. Пот людей, которые давно не мылись и давно не останавливались.

Главный стоял на грунтовке. Широко. Морщины глубокие, как трещины в такыре. Кобура на бедре расстёгнута.

Улыбался.

Золотой зуб, верхний левый, блестел.

Четверо за ним. Двое справа, из-за холма. Двое слева, из лощины. Загорелые, пыльные, в разномастной одежде. Не форма. Не армия. Ружья у двоих. У третьего обрез. Четвёртый без длинного, только пистолет на поясе. Руки у всех водительские. Широкие ладони, тёмные ободки под ногтями, мозоли от руля.

Марат у двери кабины. Автомат к бедру. Ствол на главного. Лицо — то самое. Холодное. Другое. Глаза узкие, тёмные. Не моргал.

— Не надо, брат, — голос негромкий, ленивый, спокойный. Как будто позвал соседа чай пить. — Убери ствол. Поговорим. По-нормальному. Без нервов.

Пауза. Полынь на ветру. Ш-ш-ш-ш.

Марат не опустил.

Улыбка не погасла.

— Брат, — главный. Мягче. — Нас пятеро. Вас четверо. Один без ствола. — Кивнул на Артёма. — Колесо у вас спущено. До базы километров пять. Пешком. По степи. Вечереет.

Пауза.

— Сухие за холмом стоят. Штук пятнадцать. Не двигаются. Пока.

Сухие.

Слово новое. Артём не слышал. Не «стоящие». Не «мёртвые». Не «они». Сухие. Главный произнёс, как произносят «бензин» или «патроны». Привычно. Буднично.

— Что хочешь? — Марат. Коротко.

— Поговорить. — Главный развёл руками. Широко. Показать: не тянется к оружию. Или показать, что не боится. — Может, договориться. Может, нет. Но сначала поговорить. Как люди.

Марат смотрел. Секунду. Две. Три.

Опустил ствол. На сантиметр. На два. К бедру. Не до конца.

Главный кивнул. Улыбка шире.

— Вот. Нормально. — Шагнул вперёд. Один. Медленный. Уверенный. — Жанибек. Можно Жаке.

Протянул руку. Ладонь широкая, загорелая, в мозолях.

Марат не пожал. Смотрел.

Жанибек не убрал. Подержал. Улыбнулся. Убрал сам.

— Ничего, брат. Потом.

Повернулся к «Уралу». Обошёл. Заглянул в кузов. Посчитал.

— Три канистры. Одна не полная. Одна пролилась. — Цокнул языком. — Плохо сходили, да?

Молчание. Ветер. Полынь.

Самый молодой из Дорожников, слева, из лощины, стоял ближе всех к «Уралу». Артём видел: двадцать, может двадцать два. Худой. Обветренные губы. Ружьё, охотничье, длинное, держал неуверенно. Не как оружие. Как палку, за которую можно ухватиться.

Смотрел на кузов. На пролитую солярку. На Артёма: бинт на руке, лицо серое, глаза красные. На бойцов: побелевшие пальцы на автоматах, лоб в поту и пыли.

Четверо. Было шесть.

Молодой считал тоже. Посмотрел на Жанибека. Облизнул губы.

— Жаке... — Тихо. Почти шёпот. — Олар... они... — Посмотрел на Артёма. Назад на Жанибека. — Бұларды қой, ағай. Давай отпустим.

Тишина.

Не ветер. Не полынь. Тишина.

Жанибек остановился. У борта «Урала». Рука на металле. Пальцы, толстые, короткие, загорелые, замерли.

Повернулся. Медленно.

Улыбка ушла. Не погасла. Не сползла. Ушла. Как выключили. Лицо другое. Не злое. Не жестокое. Пустое. Как степь.

Молодой увидел. Понял.

Поздно.

— Жаке, мен —

Два шага. Быстрых. Правая рука к жилету. Из кармана — нож. Короткий, широкий, с деревянной рукоятью. Рабочий. Для мяса. Для верёвок. Для другого.

Одно движение. Снизу вверх. В бок. Левой за плечо. Притянул. Близко. Лицом к лицу.

Молодой: выдох. Короткий, мокрый. Ружьё выпало. Стукнуло о сухую землю. Пыль.

Жанибек держал. Секунду. Две. Смотрел в глаза. Близко. Лбы почти касались.

Отпустил.

В пыль. На бок. Хрип тихий, мокрый. Пальцы скребли по земле. Дышал. Еле — но дышал.

Тишина.

Артём стоял у борта. Руки пустые. Рот открылся. Закрылся. Живот скрутило. Желчь в горле. Сглотнул. Пустое.

Жанибек: нож в руке. Кровь на лезвии, на пальцах, на рукояти. Наклонился. Вытер о куртку молодого. Тщательно. Не торопясь. Как после работы. Убрал в карман.

Выпрямился.

Повернулся к Марату. К Артёму.

Улыбнулся.

Золотой зуб.

— Извини, брат. — Голос тот же. Негромкий. Ленивый. Спокойный. — Молодой. Дурной ещё.

Посмотрел на тело. На земле. Пыль вокруг тёмная, влажная.

— Я тут главный. — Пожал плечами. Широкими, тяжёлыми. — Забыл.

Четверо Дорожников не шевельнулись. Лица каменные. Ни удивления. Ни страха. Видели раньше. Знали.

Артём стоял. Пальцы скрюченные, пустые. Правая дрожала. Мелко, часто. Левая: бинт. Мизинец пульсировал.

Вчера казалось пафосом.

Жанибек обошёл тело. Не переступил — обошёл. Аккуратно. Как обходят лужу на базаре.

— Ну? — Хлопнул в ладоши. Пыль с ладоней. — Поговорим?

Марат стоял. Автомат у бедра. Лицо — камень. Ни слова.

Жанибек не ждал ответа.

— Я так вижу, братья. — Зашагал вдоль «Урала». Руки за спиной. Не как торговец. Как хозяин. — Вы ездите за соляркой. Далеко. Опасно. Сухих как собак. Сегодня двоих потеряли. — Пауза. Посмотрел на кузов. На пустые места. — Завтра ещё. Послезавтра некому будет ездить.

Сухих.

Опять. Каждый раз как обычное слово. Как «пыль» или «жара». Часть речи. Часть степи.

Артём слушал. Слово цеплялось. Сухие. Не стоящие. Не мертвецы. Сухие. Точнее.

Жанибек остановился. Повернулся. Золотой зуб. Улыбка ушла.

— Вот что будет, брат. — Голос другой. Без лени. Без игры. — Я вас не трогаю. Не трогаю базу. Не трогаю людей. Вы ездите. Живёте. Дышите.

— За это, каждую неделю. Восемьдесят патронов. 5.45 или 7.62, что есть. И пятьдесят литров солярки. Сюда, на перекрёсток. Вторник. Утро.

Марат не шевельнулся. Лицо каменное.

— Это не торг, брат. Условия. — Жанибек посмотрел на Марата. Спокойно. — Или так — или в следующий раз не поговорим. У нас гранаты. РПГ. Кто знает, куда прилетит. Кого заденет.

Не угроза. Факт. Как «пыль» или «жара».

Пятьдесят литров. Артём считал. Генератор: два литра в час. С каждой вылазки привозят сто пятьдесят, двести. Отдать пятьдесят. Треть. Больно.

Восемьдесят патронов. Запасы военные. Но не бесконечные. Восемьдесят в неделю, за полгода обескровит.

— Много, — сказал Марат. Коротко.

— Мало, — сказал Жанибек. — За ваши жизни — мало. — Пауза. — Нас пятеро сейчас. Завтра пятнадцать. Послезавтра тридцать. А у вас, брат, даже колесо спущено.

Марат молчал.

— Не я решаю, — сказал Марат. Тихо. — Командир.

— Конечно, брат. — Жанибек кивнул. — Передай. Но ответ один. Другого нет.

Повернулся к кузову. Махнул рукой. Двое Дорожников к «Уралу». Один за борт. Схватил ближнего бойца за разгрузку. Рывком через борт. На землю. Колени в пыль. Автомат отобрали. Быстро. Привычно.

— Для гарантии, — сказал Жанибек. Спокойно. — Пока не привезёте первую дань, он у нас. Живой. Здоровый. Слово Жанибека.

Марат: шаг вперёд. Автомат вверх.

— Стой, брат. — Жанибек не повернулся. — Нас пятеро. У вас спущенное колесо и два ствола. Посчитай.

Марат остановился. Челюсть сжатая. Посчитал.

Опустил ствол.

Жанибек повернулся к своим. Махнул рукой. Коротко: два пальца, вправо. Команда. Двое ушли за холм. Вернулись через минуту. Несли колесо. Запасное. Протектор стёртый, но целый. Резина не новая, но резина.

— Колесо бесплатно, — сказал Жанибек. Улыбнулся. Золотой зуб. — Могу сломать. Могу починить. Видишь, брат?

Его люди работали быстро. Водители. Знали каждый болт.

Пять минут. Как на трассе. Как в прошлой жизни.

Артём стоял у борта. Смотрел.

Жанибек подошёл. Близко. Запах: бензин, табак (дешёвый, крепкий, казахский), пот. И что-то мятное. Жвачка? Полынь? Не разобрать.

— Ты не военный, — сказал Жанибек. Негромко. Глаза на Артёме. Как покупатель оценивает лошадь. — Не местный. Русский?

— Из Владивостока.

— Ойбай. — Присвистнул. — Далеко, брат. И как тут? Нравится?

Артём не ответил.

Жанибек усмехнулся. Золотой зуб. Повернулся.

— Ладно.

Отошёл к капоту «Урала». Рука в карман жилета. Достал. Купюры. Тенге.

Артём смотрел.

Жанибек — стопку. Пересчитал. Пятитысячные. Расправил каждую. Положил на капот. Сверху камень. Плоский, степной. Чтобы ветер не унёс.

Деньги. Бумажные. Две недели назад: зарплаты, покупки, базар. Сейчас бензин и патроны. А это мусор.

Жанибек знал. Артём видел. Знал. Но делал.

Зачем?

Отступил. Осмотрел: «Урал», колесо, канистры, стопку купюр. Кивнул. Удовлетворённо.

— Каждую неделю, — повторил Жанибек. Марату. — Этот перекрёсток. Вторник. Утро. Привозите и забираете своего. Қош, брат.

Марат не ответил. Стоял у кабины. Автомат у бедра. Лицо каменное.

Жанибек не ждал ответа.

Повернулся. Пошёл. Два шага. Остановился. Не оборачиваясь. Через плечо. Голос другой. Тише. Без улыбки.

— И ещё, брат. — Тихо. — Сухие идут на юг. Все. Каждый день. Утром стоят лицами. Вечером идут. Как на работу. Как на молитву. Хрен их знает.

Пауза.

— Там, — кивнул на юг. На Полигон. — Что-то зовёт их.

Пауза.

— И людей тоже.

Пошёл. Дорожники за ним. Четверо. Было пятеро. Заложника вели посередине, руки за спиной, голова опущена. Ботинки по сухой полыни. Хруст стеблей. Тише. Тише.

Жанибек остановился. Через десять шагов. Обернулся.

— Брат, — крикнул. Марату. — Заберите его. — Кивнул на своего. На земле. — Иначе сухие придут. На запах.

Ушли. За холм. Хруст полыни. Тише.

Тишина.

Марат стоял. Не шевелился. Смотрел на холм.

Артём смотрел на молодого. Двадцать. Может двадцать два. Ружьё рядом, в пыли. Лицо вверх. Глаза мутные, полуоткрытые. Рот приоткрытый. Дышал. Хрип тихий, булькающий.

Пыль оседала. Медленно. Лениво. Степи некуда торопиться.

Стопка тенге на капоте. Камень сверху. Бумага не шевелилась. Ветер не трогал.

— В кузов, — сказал Марат. Тихо.

— Зачем? — Артём.

— Дышит. Довезём.

Боец спрыгнул. Подняли вдвоём, за руки и ноги. Через борт. В кузов. На пролитую солярку.

Артём сел рядом.

Стартер. Дизель кашлянул. Загрохотал. «Урал» дёрнулся. Поехал.

Стопка тенге: камень слетел от рывка. Купюры подхватил ветер. Жёлтые на сером. Кружились. Ложились в пыль. Одна зацепилась за полынь. Повисла. Как флажок.

Артём смотрел назад.

Степь. Грунтовка. Пыль. Ни Дорожников. Ни сухих.

Только купюра на полыни. Пятитысячная. С портретом Аль-Фараби. Трепетала на ветру.

Молодой дышал. Хрип слабел. Кровь по куртке, по полу. Тёмная на тёмном.

На полпути затих. Хрип был — и не стало. Грудь не поднималась.

Закрыл глаза. Двумя пальцами, правой. Веки — тёплые.

Тёплые.

***

База. Ворота.

«Урал» остановился. Заглох.

Запах — другой. База: солярка, крупа, пот. И полынь.

Люди на плацу. Увидели кузов. Считали.

Один. Два. Три.

Утром шестеро.

Кто-то шагнул к кузову. Заглянул. Тело на полу. Незнакомое. Одежда разномастная, пыльная. Не военная.

Не Данияр. Не Сулейменов.

Повернулся к Марату. Вопрос в глазах. Не словами.

Марат не ответил. Прошёл мимо. К штабу. Спина прямая. Шаг ровный. Солдат. Командир. Несёт.

Артём стоял у «Урала». Руки пустые. Правая дрожала. Не мог остановить.

Левая: бинт грязный, бурый, пропитанный. Мизинец пульсировал. Удар. Удар. Удар.

Горло сухое. Глотал пустое. Слюны не было.

Канистры из кузова. Боец нёс. Молча. Две полных. Одна неполная. Четвёртой не было. Солярка по штанам, по ботинкам. Запах кислый, въедливый.

Сулейменов. Очки на шнурке. Капроновом. Двойной узел. Двадцать лет считал деньги. Столбцы. Цифры. Баланс.

Лопнул.

Данияр. Семнадцать лет. Обкусанные ногти. Четыре дня молчания. Первое слово: имя. Побежал не от мертвецов. К человеку.

Остались.

Не «погибли». Не «пропали». Остались. На нефтебазе. В кольце. Сухие стояли вокруг. Не кормились. Не лезли. Стояли. Щёлкали.

Сухие.

Слово Жанибека.

Женщина у стены поняла. По лицам. По пустым местам. По тому, как бойцы не смотрели друг на друга. По тому, как никто не сказал «Данияр» и «Сулейменов» вслух.

Развернулась. Ушла. Шаги по бетону. Быстрые. Неровные.

Артём не знал: чья. Мать. Жена. Знакомая. Кто.

Не спросил.

Тело Дорожника в кузове. Лежало. Глаза закрытые. Артём закрыл.

Единственное тело, которое привезли — чужое. Своих оставили.

— Заберут, — сказал боец. Тихо. Себе. — Утром.

Утром.

Артём пошёл к казарме. Ноги тяжёлые. Ботинки шаркали по бетону.

Шарк. Шарк.

Нет. Не как сухие. Просто ботинки.

Вечер падал. Быстро. Небо из рыжего в серое. Солнце село за казарму. Тень длинная, по плацу.

Генератор гудел. Лампочка над штабом жёлтая, тусклая, живая.

Живая. Пока есть солярка.

Восемьдесят патронов в неделю. Пятьдесят литров. Заложник.

Дань.

***

Кабинет Ержанова. Второй этаж. Фанерная перегородка. Лампочка одна, под потолком, без абажура. Карта на стене: Восточный Казахстан. Красные булавки. Синие. Чёрные россыпью к западу. Десятки. Карандашный крестик на Полигоне, стёртый и наведённый. Несколько раз.

Запах: сигаретный дым (старый, впитавшийся), оружейная смазка, бумага.

Ержанов сидел за столом. Невысокий. Сухой. Стрижка «ёжик», проседь. Побрит до синевы. Форма чистая. Левая кисть на столе. Три пальца: большой, безымянный, мизинец. Указательного и среднего нет. Обрубки зажившие, розовые, давние.

Кружка белая, с трещиной, с облупившимся синим цветочком. Пустая. Чистая. Ручкой к стене. Не для чая.

Марат стоял. По стойке «вольно». Автомат за спиной. Лицо то. Холодное.

Артём у двери. Не звали. Пришёл сам. Марат не прогнал. Ержанов посмотрел. Не кивнул. Не прогнал.

Марат докладывал. Коротко. Факты. Голос ровный. Сержантский.

— Нефтебаза. Три канистры. Одна неполная. Четвёртую не доливали. Стоящие, юго-запад, четыреста метров. Двадцать, может тридцать. Все лицом на юг.

Пауза.

— Данияр пошёл к одиночному стоящему. Сто пятьдесят метров от забора. Лицом не к Полигону — к нефтебазе.

Ержанов не шевельнулся.

— Сулейменов за ним. Стоящий ожил. Выстрелы. Грудь не останавливает. Голова — да. После выстрелов все повернулись. Разом. Все. Пошли.

Пауза.

— Сулейменов укушен. Плечо. Данияр отбил. Не ушёл. Стоящие окружили. Кольцом. Не кормились. Стояли.

Марат замолчал. На секунду. На две.

— Оставили.

Слово встало в комнате. Короткое. Тяжёлое.

Ержанов: три пальца по столу. Тихо. Большой. Безымянный. Мизинец.

Раз. Два. Три.

— Дальше, — сказал Ержанов. Тихо. Без интонации.

— На обратном пути шипы. Колесо спущено. Полоска металла с гвоздями. Сварка. Профессиональная. Диверсия.

— Дорожники.

— Пятеро. Лидер Жанибек. Дань. Восемьдесят патронов и пятьдесят литров солярки в неделю. Перекрёсток на грунтовке. По вторникам. Одного бойца забрал: заложник. До первой выплаты.

Пауза.

— Убил своего. При нас. Ножом. Парень сказал отпустить. Жанибек убил.

Тишина.

Три пальца. По столу. Раз. Два. Три.

Ержанов смотрел на карту. На красные булавки. На чёрные россыпи. На карандашный крестик.

— Восемьдесят патронов, — сказал Ержанов. Тихо. Себе. — Пятьдесят литров. И заложник.

— Да.

Пауза. Длинная. Три пальца замерли. На столе. Неподвижные.

— Кто?

— Рядовой Ибраев.

Три пальца. Раз. Два. Три.

— У нас нет выбора. — Не вопрос. Утверждение. Факт.

Марат не ответил. Не нужно.

Ержанов кивнул. Медленно.

— Принято. — Три пальца: раз-два-три. Остановились. — На следующей неделе. Два человека. Патроны считать. Каждый.

— Есть.

Тишина.

Артём стоял у двери. Молчал. Ждал.

— Стоящие, — сказал Артём. Голос хриплый, сухой. Давно не говорил. — Они стоят лицом к Полигону. Все. На одинаковом расстоянии. Не случайно.

Ержанов повернул голову. Медленно. К Артёму. Глаза тёмные, тяжёлые. Морщины глубже в этом свете.

Пауза.

Длинная.

— Я знаю, — сказал Ержанов.

Больше ничего. Ни вопросов, ни уточнений. Я знаю. Два слова.

Три пальца. По столу. Раз. Два. Три.

— Свободны.

***

Медпункт.

Запах: спирт. После пыли и солярки другой мир. Порядок. Дининый порядок.

Артём стоял в дверях.

Дина у стола. Спиной к двери. Халат серый, чистый. Волосы в тугом узле на затылке. Очки на серебряной цепочке, на носу. Руки на столе. Длинные пальцы. Чистые ногти. Хирургические руки.

Асем рядом. На табуретке. Наклонилась. Лоб нахмурен. Губы сжаты. На ногах берцы. Отцовские. Стоптанные, 43-й размер, шнурки двойным узлом. В руках иголодержатель. Хирургический, длинный, с замком.

На столе кусок мышечной ткани. Тёмный, плотный. Тренировочный материал. На нём шов. Неровный, но цельный. Нитка хирургическая. Узлы через равные промежутки. Не красиво. Но работает.

Дина говорила. Тихо. Ровно. Не разобрать из дверей. Голос без интонации. Медицинский. Спокойный. Как всегда.

Асем кивнула. Иголодержатель в руке. Пальцы неуверенные, но точные. Асем. Мелкая, жилистая. Волосы собранные, выбились прядями. Лицо сосредоточенное.

Дина протянула руку. Поправила пальцы Асем на инструменте. Мягко. Точно. Большой сюда. Указательный сюда. Вот так. Замок.

Асем перехватила. Ровнее.

Дина кивнула. И рука. Положила руку Асем на плечо. Легко. Коротко.

Но.

Пальцы. Длинные, аккуратные. Легли на плечо. Не похлопали. Легли. Задержались. На полсекунды дольше, чем нужно. Потом скользнули. Вверх. По шее. К волосам. Убрала прядь. Заправила за ухо. Медленно.

Руки те же. Которые зашивали. Которые держали.

Или.

Может, показалось.

Но взгляд. Динин взгляд на Асем. Артём видел в профиль. Очки на носу, серебряная цепочка. За линзами глаза. Не как учитель смотрит на ученика. Не как врач на пациента. Как... что?

Или — устал. Мутное, тёмное, густое. Как солярка по полу кузова.

Дина повернулась. Увидела Артёма в дверях. Лицо не изменилось. Ни удивления. Ни досады. Факт. Стоит. Зайдёт или уйдёт.

— Плечо, — сказала Дина. Тихо. Ровно. — Покажи.

Артём вошёл. Сел на стул, металлический, холодный.

Дина взяла за плечо. Левое. Нажала. Артём: зубы. Не вскрикнул. Но зубы.

Борт. Колесо. Рывок.

— Ушиб мягких тканей, — сказала Дина. — Не перелом.

Посмотрела на него. Через очки.

— Бортом?

Артём кивнул.

— Не нагружай. Три дня.

Три. В прошлый раз два. Счёт растёт.

Артём смотрел на её руки. Чистые. Те же руки, что открывают запертую дверь. Каждый день. Заходят. К тому, что за дверью. К тому, что пахнет гнилью и щёлкает.

Возвращаются чистые.

Данияр подошёл к стоящему. Не вернулся.

Дина подходит каждый день. И каждый день возвращается.

Что она знает?

— Спасибо, — сказал Артём.

Дина не ответила. Убрала бинт. Протёрла стол.

Асем смотрела на Артёма. Молча. Глаза тёмные, неподвижные. Не спросила. Не «как ты?», не «что случилось?». Смотрела. Считала. По лицу. По рукам. По тому, как сидел.

Трое вернулись. Шестеро уехали.

Не спросила. Поняла.

Кулак на колене. Сжат. Костяшки белые.

Потом разжался. Медленно. По одному пальцу. Мизинец. Безымянный. Средний. Указательный. Большой. Ладонь открытая. На колене.

Первый раз.

Артём встал. Пошёл к двери.

— Артём, — сказала Асем. Тихо. — Данияр?

Артём остановился. В дверях. Спиной.

Пауза.

— Нет, — сказал. Не обернулся.

Вышел.

В коридоре запах. Под спиртом и чистотой, глубже, дальше, из тупика. Слабый. Сладковатый. Знакомый.

Гниль.

За запертой дверью.

Артём прошёл мимо. Не остановился. Ноги тяжёлые. Ботинки: шарк, шарк. Коридор. Лестница. Казарма.

Койка. Матрац тонкий, армейский. Одеяло колючее. Подушка: скатанная куртка.

Лёг. Закрыл глаза.

Не спал.

***

Ночь.

Часа три. Может четыре. Генератор заглушили в полночь. Темнота. Храп тихий, мерный. Люди спали.

Артём не спал.

Металл во рту. Тот же. С первого дня.

Встал. Босиком. Коридор. Лестница. Дверь на крышу приоткрыта.

Вышел.

Воздух холодный, полынный. Небо: звёзды. Тысячи. Млечный Путь полосой. Степь чёрная. Нигде ни огонька.

Без генератора тишина. Ветер в полыни. Скрип антенны. И ничего. Ни щёлканья. Ни шарканья.

Артём стоял у парапета. Смотрел на юг.

Глаза привыкали. Чёрное на чёрном. Забор, линия. За забором степь.

И фигура.

Одна. Метрах в тридцати от забора. В полыни по пояс. Неподвижная.

Сухой.

Лицом к базе.

Не к Полигону. Не на юг. К базе. Не раскачивался. Не щёлкал. Голова прямо.

Как тот. На нефтебазе. Который смотрел на Данияра.

Артём смотрел. Сухой стоял.

Опустил взгляд. По фасаду казармы. Вниз. Окна тёмные.

Прикинул. Где стоит сухой. Что напротив.

Первый этаж. Левое крыло. Тупиковый коридор.

Запертая дверь.

Сухой стоял ровно напротив запертой двери Дины.

Совпадение.

Или нет.

Снизу звук. Шаги. Не шарканье — шаги. Ровные. Человеческие. По коридору. Первый этаж. Левое крыло.

Остановились.

Засов: скрежет. Щёлк.

Дверь открылась. Запах поднялся. Сладковатый, густой. Гниль.

Дверь закрылась.

Дина. В три часа ночи. К тому, что за дверью.

Артём перевёл взгляд. На сухого.

Сухой — сделал шаг. Один. К базе. К забору. К запертой двери.

Стоял всю ночь. Неподвижный. И — шаг.

Артём стоял на крыше. Босиком. Бетон холодный.

Что за дверью?

Зачем Дина ходит туда ночью?

Почему сухой снаружи знает?

***

Грунтовка → база. День четвёртый → пятый. Ночь.

Люди: трое вернулись. Было шесть.

Данияр — 17 лет. Сулейменов — бухгалтер. Нет.

Ибраев — заложник. У Жанибека.

Дорожники — Жанибек. Золотой зуб. Дань. 80 патронов + 50 литров. Вторник.

Убил своего. Ножом. При нас.

Слово: сухие.

Сухой стоит за забором. Лицом к базе. К двери.

Дина вошла. В три ночи.

Шаг.

ПРОТОКОЛ [С-02] — КАРАВАН

Трасса М38. Сто двадцать километров от Павлодара.

Август. Первый день. Жанибек ещё не знал, что первый.

Фура стояла поперёк дороги. КамАЗ с прицепом, цистерна: двадцать тонн солярки. Рейс Павлодар — Семей, обычный, вторничный. Четыре часа. Мог бы доехать.

Не доехал.

Запах: солярка, горячий асфальт, полынь по обочинам. Обычный запах трассы. Ещё обычный.

Жанибек сидел на подножке. Сорок пять лет. Руки как лопаты. Усы — густые, подкрученные. Золотой зуб — верхний левый клык. Блестит, когда скалится.

Жилет кожаный, без карманов. Потом нашьёт. Потом ножи, зажигалка, пачка бесполезных тенге. Потом.

А сейчас жилет, майка, кепка козырьком назад.

Nokia — без сети. Достал. Посмотрел. Убрал.

Степь молчала. Пустая дорога в обе стороны. За полчаса ни одной машины.

Не поехал дальше. Встал.

***

Четверо. Из степи, пешком, по обочине.

Мужик в спецовке, ворот мокрый от пота. Женщина в платке, руки в муке. Старик: калоши, трость, одышка. Ребёнок — лет пять. Не плачет. Смотрит.

— Воды нет, ағай? — сказал мужик.

Жанибек посмотрел на них. Четверо. Пешком. По степи.

— Откуда, брат?

— Из аула. За Жезкентом.

— Что случилось?

Мужик посмотрел на женщину. Женщина посмотрела на ребёнка. Старик молчал.

— Напали, — сказал мужик. — Ночью. Не знаю кто. Не люди.

Жанибек кивнул. Не понял. Но кивнул.

— Ойбай, четверо... — Просчитал: двадцать литров, литр на человека в день, пять дней на четверых. — Вода есть, брат. Бензин нужен?

Мужик не понял.

— Шучу, — сказал Жанибек. Не шутил.

Открыл канистру. Четыре кружки. Вода тёплая, с пластиковым привкусом.

Женщина достала из платка лепёшку. Разломила на четыре. Ребёнку первому.

Торга не было. Ещё.

***

К вечеру их стало девять.

Мужик в спецовке таскал покрышки от обочины. Три штуки, от «Газели». Молча, не спрашивая зачем. Арматура, четыре прута, откуда-то из степи. Поперёк дороги. Не забор. Обозначение.

Здесь остановка.

«Газель» подкатила перед закатом. Три мужика. Семейские, по номерам.

— Куда, брат? — сказал Жанибек.

— От Семея, — сказал водитель. Посмотрел на женщину с ребёнком. — Плохо там, брат.

— Қарағым... Насколько?

— Горит. Центр. Больница. Рынок. Стреляли.

— Павлодар?

Водитель пожал плечами.

— Связи нет. Ни у кого.

Nokia. Экран. Нет сети.

Убрал.

Про семью ни слова. Рот закрыт. Руки на коленях.

Мужики из «Газели» остались. У них три канистры бензина. У Жанибека двадцать тонн солярки.

Арифметика.

***

Третий день.

Четырнадцать человек. Три машины, два мотоцикла, фура. Покрышки в два ряда. Арматура крест-накрест.

Человек в костюме. Портфель кожаный, потёртый. Галстук ослаблен, криво. Шёл пешком от Семея. Два дня.

— Сколько стоит проехать? — сказал.

Жанибек посмотрел на него. На портфель. На галстук.

Достал из кармана пачку тенге. Бумажные, мятые, перетянутые резинкой. Отсчитал. Аккуратно. Три купюры по десять. Положил стопкой на капот. Рядом с канистрой воды.

— Проезд — тридцать, — сказал Жанибек. — Вода — бесплатно.

Человек молчал. Деньги на капоте. Жанибек напротив.

Положил.

Человек достал из портфеля бумажник. Отсчитал тридцать тысяч. Положил рядом.

— Спасибо, — сказал. Тихо.

Жанибек кивнул. Золотой зуб блеснул.

***

Ночь. Звёзды крупные, степные. Запах: полынь и солярка.

Кто-то спал в машинах. Кто-то под тентом. Ребёнок из аула свернулся на заднем сиденье «Газели», рот приоткрыт.

Жанибек сидел на подножке фуры. Тенге — в кармане. Телефон — в другом.

Губами, беззвучно:

— Данияр. Арман. Девять и четырнадцать.

Nokia. Голубой экран. Нет сети.

Убрал.

***

Утро.

Жанибек завёл двигатель. КамАЗ кашлянул: чёрный дым, дрожь по кабине, гул.

За ним «Газель». «Жигули». Мотоцикл. Ещё одна машина, подъехала ночью. Колонна.

Просто если стоять: тишина. А в тишине телефон без сети и два имени.

Тенге в кармане жилета. Покрышки и арматура позади, на пустой дороге, никому не нужные.

Фура тронулась. Степь. Трасса. Полынь по обочинам.

Ехать.

ПРОТОКОЛ [Ш-04] — ОКНО

База. Второй этаж. Закат.

Стекло грязное. Разводы: пальцы, ладони, чьё-то дыхание. Никто не моет.

Второй этаж казармы. Окно крайнее справа. Каждый вечер одно и то же.

Старик стоял. Тапочки вязаные, серые, дырка на левом мизинце. Руки вдоль тела. Спина согнутая, но упрямая. Ни имени, ни истории. Старик у окна.

Гул генератора снизу, из-под пола. Ровный. Постоянный.

Закат. Оранжевый, тяжёлый. Пыль на стекле золотая.

***

За полынью стоящие.

Десятки. Далеко, на краю видимости. Тёмные силуэты на оранжевом. Головы набок. Неподвижные.

Среди них одна.

Платок цветастый. Завязан по-казахски, назад, концами на спину. Стояла как все. Голова набок.

Лица не видно. Далеко.

Но платок — тот.

Старик смотрел. Ладонь легла на стекло. Холодное, грязное. Пальцы жёлтые, скрюченные.

Дышал. Круглое пятно на стекле. Протёр рукавом.

Она стояла.

***

Губы шевельнулись.

Одно слово. Или имя. Тихо, даже себе не слышно. Губы.

Каждый вечер.

Темнело. Оранжевый стёк за горизонт. Степь серая. Потом чёрная. Силуэты растворялись. Один за другим.

Платок последним.

Старик стоял. Стекло чёрное. В нём лицо. Старое. Незнакомое.

Стоял.

Пока стоит — она тоже.

10 — ЛАЗАРЕТ — УКУС

На стене медпункта, фломастером, детским почерком:

«Тётя Дина, спасибо за пластырь. Ася, 7 лет»

Курчатов. База. Казарма.

День пятый. Вечер.

Люди: 41 (было 43). Данияр, Сулейменов — нет.

Солярка: три канистры (одна неполная, одна пролилась). Сделка с Дорожниками — 200 литров/неделю.

Патроны: считает Ержанов. Шестьдесят — Жанибеку. По вторникам.

Тело Дорожника — в кузове. Утром закопают.

Рука перебинтована, чисто, белый бинт. Мизинец не слушается.

Металл во рту.

***

Вечер. Полседьмого — или позже. Генератор гудел ровно, лампочки жёлтые, тусклые. Запах перловки из столовой — густой, мучнистый, с привкусом старого жира.

Артём сидел на ступенях казармы. Вытянул ноги. Шнурки на ботинках развязаны. Спиной к стене. Бетон холодный, шершавый через майку.

Не спал. Не ел. Не мог.

Данияр. Семнадцать. Обкусанные ногти.

Сулейменов. Очки на шнурке. Двойной узел.

Тело Дорожника в кузове «Урала». Лежало. Глаза закрытые. Артём закрыл.

Нож Жанибека. Одно движение. Снизу вверх. Под рёбра. Молодой начал фразу. Не закончил.

Мизинец пульсировал. Удар. Удар. Удар.

Металл во рту — густой, кислый. С первого дня. Не уходит.

Напротив — плац. Пустой. Тень от казармы длинная, косая. За забором — полынь. Кусты чёрные в сумерках, приземистые, пахнут горько, маслянисто. Приказ Ержанова. С первого дня.

Тот сухой за забором — ушёл? Стоит? Вчера ночью — один шаг к базе.

К двери.

Артём смотрел на забор. На полынь. На сумерки за ними.

Тихо.

Шаги. Не шарканье — шаги. Ботинки по бетону. Тяжёлые, ровные. Знакомые.

Берцы. 43-й размер.

Асем вышла из дверей казармы. Волосы собраны, выбились прядями. Лицо усталое, но не пустое. Не как в первые дни. Другое.

В руке — бинт. Свёрнутый, чистый.

— Дина зовёт, — сказала. Коротко. — Перевязку сделать. И мне помочь.

Посмотрела на него. Секунду. Тёмные неподвижные глаза.

— Идёшь?

Артём встал. Колени хрустнули. Спина — бетон отпечатался, холодный.

— Иду.

Пошли. По коридору. Запах менялся: перловка → пот → хлорка → спирт. Медпункт в конце коридора, правое крыло. Дверь приоткрыта. Тёплый жёлтый свет.

Дина у стола. Спиной. Халат серый, чистый. Волосы в тугом узле. Очки на носу, серебряная цепочка.

На столе — инструменты. Разложены: ножницы, пинцет, иголодержатель, бинты, пузырёк с антисептиком. Порядок. Дининый порядок.

— Садись, — сказала Дина. Не обернулась. — Рука.

Артём сел. Металлический стул, холодный. Протянул левую.

Дина развернулась. Взяла его руку. Пальцы длинные, точные, прохладные. Размотала бинт. Виток за витком.

— Как мизинец? — спросила. Тихо. Ровно. Медицинский голос.

— Пульсирует.

— Сожми кулак.

Артём сжал. Четыре пальца. Мизинец дрогнул. Еле заметно.

— Сильнее.

Сжал. Пальцы побелели. Мизинец остался.

Дина кивнула. Перебинтовала. Новый бинт — белый, тугой, от запястья к костяшкам, мизинец к безымянному. Плотно. Двадцать лет хирургии в каждом витке.

Асем стояла рядом. Смотрела. Учила — глазами.

— Асем, — сказала Дина. Повернулась к ней. Тем же голосом. Ровным. — Группа крови. Знаешь свою?

Асем подняла голову. Пауза.

— Вторая. Положительная.

— Отец? — Дина. Мимоходом. Записывала что-то в тетрадке — зелёной, 48 листов.

Пауза. Короткая.

— Не знаю. — Асем. Ровно. — Мама говорила — у папы редкая. Какая — не помню.

Дина кивнула. Закрыла тетрадку. Убрала в карман халата.

— Помоги тут. — Кивнула на стол. — Инструменты — в раствор. Потом — мне нужна помощь.

Артём встал. Пошёл к двери.

— Артём, — Дина. — Три дня. Не нагружай.

— Опять три?

— Ещё три.

Вышел. В коридоре — запах: хлорка, спирт. И под ними — глубже, дальше, из тупика — знакомое. Слабое. Сладковатое.

Гниль.

Прошёл мимо. Не остановился. По коридору — налево, лестница, второй этаж, казарма.

Койка. Матрац. Одеяло.

Лёг. Закрыл глаза.

***

Тишина.

Или нет. Генератор — ровный гул. Дыхание соседних коек — тихое, мерное. Кто-то перевернулся. Скрип. Вздох.

Артём не спал.

Бетонный потолок, трещины, лампочка погашена. Густая темнота.

Открыл глаза. Темнота не изменилась. Полежал. Минуту. Пять.

Встал. Тихо. Босиком. Бетонный пол, холодный, пыльный. Ногами — по памяти: три шага, койка справа, проход, лестница.

Крыша.

Дверь приоткрыта. Холодный ветер, полынный, степной.

Вышел.

Звёзды. Тысячи. Млечный Путь полосой через всё небо. Чёрная плоская степь. Ни огонька.

Парапет. Бетон под ладонями остывший, шершавый. Ветер в лицо. С запада. Полынь. И холод.

Посмотрел на юг. На степь. На темноту.

Сухой — не было. Тот, вчерашний, напротив двери — ушёл. Или стоял дальше, в полыни, невидимый в темноте.

Посмотрел вниз. По фасаду. Тёмные окна. Первый этаж. Левое крыло. Тупиковый коридор.

Тихо.

Нет.

Внизу. Далеко. Еле слышно.

Голоса. Два. Тихие. Женские.

Дина. И — Асем?

Коридор первого этажа. Левое крыло. В сторону тупика. В сторону двери.

Артём стоял. Слушал. Ветер мешал — нёс полынь и холод, шуршал.

Голоса стихли.

Шаги. Одни. Уходящие.

Потом — звук. Знакомый. Металлический.

Засов. Скрежет.

Щёлк.

Дверь открылась.

Закрылась.

Тишина.

Артём стоял на крыше. Босиком. Ледяной бетон.

Дина увела Асем за дверь. В тупиковый коридор. К тому, что за дверью. К гнили и щёлканью.

Зачем?

Перевязку. Помочь. Инструменты — в раствор.

Рутина.

За дверью — засов. И запах.

Живот стянуло. Холодно. Не от ветра.

Спустился. Быстро. Босиком — по бетону, по ступенькам, холод в подошвы. Второй этаж. Первый. Коридор.

Запах сильнее. Хлорка. Спирт. И — под ними. Густое. Сладкое.

Тупик. Коридор сужался. Одна лампочка, тусклая, жёлтая, жужжала. Бетонные стены, облупившаяся краска. Грязный пол.

Дверь.

Закрыта. Засов.

Артём стоял. Слушал.

За дверью — тихо. Ни голосов. Ни щёлканья. Ни шагов.

Тихо.

Слишком тихо.

Постоял. Минуту. Две.

Ничего.

Пошёл назад. По коридору. На лестницу.

Остановился.

Вернулся.

Дверь закрыта. Засов задвинут.

Но.

Засов задвинут. Но не до конца. Тяжёлый металл, чуть сдвинулся.

Дина задвигала засов. Всегда. Каждый раз. До упора.

Сейчас — не до упора.

Потому что она внутри. И Асем — внутри.

Артём стоял у двери. Пальцы легли на засов. Холодный металл.

Дёрнул засов. Медленно. Тихо. Металл по металлу — скрежет, тихий.

Открыл.

Коридор. Короткий — метра три, не больше. Бетон, трубы по потолку, лампочка — нет, темнота. Запах — ударил. Густой, плотный, тяжёлый. Гниль — не степная, не свежая. Гниль закрытого помещения: мокрая плоть, хлорка, что-то медицинское — формалин? Спирт? Антисептик — слоем поверх гнили, как краска поверх ржавчины.

Мокрый пол. Под босыми ногами скользкий, холодный.

Впереди — ещё одна дверь. Металлическая. Приоткрыта. Тусклый жёлтый свет. Фонарь.

Голос Дины. Ровный. Медицинский. Слов не разобрать. Бормотание. Спокойное.

Шагнул. Ещё. Пол мокрый — босая нога скользнула. Ухватился за трубу. Холодная, ржавая.

Остановился. Слушал.

Щёлканье. Тихое. Из комнаты.

Потом — звук. Удар. Тяжёлый, глухой. Металлический грохот. Крик — нет, не крик. Выдох. Звериный.

Рванулся вперёд. По мокрому полу. Босые ноги скользили.

***

АСЕМ

Запах — первым.

Не сон — запах. Гниль. Густая, мокрая, сладковатая. Знакомая — степь, Кенатау, мать в халате.

И другое. Хлорка. Спирт. Что-то медицинское — резкое, больничное.

Тяжёлые глаза. Свинцовые веки. Открыла. Закрыла. Снова.

Бетонный потолок. Трубы. Тусклый свет.

Руки не двигаются. Попробовала. Потянула. Бинт — мокрый, тугой. Привязаны. К чему-то металлическому. Стойки?

Ноги привязаны. Обе. Правая тугим бинтом, хирургическим. Левая слабее. Бинт старый, тоньше. Дина доделывала второпях?

Мутная голова. Тяжёлая. Во рту сухо. Язык как картон.

Укол. Дина вколола что-то. В кабинете — нет, в коридоре. Попросила помочь перенести — что? Оборудование. Коробку. Пошли по коридору. Тупик. Дверь. Засов.

Игла. Шея — слева. Быстро.

Темнота.

Сколько прошло? Минута. Час. Без окон — не понять.

Повернула голову. Вправо.

Койка. Рядом. В полуметре.

Тело. Большое. Мужское. Куртка военная, расстёгнута, грязная. Без правой руки. Культя в бинтах, жёлтых, засохших. Серое лицо. Щетина. Запавшие щёки.

Грудь — поднимается. Медленно.

Живой.

Не сразу. Не сразу поняла.

Запах — под бинтами, под гнилью, под хлоркой. Слабый. Далёкий. Знакомый.

Табак. Дешёвый, крепкий. «Казахстанские», без фильтра. Отец курил на крыльце, стоя, одной рукой прикрывая огонёк от ветра. Мать: «Құдай-ау, тағы шегіп тұрсың.»

Табак.

Куртка военная. Зелёная. На воротнике нашивка. Букв не видно, темно. Но форма та. И размер тот. И плечи широкие, даже лёжа.

Ладонь. Единственная. Левая. На животе. Толстые короткие пальцы, квадратные ногти. Мозоль у большого пальца — от ножа. Охотничьего. Каждую осень точил на крыльце, на бруске, медленно, ровно. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш.

Əке.

Не слово — выдох. Из горла. Из живота. Из того места, где казахский живёт глубже русского.

Əке.

Папа.

Серое лицо. Закрытые глаза. Не реагировал. Грудь вверх. Вниз. Медленно.

Живой. Но не здесь.

Левая рука рванулась к нему. Бинт на запястье тугой, хирургический. Держал. Пальцы растопырены, тянутся. Полметра. Не достать.

Звук.

В углу.

Щёлк.

Асем повернула голову. Влево. Медленно.

Стоял. В углу. Цепь от ноги к трубе. Серая кожа. Роба больничная. Голова набок.

Мутные открытые глаза.

Смотрел. На неё. На отца. Не моргая.

Щёлк. Щёлк.

Живот — холод.

Далёкий голос. За дверью. Мужской? Или — показалось.

Звук цепи. Скрежет по бетону.

Асем дёрнула правую руку. Бинт тугой. Не поддался. Дёрнула сильнее. Запястье жгло.

Левая нога — бинт тоньше, старый. Рванула. Бинт треснул. Порвался. Нога свободна.

Сухой шагнул. Цепь натянулась. Звенья по бетону. Скрежет.

Ближе.

Асем согнула левую ногу. Подтянула к груди. Тяжёлые берцы, 43-й размер, отцовские. Рифлёная жёсткая подошва.

Сухой ещё шаг. Цепь на пределе. Рывок. Челюсть открылась.

Запах — ударил. Близко. Гниль — не фоновая, не дальняя. В лицо. Мокрая, тяжёлая, тёплая.

Дина держала цепь. Направляла. Спокойная. Руками на звеньях.

Асем ударила.

Ногой. Левой. Берцом. В грудь сухого. Всем весом — от койки, от бедра, как отец учил: «Бір соққы — күшті соққы.» Один удар — сильный удар.

Подошва — в грудную клетку. Сухой отлетел назад. Цепь дёрнулась. Рванула Дину за руки — вперёд, на сухого.

Дина упала. На колени. Разжала руки. Цепь выскользнула.

Сухой на полу. На спине. Дина рядом. На коленях.

Сухой повернулся. Быстро. Не по-мёртвому быстро. Покормленный? Или — другое.

Зубы — в предплечье Дины.

Звук. Мокрый. Короткий. Ткань халата хрустнула.

Дина не закричала. Выдох. Резкий. Короткий. Посмотрела — на руку, на зубы, на серую голову.

Асем рванулась. Всем телом. Левый бинт — мокрый от пота. Вывернула кисть. Тянула. Кожа горела. Бинт скользил. Ещё. Ещё.

Рука вышла. Костяшки содраны.

Правый узел — пальцами, зубами. Крутила. Тянула. Мокрый бинт — ослаб. Ещё.

Свободна.

Перевернулась. Ноги с койки. Мокрый холодный пол. Босиком. Нет — берцы. В берцах.

Правая нога, бинт на щиколотке, привязана к стойке. Дёрнула. Металлическая тонкая стойка. Загремела. Дёрнула сильнее. Бинт лопнул. Стойка упала. Грохот.

Свободна.

Встала. Колени не держали. Укол — остатки в крови. Голова поплыла. Ухватилась за край стола. Устояла.

Дина на полу. Сухой над ней. На четвереньках. Кормился. Мокрый тихий звук, чавкающий.

Дина не двигалась. Открытые глаза. Смотрела в потолок. Через очки. Серебряная цепочка. Сжатые губы. Не кричала.

Асем к отцу. Шаг. Два. Споткнулась о стойку койки. Упала на колени. Руки на его грудь. На куртку.

— Əке. Əке, тұр. Тұр!

Не двигался. Дышал. Закрытые глаза.

Тяжёлый. Большой мужчина. Одна рука. Без сознания. Мёртвый вес.

Подсунула руки под плечи. Потянула. Не сдвинулся. Потянула сильнее — ноги заскользили по мокрому полу. Берцы — без сцепления на мокром бетоне.

— Əке!

Койка на колёсиках. Маленьких, ржавых. Схватилась за раму. Толкнула. Скрип — металл по бетону. Не едет. Заклинило.

Рванула. Колёсико — провернулось. Койка поехала. Тяжело, с грохотом, виляя.

К двери. По коридору — три метра. Мимо стола, мимо сухого на полу, мимо Дины.

Дина повернула голову. На полу. Серые глаза за очками. Посмотрела на Асем. На койку. На Нурланова.

Губы дрогнули. Слово не слышно. Или не слово.

Асем не остановилась.

Койка в дверной проём. Застряла. Рама шире двери. Металл в косяк. Скрежет.

Развернула. Торцом. Протиснула. Звенья цепи — на полу, в стороне. Сухой не обращал внимания. Кормился.

Коридор. Короткий. Три метра.

Вторая дверь открыта. Засов отодвинут.

Вытолкнула койку. В основной коридор. Лампочка, жёлтая, тусклая.

И — лицо. В коридоре.

Артём. Бежал навстречу. Босой. Бледный.

***

Глаза на Асем. На койку. На тело без руки.

— Помоги, — сказала Асем. Чужим голосом. Хриплым. Надтреснутым. — Əке. Мой отец.

Артём руки на раму. Вместе. Толкнули. Койка — по коридору, колёсики грохотали по бетону. Направо. К выходу.

За спиной — комната. Дверь открыта. Свет фонаря.

Звуки. Мокрые. Тихие. Чавканье.

Потом — тишина. Короткая. Секунда.

Скрежет. Металлический. Цепь — по бетону.

Звено за звеном. Ближе.

Артём обернулся.

В дверном проёме — сухой. Стоял. Тёмное лицо. Блестящее. Мокрое. Рот открыт. На подбородке — тёмное.

Кормился. Восстановился.

За ним — из комнаты. Натянута. Но — ноги шагали. Рвал. Звено за звеном.

Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк.

Артём и Асем толкали койку по коридору. Быстрее. Колёсики визжали по бетону. Нурланов не двигался.

Сухой шагнул. Ещё. Скрежет. Труба стонала. Металл гнулся.

Треск. Крепление вырвалось — из стены. Бетонная пыль. Цепь — звякнула по полу.

Выход. Поворот. Основной коридор. Шире. Тусклые лампочки.

Артём кричал. Не слова — звук. Громкий, рваный.

— Тревога! Сухой на базе! Тревога!

Голос по коридору. По бетону. По казарме.

Тишина. Секунду.

Потом — звуки. Койки. Голоса. Топот. Лязг затворов.

Марат первый. Из казармы. В штанах, босой, автомат у бедра. То самое лицо. Холодное. Другое. Командное.

— Где? — Одно слово.

— Коридор. Левое крыло. Тупик. — Артём. — Сухой. Один. На цепи. Выходит.

Марат мимо. Бегом. Трое за ним — топот, лязг, крики.

Артём у койки. Асем рядом. Руки на раме. Белые. Трясутся.

— Отец? — Артём. Тихо.

Асем кивнула. Сжатые белые губы.

— Əке, — сказала. Тихо. Себе. — Мен мұндамын.

Я здесь.

Нурланов не ответил. Ровное тихое дыхание.

***

Выстрел.

Один. Гулкий. Коридор усилил — эхо по бетону, по стенам, по потолку.

Потом — тишина.

Потом — голоса. Быстрые. Командные.

— Чисто!

— Тут ещё... Дина. Гусарова. На полу.

Пауза.

— Не трогать. Не подходить.

Шаги. Много. Люди в коридоре. Бойцы. Кто-то с фонарём. Луч по стенам, по потолку, по лицам.

Ержанов.

Невысокий. Сухой. Стрижка ёжик с проседью. Форма чистая. Даже ночью. Даже сейчас.

Стоял в коридоре. Смотрел на койку. На Нурланова. На культю. На бинты.

Лицо не изменилось. Ни удивления. Ни страха.

Знал.

Три пальца левой руки — по бедру. Тихо. Большой. Безымянный. Мизинец.

Раз. Два. Три.

Повернулся к Артёму. Тёмные тяжёлые глаза.

— Кто? — Тихо.

— Дина, — сказал Артём. Хриплым голосом. — Асем рассказала. Дина привела её. Вколола что-то. Привязала к койке. Хотела подвести сухого. Контролируемый укус. Проверить — генетика или ампутация.

Ержанов слушал. Не моргал.

— Асем — освободилась. Ударила. Сухой — укусил Дину.

Пауза. Длинная.

Три пальца. По бедру. Замерли.

Ержанов посмотрел на Асем. На берцы. 43-й размер. Стоптанные.

Не сказал ничего.

Повернулся. Пошёл по коридору. К тупику. К комнате. Три пальца — по бедру.

Раз. Два. Три.

Артём стоял у койки.

Марат вернулся. Автомат за спиной. Каменное белое лицо.

— Сухой — убит. Голова. — Пауза. — Дина... — Замолчал. — Дина — укушена. Предплечье. Без сознания. Кровь. Много.

Пауза. Долгая.

Посмотрел на руки. Белые.

— Там записи. На столе. Тетрадка. Папка. — Тихо. — Забрал.

Повернулся. Пошёл. Остановился.

— Она — единственный хирург. — Не обернулся. — Был.

Тишина.

Асем стояла у койки отца. Руки на его ладони. Единственной. Левой. Пальцы — маленькие, тёмные — на его пальцах — больших, квадратных, неподвижных.

Стояла в берцах отца. 43-й размер. Двойной узел.

***

Утро.

Серый ровный свет. Облака. Ветер с запада. Полынь.

Три часа назад — выстрелы. Крики. Хаос.

Сухой убит. Марат. Одним выстрелом.

Дина —

Артём сидел на ступенях. Тех же. Спиной к стене. Бетон уже не холодный. Солнце грело стену, слабо, через облака.

Дина обратилась в пять утра. Через четыре часа после укуса.

Марат. Одним выстрелом. Голова. Вошёл в комнату один. Вышел — лицо белое. Руки не тряслись. Но лицо — белое.

Посчитал потери.

Дина Гусарова. 38 лет. Хирург. Единственный врач базы.

Нет.

Дина знала. Дина записывала. Дина —

Нет.

Артём сидел на ступенях. Мизинец пульсировал. Металл во рту.

На плацу тихо. Люди не выходили. Серое тяжёлое утро, придавленное. После ночи — каждый в себе.

Пустой стул у окна.

Артём посмотрел. Стул у окна первого этажа, деревянный, потёртый. Старик сидел там с первого дня, что Артём его заметил. Губы шевелились — беззвучно. Разговаривал с чем-то.

Пустой.

Утром — никто не заметил, когда ушёл. Хаос. Крики. Выстрелы. Ворота — открыты были на минуту, может, две, пока бойцы проверяли периметр.

Ушёл. Тихо. В ночь. В степь. В полынь.

Никто не пошёл искать.

Правило Ержанова: «Уходишь — не держим. Но и не ищем.»

***

Медпункт.

Запах спирта. Кровь. Бинты — использованные, в тазу, бурые.

Асем перевязывала. Руки отмытые, но под ногтями тёмное. Бинт — виток за витком. Как учили.

Учила Дина.

Кто-то — на койке. Ожог от пролитого кипятка — вчерашний, до хаоса. Мелочь. Асем обрабатывала. Молча.

Артём вошёл. Встал в дверях.

Асем не обернулась. Мелкая, жилистая. Берцы в засохшей крови, бурой, на подошвах. Волосы собраны, выбились. Сосредоточенное лицо.

На столе — зелёная тетрадка. 48 листов.

Артём взял. Открыл.

Левая страница — имена. Даты. Почерк — мелкий, ровный, с наклоном вправо. Дининый.

Сулейменов Р.Т. — 4/VIII

Данияр (фамилия неизв.) — 4/VIII

Бектуров А. — 29/VII

Нурсеитова Г.К. — 27/VII

Имена. Даты. Всех, кого не спасла.

Правая страница — «что могла бы сделать иначе».

Пустая. Почти всегда — пустая.

Кроме.

Последние записи — другие. Не имена. Наблюдения. Мелким почерком, густо, с сокращениями. Медицинские.

Артём листал.

«Субъект N. Пришёл сам. Ночь. Укус — пр. рука, от кисти до локтя, глубокий. Ампутация — немедленная. Полевая. Выше локтя. Ассистент: Е. (держал), рядовой (инструменты). Наркоз — кетамин, остатки. Кровопотеря — значительная. Не обратился. Кома. Причина — ?»

«Субъект N. День 3. Кома. Температура 36.2. Пульс 42. Дыхание ровное. Реакция зрачков — слабая. Не обратился. Ампутация = причина? Или — индивидуальная резистентность?»

«Контрольный образец. Субъект К. Укус — палец, неглубокий. Без ампутации. Обращение — 6 часов 20 минут. Подтверждено. Цепь.»

«Полынь. Свежая — слабый эффект. Пучок в комнате — субъект К. замедляется, но не останавливается. Сухая горящая — сильнее. Дым — субъект К. замирает на 2-4 минуты. Масло (эфирное, самодельная перегонка) — мощный эффект. Субъект К. — полная неподвижность, 15+ минут. Субъект N. — дыхание глубже под маслом. Совпадение?»

«Ампутация ИЛИ генетика. Единственный способ проверить — кровный родственник субъекта N. Контролируемый укус. Ампутация — готова. Инструменты — готовы. Если генетика — иммунитет. Если нет — ампутация немедленно.»

Последняя запись.

Без даты.

«Дочь. 19 лет. Вторая положительная. Отец — ?»

Артём закрыл тетрадку. Положил на стол.

Под тетрадкой — папка. Жёлтая, картонная, потрёпанная. На обложке — штамп. Выцветший, фиолетовый: «Сов. секретно. Экз. №3». И от руки, шариковой ручкой: «Проект Ж.»

Папка Дининого отца. Алексей Гусаров. Физик. Полигон. 1982–1989.

Артём не открыл. Не сейчас.

Посмотрел на Асем. Она перевязывала. Виток за витком. Молча.

— Твой отец в медпункте, — сказал Артём. Тихо. — Мы перенесём его сюда. Он жив.

Асем — руки остановились. На секунду. Потом — продолжила. Виток. Ещё виток.

— Знаю, — сказала. Тихо. — Я видела.

Пауза.

— Он не просыпается.

— Нет.

Бинт — отрезала. Ровно. Ножницами. Как учили. Закрепила. Конец — под виток. Плотно.

Встала. Подошла к раковине. Открыла кран. Вода — тонкой струйкой. Мыла руки. Долго. Тщательно. Как Дина.

Как Дина.

Повернулась. Тёмные сухие глаза.

— Тетрадку читал?

— Да.

— Полынь. Масло — мощнее.

— Да.

Пауза.

— Она знала. Всё время знала. И про полынь. И про... — Замолчала. Сжала губы.

Артём ждал.

— И про отца. — Тихо. — Три недели. Он лежал за дверью три недели. А она учила меня бинтовать.

Тишина.

— Ержанов знал? — Асем. Тихо.

— Да.

— Откуда?

— Три пальца, — сказал Артём. — Он не удивился. Ни секунды. Увидел отца — и не удивился.

Асем стояла у раковины. Мокрые руки. Капли на полу. На берцах — засохшая кровь.

— Мен оны табамын, — сказала. Тихо. Себе. Потом — по-русски, глядя на Артёма: — Он мне ответит.

Артём кивнул.

Не «я пойду с тобой». Не «мы разберёмся». Кивнул. Молча.

На столе — тетрадка. Зелёная. 48 листов. Левая страница — имена мёртвых.

Последнее имя — не записано.

Дина Алексеевна Гусарова. 38 лет.

Правая страница — пустая.

***

Койку с Нурлановым перенесли в медпункт. Четверо. Молча. По коридору, мимо тупика, мимо запаха.

Асем рядом. Шла. Рука на раме. Не отпускала.

Нурланов лежал. Грудь вверх. Вниз. Глаза закрыты. Серое лицо.

Асем села рядом. На стул — металлический, тот же. Взяла его руку. Единственную. Левую. Пальцы — толстые, квадратные, неподвижные.

Держала.

В берцах отца. 43-й размер. Он в них ходил. Она в них стоит.

Он лежит босиком. Три недели — босиком, на койке, за запертой дверью.

Она забрала его обувь. Он лежит без неё.

***

Артём сидел в медпункте. Тетрадка — на коленях. Открыта.

Последняя страница. Записи Дины. Чёрной ручкой, мелким почерком.

Инвентарь.

Полынь. Свежая — слабый эффект. Сухая горящая — сильный. Масло эфирное — мощный. Дина знала. Записала. Проверила.

Не Артём открыл. Не эксперимент. Готовые выводы.

Ампутация останавливает обращение. Или — генетика Нурланова. Дина не успела проверить. Не даст проверить — уже.

Или — генетика.

Или — время.

Ответов — нет. Есть записи. Зелёная тетрадка. Жёлтая папка. Факты — без выводов.

Артём записал. На последней странице. Своим почерком — крупным, неровным, торопливым.

***

База. Казарма. Курчатов.

День 5 → 6. Ночь → утро.

Дина Гусарова — мертва. Укус собственного подопытного.

Единственный врач базы — нет.

Капитан Нурланов — жив. Кома. Без правой руки. Три недели за дверью. Теперь — в медпункте.

Асем знает. Все знают.

Ержанов — знал. Молчал. Помогал.

Нурланов — жив. Три недели без правой руки. Не обращается. Ампутация? Генетика?

Полынь: свежая — слабо, сухая горящая — сильно, масло — мощно. Дина знала.

Стул у окна — пустой. Старик ушёл. Ночью. В степь.

Зелёная тетрадка. Жёлтая папка. Проект Ж.

Новые вопросы. Старые — без ответов.

Ержанов знал. Кто ещё?

ПРОТОКОЛ [Э-02] — ПОДРОСТОК

Хлорка. Линолеум. Гул ламп под потолком: белый, ровный, бесконечный.

Курчатов. Ноябрь две тысячи третьего. Больница советская, трёхэтажная, краска зелёная, облупленная у плинтусов. Половина палат пустые. Коридоры тоже.

Дина шла по коридору. Тридцать шесть лет. Халат белый, ещё белый. Очки на серебряной цепочке от матери. Волосы в узел. Ногти чистые, короткие, хирургические.

Половина палат — пустые. Как вчера. Как позавчера.

***

Мальчика привезли из села. Какого, не сказали. «У Полигона». И всё.

Четырнадцать лет. Худой, жилистый. Школьная форма: брюки синие, рубашка белая, воротник расстёгнут.

Конвульсии начались в приёмном. Спина дугой. Глаза закатились. Руки скребли простыню.

Кожа — серая. Не бледная. Не синюшная. Серая. Как бетон. Как стены этой больницы.

Зрачки. Фонарик в правый, в левый. Ноль. Чёрные точки, неподвижные.

Температура. Тридцать восемь. Через час: тридцать семь. Через два: тридцать пять.

Падала.

Дина записывала. Синяя ручка, карточка пациента, ровный почерк.

Конвульсии. Серость кожных покровов. Арефлексия зрачков. Гипотермия прогрессирующая.

Шесть часов от поступления до ровной зелёной линии на мониторе. Тонкой. Прямой.

Дина стояла у койки. Рука на перекладине. Мальчик лежал. Серый.

***

Двое. В форме. Не курчатовские. Ни лиц, ни нашивок не знала.

Документов не показали.

— По протоколу, — сказал первый.

Каталка по коридору. Колёса скрипели на линолеуме. Серая рука свесилась с края. Второй заправил обратно. Простыня до подбородка.

— Какой протокол? — сказала Дина.

Не ответили. Дверь. Двор. «Уазик» без номеров. Загрузили. Уехали.

Дина стояла у окна. Двор пустой. Ноябрь. Ветер гнал листья по асфальту.

***

Вечер. Дом. Однокомнатная. Батареи еле тёплые.

Прихожая. Полка. Обувь, ключи, зеркало.

Папка.

Жёлтая. Картонная. Углы потёртые. Штамп: «Сов. секретно». На обложке почерк отца, мелкий, с наклоном вправо: «Проект Ж.»

Два года на полке. С похорон.

Дина стояла. Руки — рядом с папкой. Не на ней. Рядом.

Серая кожа. Шесть часов. «По протоколу.»

Рука потянулась.

Остановилась.

Чайник. Вода. Газ. Щелчок, синий огонёк, шипение. Пакетик. Кружка. Чай.

Папка на полке. Закрытая.

Два года до конца.

11 — ВОРОТА — ПЕПЕЛ

«Протокол №7. Контрольная группа. Экстракт A. artemisia — 0.3 мл/кг. Субъекты: 22. Реакция положительная: 18. Летальный исход: 4. Продолжить наблюдение. Подп. нрзб.»

Курчатов. База. Казарма.

День седьмой. Утро. Облака.

Люди: 39. Было 41. Было 43.

Врач — нет.

Солярка: три канистры. Сделка — вторник. Жанибек.

Рука — пальцы. Мизинец — мёртвый. Пульсирует.

Тетрадка — зелёная. Прочитана.

Папка — жёлтая. Не открыта.

Металл во рту

***

Перловка в столовой пахла как вчера. Как позавчера. Мучнистый запах, густой, с жирной ноткой на дне кастрюли.

Кастрюлю ставила Зауре-апай. Рано. До побудки. Поварёшка в правой руке, платок на голове, губы сжаты. Молча. Как каждое утро.

В столовой тихо. Люди сидели. Ели. Ложки по мискам. Не разговаривали. Не смотрели друг на друга. Утро после Дины. Не утро — похмелье без водки.

Артём не ел. Сидел на ступенях. Тех же. Спиной к стене. Бетон холодный, шершавый через майку.

Ступени его место. С первого дня.

Папка на коленях. Жёлтая, картонная, потрёпанная. Штамп фиолетовый, выцветший. «Сов. секретно.» И от руки: «Проект Ж.»

Не открывал. Второй день.

Асем в медпункте. У отца. С ночи. Не выходила.

Марат вышел из столовой. Миска в руке полная. Не ел. Лицо белое. Не от холода. От вчера. Убил Дину. Одним выстрелом. Голова. Белое лицо.

Посмотрел на Артёма. Кивнул. Молча.

Артём кивнул.

Марат пошёл дальше. К казарме. Шёл тяжело, ровно, спина прямая. Солдат. Даже сейчас.

Ветер дул с Полигона, юго-западный, нёс полынь и ещё что-то сухое, пыльное, тёплое.

На плацу пусто, ни голосов, ни команд. Ержанов не выходил. Дверь кабинета закрыта. Второй этаж. В окне тусклый свет.

Артём посмотрел на папку. На жёлтый картон. На штамп.

Металл во рту густой. С первого дня. Не уходит.

***

Медпункт. В нос ударило спиртом и бинтами, чем-то медицинским, кислым.

Нурланов лежал на койке, грудь поднималась и опускалась медленно. Лицо серое, щетина недельная. Культя перебинтована, бинты желтоватые, подсохшие.

Асем ушла. Минуту назад — шаги по коридору, берцы по бетону. Еда? Перевязка кому-то? Ненадолго.

Артём сел на стул. Металлический, холодный.

Папку — на колени.

Посмотрел на Нурланова. Дина поила. По капле, из пипетки. Каждый час. Теперь — некому. Капельницы нет — нечем. Дина бы поставила. Дины — нет.

Открыл.

Обложка. Картон жёлтый, с трещиной на сгибе, с пятном в углу — кофе? Чай? Двадцать лет назад кто-то поставил кружку на секретный документ. Штамп: «Сов. секретно. Экз. №3.» Фиолетовые чернила, выцветшие до лилового. От руки — шариковой ручкой, синей, нажим сильный, буквы крупные: «Проект Ж.» И ниже, другим почерком — мельче, аккуратнее: «Проект Жусан.»

Дата: 1982.

Учреждение: штамп прямоугольный, нечитаемый. Буквы размылись. Но формат военный. Полигон.

Перевернул обложку. Пальцы правой руки мелко дрожали. Бумага хрупкая, ломкая на краях, желтоватая. Машинопись бледная, буквы серые, нечёткие, через копирку третьего экземпляра. Фиолетовые штампы на углах — «Сов. секретно», «Сов. секретно», на каждом листе.

Пахло старой бумагой, типографской краской, пылью. Что-то кислое — клей? Подшивка? Двадцать лет без воздуха, без света. Папка дышала прошлым.

Первый лист титульный. Текст мелкий, бюрократический. «Отчёт по результатам...» Нрзб. «...контрольной группы в рамках...» Нрзб. «...А. artemisia...» Полынь. Латынь.

Перевернул.

Фотография.

Чёрно-белая. Глянцевая, с царапиной по диагонали. Края обрезаны. На обороте карандашом, мелким почерком: «Ш-7. Вход. 08.1986.»

Штольня. Бетонный портал массивный, серый, потрескавшийся. Столбы по бокам с номерами, выбитыми в бетоне. За порталом темнота. Чёрная. Полная. Перед входом полынь. Серебристая на чёрно-белом снимке. Густая. Неестественно густая — кусты по пояс, стебли толстые. У бетона. Из трещин бетона. Как будто росла не рядом — а изнутри.

Вторая фотография. Меньше. Углы загнуты.

Пятеро. Военная форма. Стоят у штольни — тот же портал, те же столбы. Четверо улыбаются. Один — нет. Лица молодые. Худые. Курчатов, 1987. На обороте чернилами, чётко: «Группа обследования. Июль 1987.»

Второй справа.

Невысокий. Сухой. Стрижка короткая, военная. Лицо обветренное, узкое, скулы резкие. Не улыбается. Левая рука на ремне автомата.

Пять пальцев.

Все пять.

Артём посмотрел на фото. На левую руку молодого лейтенанта. На пять пальцев. Все.

Ержанов. До обвала. До трёх пальцев. До кружки Гулнар.

Перевернул фото. Положил. Руки на бумаге. Левая — мизинец торчит мёртво — лежала рядом с фотографией руки с пятью пальцами.

Следующий лист. Формат А4. Машинопись. Заголовок по центру, заглавными, через два интервала:

«КОНТРОЛЬНАЯ ГРУППА. СУБЪЕКТЫ.»

Таблица. Четыре колонки. Номер. ФИО. Год. Статус.

Двадцать две строки.

Артём читал сверху. Медленно. Палец правой руки по строкам, как в детстве, как по букварю.

1. Малков А.В. — 1982 — умер.

2. Байжанов Р.С. — 1983 — умер.

Третья строка.

3. Чернов А.С. — 1984 — утерян.

Палец на строке.

Замер.

Металл во рту усилился. Густой. Тяжёлый. Как монету положили на язык. Медную. Старую.

Рука — левая, мизинец мёртвый — дрогнула. Бумага зашуршала под пальцами.

Прочитал ещё раз.

Чернов. А. С.

Тысяча девятьсот восемьдесят четыре.

Утерян.

Буквы те же. Серые. Через копирку.

Посмотрел на Нурланова. На койке. Дышал. Глаза закрыты. Лицо землистое.

Перелистнул. Дальше. Мимо строк. Мимо имён. Мимо «умер», «умер», «наблюдение», «умер». Палец шёл по таблице. Строка за строкой. Десятая. Пятнадцатая. Двадцатая.

Двадцать второе имя. Последнее.

22. Нурланов А.К. — жив.

Артём закрыл папку. Не резко — медленно. Картон к картону. Положил на колени.

Руки на обложке. Правая дрожала. Левая прижата к жёлтому картону, мизинец торчит, не сжался. Побелели.

Посмотрел на Нурланова. На культю. На грудь.

Одна папка. Двадцать два имени. Третье его. Двадцать второе на койке напротив.

Генератор гудел.

Тишина.

***

Второй этаж. Кабинет Ержанова. Дверь закрыта.

Артём постучал. Костяшками правой. Три раза.

— Войди.

Тихо. Ровно. Командный регистр.

Вошёл.

Карта на стене та же. Метки красные, синие, чёрные. Россыпь чёрных к западу, десятки. Крестик на Полигоне стёртый и наведённый, карандашный. Кружка Гулнар белая, с трещиной, с облупившимся синим цветочком. Пустая. Чистая. Ручкой к стене. Не для чая.

Ержанов за столом. Побрит до синевы. Форма чистая. Стрижка ёжик с проседью. Даже сейчас. Даже после ночи. После Дины.

Артём положил папку на стол. Между кружкой и журналом. Открыл на странице со списком. Молча.

Ержанов посмотрел. На страницу. На двадцать две строки. На заголовок — «КОНТРОЛЬНАЯ ГРУППА. СУБЪЕКТЫ.»

Пауза.

Три пальца левой руки по бедру. Большой. Безымянный. Мизинец. Тихо. Ритмично.

Раз. Два. Три.

Не удивлён. Что папка открыта. Что Артём пришёл. Что сейчас.

Ждал этого.

— Нурланов пришёл ночью, — сказал Ержанов. Тихо. Первым. — Укус — глубокий. Правая рука. Тридцать секунд на решение. Я решил. Дина резала. Я держал.

Пауза. Посмотрел на карту. На крестик.

— Комната — мой приказ. Наблюдение — мой приказ. Дине нужны были условия. Стерильность. Цепь. Контрольный образец. Я дал.

Пауза.

— С Асем — нет. — Тише. — Это Дина. Сама.

Генератор за стеной гудел ровно, глухо. Ветер за окном восточный, полынный. Занавески нет, стекло пыльное, свет серый.

Артём стоял. Не садился. Смотрел на Ержанова. Потом опустил взгляд. На страницу. На третью строку.

Палец на бумаге. На своём имени. Молча.

Ержанов посмотрел на палец. На «Чернов А.С.» На Артёма.

Пауза. Долгая.

Три пальца по бедру замерли. Не стучали. Не двигались. Рука неподвижна.

Молчал.

Не «я знал». Не «это ты».

Артём ждал. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Артём забрал папку. Закрыл. Картон хрустнул на сгибе.

Пошёл к двери.

— Чернов.

Остановился. Не обернулся.

— Полигон закрыт.

Тишина.

— Пока.

То же слово. Та же интонация. Что и в первый раз — в этом кабинете, за этим столом, неделю назад.

Вышел. Закрыл дверь. Тихо.

Ержанов один. Кружка. Карта. Крестик на Полигоне. Свет в окне серый, облачный, ровный.

Руку заложил за спину. Пальцы сжались.

***

Человек стоял у ворот.

Один. Не стучал. Не просил. Стоял. Руки вдоль тела. Спокойные.

Артём увидел со ступеней. Далеко — метров тридцать. Фигура у забора. Утро. Облака.

Не сухой. Сухие не стоят так — набок, раскачиваясь, головы запрокинуты. Этот — прямо. Ровно.

Чистый.

Первое, что заметил: посреди пыли, грязных курток, бурых бинтов, засохшей перловки на тарелках, посреди всего, чем стала база за двенадцать дней, — чистый человек. Умыт. Борода аккуратная, расчёсанная. Одежда без пятен, рубашка светлая, заправлена. Руки чистые.

Запах донёсся с ветром. Мыло. Или вода. Что-то, чего на базе не было. Контраст с потом, соляркой, перловкой, бетонной пылью.

Лицо спокойное, морщины у глаз глубокие, учительские. Глаза разные: правый карий, левый с пятном серо-зелёным.

Олжас стоял. Ждал.

Ержанов вышел. Из казармы. Медленно. По ступеням — мимо Артёма. Через плац. К воротам. Не окликнул охрану. Не взял оружие.

Артём смотрел. Со ступеней. Далеко. Не слышал слов.

Ержанов подошёл к забору. Встал напротив. Через сетку. Через полынь — вдоль ограды, по колено, густая, серебристая. Между ними — полынь и металл.

Олжас заговорил первым. Губы шевельнулись. Мягко. Улыбнулся едва. Тепло.

Ержанов не улыбнулся. Стоял. Три пальца по бедру. Не удивлён. Не насторожён.

Знал.

Разговор короткий. Минута. Две. Олжас говорил. Ержанов молчал. Потом одно слово. Тихое. Олжас кивнул.

Развернулся. Ушёл. Не спеша. Спиной к базе. К автоматам на вышках. К забору с полынью.

Не боялся.

Ержанов стоял у ворот. Смотрел вслед. Долго. Руки сцепил за спиной. Потом пошёл обратно. Через плац. Мимо ступеней. Мимо Артёма.

Не посмотрел.

Артём сидел на ступенях. Папка на коленях.

Ержанов не спросил имени.

***

Ночь. Бетон крыши остывший, шершавый под ладонями. Тысячи звёзд. Млечный Путь полосой, белой, широкой.

Артём не спал. Привычка. С четвёртого дня.

Полынь пахла гуще ночью. Не горько — маслянисто. Тяжело. Ночной запах другой. Дневная полынь сухая, пыльная. Ночная влажная. Густая. Как масло. Растекалась по крыше, по бетону, по лёгким.

Далеко за периметром щёлканье. Тихое. Редкое. Фон.

Голоса.

Внизу. У ворот. Два.

Артём спустился тихо, в ботинках не шнуруя, по лестнице через плац к стене казармы. Присел. Бетон холодный, ночной.

Темно. Фонарей нет — генератор экономили. Луна тонкая, бледная, почти ничего.

Два голоса. Через забор.

Олжас. Ержанов.

Ночью. Без свидетелей. Разговор, которого при людях не могло быть.

Ветер мешал — нёс полынь и холод. Обрывки.

— Оно растёт, Бейбит.

Олжас. Мягко. По имени.

Ержанов молчал.

— Ты знаешь, что это. Ты был внутри.

— Замуровал, — Ержанов. Тихо. Не командный голос — другой. Ночной. Усталый. — Восемнадцать лет назад.

— Камни — не стены. — Олжас. Тихо. — Земля не держит то, что хочет выйти.

Пауза. Долгая. Ветер. Полынь шуршала вдоль забора. Щёлканье далёкое, за периметром.

— Они придут. — Олжас. — Не ко мне. К тебе. К базе. К ней.

Пауза.

— Уходи. — Ержанов. Тише, чем днём. Не приказ.

Шаги. Удаляющиеся. Тихие. Олжас уходил. В степь. В полынь. В темноту.

Шаги стихли в полыни.

Артём стоял у стены. Спиной к бетону. Руки в карманах. Правая дрожала.

Слышал не всё.

«Бейбит.» По имени.

Артём поднялся на крышу, лёг на спину. Ледяной бетон тянул тепло из тела. Звёзды россыпью. Полынь маслянистая, густая, ночная.

Не спал.

***

Утром Зауре-апай стояла у ворот. С узлом. Ася рядом. За руку.

Зауре. Шестьдесят один год. Когда-то буфетчица НИИ. Потом повариха базы. Поварёшка, платок, кастрюля. Перловка каждое утро. Единственная, кто кормил не по приказу — по привычке. Последняя после Дины.

Ася. Семь лет. Косички тонкие, неровные, кто-то заплетал в темноте. Куртка чужая, большая, рукава подвёрнуты. Надпись на стене медпункта фломастером, детским почерком: «Тётя Дина, спасибо за пластырь. Ася, 7 лет». Пластыря больше нет. Тёти Дины — тоже.

У Зауре узел маленький, всё что есть. Глаза сухие. Губы сжаты. Решение.

Ержанов стоял в дверях казармы. Смотрел. Руки за спиной.

Не остановил.

Правило: уходишь — не держим.

За воротами Олжас. Чистый. Ждал. Улыбнулся мягко. Ася посмотрела на него. Не испугалась. Пошла. Зауре рядом. Узел на плече.

Три фигуры. По дороге. В степь. В полынь.

Артём смотрел со ступеней. Марат рядом. Молча.

— Братан, — сказал Марат. Тихо. Не про Зауре. — Она за ночь на ладонь поднялась. Я мерил.

Про полынь.

Артём посмотрел на забор. Полынь по пояс, неделю назад по колено. Кусты, которые Ержанов приказал не трогать, раздались, загустели. Стебли толще пальца, листья серебристые, плотные, маслянистые. За неделю вдвое.

Тронул стебель. Тёплый. Не от солнца — облака серые, плотные, низкие. Солнца нет.

Сам. Тёплый сам.

Убрал руку.

Кухня пустая. Кастрюля на плите холодная. Перловка не сварена. Зауре ушла. Поварёшка на крючке. Чистая. Сухая.

Никто не встал к плите.

Через час перешёптывания. К вечеру крик у столовой.

— Кто будет кормить?!

— А кто её пустил?

— Ержанов. Стоял и смотрел.

— Ребёнка. Ребёнка забрала!

Ержанов не вышел. Дверь кабинета закрыта. Второй этаж. Свет в окне.

Артём сидел на ступенях. Папка в руках. Открытая. На третьей строке.

«Чернов А.С. — 1984 — утерян.»

Что значит «утерян». Кто утерял. Почему отец увёз из Казахстана.

Закрыл.

Сделка с Дорожниками во вторник. Двести литров за шестьдесят патронов. Жанибек. Держится.

Еда убывает. Кормить некому.

Тридцать семь.

***

Ночь. Двенадцатый день.

Медпункт. Тихо. Генератор гудел ровно, глухо, за стеной. Лампочка жёлтая, тусклая.

Пахло спиртом, бинтами, хлоркой. Под ними, глубже, слабее, полынь. С улицы. Через щели, через стены, через всё.

Асем спала на стуле. Голова на скрещённых руках, на краю отцовской койки. Волосы рассыпались по белому бинту. Берцы на ногах, не сняла, стоптанные, бурые. 43-й размер. Двойной узел.

Артём сидел у стены. Не спал. Тетрадка на коленях. Зелёная. Закрытая.

Нурланов на койке, неделя в коме. Дышал ровно, медленно. Лицо серое, губы сухие, потрескавшиеся. Культя под одеялом.

Тихо.

Генератор.

Дыхание Нурланова. Асем. Своё.

Три.

Нурланов открыл глаза.

Не резко. Медленно. Веки тяжёлые, поднимались секунду, две. Серые зрачки. С зеленоватым ободком. Мутные нет. Ясные.

Не смотрел на Артёма. Не смотрел на потолок. Не смотрел на дочь — рядом, в полуметре, волосы на его бинтах.

Смотрел сквозь стену. На юг.

Артём замер. Рука на тетрадке. Пальцы побелели. Не дышал.

Губы Нурланова шевельнулись. Одно слово. Тихое. Не голосом — выдохом. Воздух из лёгких, через сухие губы, через потрескавшуюся кожу.

Артём не расслышал. Или — расслышал. Но не понял.

Не «Асем». Не имя. Что-то другое. Звук без слова. Слово без владельца.

Глаза закрылись. Медленно. Веки опустились.

Кома. Снова.

Грудь вверх, вниз.

Асем не проснулась. Дышала ровно. Пальцы на отцовской ладони. Единственной. Левой.

Артём сидел. Не двигался. Смотрел на закрытые глаза Нурланова. Долго.

Утро.

Свет серый, облачный. Ветер с востока.

Артём вышел на крыльцо. Посмотрел на периметр.

Три сухих. За забором. Стояли.

Лицами к медпункту.

Вчера их не было.

Стояли. Не шевелились. Не щёлкали. Головы чуть набок, руки вдоль тела.

Смотрели.

Полынь вокруг них по пояс, серебристая, густая, на вид тёплая.

***

База. Казарма. Курчатов.

День двенадцатый.

Люди: 37. Зауре-апай ушла. Асю забрала.

Кухня — холодная. Кастрюля — на плите. Пустая.

Врач — нет. Повар — нет.

Папка — открыта.

«Чернов А.С.» — третье имя. Статус: утерян.

Нурланов — открыл глаза. Закрыл.

Полынь — по пояс.

Три сухих лицом к медпункту.

Ответов нет. Вопросов больше.

12 — БОЛЬНИЦА — СДЕЛКА

Журнал приёмного отделения, последняя запись, почерк неразборчивый:

«03:40. Поступило 14. Выписано 0. Морг переполнен. Мест нет. Нигде.»

Больница Курчатова. Подвал.

День тринадцатый. Утро.

Люди: 37. Было 39. Было 43.

Врач — нет. Повар — нет.

Медикаменты — нет. Дина израсходовала. Опыты, наблюдение, Нурланов.

Приказ Ержанова: городская больница. Найти.

Солярка: три канистры.

Папка — жёлтая. Прочитана. Наполовину.

Рука — мизинец. Мёртвый. Пульсирует.

Металл во рту.

***

Запах первым.

Хлорка. Старая, выветренная. Бетон. Сырость. Под ними — другое. Сладковатое. Густое.

Знакомое.

Подвал. Лестница крутая, ступени щербатые. Фонарь, жёлтый конус в черноте. Пыль в луче мелкая, неподвижная.

Артём первым. Пальцы на перилах. Мизинец висел мёртво. Пульсировали.

Марат за ним. Автомат вниз. Палец вдоль скобы. Дыхание тихое, ровное.

Двое бойцов позади. У молодого щека дёргалась, глаза бегали. Лысый тот, с нефтебазы. Спокойный.

Ступени кончились.

Под ногами захрустело стекло. Коридор: низкий потолок, трубы вдоль стен ржавые, лампы мёртвые. Линолеум содран местами, под ним серый бетон.

Луч по полу. По стенам. По —

Спины.

Десятки. Стояли плотно. Плечом к плечу. Лицами к стене.

К югу.

Артём остановился. Рука на косяке.

Щёлк.

Пауза.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

В унисон. Все. Один ритм, ровный, костяной, мерный. Нижние челюсти вверх-вниз, вверх-вниз. Одновременно. Все разом. Как метроном. Как метроном.

— Братан, — Марат. Шёпот. Почти без звука.

Артём считал. Двадцать. Тридцать. За бетонной колонной — щёлканье. Там ещё. Сколько, темнота не отвечала.

Стояли. Лицами к стене. К югу. Руки вдоль тела. Не качались. Не шаркали. Не поворачивались.

Щёлкали.

Запах густой, плотный. Мокрый. Сладкий. Полынью не пахло. Подвал, бетон, трубы. Ни травинки. Здесь только гниль.

Луч скользнул по спинам. Халаты белые, серые, бурые. Спецовка. Пиджак. Школьная форма синяя, маленькая, рукава короткие.

Артём отвёл луч.

— Склад, — Марат. Шёпот. — За ними. Налево.

Кивнул. Двинулся. Вдоль стены. Медленно. Спиной к бетону.

Шаг. Ещё.

Сухие в полуметре. Спины. Лопатки под тканью. Волосы грязные, слипшиеся. Каждый щелчок слышно. Костяной. Мокрый.

Не реагировали.

Марат шаг в шаг. Автомат к бедру. Правильно.

Лысый за Маратом. Молодой последним. Шаг. Ещё. Ещё.

Повернули. Коридор уже. Дверь железная, серая. Табличка: «Фармацевтический склад». Замок сбит. Кто-то был раньше.

Марат потянул дверь. Петли —

Выстрел.

За спиной. Грохот по бетону, по трубам, по потолку. Гулкий. Долгий.

— Повернулся! — молодой. Крик. — Он на меня смотрел! Он —

Тишина.

Нет. Не тишина.

Щёлканье.

Громче.

Ритм тот же. Темп тот же. Но громче. Все одновременно. Как ручку громкости повернули.

Артём замер. Рука на дверной раме.

Сухие не двинулись. Ни один. Лицами к стене. Руки вдоль тела. Ни шага. Ни поворота.

Щёлкали. Громче.

— Стоит, — лысый. Тихо. — Как стоял. Не повернулся.

— Нет. Нет, он —

— Заткнись, — Марат. — Стрелял куда?

— В стену. Я — промахнулся. То есть я думал —

— Медикаменты, — Артём. — Быстро.

Склад. Полки металлические, советские. Верхние пустые. Нижние в коробках.

Марат светил. Артём собирал.

Бинты. Йод. Спирт, литровая бутыль, тяжёлая. Шприцы. Анальгин, упаковка заводская. Ампулы: часть разбита, стекло на полу, хрустело под ботинками.

Рюкзак тяжелел.

Металл во рту. Густой.

— Всё.

Вышли. Коридор. Мимо спин. Мимо щёлканья. Громче, или показалось. Мимо школьной формы, синей, маленькой. Мимо запаха.

Лестница. Ступени. Свет серый, дневной, сверху.

Двор больницы. Воздух.

Полынь. Ветер. Пыль на зубах.

Артём выдохнул. Долго. Весь воздух из лёгких наружу.

Щёлканье слышно. Из подвала. Через бетон. Через землю.

— Не двинулись, братан, — Марат. Стоял. Смотрел на крыльцо. На дверь. — Ни один.

— Громче стали.

— Ойбай. Да. Громче.

— В унисон.

Пауза. Ветер. Полынь у крыльца по колено. Серебристая.

— Хуже, — сказал Марат. Тихо. — Напали бы — понятно. А это — хрен его знает что.

***

День четырнадцатый.

Обратная дорога. «Урал», дизель ровный, выхлоп чёрный, в кабине несло соляркой и горячим железом. Трасса прямая, серая, до горизонта.

Колонна.

Сухие. На трассе. Шли на юг. По обочине, по асфальту, по пыльной полосе между полосами.

Сотни.

Медленно. Ровно. Руки вдоль тела. Головы прямо. Не смотрели. Не слышали. Не замечали.

«Урал» ехал сквозь них, и ни один не повернул головы, не отступил, не дрогнул. У водителя руки на руле, белые. Зеркала в полуметре от плеч, от лиц, от спин.

Марат считал. Губы шевелились. Сто двадцать. Двести. Двести сорок.

Сбился на третьей сотне.

— Куда, — Марат. Не вопрос.

На юг. Все. К Полигону. Как всегда.

«Урал» проехал. Колонна в зеркале заднего вида. Уменьшалась. Не останавливалась.

***

День пятнадцатый.

Рис кончился. Пшено на костре, во дворе. Кастрюля чёрная, закопчённая. Мешал кто-то из гражданских. Не Зауре-апай. Зауре ушла. Каша комками, пригоревшая.

Полынь вдоль забора по пояс. Стебли толще пальца. Серебристые. Листья плотные, маслянистые. Горячие на ощупь. Сами по себе, не от солнца. Солнца не было. Облака серые, низкие, третий день.

Двое пришли к Ержанову. Просились к Чистым. К Олжасу.

Ержанов не вышел. Дверь закрыта. Голос через фанеру, тихий:

— Уходите — не держим.

Ушли. Молча. С узлами.

Тридцать пять.

***

День шестнадцатый. Ночь.

Медпункт. Хлорка, застарелый пот, бинты — запах въелся в стены и уже не выветривался. Генератор кашлял. Лампочка мигала.

Веки дрогнули.

Первый раз в два ночи. Серые зрачки. Зеленоватый ободок. Ясные. Не смотрел на потолок. Не на Артёма. Не на дочь.

На юг. Сквозь стену.

Закрыл.

Второй раз в четыре. Тот же взгляд. Тот же юг. Губы шевельнулись. Одно слово. Без звука.

Закрыл.

Асем не спала. Сидела рядом. Пальцы на его ладони. Единственной. Левой.

— Əке, — тихо. — Мен мұндамын.

Кома.

За забором — пять сухих. Было три. Лицами к медпункту. Не щёлкали. Стояли, и головы двигались. Медленно. Слева направо. Как будто следили за кем-то внутри. За стеной.

Смотрели.

Артём считал патроны. ИЖ-27 на стоянке, конфискованное. Девять.

Радио. Все частоты. Марат крутил ручку — медленно, от края до края. Шипение. Статика. Треск.

Ничего.

Марат, рация. 145.500. Десять секунд.

Статика.

Выключил.

***

День семнадцатый. Утро.

Пыль. Ветер с запада, сухой, горячий. Полынь шуршала. Маслянисто. Тяжело.

Жанибек стоял у ворот.

Не один. «Камаз» грязный, бампер мятый. Фура без тента, кузов открытый. Два «Жигуля» побитых, стёкла заклеены скотчем. Люди на кузовах, на подножках, на крышах. Дети. Женщины. Мужики грязные, загорелые до черноты, пыль на лицах, на руках, в волосах.

Двадцать два человека.

Жанибек впереди. Кожаный жилет с карманами. Золотой зуб не блестел. Усы пыльные.

Без улыбки. Лицо обветренное, серое. Глаза красные, набрякшие. Не спал. Морщины глубже. Или казалось.

Руки пустые. Без оружия. Впервые.

— Ержанов, — сказал. Громко. В ворота. — Разговор.

Артём стоял на ступенях казармы. Марат рядом. Бойцы на вышках, стволы вниз, ждали.

Ержанов вышел. Медленно. Дверь за спиной, тихо. Форма чистая. Побрит до синевы. Спина прямая.

Три пальца по бедру.

— Жанибек.

— Бейбит-аға.

«Аға». Уважительное. Впервые. Раньше — «брат», «командир», с усмешкой. Теперь — «аға». Без усмешки.

Жанибек подошёл к забору. Руки на сетке. Пальцы в ячейках. Грязные. В мозолях от руля.

— Дорога закрыта, — сказал. Голос ровный. Без торгового тона. Без шутки. — На юг — стоящих тысячи. Стеной. Не объехать. На север — мост. Половина рухнула. Неделю назад. Пешком пройдёшь — машина нет. На запад — степь, до Караганды восемьсот километров, без заправок, без воды.

Пауза.

— Некуда идти, аға.

Тишина. Ветер. Полынь.

Ержанов молчал. Три пальца: раз-два-три. Раз-два-три.

— Что предлагаешь.

— Двадцать два человека. Трое — с оружием. «Камаз» — на ходу. Полтонны барахла — посуда, инструмент, одеяла. Горючки — триста литров.

— Взамен.

— Стены, — сказал Жанибек. — Полынь. Крыша.

Посмотрел на базу. На казарму. На вышки. На полынь вдоль забора — серебристую, густую, по пояс.

— Дети у меня, аға, — сказал. Тише. — Трое. Младшей — четыре. Неделю в кузове. Жрать нечего. Вода кончилась вчера.

Ержанов смотрел на Жанибека. На руки на сетке. На лицо. На людей за ним, на кузовах, на подножках. На женщину с ребёнком на руках.

На «Камазе», у борта. Ибраев. Худой. Загорелый. Живой.

Ержанов задержал взгляд. Секунду.

Три пальца замерли.

— Оружие — на КПП. Все. Без исключений. Подчинение — общее. Работа — как все. Кто не согласен — за периметр без оружия.

Жанибек кивнул. Быстро. Без слов. Без торга.

Первый раз.

Пауза. Ветер. Полынь.

— Откройте ворота.

Ворота открылись. Скрип. Ржавые петли.

«Камаз» первым. Пыль. Дизель. Выхлоп чёрный. Люди на кузове молча. Дети тоже. Четырёхлетняя на руках у женщины. Глаза большие, тёмные, сухие. Не плакала. Смотрела.

«Жигули» за «Камазом». Фура последней.

Пятьдесят семь.

***

Вечер. Пахло пригоревшим пшеном, потом и бензином — кислым, едким, от Дорожников, которые с утра не мылись и не переодевались.

Тесно. Два стола гарнизонных. Третий сдвинутый, от стены. Дорожники у стены. Гарнизонные напротив. Проход узкий.

Тишина. Ложки по мискам громко.

Рыжий дорожник — молодой, джинсовая куртка, грязная — потянулся через стол. К кастрюле.

— Эй, — лысый. — Куда?

— Жрать хочу, брат.

— Своих жди.

— Ну так я жду. Не дождусь. Дай ложку каши, что ты как —

— Сядь.

Не сел. Потянулся. Лысый за запястье. Рыжий дёрнулся. Стул набок. Хруст. Грохот.

Крик.

Дорожники вскочили. Гарнизонные тоже. Стол набок. Кастрюля на полу. Пшено по линолеуму. Серое, комками, в лужах жирной воды.

Марат между ними. Встал. Руки в стороны. Широкий. Коренастый. Щель между зубами видна. Не улыбался.

— Всем сесть, — сказал. Громко. — Сейчас.

У рыжего кровь из носа, на куртку, на пол. Лысый плечом к стене, кулак сжат, костяшки белые.

Тишина.

— Сесть.

Сели. Медленно. Стулья скрипели.

Пшено на полу. Никто не поднял.

***

Вечер. Ступени казармы. Бетон тёплый от дневного солнца, шершавый.

Артём сидел. Спиной к стене. Один.

Шаги. Тяжёлые. Медленные. Берцы стоптанные, не армейские. Жанибек.

Остановился. Посмотрел сверху вниз. Сел рядом. Не близко.

Пауза. Полынь. Ветер.

— Чернов, — сказал. Тихо. — Тебя так?

Артём повернул голову.

Жанибек полез рукой в карман жилета. Достал.

Жетон. Металлический. Армейский. Потёртый. Шнурок обрезанный, короткий, край оплавлен.

Протянул. Молча. На грязной ладони, в мозолях от руля.

— Нашли на трассе, — сказал. — На одном из стоящих. Неделю назад. Фамилия — твоя.

Артём взял. Пальцы на металле. Холодный. Тяжёлый.

Перевернул. Буквы выбитые, чёткие.

ЧЕРНОВ А.С.

Пальцы побелели. Мизинец не сжался. Металл во рту густой. Тяжёлый. Как монету положили на язык.

Жетон в кулаке.

Жанибек встал. Отряхнул колени. Не оглянулся. Ушёл.

Артём сидел. Жетон в кулаке. Шнурок свисал между пальцев. Край оплавленный, острый.

***

День восемнадцатый. Ночь.

Генератор залили днём — горючка Дорожников.

Медпункт. Тихо. Генератор ровно. Лампочка жёлтая, тусклая.

Запах: спирт. Бинты. Хлорка слабая, застарелая. Под ними полынь. С улицы. Через щели в окнах. Через стены. Через всё.

Нурланов на койке. Грудь вверх. Вниз. Лицо серое. Щетина две недели. Губы сухие, потрескавшиеся. Культя под одеялом. Бинты желтоватые.

Артём сидел у стены. На полу. Один.

Папка. На коленях. Жёлтая. Картонная. «Сов. секретно. Экз. №3.»

Первый раз читал на седьмой день. Список. Двадцать две строки. Имена. Года. Статусы. «Чернов А.С.» — третья строка. «Нурланов А.К.» — двадцать вторая. Этого хватило. На пять дней хватило.

Теперь второй раздел. За списком. За фотографиями. Страницы тонкие, папиросные. Машинопись на бланках, с гербом, с грифом. Буквы бледные. Чернила выцвели за двадцать лет.

«КОНТРОЛЬНАЯ ГРУППА. ПРОТОКОЛ НАБЛЮДЕНИЯ.»

Дата: 12.03.1983 — 04.09.1986.

«Группа А: субъекты отобраны из новорождённых (1982-1986 гг. рождения). Группа Б: добровольцы (военнослужащие гарнизона). Введение экстракта A. artemisia абс. полынная, штольня Ш-7, подкожно, 0.3 мл, однократно.»

Новорождённые.

Артём перечитал. Буквы бледные. Бумага тонкая. Палец на строке.

Новорождённые. Добровольцы. Двадцать два.

Мать никогда не говорила.

Правая рука дрожала. Мелко.

Далее таблица. Три столбца. Субъект. Год рождения. Статус.

Считал. Пальцем по строкам, левой рукой, мизинец торчал мёртво, привык за последние две недели. Правая держала страницу. Дрожала.

Семнадцать: «умер».

Четыре: «утерян».

Один: «жив».

Семнадцать из двадцати двух. Экстракт полыни из штольни.

Строка 1: «Малков А. — 1982 — умер.»

Умер. Умер. Наблюдение прекращено. Умер. Умер. Умер.

Почерк от руки. Синяя ручка. Мелкий, аккуратный, с наклоном вправо. Ровный. Учёный. Кто-то с чистыми ногтями и ровным почерком записывал: «умер» — о годовалом. «Наблюдение прекращено» — о двухлетнем. Номер за номером. Строка за строкой.

Строка 3:

«Чернов А.С. — 1984 — утерян.»

Та же строка. Тот же почерк. «Утерян.» Не «умер». Не «жив». Утерян — как вещь, как папку в архиве, как ключ от кабинета, о котором забыли через неделю.

О двухлетнем мальчике.

Артём не поднимал глаз. Металл во рту. Густой. Медный. Старый.

Страница. Следующая. Строки 17–22. Тот же почерк. Те же столбцы.

Строка 22:

«Нурланов А.К. — 1962 — жив.»

Жив.

Артём поднял глаза. Медленно. От бумаги. От чернил. От слова.

Нурланов. На койке. В полуметре.

Грудь вверх. Вниз. Серое лицо. Щетина. Культя под одеялом. Губы потрескавшиеся. Дыхание ровное.

Тот же человек. Тот же список.

Статус: «жив». Единственный.

И он — перед Артёмом. На казённой койке, в медпункте базы, с ампутированной рукой и дыханием, которое считала дочь. Двенадцатый день.

Папка на коленях.

Койка в полуметре.

Один утерян. Другой жив.

Дверь.

Артём не повернулся. Не успел.

Шаги. Берцы. Стоптанные, бурые, 43-й. Двойной узел. Знакомый звук.

Асем.

Вошла. Кружка в руке, вода. Остановилась.

Увидела лицо Артёма.

Кружка в руке. Не поставила. Не выпила.

Смотрела.

Артём не закрыл папку. Не спрятал. Не перевернул. Сидел.

Асем подошла. Медленно. Берцы по линолеуму. Тихо.

Присела. На корточки. Рядом. Посмотрела вниз. На страницу. На строки. На бледные буквы.

Нашла.

«Нурланов А.К. — 1962 — жив.»

Над ним. Буквально над ним. Папка на коленях Артёма. Койка в полуметре. На ней отец. Субъект двадцать два.

Имя отца в списке подопытных. Тем же почерком, что «умер» и «утерян». Тем же учёным с чистыми ногтями.

Тишина.

Генератор.

Дыхание Нурланова. Ровное. Глубокое.

Кружка выскользнула из пальцев. Вода по линолеуму. Тихий всплеск. Кружка покатилась. Остановилась у ножки койки.

Асем не подняла.

Стояла. На коленях. Смотрела на строку. На имя. На койку. На серое лицо. На бинты. На культю.

Артём смотрел на неё.

Нечего.

Тишина.

Щёлк.

Один. Тихий. Нурланов. Во сне. Нижняя челюсть вверх. Вниз. Один раз.

Тишина.

***

База. Казарма. Курчатов.

День восемнадцатый.

Люди: 57. Гарнизон — 35. Дорожники — 22.

Врач — нет. Повар — нет.

Еда — пшено. На неделю. Может, меньше.

Солярка — 300 литров. «Камаз» — на ходу.

Жетон — «Чернов А.С.» У Артёма.

Папка — прочитана. Вся.

Субъекты — 22 человека. Группа А: младенцы (1982–1986). Группа Б: добровольцы.

Семнадцать — умерли.

«Чернов А.С.» — утерян.

«Нурланов А.К.» — жив.

Один список. Одна койка. Одна тишина.

Полынь — по пояс. Растёт.

Пять сухих за забором. Лицами к медпункту.

Смотрят.

ПРОТОКОЛ [С-03] — РАЦИЯ

Дорога. Полигон. Третий день.

«Урал» стоял у знака: жёлтый треугольник, радиация, краска облезла. Нурланов оставил его два километра назад. Дальше пешком. Приказ Ержанова. Карта Ержанова. Карандашная стрелка к кратеру.

Рация молчала.

Со вчера. Все частоты: белый шум. Крутил колёсико: статика, статика, статика. Выключил. Включил. Статика. Выключил.

Полынь.

Не по колено — по пояс. По грудь. Стебли толще пальца, серебристые, маслянистые. Густой запах, горький, тёплый. Как горчичник. Как жар от печки, близко, настойчиво. Лез в ноздри, в горло, оседал на языке.

Нурланов шёл. Автомат на плече, ремень врезался в ключицу. Берцы пыльные, камни под подошвой. Сорок три года. Колени хрустнули на втором километре. Хрустели до сих пор.

Карта. Крестик: штольня Ш-7. Замурована. Прошёл мимо: бетон, ржавая арматура, полынь из щелей. Трещина сверху вниз, толщиной в ладонь. Из трещины шёл запах. Не полынь. Что-то другое. Глубже. Влажное. Сладковатое.

Не остановился.

Стрелка дальше. К югу. К кратеру.

Правая ладонь.

Горячая. Изнутри. Как ожог от гильзы. Только изнутри. Пульсировало мелко, ритмично, в такт шагам. Нурланов поднял руку. Посмотрел. Ладонь обычная. Мозоль от ножа. Линии. Грязь под ногтями.

Жара. Списал на жару.

***

Фигуры.

Первую увидел за триста метров. Степь не прячет. Стояла у дороги. Спецовка. Руки вдоль тела. Лицом на юг.

Вторая. Третья. Справа, слева. Вдоль грунтовки как столбы. Десятки. Стояли.

Щёлк.

Тихий. Далёкий. Потом ближе. Потом справа. Потом — слева.

Щёлк. Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк.

В унисон.

Нурланов снял автомат с плеча. Пальцы легли на цевьё. Предохранитель вниз. Передёрнул затвор. Щелчок — его, железный, живой.

Ждал.

Стояли.

Минута. Две. Пять. Ветер. Полынь шуршала маслянисто, тяжело. Щёлканье мерное, костяное. Метроном.

Нурланов пошёл.

Между ними. Справа мужчина: пиджак, без ботинка. Левая ступня серая, грязная. Лицом на юг. Слева женщина, платок, фартук. Глаза мутные, белёсые. Не моргала. Челюсть двигалась вверх-вниз. Щёлк. Вверх-вниз. Щёлк.

Шаг. Ещё. Полметра от плеча до серого плеча. Гниль, мокрая земля, полынь поверх. Не шарахнулись. Не повернулись. Не посмотрели.

Прошёл. Двадцать метров. Тридцать. Оглянулся.

Стояли. Ни один не повернулся.

Полынь. Рука потянулась, тронул стебель. Горячий. Не от солнца: облака, третий день. Сам. Горячий сам по себе. Стебель качнулся. К нему. К ладони. Без ветра.

Металлический привкус. Во рту. На языке. На зубах.

***

Возвышение. Холм метров пять. Камни, сухая трава, полынь на макушке.

Залез. Колени хрустнули. Руки в пыли. Встал.

Nokia. Из кармана. Маленькая, серая, потёртая. Экран зелёный.

Одна полоска. Мигала. Пропадала. Возвращалась.

Набрал. Гудки длинные. Два. Три.

— Əке?

Голос тонкий, быстрый, живой. Далёкий. Свет в окнах. Чай на столе. Другая жизнь.

Сглотнул.

— Асем. Қарағым. — Голос ровный. Привычка. Двадцать лет — голос ровный.

— Əке, сен қайдасың? Мама айтты — звонил вчера, а я не слышала...

— Учения. — Пауза. — Связь пропадёт на пару дней. Не волнуйся.

— Əке...

— Всё хорошо. Обычные учения.

— Қашан келесің?

— Скоро, қарағым. Скоро приеду.

Тишина. Полоска мигала.

— Əке, тут Тимур-аға заходил, странный какой-то, мама его чаем...

— Слушай. — Тихо. — Слушай меня. Если что-то случится — езжай в Курчатов. Там укрытия. Поняла?

— Əке, что...

— Поняла?

— Ия...

— Молодец.

Связь рвалась. Треск. Помехи.

— Люблю. — Сказал. — Жақсы бол.

Гудки. Короткие. Связь пропала.

Nokia в руке. Не убрал. Экран погас. Чёрный прямоугольник в пыльной ладони. Мозоль от ножа. Грязь под ногтями. Трещина на корпусе.

Контакты. Одно имя. «Əсем.» Одно.

Правая кисть. Пульсировала. Не ладонь. Запястье. Предплечье. До локтя. Гудело глухо, изнутри. Как провод под напряжением. Как кость резонирует.

Юг.

Тяга. Кости. Тело. Кости гудели. Челюсть сводило. Давление тупое, постоянное. Как магнитное поле. Тянуло. К кратеру. К тому, что внизу.

Нурланов стоял на холме. Nokia в руке. Полоска пропала. Не вернулась.

***

Рация.

Снял. Положил на камень. Чёрная коробка на сером камне. Антенна вверх, в серое небо.

Автомат. Снял ремень с плеча. Положил рядом: ствол к камню, приклад в пыль.

Не нужны.

Пошёл. Вниз с холма. На юг. Полынь по грудь, по плечи. Серебристая. Стебли расступались. Перед ним. Сами. Отклонялись — плавно, тяжело, как трава в реке. Смыкались за спиной.

Шёл.

Полынь везде: в ноздрях, в горле, на коже. Забивала гниль. Забивала всё. Только полынь. Только тепло.

Шёл.

Кратер.

Край. Земля сухая, потрескавшаяся. Камни оплавленные, гладкие. Воронка глубокая, метров сорок вниз. На дне вода. Чёрная. Неподвижная. Ни ряби. Ни ветра на поверхности. Стекло.

Нурланов стоял на краю.

Правая рука горела. От пальцев до плеча. Не больно. Тепло. Пульсирующее.

Посмотрел вниз.

Вода чёрная. Гладкая. В ней —

Отражение. Его. Лицо. Форма. Берцы.

Но —

ПРОТОКОЛ [С-04] — ГЕНЕРАТОР

База. Генераторная.

Гул.

Низкий, ровный, постоянный. Солярка, горячий металл, масло. Масло — везде. На пальцах, под ногтями, в трещинах кожи. Въелось. Не отмыть. Перестал пробовать.

Ренат тянул провод. Левой зажим, правой отвёртка. Контакт окислился. Зелёный налёт. Зачистил. Прикрутил. Пальцы знали. Двадцать лет — пальцы знали.

Генератор дрожал. Мелко. Привычно. Ренат положил руку на кожух. Тёплый. Ровный. Вибрация шла в ладонь, в запястье, в локоть.

Шрам на предплечье. Правом. Удар током, Экибастуз, две тысячи третий. Ожог: белый, вытянутый, от запястья к локтю. Чесался. Всегда чесался перед дождём.

— Н-нормально. — Себе. Генератору.

Провод встал. Контакт чистый. Напряжение двести восемнадцать. Нормально.

Дверь открылась. За спиной. Свет из коридора, жёлтый, на секунду. Шаги быстрые. Мимо. Дверь закрылась.

Никто не зашёл.

Щёлк. Рубильник. Свет пошёл по проводам — в казарму, в коридоры, в лампы.

Голоса. Далёкие. Смех чей-то, короткий. Стук миски. Свет — его свет. Его провода, его контакты, его руки в масле.

Его — никто.

***

Вечер.

Воздух остыл. Полынь пахла горько, густо. Темнело. За забором степь, чёрная, плоская. Стоящие далеко, силуэтами.

Ренат сидел на ступеньке у генераторной. Вышел. Подышать. Руки на коленях. Масло на пальцах подсохло. Корка.

— Как ты, Ренат?

Голос. С той стороны забора. Тихий. Низкий. Ровный. Как гул на низкой частоте.

Ренат повернулся.

За сеткой стоял человек. Светлая рубашка, заправлена. Борода аккуратная, расчёсанная. Руки чистые. Ветер принёс мыло и полынь.

Ренат знал. Видел у ворот. Тот, к которому вышел Ержанов.

— Н-нормально.

Олжас не ушёл. Стоял. Руки вдоль тела. Морщины у глаз глубокие. Один глаз карий, второй с серо-зелёным пятном.

Ждал.

Тишина. Генератор гудел глухо, далеко. Полынь — ш-ш-ш-ш.

— Нет, не «нормально». — Олжас. Тихо. — Как ты на самом деле?

Ренат не ответил. Открыл рот. Закрыл. Пальцы в масляной корке скребли колено.

Олжас кивнул. Молча.

— Я приду завтра. Если хочешь.

Развернулся. Пошёл. В степь. В полынь. В темноту. Спиной к автоматам на вышках. Шаги тихие, ровные. Руки не дрожали.

Ренат сидел. Руки на коленях. Масло. Пальцы. Шрам чесался.

***

Утро. Генератор. Руки в масле. Провод. Контакт. Маленькая искра, оранжевая. Свет.

Столовая далеко, через двор. Запах перловки, подгорелой. Голоса. Стук мисок. Смех — не его.

Дверь открылась. Свет из коридора. Шаги быстрые. Мимо. Дверь закрылась.

Генератор гудел. Ровно. Низко.

— Н-нормально.

13 — ЗАБОР — ПРЕДАТЕЛЬ

...проверяйте своих... повторяю — проверяйте... не снаружи... изнутри...

— Радио, 88.7, обрывок. Помехи. Третья неделя.

Курчатов. База. Казарма.

День девятнадцатый. Ночь.

Люди — пятьдесят семь. Еда — пшено. На дни.

Врач — нет. Спать — не могу.

Полынь — по пояс. Горячая.

Пять сухих за забором.

Нурланов щёлкнул.

***

Ночь. Ни звёзд, ни луны. Облака низкие, серые, третью неделю не расходились, висели над степью как крышка.

Артём вышел. Не мог лежать. Две недели без сна — привычка. Тело работало. Голова гудела. Тихо, ровно, как генератор.

Полынь. Запах густой, маслянистый, тёплый. Пар от стеблей. В ночном холоде видно: белесый, тонкий. Полынь дышала.

Ступени казармы холодные. Бетон.

Сел. Спиной к стене. Достал пучок полыни из кармана. Мял. Масло на пальцах тёплое, густое. Левая рука — мизинец торчал мёртво. Привык.

Металл во рту.

Тишина. Генератор далеко, глухо. Ветер слабый, с юга. Полынь шуршала. Маслянисто. Тяжело.

Шаги.

Артём замер. Пальцы на полыни. Сжал.

Мягкие. Почти бесшумные. Не сухой. Не шарканье, не волочение. Шаги живые. Осторожные.

У забора.

Северная сторона. Полынь по пояс. Пар гуще. Ночь чёрная, без оттенков, без краёв.

Артём встал. Медленно. Не дышал. Пошёл вдоль стены, рука на бетоне, пальцы скользили по шершавому.

Забор. Сетка. Полынь с обеих сторон, серебристая, горячая. Между стеблями — силуэт. Худой. Знакомый.

Ренат.

Стоял у забора. Лицом к сетке. Руки вдоль тела. Спина сутулая. Рабочая куртка та же, грязная, в пятнах масла.

Не передавал ничего. Не протягивал. Не брал.

Говорил.

Тихо. Шёпот. Слова обрывки, ветер относил, но Артём стоял в десяти шагах и ловил.

«...калитку... ночью...»

Пауза.

«...трое прошли... как просили...»

Голос с той стороны. Другой. Тихий, спокойный, ровный. Не Олжас — моложе. Кто-то из Чистых.

«...дальше... медпункт... когда он встанет...»

Артём стоял. В тени. Не дышал.

Ренат оглянулся. Медленно. Через плечо.

Увидел.

Секунда. Две.

Ренат не побежал. Не отступил. Не объяснял. Стоял. Руки висели, пальцы блестели маслом в темноте.

— Что ты делаешь, Ренат? — Артём. Тихо.

Пауза. Длинная.

— Н-нормально.

За забором — шаги. Быстрые. Удаляющиеся. Голос пропал.

Артём подошёл. Взял Рената за запястье. Пальцы на масляной коже, под ними пульс. Ровный. Спокойный. Как генератор.

Повёл к казарме. Молча. Ренат не сопротивлялся. Шёл. Тихо. Бесшумно. Как всегда.

***

Кабинет Ержанова. Второй этаж. Свет тусклый, жёлтый. Горел.

Артём разбудил Марата по дороге. Марат вскочил, автомат к бедру, глаза сонные, но руки уже на месте. Щель между зубами видна. Не улыбался. Посмотрел на Рената. На Артёма.

Не спросил.

Пошёл.

Дверь. Артём постучал. Три раза. Тихо.

— Открыто, — Ержанов.

Не спал. Карта на стене. Свеча на столе — огарок, пламя ровное. Кружка Гулнар — на краю, чистая, пустая, ручкой к стене.

Ержанов сидел. Форма чистая. Побрит. Глаза красные, но взгляд ясный.

Увидел Рената.

Не удивился.

Три пальца по бедру — раз-два-три. Тишина.

— Сколько раз? — тихо.

Ренат у двери. Голова опущена. Руки в масле. Смотрел в пол.

— Н-не считал.

Ержанов — к Артёму. Взгляд. Секунда.

— Я знал, что он ходит.

Пауза. Артём не понял. Марат — тоже.

— Отслеживал, — Ержанов. Голос ровный. Командный. — Хотел знать, что просят. Просят дверь. В медпункт.

Пауза.

— Не знал, что открывает.

Тишина. Другая.

— Калитку, — Артём. Тихо. — Я слышал. «Трое прошли. Как просили.»

Ержанов замер. Три пальца по бедру остановились. На двух.

— Впускал? — тихо. Не командный голос. Другой.

Артём кивнул.

Свеча потрескивала. Пламя ровное. Всё остальное дрогнуло.

Ержанов — к Ренату.

— Кто приказал?

Ренат не поднял головы. Руки в масле. Молчал.

— Кто. Приказал.

— Н-нормально.

Диверсия.

Марат белый. Лицо как мел. Челюсть сжата, руки на автомате, костяшки побелели. Он. Напарник. Не заметил.

Ренат стоял. Не оправдывался. Не поднимал глаз. Не шевелился. Масло. Тишина.

— Утром, — сказал Ержанов. — Перед всеми.

Пауза.

— Под замок. До рассвета.

Марат кивнул. Взял Рената за плечо. Повёл. Ренат шёл. Тихий. Бесшумный. Невидимый до конца.

***

День двадцатый. Рассвет.

Ержанов: приказ проверить периметр. Весь. Каждый метр.

Марат с двумя бойцами. Молодой и лысый. Вдоль забора. Северная сторона. Южная. Западная.

За медпунктом.

Полынь по пояс, густая, серебристая. Стебли толще пальца. Листья плотные, маслянистые.

Марат остановился.

В полыни — трое.

Стояли. Неподвижно. Лицами к стене медпункта. В полуметре от окна.

Первый — в бинтах. Серых, рваных. Грудь обмотана, голова набок. Бинты грязные, бурые.

Второй — рабочая роба. Синяя, выцветшая. Руки опущены. Пальцы длинные, жёлтые.

Третий — маленький. Подросток. Худой. Куртка не по размеру, длинная, до колен. Подбородок к груди.

Не за забором.

Внутри.

Внутри периметра. В полыни. Незамеченные.

Марат поднял автомат. Не стрелял. Они не шевелились.

Полынь вокруг них другая. Гуще. Стебли толще, листья обвивали ноги стоящих. Не отпугивала.

Держала.

Щёлк.

Все трое. Разом. Одновременно — челюсти вверх-вниз, одно движение, один звук.

Полынь — хрустнула. Стебли у ног первого — лопнули. Рваный звук, мокрый, как ломают зелёную ветку.

Второй — дёрнулся. Полынь рвалась под робой, волокна тянулись, отпускали.

Третий — маленький — вырвался первым. Легче. Тоньше. Быстрее.

Побежали.

Не медленно. Не шарканье. Рваный, ломаный бег — как собака с перебитой лапой. Прямо на Марата.

— Огонь! — Марат. Хрип.

Молодой боец, палец на спусковом. Руки тряслись. Ствол прыгал. Очередь в землю, в полынь, пыль брызнула.

Лысый — рядом. Спокойнее. Как на нефтебазе. Приклад к плечу. Прицел. Выстрел.

Первый — в бинтах — голова дёрнулась. Упал. Ноги подогнулись — мешок. Полынь приняла.

Третий — маленький — в пяти метрах. Четырёх. Куртка до колен, руки вперёд, пальцы скрючены.

Молодой — выстрелил. Раз. Мимо. Ещё. Грудь — ткань брызнула. Не упал. Ещё.

Голова.

Упал.

Куртка раскинулась в пыли. Как у ребёнка. Размер как у среднего сына Жанибека.

Марат — второй, в робе. Три выстрела. Ровно. Короткими. Второй сложился — лицом в полынь, пальцы жёлтые, скрюченные, ещё скребли землю.

Потом — не скребли.

Тишина.

Гильзы в пыли. Горячие. Запах пороха поверх полыни.

Молодой — опустил автомат. Руки ходили ходуном. Белый. Сглотнул. Опять сглотнул. Но стрелял. Попал.

Лысый — перезарядил. Молча. Осмотрел периметр. Ещё раз. Чисто.

Марат к рации. Пальцы мокрые.

— Командир. За медпунктом. Трое. Внутри. Устранены.

Новость по базе. Мгновенно. Люди к окнам. К окнам медпункта. Смотрели. Трое в полыни — теперь неподвижные по-настоящему. Маленький в куртке до колен.

Жанибек — узнал через минуту. Дети его спали в казарме. Сорок метров. Две недели.

Ержанов пришёл сам. Не бежал. Шёл. Ровно. Спина прямая. Как всегда.

Увидел тела в полыни. Гильзы. Кровь тёмная, густая, не красная.

Не стал смотреть долго.

Пошёл к забору. К северной стороне. Молча. Марат — за ним.

Калитка. Ржавая, незаметная, в полыни. Петли смазаны. Масло на петлях свежее. Блестело.

Ержанов присел. Провёл пальцами по петле. Посмотрел на масло. На свои пальцы. То же масло, что на руках Рената. Машинное.

Встал.

— Заварить, — тихо. — Если нечем — забить. Камни, арматура, что угодно. Намертво.

Марат кивнул.

— И ещё. — Ержанов повернулся. Посмотрел на Марата. На лысого. На молодого, который всё ещё был белый.

— Любой. Кто приближается к периметру. Стрелять без предупреждения.

Пауза. Короткая.

— Любой.

Три пальца по бедру — раз-два-три.

Полный жест. Впервые за дни.

***

Жанибек бежал к медпункту. Берцы по бетону. Тяжёлые.

Увидел.

Три фигуры. В полыни. Подросток — размером с его среднего.

Стоял. Секунду. Две.

Развернулся. Молча. Быстрым шагом. Лицо серое. Не красное. Серое. Как у стоящих.

К каптёрке. Дорожники — за ним. Четверо. Пятеро. Рыжий. Ещё один — широкий, молчаливый.

Марат — увидел. С вышки. Закричал. Скатился по перекладинам. Побежал.

Не успел.

Жанибек выбил замок. Одним ударом. Берцем в петли. Хруст. Дверь внутрь.

Ренат сидел на полу. У стены. Руки на коленях. В масле.

Бормотал.

Тихо. Губы двигались. Слов не разобрать, шёпот ниже шёпота. Монотонно. Как молитву. Или как считалку. Раскачивался едва, чуть, вперёд-назад. Глаза открыты, но не здесь.

Поднял голову. Увидел Жанибека. Бормотание оборвалось.

— Н-нор...

Удар. Ногой. В лицо.

Ренат упал. На бок. На бетон.

Жанибек снова. Ногой. В голову. В бок. Молча. Без крика. Без слов. Дыхание хриплое, рваное.

Ренат не защищался. Лежал, как лежал. Не поднял рук. Не закрылся.

Невидимый. До конца.

Марат — в дверях. Схватил Жанибека за плечи. Оттащил. Жанибек вырвался — локтем. Марату в скулу. Хруст. Марат — удержал. Обеими руками. Рыжий — сзади, за пояс. Держали.

Ренат. На полу. Не двигался. Кровь из носа, изо рта. На бетоне чёрная, густая. Хрип. Тихий. Мокрый.

Потом — тишина.

— Не дышит, — кто-то из гарнизонных. Тихо. — Он не дышит.

Жанибек стоял. Руки в крови. Кровь Рената на пальцах, на костяшках, под ногтями. Те же руки, которыми час назад держал дочь. Четырёхлетнюю. Те же.

Ренат мёртв.

Не сразу. Минута. Может, две. Без последних слов. Без оправданий.

Запах крови. Железный. Острый. Поверх полыни. Поверх масла. Звук удара ноги по лицу, глухой, мокрый, стоял в ушах — Артём тряхнул головой, не уходил.

Дыхание Жанибека как загнанной лошади. Медленное. Тяжёлое.

Тишина.

***

Полдень. Столовая.

Два лагеря. Два голоса. Один через другой, друг на друга, все сразу.

Дорожники: наших детей чуть не сожрали. Командир знал.

Гарнизонные: Жанибек убил нашего. Три дня на базе — и убивает. Кто следующий?

Третьи — громче обоих: Ренат бы так не поступил. Тихий. Генератор чинил. Свет у нас горел — кто чинил? Он. Молча. А теперь командир говорит — предатель? Командир, который сам признался, что знал?

Женщина, худая, из гражданских, встала.

— Калитку он открывал? Или командир открывал? Кто видел? Один человек видел — чужак. Приезжий.

Палец на Артёма. Через стол. И он почувствовал, как жар бьёт в затылок, как в первый день в степи — когда ещё ничего не знал и все смотрели так же.

— А Ержанов знал и молчал. Может, сам и открыл. А Рената — подставил. Мёртвые не расскажут.

Кто-то кивнул. Не один.

Другие — тише: Ренат предатель. Жанибек прав. Но Ержанов знал. И позволил. Кому верить?

Столовая. Тесно. Два стола, третий сдвинутый. Дорожники — у стены. Гарнизонные — напротив. Проход узкий.

Крик. Толчок. Стул об стену. Хруст. Женщина с ребёнком — кричала. Дети плакали. Рыжий Дорожник — толкнул лысого. Тот — в ответ. Кто-то схватил нож. Столовый. Тупой. Но нож.

Марат — между ними. Руки в стороны. Щель между зубами. Не улыбался. Скула опухшая, красная. Локоть Жанибека.

— Всем сесть! — хрип. Злость. Голос другой — не как неделю назад. Сорванный.

Не сели. Не сразу.

Кто-то бросил миску. Пшено по полу. Серое, комками. Опять.

Ержанов вошёл. Тихо. Дверь за спиной. Форма чистая. Спина прямая.

Замолчали. Привычка.

Но взгляды — другие. Не уважение. Вопрос. Или обвинение.

— Ренат ходил к забору, — Ержанов. Тихо. Командный голос. — Я знал. Отслеживал. Хотел понять, чего хотят.

Пауза.

— Не знал, что он впускает.

Пауза. Длиннее.

— Ошибка — моя.

Тишина. Женщина открыла рот — закрыла.

— Не так.

Жанибек у стены. Руки вымыты. Под ногтями бурое. Глаза красные. Молчал. Золотой зуб не блестел.

— Ты знал и молчал! — голос из толпы. Гарнизонный. Высокий, худой. — А если бы они напали ночью? Дети! Сорок метров!

— Их убрали, — Ержанов. Тихо. — Калитку заварили. Периметр проверяем.

— А если бы встали?!

Женщина — снова. Тихо, но слышно:

— Встали. Трое. Внутри. И стреляли. А Ренат уже мёртвый лежал. Кто ответит?

Ержанов не ответил.

Тишина.

Раскол — не надвое. На трое. Те, кто злился на Рената. Те, кто злился на Жанибека. И те, кто не верил Ержанову. Третьих — больше, чем казалось.

Трещало.

***

Дни двадцатый — двадцать второй.

Утро двадцатого. Шестеро собрались. Не ночью — днём. Открыто. С вещами. Два узла, рюкзак, одеяло.

Двое — гарнизонные. Те, что ещё на пятнадцатый просились. Четверо — новые. Один Дорожник. Трое гарнизонных. Женщина — среди них.

Вышли через ворота. Скрип. Петли.

Женщина — обернулась. На базу. На тех, кто смотрел.

— Он бы так не сделал. Вы убили невиновного.

Никто не ответил.

За воротами — Олжас. Стоял. Спокойный. Чистый. Белая рубашка без пятна. Руки сложены перед собой. Не улыбался. Принимал. Как всегда.

Шестеро подошли. Олжас — наклонился к первому. Сказал что-то. Тихо. Только им. Артём смотрел с вышки — видел губы. Не слышал.

Ворота закрылись.

Пятьдесят.

Ночь двадцать первого.

Жанибек не спал. Ходил по базе. Руки дрожали. Мелко. Не от холода. Берцы по бетону, по земле, по полыни.

Западная сторона. Хозблок. Темно. Полынь ниже, реже. Фонарь в руке, жёлтый круг по земле.

Забор. Сетка.

Жанибек остановился. Фонарь на сетку.

Дыра.

Не продавленная. Не проломленная. Разрезанная. Ровно. Чисто. Инструментом — кусачками или ножницами по металлу. Края — загнуты внутрь. Аккуратно. Полметра на полметра. Достаточно, чтобы пролезть. Человеку. Или тому, что ползёт.

Не калитка. Не северный забор. Западная сторона. Новое место.

Ренат мёртв.

Через дыру — уже внутри. Двое. Стояли в полыни у хозблока. Тихо. Лицами к стене.

Жанибек достал монтировку из кузова «Камаза». Тяжёлая. Холодная.

Первый — удар по голове. Сухой звук. Костяной. Упал. Ноги подогнулись — мешок.

Второй — быстрее. Рука — из темноты. Не зубы. Когти. Пальцы — жёлтые, длинные, скрюченные. Схватил за плечо. Дёрнул. Ткань рвалась. Кожа — тоже.

Жанибек вырвался. Куртка клочьями. Развернулся. Монтировка в висок. Хруст. Второй — упал. Обмяк.

Жанибек стоял. Монтировка в правой. Левая на плече. Кровь. Не чужая. Своя.

Глубокие царапины. От ключицы до лопатки. Рваные. Кожа разошлась. Мясо — розовое, мокрое.

Когтями.

Медпункт. Асем. Бинты из рейда. Йод. Жанибек скрипнул зубами. Не кричал. Кулак на колене побелел. Пот на лбу, по вискам.

Ержанов — в дверях. Посмотрел на рану. На когти. На кожу.

— Не укус. Когти, — тихо. — Только когти.

— Глубокие, — Асем. Тихо. Бинт вокруг плеча, через грудь, снова вокруг. Ровно. Пальцы твёрдые. Учила Дина. — Шить надо. Не могу.

Жанибек кивнул. Молча. Глаза закрыты.

Врача нет.

Утром Жанибек показал дыру. Ержанову. Марату. Артёму.

Сетка разрезана. Чисто. Кусачками. Края загнуты аккуратно. Не снаружи. Изнутри.

Изнутри.

Ержанов присел. Провёл пальцами по краю. Молча. Три пальца по бедру замерли. Не стукнули. Замерли.

Ренат мёртв. Калитка заварена. А сетка разрезана. Другая дыра. Другое место.

Кто-то ещё.

Ержанов встал. Не сказал вслух. Но взгляд — Артём видел: командир считал людей глазами. Медленно. Лица. Одно за другим. Кто из пятидесяти?

Не сказал.

Приказал заварить дыру. Молча. Жестом.

Двадцать второй день. Утро.

Марат копал яму. За забором. В полыни. Один. Лопата из хозблока, ржавая. Земля сухая, жёсткая. Степная.

Копал. Молча. Два часа. Три. До рассвета. Бил лопатой — комья летели.

Ренат — на земле. Рядом. Накрыт тканью. Рабочая куртка сверху. В масле.

Опустил. Закопал. Утрамбовал.

Без слов. Без креста.

Марат стоял. Лопата в земле, воткнутая. Смотрел. Полынь вокруг, по пояс, серебристая.

Артём наблюдал с вышки. Вспомнил — нет, не вспомнил, само всплыло — как Марат смеялся на нефтебазе. Щель между зубами. Другой человек. Тот Марат и этот Марат. Или тот умер тоже.

Не заметил.

***

День двадцать второй. Ночь.

Медпункт. Хлорка. Генератор — тихо, ровно.

Нурланов на койке. Грудь вверх-вниз. Бинты жёлтые. Культя под одеялом.

Артём и Асем. Одни.

Тишина. Долгая.

Артём заговорил. Тихо. Не про Рената. Не про Жанибека. Не про бунт.

Про список.

— Двадцать два субъекта. Новорождённые и добровольцы. Экстракт полыни. Штольня Ш-7. Подкожно. В восемьдесят третьем.

Асем слушала. Не перебивала. Руки на коленях. Левая сжата. Правая открыта.

— Семнадцать умерли. Четверо — утеряны. Один жив.

Пауза.

— Строка три — «Чернов А.С.» Утерян.

Асем смотрела на отца. На серое лицо. На культю. На бинты.

— Строка двадцать два — «Нурланов А.К.» Жив.

Тишина.

— Мы в одной папке, — Артём. Тихо. — Он и я.

Асем — молчала. Долго. Пальцы левой руки побелели. Правая на колене, открытая, неподвижная.

— Ол білді, — тихо. По-казахски. — Он знал.

Пауза.

— Учения, связь пропадёт. Маме он тоже так говорил.

Тишина. Генератор. Дыхание Нурланова.

Артём смотрел на юг. На стену медпункта. За ней степь, а дальше — Полигон. Восемьдесят километров, и он чувствовал их все, каждый, как будто земля между ним и кратером натянулась.

Асем смотрела на отца. Потом тоже повернулась к югу.

Идти.

Скоро.

***

День двадцать третий. Ночь.

Медпункт. Тихо. Генератор — едва слышно.

Артём — один. У койки. На стуле. Асем заснула — в казарме, впервые за дни. Усталость взяла.

Нурланов дышал. Ровно. Глубоко. Грудь вверх. Вниз.

Артём достал полынь. Из кармана. Пучок помятый, сухой. Мял. Масло на пальцах. Тёплое. Густое.

Не знал, зачем.

Поднёс к губам Нурланова. Капнул. Масло на потрескавшиеся губы. Жёлтое. Густое.

Инстинкт.

Дыхание Нурланова изменилось. Глубже. Ровнее. Грудь поднималась выше.

Артём замер. Пальцы на масле. Левая рука, мизинец...

Пульсировал.

Не мёртвый. Пульсирующий. Впервые.

Культя правой руки шевельнулась. Под бинтами. Движение не судорога. Целенаправленное. Бинты натянулись, ткань жёлтая, грязная, натянулась.

Из-под бинтов — побеги. Тонкие. Серебристые. Влажные.

Полынные.

Двигались. Медленно. Тянулись. К Артёму.

Артём не отдёрнул руку. Металл во рту уже не привкус. Вкус. Горячий, густой, как масло полыни на языке, и он подумал — не подумал, почувствовал, всем телом, — что это не железо. Что-то другое. Живое. Пальцы на полыни, на масле. Мизинец пульсировал. Мерно. Ровно.

Побеги — из культи. Три. Пять. Тонкие, как нитки. Серебристые. Листочки — мелкие, влажные. Раскрывались.

Нурланов открыл глаза.

Серые. Зеленоватый ободок. Ясные.

Человеческие.

Рот шевельнулся.

— А-сем... — хрип. Тихий. Сухой. — ...не...

Щёлк.

Один. Челюсть вверх-вниз. Глаза закрылись.

Кома.

Побеги на культе замерли. Но не втянулись. Торчали из бинтов — тонкие, серебристые. Пальцы несуществующей руки.

Артём сидел. Не двигался. Мизинец пульсировал, и тот же ритм стоял во рту — горячий, металлический, как будто кто-то стучал изнутри.

Сплюнул. На ладони — слюна, прозрачная. Ничего. Но вкус — густой, тяжёлый, полынный.

Тишина.

***

Из степи — щёлк.

Один. Низкий.

Не такой, как у стоящих за забором. Глубже. Тяжелее. Как будто щёлкнула сама земля.

Стены медпункта — вибрировали. Стакан на тумбочке подпрыгнул. Звякнул. Покатился к краю.

Металл во рту отзывался щёлканью. Точно. В такт. Мизинец, рот, щёлканье — одно.

Артём встал. Стул назад, скрипнул. Облизнул губы. Сплюнул.

Вышел на порог.

Полынь вдоль забора — вся, от ворот до ворот — наклонялась к югу. Одновременно. Медленно. Плавно.

Не ветер. Ветра не было.

Стебли гнулись. Все. Сразу. Как стрелки компаса. К югу. К Полигону.

За забором — стоящие. Было пять. Теперь — больше. Артём не считал. Не мог. Темно. Силуэты — плотно, плечом к плечу.

Щёлканье. Тихое. Мерное. Со всех сторон.

Синхронное.

Марат рядом. Вышел из казармы. Автомат. Не спал тоже.

Посмотрел на Артёма. На его лицо. На губы, мокрые, облизанные.

— Что с тобой?

Артём сплюнул. Вытер рот тыльной стороной. Мизинец мёртвой руки — пульсировал.

— Ничего. Нормально.

Артём услышал — сам. Вырвалось.

Марат услышал тоже. Отвернулся. К забору. К стоящим.

За спиной — скрип. Койка.

Артём обернулся.

Нурланов сидел на койке. Одеяло на коленях. Левая рука на матрасе, пальцы сжаты. Правая культя торчала в сторону. Побеги раскрыты. Серебристые. Тонкие. Как антенна.

Смотрел на юг. Сквозь стену. Сквозь степь. Сквозь восемьдесят километров до кратера.

Глаза открыты. Ясные.

Не спал. Не в коме.

Ждал.

***

База. Казарма. Курчатов.

День двадцать четвёртый.

Люди: 50.

Ренат — мёртв. Впускал. По приказу.

Шестеро — ушли. К Олжасу.

Жанибек — ранен. Царапины. Воспаление. Врача нет.

Забор — дыра. Разрезана. Изнутри.

Кто-то ещё.

Еда — на дни.

Полынь — по пояс. Наклонилась к югу.

Стоящих за забором — больше.

Металл во рту — пульсирует.

Нурланов — сидит. Смотрит.

Ждёт.

ПРОТОКОЛ [С-05] — ДВОЕ

Степь. Ночь. Луны нет.

Двое. Шли по полыни, по пояс, невидимой в темноте. Только запах. Горький. Густой. Тёплый даже ночью, даже в августовском холоде, когда степь отдаёт дневное тепло камнями, а воздух ледяной.

Вышли час назад. Или два.

Забор далеко, за спиной, в темноте. Генератор не гудит. Кончилась соляра. Тишина. Без огней, без голосов. Как будто базы и не было.

Он шёл первым. Она за ним. Полшага сзади.

Не разговаривали. С самого забора ни слова. Не о чем. Оба слышали.

Тянуло.

***

Щёлк.

Далёкий. Тонкий. С юга.

Она остановилась. Он — нет. Два шага. Три. Обернулся.

— Слышала?

Кивнула. Темнота. Только силуэт. Плечи, платок, руки вдоль тела.

Щёлк. Ближе. Левее.

Щёлк-щёлк. Правее.

Ветер упал. Полынь замерла. Тишина плотная, ватная. И в тишине — щёлканье. Мерное. Со всех сторон. Как пульс. Как метроном.

Он чувствовал. Не ушами. Грудью. Рёбрами. Низкий гул, глубже щёлканья, глубже тишины. Давление, не звук. Ладонь на затылке. Рука, которая ведёт.

Юг.

***

Олжас говорил тихо. У забора, тем вечером. Голос ровный, низкий, как гул.

«Вы слышите. Все слышат. Просто не все понимают, что слышат.»

Не объяснял. Не уговаривал. Стоял. Ждал.

Шестеро вышли днём. Через ворота. С вещами.

Двое — ночью. Без вещей. Через дыру в заборе. Через полынь. На юг.

***

Она стояла.

Он в трёх шагах впереди. Обернулся. Ждал.

Холод. Сухой. Степной. Пробирает сквозь одежду, сквозь кожу, до костей. Пальцы ледяные. Губы потрескались.

Но впереди тепло. Оттуда. С юга. Не ветром. Изнутри. Как полынь, когда мнёшь в пальцах. Горячее масло. Горечь на языке, в горле, в лёгких. Тёплая горечь.

Звала.

Щёлканье ближе. В темноте что-то стояло. Вокруг. Не двигалось. Силуэты еле различимые. Головы набок. Лицами на юг.

Тоже шли.

***

Он сделал шаг. Ещё. Полынь расступилась, тяжело, маслянисто. Сомкнулась за спиной.

Обернулся.

Она стояла. Руки вдоль тела. Платок белый в темноте. Лица не видно.

— Идёшь?

Тишина. Щёлк. Щёлк.

Не ответила.

Он пошёл.

Полынь сомкнулась. Темнота сплошная. Юг. Тепло. Гул — рёбрами, костями, зубами.

Шёл.

Она стояла.

14А — КОЛЬЦО — ОСАДА

Журнал караула, запись от руки, карандаш тупой:

«23:10 — стоят. 01:15 — стоят. 03:40 — стоят. Не щёлкают. Не шевелятся. Ждут. Чего?»

База. Курчатов.

День двадцать пятый. Пшено — на три дня. Патроны — двести. На пятьдесят человек.

Полынь наклонена к югу. Стоящие — кольцом.

Нурланов — ходит.

***

Рассвет. Вышка.

Артём стоял. Бинокль — у глаз. Тяжёлый, армейский, затёртый до белёсых полос на кожухе.

Степь.

Серая. Плоская. Нет горизонта — горизонт закрыт. Телами. Сотни. В полыни, по пояс, по грудь — тела. Стояли. Лицами к базе.

Нет. Не к базе. К медпункту.

Артём опустил бинокль. Поднял. Навёл левее. Правее. Снова в центр.

Кольцо.

Сплошное. Ровное. Ни одного разрыва. Как забор — живой, серый, тихий. По всему периметру. От ворот до ворот. На западе, где Жанибек нашёл дыру. На севере, где Ренат ходил к забору. На востоке, где пустырь и дорога на Семей. На юге — плотнее всего. К югу — плотнее.

Вчера были десятки. Сегодня сотни.

Откуда столько.

Щёлканье. Тихое, мерное. Не одиночное — сотни челюстей. В унисон. Ритм — как пульс. Общий. Единый. Как будто не они щёлкают — степь.

Мизинец — пульсировал. В такт. Артём опустил левую руку. Сжал кулак. Мизинец не слушался. Пульсировал — мерно, ровно. Тёплый. Нет — горячий. Металл во рту, густой, тяжёлый, полынный.

Запах. Полынь — фоном, всегда. Но поверх — новое. Сладковатое, тяжёлое, маслянистое. Не гниль. Гниль знакомая — мокрая земля, падаль. Это другое. Как если бы сто тел пахли не разложением, а чем-то... живым. Масло полыни на губах Нурланова. Тот же запах — но снаружи. Со всех сторон.

Артём сплюнул. Слюна прозрачная. Вкус — нет.

Бинокль. Снова.

Стоящие — ближайшие к забору — различимы. Мужчина в белой застиранной рубашке. Женщина в цветастом застиранном халате. Подросток. Старик. Лица серые, одинаковые. Глаза открыты. Не моргают. Не смотрят — направлены. Как антенны.

Полынь между ними — наклонена к югу. Стебли гнулись, серебристые, тяжёлые. Не ветер — ветра нет. Воздух тихий, горячий, неподвижный.

Артём опустил бинокль.

Степь до горизонта. Серая от тел.

Тысячи.

***

Медпункт. Утро.

Запах — пшённая каша. Мучнистая, тёплая, разваренная. Поверх — пот, бинты, хлорка. И третье — не хлорка. Звериное. Густое. Полынное — но с изнанкой, как будто полынь прокисла.

Нурланов.

Асем стояла у двери. Миска — в руках. Кружка воды — в другой. Босые ноги в берцах отца — великоваты, шнурки подвёрнуты, двойной узел.

Нурланов ходил.

Босиком. По линолеуму. Шарк. Шарк. Шарк. Из угла в угол. Левая рука — вдоль тела, пальцы шевелятся, перебирают воздух. Живая. Человеческая. Ногти грязные, обломанные — но ногти. Вены синие — но вены.

Правая культя — побеги. Серебристые, тонкие, раскрытые. Влажные листочки с капельками. Тянулись к двери. К стене. К югу. Всегда — к югу. Как антенна, ловящая сигнал, который не слышит никто.

Асем вошла.

— Əке.

Тихо. Ровно. Как каждое утро.

Нурланов остановился. Повернулся. Медленно. Серые глаза, зеленоватый ободок. Ясные. Узнал. Не имя — лицо. Не лицо — запах. Ноздри шевельнулись.

Побеги на культе — замерли.

Асем села на стул у койки. Миску — на тумбочку. Каша тёплая, дымилась. Ложка. Алюминиевая, изогнутая.

— Поешь.

Нурланов смотрел. На миску. На кашу. На ложку. Секунда. Две. Три.

Подошёл. Шарк. Шарк. Сел на край койки. Пружины скрипнули.

Левая рука — к ложке. Пальцы обхватили. Медленно. Осторожно. Как чужой предмет. Как будто вспоминал — зачем.

Зачерпнул. Поднёс ко рту.

Каша — по подбородку. Жёлтая, густая. Капнула на одеяло. Нурланов не заметил. Рот работал. Жевал. Глотал. Медленно.

Асем не помогала. Не вытирала. Смотрела.

Вторая ложка. Третья. Каша — по бинтам, по одеялу, по коленям. Левая рука дрожала. Но держала. Но несла.

Четвёртая. Пауза.

Нурланов опустил ложку. Посмотрел на Асем. Ясные глаза. Человеческие.

Левая рука — к дочери. Пальцы — осторожно, медленно — легли на запястье Асем. Тепло. Живое. Мозоль от охотничьего ножа — на ладони, ниже большого пальца. Знакомая. Отцовская.

Асем не двигалась. Дышала.

Культя — дёрнулась.

Резко. Как чужая. Как не его.

Побеги — раскрылись, хлестнули воздух. Тонкие, влажные, серебристые — рванулись к Асем. К горлу. К лицу. К теплу.

Нурланов — левой рукой — схватил культю.

Щёлк.

Ещё раз. Щёлк-щёлк-щёлк. Челюсть — вверх-вниз, быстро, рвано. Не ритмичное щёлканье стоящих — рваное, ломаное. Как будто внутри двое, и один бьёт другого.

Левая рука держала культю. Крепко. Побелели костяшки.

Побеги извивались. Тянулись сквозь пальцы. К Асем. Один — обвился вокруг запястья Нурланова. Левого. Живого. Стянул.

Нурланов ударил культёй об стену.

Глухо. Мокро. Бинты — мокрые, жёлтые — размазались по штукатурке.

Ещё раз.

Ещё.

Смятые, раздавленные побеги. Влажные ошмётки на стене. На полу. На бинтах. Серебристые листочки, лопнувшие, как раздавленные почки.

Нурланов замер. Прижал культю к груди. Левой — обнимал. Качался. Тихо.

Мокрые глаза. Культю прижал к груди. Качался.

Щёлканье прекратилось.

Тишина.

Асем не отшатнулась. Не встала. Не отодвинулась.

Сидела. На стуле. Руки — на коленях.

Смотрела на отца.

Каша — на одеяле. На подбородке. На стене — мокрый след от побегов.

Нурланов качался. Культю — к груди. Левую — поверх. Глаза мокрые. Не слёзы — влага. Не плакал — тело плакало.

Асем встала. Подошла. Рукой — по волосам отца. Коротким, ёжиком. Как у Ержанова. Только седее.

— Ничего, — тихо. — Ничего, əке.

Берцы отца на ногах. Его запах — на ней. Его каша — на одеяле.

Побеги на культе мятые, влажные. Не втянулись. Не раскрылись.

Ждали.

***

Кабинет. Второй этаж.

Карта. Семей на севере. Курчатов — от руки, карандашом. Иртыш — синяя полоса. Полигон — серое пятно на юге. Крестик карандашный — стёртый и наведённый, стёртый и наведённый.

Чёрные булавки — россыпью. Вчера — с западной стороны, десятками. Сегодня — вокруг. Сплошное кольцо. Ержанов не воткнул — просто провёл линию. Карандашом. По периметру. Замкнутую.

Ержанов стоял у карты. Руки за спиной. Побрит до синевы. Форма чистая, отглаженная. Спина прямая.

Три пальца — замерли. Не стукнули. С ночи — ни разу.

Кружка Гулнар на столе. Белая, с трещиной, с облупившимся синим цветочком. Пустая. Чистая. Ручкой к стене.

Ержанов сел. Ученическая тетрадь, в клетку. Почерк мелкий, ровный.

Пшено — 42 кг. При 200 г/чел. в день — на трое суток. Мука — 6 кг. Чай. Соль.

Врач — нет.

Электрик — нет. Генератор — 2 л/ч. Соляра — канистра. Сутки. Может, полтора.

Патроны — АК: 157. ИЖ: 12. ПМ: 34. Итого: 203. На 50 человек. По четыре на каждого.

Четыре выстрела. Четыре промаха. И всё.

Ержанов посмотрел на число. Посмотрел в окно. Вышка. На вышке — фигура. Артём.

Четыре патрона. Тысяча стоящих. Полынь не остановит — они вырвались из полыни, трое, неделю назад. Забор — сетка. Сетку режут изнутри — кто-то ещё.

Ержанов закрыл тетрадь.

Кто.

Пятьдесят лиц. Он знал каждое. Имя, фамилия, откуда, чем занимался, кого потерял. Ренат — знал. Ренат был тихий, незаметный, с заиканием. Ренат — не предатель по призванию. Ренат — по слабости. Олжас нашёл слабое место и надавил.

Второй — не по слабости. Второй — после смерти Рената. Сознательно. Кусачки. Сетка. Изнутри.

Ержанов встал. Подошёл к окну. Плац. Люди. Утренняя каша. Очередь. Разговоры. Тихие.

Смотрел. Лица. Одно за другим.

Зауре — ушла к Олжасу. Повариха — ушла. Ася — ушла. Те, что могли — ушли. Остались — верные? Или те, кому некуда?

Три пальца. Замерли.

Не стучат.

***

Полдень.

Ворота. Артём — на вышке. Марат — внизу, у створки. Автомат — на груди, приклад к бедру.

Фигуры. Тридцать.

Из степи. По дороге. Пешком.

Чистые. Не вооружены. Одежда простая, но целая. Лица умытые. Спокойные. Среди них — женщины, двое мужчин постарше. Впереди — Олжас.

Олжас. Седые волосы на затылке. Аккуратная борода.

Шли. Медленно. Без суеты.

Остановились. За линией полыни. Ровно за ней. Не наступили. Тридцать человек — молчали.

Стоящие вокруг базы — не шевельнулись. Олжас шёл сквозь кольцо. Тридцать человек — сквозь тысячу мёртвых. Мёртвые — не повернулись. Не щёлкнули. Как мимо стен. Как мимо камней.

Артём видел. С вышки. Видел, как Олжас прошёл. Между двумя стоящими — плечо к плечу, полметра. Олжас повернулся боком, шагнул. Серые тела — не шевельнулись.

Марат — внизу.

— Тридцать. — Тихо, в рацию. — Чистые. Не вооружены.

Ержанов вышел.

Один. Без оружия. Стал у ворот. Полынь переросла забор — изнутри и снаружи. Через сетку — десять метров. За полынью — Олжас.

Тишина. Щёлканье — фоном, далеко, за кольцом.

Олжас заговорил.

Тихо. Артём на вышке — слышал, но не всё. Ветер уносил. Но слова — те, что долетели: не угрозы. Не просьба.

— Полынь — не стена, Бейбит.

Пауза.

— Полынь — разговор. Ты знаешь.

Ержанов — молчал.

— Он встал, — Олжас. Тихо, ровно. — Мы знаем. Все знают. Они знают. — Кивнул за спину. На стоящих.

Артём видел — Олжас не обернулся. Знал, что они за спиной. Знал, что не тронут.

— Вы не удержите его. Вы не удержите себя. Три дня — и пшено кончится. Дни — и соляра. Сетка — не стена. Вы это знаете.

Ержанов — молчал.

Олжас ждал. Терпеливо. Руки — вдоль тела. Не жестикулировал. Не давил. Стоял.

— Отдайте его, — Олжас. — Не нам. Ему. Он пришёл сюда не случайно. Его ведёт. Полынь ведёт.

Тишина.

Ержанов — ни слова. Ни жеста. Три пальца за спиной — Артём видел с вышки — неподвижны.

Олжас стоял. Минута. Пять. Десять.

Ветер поднялся. Тёплый, южный. Полынь — зашелестела. Ш-ш-ш-ш. Стебли — к югу. Всегда к югу.

Артём видел — среди тридцати Чистых — знакомые лица. Повариха. Ася. Один из гарнизонных — молодой, невысокий, ушёл в двадцатый день. Смотрели на базу. Не злобно. Не жалостливо. Спокойно. Как на больных — за которых уже решили.

Час. Олжас стоял.

Два. Ержанов молчал.

Солнце — в зените. Жар. Пыль на зубах. Полынь — маслянисто, тяжело. Стоящие за забором — щёлкали. Мерно. Ровно.

Пат.

К вечеру — Олжас повернулся. Без слова. Спиной к автоматам. К базе. К забору.

Пошёл.

Тридцать Чистых — за ним. Молча. Спины ровные. Обувь на ногах целая, чистая. Не оборачивались.

Олжас шёл через стоящих. Как через поле. Тела — расступались. Нет — не расступались. Просто не были на его пути. Как будто знали, где он пойдёт. Как будто были частью одного потока.

Олжас не ускорился. Не замедлился. Шёл. Ровно.

Прямая спина, собранные волосы, аккуратная борода.

Артём смотрел. С вышки. Пока фигуры не стали точками. Пока точки не растворились в полыни.

Стоящие — не повернулись вслед. Стояли. Лицами к медпункту. Щёлкали.

Марат — внизу.

— Пропустили, — тихо. — Сквозь. Как своего.

Артём не ответил. Мизинец пульсировал.

***

Вечер. Столовая.

Пятьдесят человек. Сидели за столами — длинными, деревянными, исцарапанными. Миски — пусто. Каша кончилась ещё днём. Чай тёплый, жидкий. Сахара нет.

Желудок тянуло. Перловка — утром. Давно.

Ержанов стоял у торцевой стены. Руки за спиной. Ровное лицо. Прямая спина.

Тишина. Люди смотрели. Ждали.

Ержанов. Тихий. Ровный.

— Нет.

Одно слово. Без объяснений. Нет.

Не объяснял. Не уговаривал. Сказал — и замолчал.

Жанибек.

Стоял у окна. Левая рука — придерживала правую. Правая — на перевязи, бинты бурые, пропитанные. Лицо серое. Золотой зуб — не блестел. Красные воспалённые глаза.

Но руки не дрожали. Впервые за неделю — руки не дрожали.

— Кеттік, — тихо. — Уходим.

Голос не просительный. Не злой. Решённый.

— Двадцать два человека привёл. Дети. Жёны. Мои. Обещал защитить. Не защитил. Тут — кольцо. Тысячи. Еда — на три дня. Врача нет. Электрика нет. Забор режут изнутри. — Пауза. — На севере — тише. Костанай. Астана. Далеко. Но — дорога.

Голоса в столовой. Тихие. Переговоры. Шёпот.

И третий — без имени. Из середины.

— Отдайте его.

Тишина.

Слово — как камень. В тихую воду.

— Они стоят из-за него. Генерал — их генерал. Отдадим — уйдут. Не уйдут — все сдохнем.

Асем — в дверях. Стояла. Берцы, куртка. Руки вдоль тела. Ровное лицо.

Слышала.

Тишина.

Ержанов — посмотрел на голос. Не на человека — в направлении. Долго. Не моргнул.

— Нет, — тихо.

Голос не повторился.

Жанибек встал. Ровно. Левая рука — отпустила правую. Перевязь качнулась.

— Кеттік.

Двадцать человек встали. Не все Дорожники — нет. Четырнадцать — его. Двое — женщины из гражданских. Трое — дети. Один — гарнизонный. Молодой, лицо бледное, руки в карманах.

Встали. Тихо. Без крика. Без ругани. Молча.

Жанибек — к Ержанову. Шаг. Два. Близко. Смотрел в глаза.

— Рахмет, аға. За стены.

Золотой зуб блеснул. Впервые за неделю. Кривая горькая улыбка. Не весёлая. Не злая. Человеческая.

Ержанов не двинулся. Не кивнул. Не моргнул.

Три пальца — раз. Два. Три. Тихо. По бедру. Полный жест. Прощание.

Жанибек развернулся.

Двадцать человек — к выходу. Вещи уже собраны. Рюкзаки, сумки, узлы. Дети — на руках у матерей. Жанибек — впереди. Левая — под дочь. Прижал к груди. Маленькая. Двухлетняя. Завёрнутая в одеяло.

Ворота.

Марат открыл створку. Молча. Задвижка — металл по металлу. Скрежет.

Жанибек — шагнул.

Полынь — по колено. По пояс. Стоящие — впереди. Плотно. Стеной.

Расступились.

Щель. Узкая. Метра два. Серые тела — по бокам. Плечом к плечу. Лица направлены. Глаза не моргают. Щёлканье тише. Как будто пропускали.

Жанибек шёл. Впереди. Дочь — на левой. Прижата к груди. Правая — вдоль тела. Прямая спина.

Дорожники — за ним. Цепочкой. Узкой. Между телами. Женщины — прижимали детей. Молодой гарнизонный — последним. Оглянулся. На базу. На забор. На людей.

Стоящие — смыкались за спинами. Как вода. Тихо. Без звука.

Жанибек шёл на север. В степь. В полынь.

Артём смотрел с вышки. Двадцать фигур — уменьшались. Полынь — смыкалась за ними. Стоящие — стояли. Кольцо — замкнулось.

Тридцать.

На базе — тридцать.

***

Ночь.

Медпункт. Тишина.

Генератор заглох час назад. Соляра кончилась. Густая тяжёлая осязаемая темнота. Только луна — сквозь окно. Полоса. Белая. По полу. По койке. По одеялу.

Асем — одна. С отцом. На стуле. Руки — на коленях. Левая сжата. Правая открыта.

Нурланов — у окна. Стоял. Босые ноги — на линолеуме. Холодном. Лунный свет — на лице. На культе. Побеги раскрыты. Новые. Тонкие. Серебристые. Вместо мятых — выросли за день. Тянулись к стене. К югу. Листочки — мелкие, влажные — подрагивали.

За окном — щёлканье. Тихое. Ровное. Синхронное.

Побеги — шевелились. В такт. Как будто слушали. Как будто отвечали.

Нурланов повернулся.

К Асем. Медленно. Левая рука — на подоконнике. Пальцы сжаты. Культя прижата к груди.

Серые глаза. Зеленоватый ободок. Ясные. Мокрые.

Рот шевельнулся.

Шёпот.

— ...у... — пауза. Язык — тяжёлый, чужой. — ...хо... — пауза. — ...ди...

У-хо-ди.

Первое связное слово.

Щёлк. Один. Тихий. Челюсть — вверх, вниз. Сам.

Асем не двинулась. Не встала. Не отодвинулась.

— Нет.

Одно слово. Ровное.

Нурланов — смотрел. На дочь. На берцы — свои, на её ногах. На руки — на коленях. На лицо — скулы, тёмные глаза, тёмные волосы. Его.

Левая рука — оторвалась от подоконника. Медленно. Потянулась к Асем.

Коснулась лица.

Ладонь — на щеке. Тёплая. Мозолистая. Осторожные пальцы. Большой — по скуле. Вверх. Вниз. Медленно.

Живое касание. Не побеги. Не культя. Рука отца.

Культя — не шевелилась. Прижата. Побеги — замерли. Нурланов — держал. Левой — дочь. Правую — от дочери.

Секунда. Две. Пять.

Убрал руку. Повернулся к окну.

Побеги — развернулись. К стене. К югу. Листочки раскрылись. Подрагивали.

За окном — щёлканье. Громче. Чуть. Нарастающее. Ответ.

Нурланов стоял. У окна. Босой. Серый в лунном свете.

Побеги — как антенны. Тянулись сквозь стену. Через степь. Через восемьдесят километров. К кратеру.

Асем сидела. На стуле. Руки — на коленях. Левая больше не сжата. Правая мокрая. Мокрая щека.

Тишина.

Побеги подрагивали.

***

Предрассвет. Вышка.

Артём — наверху. Руки на перилах. Мизинец тёплый. Пульсирует.

Марат — рядом. С рацией. Потёртая, армейская, антенна погнута. Каждый вечер — ритуал. 145.500.

Не вечер — ночь. Четвёртый час. Не спал. Марат тоже.

Рация. 145.500. Марат — крутил колёсико. Медленно. Привычно. Десять секунд.

Статика.

Ш-ш-ш-ш-ш. Как ветер в полыни. Пустая. Мёртвая.

Как каждый вечер. Как каждую ночь.

Марат — потянулся к кнопке. Выключить. Рука — на кнопке. Палец — на ребристом пластике.

Голос.

— ...кто-ни... — статика. — ...будь...

Марат замер. Палец — на кнопке. Не нажал.

Статика. Шипение.

— ...Семей... — женский. Молодой. — ...крыша... девятый подъ... — помехи. Треск. — ...Абая... — голос тонул, выплывал. — ...одна... пожа...

Обрыв.

Статика.

Марат — руки побелели. На рации. Белые костяшки. Антенна дрожала.

Тишина.

Марат — шёпот. Из горла. Из живота.

— Айгерим.

***

База. Курчатов. Предрассвет.

Людей — тридцать. Было пятьдесят.

Еда — пшено. На три дня.

Генератор — мёртв. Соляра — нет.

Нурланов встал. Ходит. Борется.

Слово. Одно. «Уходи.»

Жанибек ушёл на север. Двадцать за ним.

Олжас приходил. Олжас ушёл. Не тронули.

Рация — 145.500. Голос.

Айгерим.

14Б — СЕМЕЙ — РУКИ

Граффити на стене подъезда, белая краска, буквы кривые:

«Айка мы на крыше 9й подъ. ВОДА КОНЧИЛАСЬ. Если живая — стучи три раза»

База. Курчатов. Утро.

Тридцать человек. Рация — 145.500. Голос был.

Мотоцикл. Жигули. Четверо.

Семей — 140 км.

Назад до темноты.

***

Кабинет Ержанова.

Серый утренний свет. Карта на стене. Чёрная линия вокруг базы. Кружка Гулнар. Ручкой к стене.

Марат стоял. Руки — вдоль тела. Автомат — на груди. Белое лицо. Скула ещё опухшая, жёлто-зелёная. Красные сухие глаза.

— Сестра. Сто сорок пять пятьсот. Семей. Один день, аға.

Голос тихий. Ровный. Без дрожи.

Ержанов — за столом. Тетрадь. Карандаш.

Пауза. Три пальца по столу — раз. Два. Три.

— Четверо. Не больше. Назад до темноты.

Марат — кивнул.

Ержанов — в тетрадь. Не поднимая глаз.

— Кто.

— Я. Артём. — Пауза. — Асем.

Ержанов поднял голову.

— Асем.

Не вопрос. Констатация.

— Стреляет, — Марат. — Дробовик. Ближний бой.

Ержанов — три секунды. Посмотрел на карту. На чёрную линию.

— Четвёртый — Лысый. С нефтебазы. Ты знаешь.

Сулейменов. Бухгалтер-снайпер. Надёжный.

— Транспорт.

Марат — секунду.

— Мотоцикл Артёма. И Жигули. Те, что Жанибек пригнал.

Ержанов — кивнул. Коротко.

Артём — в дверях. Слышал.

Ержанов поднял глаза. На Артёма. Долго. Три пальца — замерли.

— Вернись, — тихо. — Потом — на юг. Оба.

Артём не ответил. Кивнул.

Ержанов опустил глаза. В тетрадь. Карандаш — к бумаге. Разговор окончен.

***

Ворота.

Мотоцикл — заведён. Двигатель кашлянул, чихнул, подхватил. Артём — на седле. Руки на руле. Левая — мизинец тёплый, пульсирует. Шлем — визор треснутый, подкладка пахнет потом и кровью.

Жигули — позади. Белые, пыльные, с вмятиной на крыле. Марат — за рулём. Асем — сзади. ИЖ на коленях. Лысый — рядом. Автомат.

Сборы — десять минут. Рюкзак: бинты, нож, фляга, пучок полыни. Марат — рация, автомат, три магазина (один — полный, два — на треть). Асем — ИЖ, двенадцать патронов. Лысый — автомат, два магазина.

Ворота — открыты. Стоящие — стеной. За полынью. Серые. Тихие.

Артём — газ. Мотоцикл рванул. Вперёд. Через ворота. В полынь.

Стоящие — щель. Узкая. Два метра. Как утром для Жанибека. Как днём для Олжаса.

Пропустили.

Артём — на скорости, сквозь. Рукав задел плечо стоящего — холодное, твёрдое. Щёлк — один, справа. Не повернулся.

Жигули — следом. Марат — газ. Через щель. Днище — по полыни. Стебли — хлестали, масляные.

Стоящие — за спиной — сомкнулись. Тихо. Как вода.

***

Трасса М38. Сто сорок километров.

Степь. Плоская. Жёлтая. Полынь по обочинам, серебристая, наклонена к югу.

Мотоцикл впереди. Жигули — в ста метрах. Артём — 80 км/ч. Потрескавшийся асфальт с выбоинами. Стёртая разметка. Ни одной машины.

Нет — машины есть. По обочинам. Брошенные. «Дэу Нексия» — на боку, стёкла выбиты. «УАЗ» — в кювете, двери распахнуты. «КамАЗ» — поперёк полосы, кабина пустая.

Объезд. Газ. Дальше.

Стоящие — вдоль дороги. Сотни. По одному. По двое. В полыни. Лицами — к югу. Не к дороге. К югу.

Не реагировали.

Мотоцикл — мимо. Гул двигателя. Выхлоп. Пыль. Не повернулись. Не щёлкнули. Стояли.

Мизинец — пульсировал. Полынь в кармане — горячая. Масло — на пальцах. Стоящие — мимо. Десятки. Сотни. Лица — серые, направленные.

Сожжённый блокпост.

Артём притормозил. Бетонные блоки — оплавленные. Покрышки — сгоревшие, чёрные. Шлагбаум — переломлен. Будка — дыра в крыше, стены обугленные.

Блокпост Дорожников. Серик. «Удачи, брат.» Толстый. Золотая цепь.

Пусто. Ни тел. Ни стоящих. Только запах — гарь, старая, выветренная. И полынь.

Газ. Дальше.

Степь. Дорога. 80 км/ч. Ветер — горячий, сухой, пыль на зубах.

Стоящие — везде. Как столбы. Вертикальные. Неподвижные. Лицами на юг.

Марат — в зеркале заднего вида. Жигули — белые, пыльные. Держит дистанцию.

Полтора часа.

Семей.

***

Мост.

Иртыш.

Артём остановил мотоцикл. Заглушил. Тикание движка. Тишина.

Окраина. За мостом — Семей. Город начинался сразу за рекой.

Бетонный мост. Двухполосный. Длинный — триста метров? Четыреста? Металлические ржавые перила.

Забаррикадирован.

Машины — поперёк. Легковая на боку. Грузовик кабиной к перилам. Фургон поперёк. За машинами мешки. Бетонные блоки. Доски. Проволока.

Сгнившая баррикада. Месяц. Больше. Доски почернели. Прорванные мешки, песок рассыпался. Ржавая проволока. Машины со вскрытыми багажниками, пустые.

Никого.

Жигули подъехали. Марат вышел. Лысый — за ним. Автоматы.

Запах. Ил. Гниль. Река — мутная, тёмная. Медленная. Маслянистая.

Асем — рядом. ИЖ. Молча.

Артём — к баррикаде. Пешком. Между машинами — щель. Протиснулся. Рюкзак — цеплялся за зеркало «Газели». Стекло — хрустнуло. Пыль.

Марат — следом. Протиснулся боком. Ботинок — в проволоке. Дёрнул. Пошёл босым.

Пустой мост. За баррикадой — асфальт, трещины, мусор. Бутылки. Тряпки. Гильзы — латунные, потемневшие.

Ржавые перила. За перилами — река. Иртыш.

Чёрная. Мутная.

Шли пешком. Четверо. Мотоцикл и машину — за баррикадой. На мосту — пешком.

Артём — впереди. Нож. Марат — автомат. Лысый — замыкающий. Асем — между.

Тишина.

Нет — не тишина. Вода. Внизу. Плещет. Тихо. Мерно. Как будто кто-то полощет бельё.

Артём — к перилам. Посмотрел вниз.

Мутная густая река. Гладкая маслянистая поверхность.

Руки.

Из воды. Серые. Распухшие. Скользкие. Десятки. Пальцы — растопырены, набухшие, синие. Хватали перила. Снизу. За опоры моста. За бетон.

Утопленники.

Не утонувшие — стоящие. В воде. По грудь. По шею. По макушку. Тела — вертикальные, покачивались в течении. Лица — под водой. Руки — над водой. Хватали.

Мокрые скользкие перила. Серая слизь.

Артём отшатнулся. Руки — от перил.

— Не трогать металл, — тихо. — Не подходить к краю.

Шли. Середина моста. Быстро. Тихо.

Хлюпанье снизу. Руки — по перилам. Скрежет ногтей по ржавчине. Пальцы — серые, распухшие — ползли вверх. Через перила. К асфальту.

Марат — впереди. Шёл быстро. Босая нога — левая, ботинок потерял на баррикаде — тихая на бетоне. Правая — ботинок, шаг, шлёп. Босая — тихо.

Рука — из-за перил. Серая. Мокрая. Пальцы — обхватили лодыжку Марата. Босую.

Марат — дёрнулся. Автомат — вниз. Нога — вверх. Не вырвалась. Пальцы — крепкие, набухшие, скользкие. Тянули.

— Кет! — Марат. Тихо. Сквозь зубы. — Кет!

Артём — за куртку. Двумя руками. Тянул назад. Рюкзак — на бок. Нож — в другой руке.

Ударил по пальцам. Лезвие — по костяшкам. Скользнуло. Скользкие, распухшие. Ещё раз. Палец — отлетел. Серый. Хватка — ослабла.

Марат — вырвался. Назад. Хромая.

На лодыжке — след. Красный. Царапины. Но не укус. Не укус.

Лысый — сзади.

Рука — из-за перил. Другая. Ещё одна. Две. Три.

Лысый — ботинок. По пальцам. Хруст. Шёл.

Нога — в сапоге.

Рука — снизу. Из-под перил. Между прутьями. Схватила за сапог. Дёрнула.

Лысый — упал. Колено — об асфальт. Автомат — звякнул. Рука — вторая — из-за перил. За другую ногу.

Тянули.

Лысый — руками за прутья. Держался.

Рот — из воды. Серый. Раскрытый. Зубы — жёлтые, в тине. Сомкнулись. На сапоге. Через голенище. Через резину. Через кожу.

Кровь. Тёмная. По сапогу. По бетону.

Лысый — тихо. Посмотрел на ногу. На кровь. На зубы в сапоге.

Понял.

Артём — нож. Утопленник — рот на сапоге. Лезвие — в глазницу. Глубоко. Провернул. Хватка — ослабла. Челюсть — разжалась. Лысый — на ногах. Хромая. Кровь — по бетону. Следы.

Шли. Быстро. До конца моста — сто метров. Восемьдесят. Пятьдесят.

Лысый — шёл. Молча. Серое лицо. Знал.

Марат — обернулся. Посмотрел на Лысого. На ногу. На кровь. На следы.

Понял.

Тридцать метров. Двадцать.

Лысый остановился.

Посмотрел на Марата. На Артёма. На Асем. На реку. На руки, торчащие из воды.

— Нормально, — тихо. — Идите.

Марат — автомат. С бедра. Левой рукой — к ремню. Правой — ствол.

Один выстрел.

В голову.

Лысый — через перила. В воду. Всплеск. Тёмный. Тихий.

Тишина.

Автомат опущен. Дым — из ствола. Тонкий. Голубоватый. Унесло ветром.

Марат стоял. Босая нога на горячем бетоне. Каменное лицо. Челюсть сжата. Сухие глаза.

Асем — рядом. Не смотрела. На реку. На воду.

Артём — тоже. На мост. На конец моста. На город впереди.

— Пошли, — тихо.

Пошли.

***

Семей. Триста тысяч — было.

Запах первый. Гарь — старая, выветренная, неделями. Гниль — сладковатая, тяжёлая, густая. Мокрый бетон. Пыль. И что-то ещё — кислое, металлическое, как на нефтебазе, но хуже.

Пустые улицы. Неправильная тишина. Нет машин. Нет голосов. Нет детей. Нет собак. Нет собак.

Только ветер гудел в проводах и свистел в разбитых окнах — тихо, как будто город дышит и ждёт чего-то.

Стоящие — по одному. У подъездов. У магазинов. На тротуарах. Лицами к югу. Не к улице. К югу. Как на базе. Как в степи.

Не реагировали.

Четверо — нет. Трое. Пешком. Тихо.

Мотоцикл — оставили у моста. Двигатель — мотор привлечёт. Жигули — тоже. Пешком. От укрытия к укрытию.

Артём — впереди. Нож. Марат — автомат. Асем — ИЖ.

Переулок. Тень. Мусор на асфальте — пакеты, бумага, стекло. Хруст под ботинками.

Покормленный.

Первый.

Из подворотни. Быстрый. Рваный. Не шаркал — бежал. Неровно, ломано, как будто суставы не до конца сгибались, но быстро. Не как стоящие — не слепой, не направленный. Видел.

Мутные жёлтые глаза. Но — следили. За Артёмом. За движением.

На нём — футболка. Спортивные штаны. Кроссовки — грязные, без шнурков. Молодой. Двадцать? Двадцать пять?

Бежал.

Марат — автомат. Очередь — короткая, три патрона. Грудь. Покормленный — качнулся. Не упал. Шаг. Ещё.

Голова.

Упал.

Тишина.

Эхо — от стен. От окон. От бетона. Гулкое. Длинное. По всему кварталу.

— Быстрее, — Артём. — Услышали.

Из подъезда. Справа. Дверь — настежь. Темнота. Шарканье — быстрое, рваное. Двое. Вместе. Из темноты — на свет.

Женщина. Школьная форма — синяя юбка, белая блуза, грязная, бурая. На шее — цепочка. С полумесяцем. Маленькая. Золотая. Кто-то чья-то дочь.

Мужчина. Тапочки — домашние. Майка. Трусы. Жёлтые мутные глаза. Открытый рот. Зубы в чём-то буром.

Бежали.

Марат — выстрел. Женщина — на асфальт. Цепочка — звякнула.

Асем — ИЖ. Дробь в лицо мужчине. С двух метров. Грохот.

Упал.

Тишина. Дым. Порох. Запах — гарь, кровь, порох. Поверх — полынь. Фоном. Всегда фоном.

Артём считал. В голове.

Марат — автомат: магазин полный — минус пять. Двадцать пять осталось. Асем — ИЖ: минус один. Одиннадцать. У Артёма — нож.

Только нож.

На улицах — покормленные. Быстрые.

— Тихо, — Артём. — Ножом. Стреляем — только если деваться некуда.

Пешком. От подъезда к подъезду. Тени. Стены. Укрытия. Дворы — заросшие, мусорные баки перевёрнуты, бельё на верёвках — сухое, потрескавшееся.

Покормленные — из подвалов. Из окон первых этажей. Из-за машин. По одному. По двое. Быстрые. Тихие. Видят.

Артём — нож. Близко. Переулок — узкий. Покормленный — из-за мусорного бака. Вцепился в рюкзак. Пальцы — крепкие, быстрые. Артём — развернулся. Нож — в висок. Короткий удар. Мокрый хруст. Провернул. Выдернул.

Руки — в крови. По запястье. Тёплая. Густая.

Вытер о штаны. Дальше.

Школьная форма. Цепочка с полумесяцем. Тапочки. Халат. Фартук. Бейсболка с логотипом — «Семей Аланы».

***

Марат знал. Общага на Абая. Сестра жила на девятом этаже. Девятый подъезд.

Девятиэтажка. Панельная. Серая. Типовая — как тысячи по всему Казахстану.

Девятый подъезд.

Открытая дверь. Темнота. Запах мочи, мусора, штукатурки. Кислое. Тухлое.

Лестница. Бетон. Перила — металлические, холодные. Мусор на ступенях — пакеты, бутылки, одежда. На третьем этаже — тело. На площадке. Лицом вниз. Добитое — голова размозжена. Лужа — бурая, засохшая. Старая.

Шли. Тихо.

Марат — первым. Автомат. Босая нога — тихая на бетоне. Правая — ботинок, приглушённый шаг. Поднимался. Четвёртый. Пятый. Шестой.

Тишина.

Седьмой. Восьмой.

Девятый. Дверь на крышу. Железная. Открыта.

Свет.

Крыша — плоская. Битум. Трубы вентиляции. Антенны. Небо — огромное, бледное, горячее.

И Айгерим.

Угол. У парапета. На матрасе — грязном, тонком. Вокруг — бутылки. Пустые. Пластиковые. Десятки. Банки — жестяные, вскрытые, ржавые. Канистра — пустая. Проволока на парапете — антенна. Самодельная. Рация — маленькая, батарея — почти сдохшая. Тёмный экран. Индикатор — не горит.

С вентиляционной трубы — по ночам — капало. Медленно. В банку. Ставила. Ждала.

Месяц. Одна. На крыше.

Айгерим. Семнадцать лет.

Худая. До костей. Запястья как палочки. Ключицы выпирают. Грязные спутанные длинные волосы. Мужская чужая одежда. Куртка большая, до колен. Штаны подвёрнуты. Не её.

Сидела.

Не бросилась. Не закричала. Не вскочила.

Сидела. На матрасе. Спиной к парапету. Колени подтянуты. Руки на коленях. Тонкие грязные пальцы.

Смотрела.

Большие тёмные пустые глаза. Как у старухи. Не у подростка.

Марат — шагнул. На крышу. Из тени — на свет.

Остановился.

Автомат — вниз. К ноге. Ремень — ослабил. Положил. На битум. Тихо.

Шаг. Ещё. Медленно. Босая нога — на горячем битуме.

— Айгерим.

Тихо. Голос — треснул. Как сухая ветка.

Айгерим смотрела. На фигуру. На форму. На лицо.

Мигнула. Один раз. Медленно.

Губы — шевельнулись. Без звука.

Марат — на колени. Перед ней. На битум. Горячий. Колени — на горячем. Руки — протянул. Осторожно. Медленно. Как к раненому зверю.

— Айгерим. Мен мұндамын. Я здесь.

Она не двинулась. Смотрела. Тёмные огромные пустые глаза.

Марат — обнял.

Осторожно. Руки — вокруг. Большие, непропорциональные, руки кузнеца. Голова Айгерим — у него на груди. Маленькая. Лёгкая.

Плакал.

Открыто. Навзрыд. Большое тело сотрясалось. Плечи — ходили ходуном. Лицо — в её волосах. В грязных, спутанных, длинных. Звук — из горла, из живота, глубокий, хриплый. Не слово. Не крик. Звук.

Айгерим — не обнимала. Руки — вдоль тела. На коленях. Не шевелились.

Через минуту — пальцы. Левой руки. Шевельнулись. Поднялись. Легли на спину Марата. На куртку. На ткань.

Схватили. Сжали. Ткань — в кулаке.

Держала.

Артём отвернулся. К краю крыши. К парапету.

Город тянулся до горизонта — панельные дома с плоскими крышами, пустые прямые проспекты, зелёные густые деревья, а за ними река блестела далеко, мутная и безразличная ко всему.

Мёртвый город на три стороны.

Отвернулся.

Асем — рядом. Стояла. Смотрела на Марата. На Айгерим. На руку — на спине. На кулак с тканью.

Не сказала ничего.

***

Спуск. Вечер.

Оранжевое небо. Закат. Длинные густые тени.

Айгерим — на спине Марата. Одной рукой — за шею. Другой — повисла. Голова на его плече. Закрытые глаза. Не спала. Не было сил открыть.

Ноги — босые, грязные, в ссадинах. Не весила ничего. Кости и кожа.

Марат — Айгерим на спине. Руками — за бёдра. Автомат — на ремне, ствол вниз.

Лестница. Вниз. Тихо.

Восьмой. Седьмой. Шестой.

Шарканье.

Снизу. Быстрое. Рваное.

Впереди. Прижался к стене. Перила — холодные. Мусор — под ногами, не хрустеть, не шуршать.

Покормленный. Из квартиры четвёртого этажа. Дверь — открыта, темнота, запах кислого. Вышел на площадку. Быстро. Увидел.

Артём — нож. Вперёд. Покормленный — рванулся. Руки — к горлу. Шаг в сторону. Нож — снизу вверх. Под челюсть. Глубоко. Провернул.

Тело — обмякло. На ступени. Тихо.

Руки — в крови. Вытер о стену. Штукатурка — белая, бурая. Дальше.

Пятый. Четвёртый. Третий — тело на площадке. Старое. Обошли.

Второй. Первый.

Подъезд. Улица. Вечер.

Покормленные — активизировались. Из подъездов — по одному, по двое. Из окон первых этажей — перелезали, мягко, быстро. Из подвалов — двери-отдушины, скрежет, шарканье.

К вечеру — больше. Быстрее.

Переулок. Перебежка. Стена — спиной. Марат — одной рукой сестра, другой автомат.

— Через двор, — Артём. Тихо. — К проспекту.

Качели скрипели сами по себе, без ветра, без детей, ржавые цепи раскачивали треснутое пластиковое сиденье — скрип, скрип, медленный и ритмичный.

Мусорные баки. Перевёрнуты. Содержимое — на асфальте. Пакеты, кости, тряпки. Запах — кислый, гнилой. Крысы — нет. Даже крыс нет.

Через арку. На проспект.

Магазин. Стекло — разбито. Витрина — пустая. Внутри — полки, товары на полу. Хрустело под ногами. Стекло. Пластик.

Запах — кислый. Молоко? Мясо? Что-то, что было продуктами месяц назад.

Через магазин. Задний вход. Во двор.

Покормленный — из-за прилавка. Тихо. Быстро. Вцепился в рюкзак. Артём — дёрнулся. Ремень — натянулся. Нож — в висок. Хруст. Рюкзак — мокрый. Кровь на нейлоне.

Асем — ИЖ. Покормленный — из-за стеллажа. Дробь в лицо. С метра. Грохот — оглушающий, в замкнутом пространстве, стены отразили.

Перезарядка. Переломила. Гильза — вон. Дымящаяся. Патрон. Вставила. Защёлкнула. Три секунды.

Артём считал. Асем — ИЖ: минус два. Девять.

Из магазина — на улицу. Бегом. Тихо — не получится. Стекло хрустит. Запах крови — привлечёт.

Проспект. Широкий. Деревья. Машины — по обочинам.

Мотоцикл. Жигули. У моста.

Три квартала.

— Бегом, — Артём.

Бежали. Марат — с сестрой на спине. Руками — за бёдра. Автомат — на ремне, бил по боку. Босая нога — по асфальту. Горячему. Не чувствовал. Или чувствовал — не было времени.

Покормленные — из подъездов. Из переулков. Из-за машин. Не десятки — пока. Но становилось больше. К вечеру. К темноте. Просыпались. Или — выходили.

Асем — ИЖ. На бегу. Покормленный — наперерез, из-за «Дэу Нексии». Дробь. Попала. Не в голову — в грудь. Покормленный — качнулся. Упал. Встал. Пополз.

Не оглядывались.

Два квартала. Один.

Мост. Баррикада. Мотоцикл — на месте. Жигули — на месте.

Марат — Айгерим в машину. На заднее. Осторожно. Голова — на сиденье. Куртка — под голову.

Артём — мотоцикл. Стартер. Кашлянул. Завёлся.

Фара — конус жёлтого в сумерках. По проспекту — десятки. В свете фар — лица, серые, жёлтые глаза. Стоящие — стояли. Покормленные — бежали. К свету. К звуку. К запаху.

Марат — газ. Жигули — с места. Бампер — удар. Тело — на капоте. Через крышу. Упало сзади. Газ.

Ещё один. Удар. Хруст. Лобовое — трещина. Звёздочка. Газ.

Мост. Пешком — нельзя. Руки из воды — не успеют. Газ. По мосту — на скорости. Колёса — по асфальту. По мусору. По гильзам. По слизи.

Руки — из-за перил. Хватали воздух. Не дотянулись.

На другую сторону. Степь. Трасса. Тишина.

Газ.

***

Ночь. Трасса М38. Сто сорок километров.

Стоящие — на тех же местах. Не повернулись. Лицами — к югу. Как утром. Как всегда.

Фара мотоцикла — конус в темноте. Полынь — серебристая, наклонена к югу. Стебли — в свете фар.

Артём — на мотоцикле. Ветер — ночной, холодный. Через куртку, через рубашку, до кожи. Зубы стучали. Не от холода. Или от холода. Не разобрать.

Полынь пахла маслянисто и тяжело, густой горький запах, который ночью становился гуще и ближе, как будто степь прижималась к дороге.

Жигули — позади. Фары — жёлтые, тусклые. Марат — за рулём. Одной рукой. Другой — Айгерим. Заснула. На заднем сиденье. Голова — на коленях Асем.

Молчали.

80 км/ч. Чёрная степь под тысячами звёзд без единого облака, и Млечный Путь лежал полосой от горизонта до горизонта, красиво и равнодушно, как будто внизу ничего не изменилось.

Стоящие — мелькали в свете фар. По обочинам. Как столбы. Как вехи. Лицами к югу.

Не повернулись.

База. Ворота. Огней нет — генератор мёртв. Только луна.

Марат — сигналил. Два коротких, один длинный. Пароль.

Ворота — открылись. Медленно. Скрежет. Часовой — фонарик, автомат.

Заехали.

Артём — мотоцикл к стене. Заглушил. Тиканье. Тишина.

Марат — Айгерим. Из машины. На руках. Несёт. К медпункту. Тихо. Босая нога — по бетону, по гравию, по ступенькам.

Медпункт. Дверь — открыта. Темнота. Фонарик.

Койка Нурланова.

Пустая.

Одеяло — на полу. Скомканное. Бинты — на тумбочке. Брошены. Перевёрнутый стакан. Вода на полу. Лужа. Холодная.

Пусто.

Часовой — в дверях. Молодой. Белое лицо. Руки тряслись. Автомат на ремне, стволом к полу.

— Ушёл, — тихо. Голос — тонкий, ломкий. — Ночью. Час назад. Может, два.

Пауза.

— Он посмотрел... — часовой. Сглотнул. — ...на меня. И я не мог... Просто — не мог. Встал. Прошёл мимо. Я... стоял.

Тишина.

Ержанов — на пороге. Пришёл. Без фонаря. Без оружия. В темноте — силуэт. Спина прямая. Руки — за спиной.

Три пальца. Не стучали.

Артём — за ворота. Вышел.

Земля — мягкая. Полынь — по пояс. Луна — белая, яркая.

Следы.

Босых ног. Ровные. Чёткие. На мягкой земле. На юг. Шаг — широкий, ровный. Не шаркающий. Уверенный.

Рядом — другие следы. Десятки. Шаркающие. Волочащиеся. Но — в ряд. Ровно. Строем.

Как солдаты.

За офицером.

Кольцо стоящих — разорвано. К югу. Дыра — широкая, метров двадцать. Остатки — по бокам. Молчали. Не щёлкали. Стояли.

Ждали.

Артём стоял. В полыни. Мизинец — пульсировал. Металл во рту — густой, горячий.

На юг.

Босые следы. И десятки — строем, за ними.

Ушёл. За ним — строем — десятки.

***

База. Рассвет.

Четверо ушли. Трое вернулись. Плюс одна.

Лысый — мёртв. Мост.

Айгерим — жива. Спит.

Патроны: автомат — треть магазина. ИЖ — девять.

Нурланов — ушёл. На юг. Босой. Ночью.

За ним — следы. Десятки. Строем.

Генерал.

ПРОТОКОЛ [С-06] — ГЕНЕРАЛ

Босые ноги. Земля холодная. Камни. Полынь по щиколотку, по колено, выше.

Шёл.

Не помнил, когда встал. Когда вышел. Койка белая, мятая. Бинты на полу. Запах хлорки и перловки. Людей.

Часовой у ворот. Мальчик. Лицо белое. Автомат дрожит. Посмотрел на него.

Мальчик отступил. Опустил ствол. Глаза мокрые.

Вышел.

Не помнил.

Помнил юг. Тёплый, тяжёлый, постоянный. Как рука на затылке. Как голос без слов. Как.

***

Левая.

Рука. Его. Человеческая. Пять пальцев, четыре работают. Мизинец не сгибается. Царапина на костяшке: бил стену. Когда? Вчера. Или.

Левая холодная. Человеческий холод. Человеческая кожа. Человеческая.

Правая.

Культя. Нет. Побеги. Серебристые. Тонкие. Десятки. Тянулись. К югу. Всегда к югу. Тёплые. Горячие. Пульсировали.

Левая — дочь, чай, мыло, лицо, имя.

Правая — юг. Иди. Юг. Иди. Юг.

Шёл.

***

Щёлк.

Из-за спины. Тихий. Костяной.

Один.

Ещё. Левее. Ближе.

Щёлк. Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк.

За ним. Шли за ним. Десятки.

Не видел, чувствовал. Каждого. Как пальцы на руке, которой нет. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Каждый их шаг его шаг. Каждый щёлк — пульс в побегах.

Не хотел.

Шли.

Женщина в фартуке, третья слева. Хромает. Левая ступня вывернута. Чувствовал как свою. Мужчина в пиджаке, без ботинка. Правая ступня серая, грязная. Чувствовал.

Мальчик. Школьная форма. Брюки синие. Рубашка белая. Воротник.

Мальчик.

Нет. Не мальчик. Сухой. Был мальчиком.

Палец. Его палец.

Нет.

Левая к лицу. Ногти в щёку. Больно. Человечески больно.

Шёл.

***

Голод.

Волной. Из живота, из горла, из челюсти. Слюна густая, горячая. Зубы стиснуты. Скулы свело.

Запах. На одежде. На ткани. Людей. Тех. С базы. Сладкий. Тёплый. Мясной. Живой. Перловка. Пот. Кровь засохшая, под ногтями, чья-то. Сладкая.

Горло сжалось. Глотнул сам. Челюсть разжалась сама. Воздух сквозь зубы холодный, степной.

Нет.

Левая на рот. Ладонь. Закрыл. Сжал. Ногти в губу. Больно. Кровь своя, солёная, горячая. Не сладкая.

Человеческая кровь. Его.

Волна отступила. Ушла. До следующей.

Левая мокрая. Губа рассечена. Не важно.

***

Асем.

Запах. Её.

Отдельный. Из всех запахов отдельный. Не сладкий. Не мясной.

Чай. Полынь. Мыло хозяйственное, жёлтое. Волосы тёплые. Щека у его плеча. Маленькая. Пальцы тонкие, на простыне, на бинтах. Крепкие.

Не голод.

Боль.

В груди. Слева. Где сердце. Человеческая. Тупая. Тяжёлая.

Қарағым.

Маленькая. На руках лёгкая, три кило, четыре. Тёмные волосы. Тёмные глаза. Əке, Əке. Первое слово не «мама». Əке.

Nokia в пыльной ладони. Голос тонкий, быстрый, живой. «Əке, сен қайдасың?» «Учения. Связь пропадёт.» Последний звонок. Рация на камне. Автомат на камне. Месяц назад.

Или год.

Культя дёрнулась. К югу. Побеги напряглись, вытянулись. Тяга сильнее боли. Сильнее имени.

У-хо-ди.

Сказал ей. Побеги рванулись к дочери: к лицу, к рукам, к запаху чая и мыла. Ударил культёй о стену. Хруст. Зелёная влага на бетоне. Новые выросли к вечеру.

У-хо-ди.

Шёл. На юг. Подальше от неё. От боли в груди. От запаха, который не вызывает голод. Который хуже голода.

***

Ночь.

Звёзды крупные, степные, низкие. Млечный путь от края до края. Небо близкое. Земля далёкая. Между ними полынь. И он.

Холод сухой, колючий. Камни под ступнями острые.

Не больно.

Тело шло. Ноги несли. Левое колено хрустнуло. Старое. Привычное.

Капитан Нурланов. Сорок три года. Карта. Кабинет. Рация. Позывной. Форма отглаженная, каждое утро. Бритва. Зеркало. Лицо.

Лицо.

Какое?

Не помнил.

Помнил руки. Левая на руле. Правая на рычаге, на автомате, на перилах кроватки. Пальцы крупные, грубые, с мозолями. Были. Теперь побеги. Серебристые. Тонкие. Чужие.

Его.

Не его.

***

Голод.

Снизу. Из костей. Тяжелее. Из каждой клетки, изнутри, снаружи, отовсюду. Горло сжалось. Челюсть разжалась. Зубы обнажились.

Сзади. Щёлканье. Мерное. Ровное. Его пальцы. Его рука. Десятки за спиной, строем, как солдаты. Как солдаты за офицером.

Генерал.

Нет.

Нурланов.

Нур-ла-нов. Три слога. Три удара.

Левая к лицу. Ногти в щёку. Глубже. Больно. Больно. Кровь по пальцам. Горячая. Солёная.

Не сладкая.

Человек. Пока больно.

Волна ушла. Стиснул челюсть. Зубы на месте. Губа рассечена. Щека в крови.

Левая мокрая. Дрожала.

Правая нет. Побеги ровные, спокойные. Тянулись к югу.

Шёл.

***

Полынь по грудь. По плечи. Серебристая в звёздном свете, белое серебро, живое, тёплое. Стебли толстые, маслянистые.

Расступались.

Перед ним. Плавно. Тяжело. Как трава в реке. Смыкались за спиной. Перед теми тоже. Расступались. Вели.

Побеги из культи вперёд. Как антенна. Как протянутая рука. Серебристые, мокрые, дрожащие. Указывали.

Гул. Низкий. Не звук — вибрация. Рёбрами. Позвоночником. Зубами. Из-под земли. Из юга.

Тяга. Кости. Кости вели.

Тело — шло.

Голова —

Қарағым.

Одно слово. И всё замолкло. Побеги замерли. Щёлканье за спиной тише. Ноги встали.

Секунда.

Две.

Маленькая. Тёмные волосы. «Əке, қашан келесің?» «Скоро, қарағым. Скоро приеду.»

Не приеду.

Побеги дёрнулись. Юг. Тяга сильнее. Ноги понесли. Щёлканье громче. Строем. За ним. За генералом.

Шёл.

***

Край.

Земля сухая. Потрескавшаяся. Камни оплавленные, гладкие, лунные. Знакомые. Был здесь. Месяц назад. Стоял на этом краю. Другой. Целый. С двумя руками, с рацией, с автоматом. С именем.

Кратер.

Воронка глубокая. Вода на дне чёрная. Неподвижная. Ни ряби. Ни ветра на поверхности.

Стекло.

Побеги вниз. К воде. Каждый дрожал. Тянулся. Серебристые пальцы к чёрной воде.

Сзади остановились. Все. Разом. Полукругом. По краю кратера. Лицами вниз. К воде.

Тишина.

Ни щёлканья. Ни шарканья. Ни ветра.

Впервые за ночь. Тишина. Полная. Мёртвая.

Нет.

Живая.

Гул из воды. Из-под воды. Низкий, ровный, густой. Как дыхание. Как огромное лёгкое — под землёй, под камнем, под водой. Вдох. Выдох. Вдох.

Как в штольне. Как тогда. Когда Ержанов стоял у щели. Когда рапорт сгорел. Когда восемнадцать лет.

***

Сел. На край. Ноги вниз, к склону.

Левая рука на колене.

Правая. Побеги раскрыты. К воде.

Вода чёрная. Гладкая.

Отражение. Его. Не его. Лицо в воде. Форма. Культя. Побеги. Но глаза.

Не серые. Не зеленоватые.

Чёрные.

Смотрели.

Побеги коснулись поверхности. Вода не дрогнула. Не пошла рябью. Впитала. Тёплая. Горячая.

Левая на колене. Ногти в ткань. Последнее человеческое. Последнее.

Ждал.

Не дочь. Дочь придёт. Потом. Позже. С тем, вторым. С мальчиком из Владивостока. С третьим. Она придёт. Но не сейчас.

Ждал то, что в воде.

Или под водой.

Побеги в воде. Пульсировали. Мерно. Как второе сердце — не его.

Нурланов сидел на краю кратера. Босой. Левая рука — на колене. Правая — в чёрной воде.

За спиной — сотня. Стояли. Молча. Лицами к воде.

Ждали.

ПРОТОКОЛ [Ш-06] — ОХОТНИК

Хлорка. Бетон. Свет ламп жёлтый, тусклый, низкий.

Тысяча девятьсот восемьдесят шестой. Март. Казахстан.

Коридор длинный, серый, без окон. Линолеум зелёный, стёртый посередине до бетона. Двери железные, крашенные в белый, номера трафаретом. Гул тихий, ровный, из-под пола. Непрерывный.

Мужчина шёл по коридору. Молодой: двадцать пять, двадцать шесть. Высокий. Тёмные волосы, коротко стриженные. Куртка кожаная, потёртая на локтях. Не военный. Не местный.

На руках мальчик. Два года. Тёмные волосы, тёмные глаза. Не плакал. Смотрел.

За спиной двое в халатах. Белых. Марлевые маски на подбородках, не на лицах. Привычка.

Дверь. Семёрка трафаретом. Ключ. Щелчок.

***

Кабинет. Стол металлический, белый, с бортиками. Лампа на штативе. Шкаф стеклянный: ампулы, шприцы, пинцеты. Гул тот же, из-под пола. Запах: спирт, хлорка.

И ещё.

Полынь.

Горькая. Густая. Из стеклянной банки на нижней полке — стебли, серебристые, сухие. Свежий. Как из степи. Как будто степь здесь, в бетонной коробке без окон.

Мужчина стоял у двери. Мальчик на руках, щекой к плечу. Глаза — на лампу, на халаты, на банку.

Не плакал.

— Рукав.

Голос из-под маски. Короткий.

Мужчина закатал рукав мальчику. Предплечье тонкое, детское. Кожа белая, гладкая.

Шприц. Игла блеснула. Жидкость мутная, зеленоватая. Густая. Капля на кончике — тяжёлая, медленная.

Запах: полынь. Концентрированный. Маслянистый. Горечь не в носу — в горле.

Мужчина держал руку мальчика. Большой палец на запястье. Пульс частый, птичий.

Игла. Кожа. Мальчик дёрнулся — раз. Коротко. Как от холода.

Не заплакал.

Мужчина смотрел. Челюсть стиснута, скулы как камень. Рука — та, что держала, — не дрогнула.

Десять секунд. Двадцать.

Мальчик моргнул. Посмотрел на отца. Рука — та, в которую кололи, — потянулась к лицу. Пальцы, маленькие, тёплые, тронули щетину на подбородке.

Халат записывал. Ручка по бумаге.

— Субъект три. Реакция положительная.

***

Мужчина стоял. Мальчик на руках. Рукав опущен. Точка на предплечье — красная, мелкая.

Халат за столом. Папка. Жёлтая. Картонная. Гриф штампом. Открыта. Листы машинописные, с пометками от руки.

— Фамилия?

Мужчина посмотрел на мальчика. Тот держался за ворот куртки. Кожаной. Потёртой. Пахнувшей маслом: оружейным, привычным.

— Чернов.

Ручка. Бумага. Щелчок. Папка закрылась.

— Свободны.

***

Коридор. Линолеум. Гул. Лампы. Мальчик щекой к плечу. Глаза закрыты. Не спал — слушал. Сердце отца под курткой, под рёбрами.

Выход. Дверь тяжёлая, железная. Три ступени. Двор. Небо серое, низкое. Ветер холодный, степной.

Полынь за забором. Серебристая. По пояс.

Машина у ворот. На заднем сиденье одеяло, сумка. Мужчина посадил мальчика. Одеяло на ноги. Мальчик смотрел. Не плакал.

Сел. Ключ. Мотор кашлянул, завёлся. Руки на руле крупные, с мозолями. С запахом оружейного масла.

В зеркале здание. Серое. Бетонное. Без вывески. Полынь у забора серебристая, неподвижная.

Мальчик на заднем сиденье. Красная точка на предплечье. Тёмные глаза.

Дорога. На восток. Далеко от Казахстана.

Навсегда.

Или нет.

15 — ПОЛИГОН — ДЫХАНИЕ

Надпись мелом на стене трансформаторной будки, Курчатов, 2005:

«Полигон забирает. Тихо. Без крика. Просто — забирает.»

день 33... нет. не 33

день

полигон. южнее курчатова. 80 км?

жигули. полбака

патроны: ак — треть магазина. иж — 7. пм —... пульс

полынь

трое... дышит

***

Предрассвет. Свеча.

Кабинет Ержанова: запах воска, пыли и табака, которого не осталось месяц назад. Свеча на столе, единственный свет. Генератор мёртв третью неделю.

Артём стоял. Ержанов сидел. Между ними стол. На столе лист бумаги, исчерканный карандашом.

Карта.

Не та, на стене: булавки, метки, синие и красные. Другая. По памяти. Карандашом на обороте какого-то списка. Линии неровные, нажим тяжёлый. Тремя пальцами.

Полигон. Северный вход. Пунктир от столбов к холму. У холма овал. Рядом буквы: «Ш-7». Обведено красным. Дважды. Карандаш продавил бумагу.

— Иди за ним, — Ержанов. Тихо. Не приказ — не просьба. Что-то между. — Найди штольню Ш-7.

Пауза. Свеча дрогнула.

— Скажи мне, что я ошибся.

Артём смотрел на карту. Пунктир. Двенадцать километров от столбов. Рядом цифра: «~12». Вопросительный знак.

— Не ходи внутрь.

Ержанов не поднял глаза. Три пальца на столе. Не стучали.

Тишина. Воск тёк по свече. Плечо тени на стене, кривое, горбатое.

— Одиннадцать ящиков тушёнки, — Ержанов. Тише. — Вчера было четырнадцать. Этикетки те же. Числа другие.

Не назвал имени. Смотрел. На карту. На свечу. Мимо Артёма.

— Если не вернёшься — база не простоит.

Артём взял карту. Сложил. В карман.

Ержанов не встал. Не пожал руки. Не посмотрел вслед.

Три пальца. По столу. Раз. Два. Три.

Медленно.

***

Рассвет. Плац.

Жигули у ворот. Двигатель работал. Запах бензина, выхлоп белёсый в утреннем воздухе.

Марат у машины. Молча. Проверял автомат. Затвор назад, вперёд. Магазин вынул, вставил. Щёлк. Снял, надел. Снял, надел.

Не шутил. Не болтал. Не перескакивал с темы на тему. Впервые.

На ступенях казармы Айгерим. Одеяло на плечах. Босая. Волосы спутанные, тёмные. Лицо старухи в семнадцатилетнем теле. Худая. Кости и кожа. Не моргала. Смотрела сквозь.

Марат к ней. Присел на корточки. Положил руку на плечо. Большую, непропорциональную. Тонкая рука поверх его кулака. Не сжала. Не хватило сил. Пальцы на костяшках. Лежали.

Десять секунд.

Встал. Пошёл. Не оглянулся.

Айгерим не окликнула. Рука на колене. Там, где лежала его.

Асем у Жигулей. Рюкзак на одном плече. ИЖ за спиной. Берцы отцовские, стоптанные, 43-й, двойной узел. Смотрела на юг.

Артём к мотоциклу.

Остановился.

Мотоцикл у стены казармы. Там, где поставил вчера. Пыль на баке. На руле перчатки. Его перчатки. Потёртые, с белыми полосами на костяшках.

Не сел. Не тронул.

Впервые — без мотоцикла. Стоял у стены казармы. Пыль на баке.

Развернулся. Жигули.

Артём сел за руль. Асем рядом. Марат на заднее.

Ворота открылись. Скрежет. Часовой молодой, тот же, что пропустил Нурланова. Глаза виноватые. Не посмотрел.

Выехали.

Кольцо стоящих разорвано к югу. Остатки по бокам. Десятки. Молчали. Лицами к югу. Не повернулись.

Один повернул голову.

На секунду. Мутные глаза. Рот приоткрыт.

Щёлк.

Повернулся обратно.

Зеркало заднего вида. Стоящий маленький, тёмный. Опустил голову. Как все.

Полигон знает.

***

Трасса. Утро. Тридцать километров от базы.

Степь жёлтая, плоская, горизонт размыт маревом. Полынь по обочинам по пояс. Серебристая. Наклонена к югу.

Запах горький, густой, маслянистый. Утром гуще. Забивал выхлоп.

На обочине следы. Босые. Недельной давности. Пыль забила глубину, но форма чёткая. Широкий шаг. Ровный.

Нурланов.

Рядом десятки шаркающих. Строем. Не сбивались. Не расходились. Колонна.

Стоящие всё плотнее. По обочинам через каждые пять метров. Потом через три. Потом через два.

Тише.

Не щёлкали.

Молчали.

Артём обеими руками на руле. Левая в бинте. Мизинец пульсировал. Не болезненно. Ровно. Как сердцебиение. Второе. Чужое.

Тридцать пятый километр.

Стена.

Поперёк дороги. Десятки стоящих. Плотно. Плечо к плечу. Лицами на юг. Асфальт от обочины до обочины.

Артём на тормоз.

Жигули остановились. Двигатель работал.

Гул.

Не щелканье. Не шарканье. Гул. Низкий. Утробный. Из десятков глоток одновременно. Не звук — вибрация. В подошвах ботинок, в зубах, в грудной клетке. Пол машины дрожал.

Новый звук.

Марат вскинул автомат к плечу. Палец вдоль скобы.

— Братан.

Одно слово. Тихо.

Артём полез в карман. Полынь. Пучок сухой, перевязанный ниткой. Достал. Протянул через окно. К стене.

Ничего.

Не расступились. Не замерли. Гудели. Полынь не работала.

Впервые.

Мизинец пульсировал. Сильнее. Почти больно. Жетон на шее горячий. Через ткань.

Артём открыл дверь.

— Ты что делаешь, — Марат. Не вопрос.

Вышел. Асфальт под ногами. Жар.

Шаг. К стене. Гул в груди, в горле, в затылке.

Полынь бросил. Не работала. Рука к жетону. Вытащил. Металл раскалённый. Буквы выбитые. ЧЕРНОВ А.С.

Поднял на уровне глаз.

Не думал. Инстинкт.

Гул прекратился.

Тишина. Разом. Десятки ртов закрылись одновременно.

Стена расступилась.

Медленно. Шаг влево, шаг вправо. Коридор. В два тела шириной. Может, чуть шире.

Артём не двигался. Жетон в вытянутой руке. Горячий. Пальцы побелели.

Справа ближайший стоящий. В спецовке. Лицо серое, обвисшее. Глаза мутные, полуоткрытые.

Рука.

Пальцы на запястье Артёма. Вокруг жетона.

Хватка.

Холод. Пальцы твёрдые, как дерево. Сухие. Не рвущие. Не давящие. Удерживающие.

Мизинец Артёма пульсировал. Пальцы мертвеца пульсировали.

В одном ритме.

Жетон между ними раскалённый. Металл на металле: мёртвая кожа, живая кожа, буквы.

Артём не дышал. Не двигался.

Три секунды.

Пальцы разжались. По одному. Мизинец. Безымянный. Средний. Указательный. Большой. Медленно. Как считал.

Стоящий опустил голову.

На запястье отпечатки. Пять точек. Белые. Кожа вокруг покрасневшая. Белые пятна чёткие, как ожог наоборот.

Холодные.

Артём шагнул назад. К машине. Коридор открыт. Стоящие по бокам. Лица вниз.

Сел. Дверь. Газ.

Жигули в коридор. Медленно. Стоящие по бокам. Руки вдоль тела. Не шевелились.

Проехали.

В зеркале стена сомкнулась. Тихо. Как дверь.

Жетон обратно за ворот. Шнурок на шею. Металл горячий через ткань.

Марат молчал. Смотрел вперёд. Костяшки белые на цевье.

Асем смотрела на запястье Артёма. На белые отпечатки.

Не спросила.

Мизинец болел. Впервые не пульсация, а боль. Тупая, горячая, от кончика до ладони.

Белые отпечатки не проходили.

***

Вторая половина дня. Южнее.

Столбы.

Бетонные. Покосившиеся. Жёлтые треугольники, радиация. Выцветшие до белого. Надписи русские и казахские. «ОПАСНАЯ ЗОНА». «ҚАУІПТІ АЙМАҚ». Одна свежая, красной краской, кривыми буквами: «КІРУГЕ БОЛМАЙДЫ».

За столбами полынь. Другая.

Стебли толщиной с запястье ребёнка. По плечо. По голову. Выше. Листья не сухие. Влажные. Маслянистые. Блестели на солнце, серебристые, тяжёлые.

Запах ударил.

Полынь, но густая, плотная, как масло. Горечь не сухая, степная, а влажная, живая, сладковатая на краю. Пробирала до зубов. До затылка.

Артём коснулся стебля.

Стебель дрогнул.

Не от прикосновения — после. Как кожа. Как реакция.

Убрал руку. Стебель замер. Капля маслянистая, серебристая, на пальцах.

Тёплая.

На земле рюкзак. Военный. Выгоревший. Полынь оплела лямки, стебли тонкие, цепкие. Неделя. Может, больше.

Артём присел. Расстегнул. Внутри рация. Разбитая. Экран треснувший, мёртвый. Фляга пустая. Блокнот.

Первая страница: «День 3. Рация сдохла. Иду дальше. Нурланов.»

Почерк чёткий, военный. Чернила выцветшие. Бумага жёлтая, хрупкая на сгибах. Месяц. Может, больше. Потом нечитаемо. Страницы серебристые, липкие. Шевелились под пальцами. Как живые.

Бросил блокнот на землю. Полынь за минуту оплела обложку. Стебли тонкие, быстрые.

Поглощала.

Асем присела рядом. Фляга.

Узнала.

Царапина на горлышке. Косая, глубокая. Ножом.

— Əке, — шёпотом.

Не взяла. Смотрела. Полынь — медленно, уверенно — тянулась к фляге. К царапине. К металлу.

Асем встала. Отвернулась. Пошла к машине.

Не оглянулась.

***

Глубже. Пять километров от столбов. Может, семь.

Жигули заглохли.

Без предупреждения. Без кашля, без дёрганья. Двигатель работал, потом нет. Тишина. Мгновенная.

Артём повернул ключ. Стартер. Ничего. Ещё раз. Ничего. Приборы мёртвые. Все.

Часы на запястье. Экран пустой. Снял. Положил на панель.

— Мёртвые, — Марат.

Пешком.

Полынь как лес. Стебли толщиной с руку. Сплетались наверху. Полумрак. Серебристый, тяжёлый.

Запах ударил в горло. Полынь, полынь, полынь. И под ней сладковатое, тёплое. Органическое. Как дыхание спящего.

Земля мягкая. Пульсировала под ногами.

Артём остановился. Приложил ладонь. Земля тёплая, как тело. Пульс медленный, глубокий, ровный. Четыре секунды, удар. Пауза. Четыре секунды, удар.

Поляна.

Круг. Метров двадцать. Полынь стеной вокруг. Внутри серая земля. И фигуры.

На коленях. Десятки. Лицами к земле. Руки вперёд, как в земном поклоне. Лбами в землю.

Молчали.

Ни щелканья. Ни дыхания. Ни шарканья. Минеральная тишина. Камень. Бетон. Но — не совсем.

Полынь росла сквозь них.

Из плеч стебли толщиной с мизинец. Из спин толще, с листьями. Из голов пух. Белёсый, влажный, как плесень на хлебе.

Сквозь каждого.

Один в школьной форме. Пиджак тёмный, брюки серые. Ворот застёгнут на все пуговицы. Из шеи стебель с кулак. Раздваивался. На каждом разветвлении бутон. Закрытый. Пульсировал.

Ритм как сердцебиение.

Мизинец Артёма пульсировал. В том же ритме. Синхронно.

Бутон. Мизинец. Бутон. Мизинец.

Одно.

Марат опустил автомат. Не к плечу, вниз. Стволом к земле. Бесполезно. Он знал. Бесполезно.

Асем за спиной Артёма. Дышала часто, тихо. Рука на прикладе ИЖ. Не подняла.

Ближайший молящийся поднял голову.

Медленно. Позвонок за позвонком. Шея серая, в трещинах. Из трещин серебристые нити.

Лицо.

Серое. Из глазниц полынь. Серебристые нити, как слёзы, как паутина. Из уголков рта тонкая, влажная, как слюна.

Рот открылся.

Не для укуса.

Выдох. Длинный. Влажный. Тёплый. Пах полынью, густо, тяжело, как целое поле.

Закрыл.

Лёг обратно. Лбом в землю. Руки вперёд.

Остальные не двинулись.

Артём стоял. Мизинец. Бутоны. Земля.

Четыре секунды. Пауза. Четыре секунды.

Ноги не двигались. Земля тянула подошвы. Тепло. Ритм.

Марат положил руку на плечо. Сжал. Дёрнул. Больно. Назад.

Пошли.

***

Ночь. Привал. Полынный лес.

Костёр не жгли. Полынь не трогали. Инстинкт.

Земля тёплая. Легли на неё. Странно. Как на тело. Пульс под спиной. Ровный. Глубокий. Тянул в сон.

Тишина. Абсолютная. Ни ветра. Ни птиц. Ни кузнечиков.

Полынь бледная в лунном свете. Стебли неподвижные. Листья влажные, блестящие.

Марат лежал на спине, автомат на груди. Глаза открыты. Не спал.

Где-то за полынью шорох. Короткий. Не повторился.

Асем на боку. Берцы не сняла. ИЖ рядом. Дышала ровно. Заснула. Или притворялась.

Артём разглядывал запястье. Белые отпечатки чёткие. Пять точек. Не прошли. Кожа вокруг нормальная. Пятна холодные на ощупь.

Мизинец пульсировал. Тише. Ровнее. В такт земле.

Шорох.

Из полыни. Справа. Тихий. Лёгкий.

Марат сел. Автомат к плечу. Мгновенно.

Шорох ближе.

Из полыни вышло.

Волк. Или было волком. Шерсть клочьями. Из загривка полынные стебли, тонкие, белёсые. Росли из кожи, из мышц. Пасть открыта, пена зеленоватая. Глаза мутные, неподвижные.

Бросился. Молча.

Без воя. Без рычания.

Марат прикладом в морду. Хруст. Волк отлетел. На бок.

Поднялся.

Второй бросок сбоку. На Асем.

Асем берцом в рёбра. Хруст. Кости тонкие, ломкие. Не остановился. Пасть к ноге.

Артём ножом сверху. В загривок. Лезвие сквозь шерсть, сквозь кожу, сквозь полынные стебли. Под лезвием хрустнуло.

Из раны — не кровь.

Зеленоватая слизь. Густая. Тёплая. На руке жгла. Не сильно. Как крапива. Потом сильнее.

Волк обмяк. Дёрнулся. Замер. Полынные стебли из загривка дрогнули. Свернулись. Потемнели.

Мёртв.

Артём вытер руку. О штаны. Жжение не прошло.

Через час жжение усилилось. Артём перевернул ладонь. Тыльная сторона. Пятно. Серебристое. Размером с монету. Кожа гладкая, блестящая. Не как кожа. Как полынный лист.

Через два часа с ладонь. Серебристое. Гладкое. Границы чёткие.

К утру до запястья.

Серебристая кожа. Не болела. Но — чувствовала. Ладонь ощущала пульс под землёй.

Поднял руку. Своя. Не своя. Рот наполнился слюной.

И молящиеся. За полкилометра. Дыхание чужое, влажное. Артём знал, что они выдыхают. Прямо сейчас. Лбами в землю.

Бутоны пульсировали. Он знал. Не видел, а знал.

Марат увидел утром.

Замер. Посмотрел на руку. На лицо. На руку.

Молча.

Отвернулся. Проверил автомат.

Не сказал ни слова.

Но Артём видел. Палец Марата на предохранителе. Сдвинулся. На миллиметр. И вернулся.

Артём спрятал руку в карман.

Мизинец. Запястье. Кисть.

Пульсировали.

***

День. Или утро. Часов нет. Солнце белое, высокое. Полынь как металлическая стена.

Холм.

Голая серая земля. Ни травинки. Ни полыни. Вокруг кольцом полынный лес. На самом холме ничего. Мёртвая земля. Выжженная. Или отвергнутая.

Бетонная арка. Ступени вниз. Бетон оплавленный. Трещины глубокие, старые. Из каждой полынь. Тонкая. Серебристая.

Камни.

Ержанов закладывал вход. Тридцать лет назад. Камни тяжёлые, неровные. Теперь разбросаны. Не разобраны. Вышвырнуты. Изнутри.

Ближайший в четырёх метрах от арки. Сто килограммов. Может, больше. На нём отпечаток. Пять точек. Как пальцы. Но размер с две ладони. Камень под отпечатком треснул. От давления.

Что-то выходило.

Надписи. Красной краской. Буквы крупные, неровные.

«ВХОД ЗАПРЕЩЁН» — 1987.

Ниже, другим почерком: «ЗАМУРОВАТЬ».

На ступенях слизь. Серебристая. Густая. Подсохшая по краям, влажная в центре. Следы поверх. Босые. Нурланова.

Из входа тёплый воздух.

Дыхание.

Вдох, четыре секунды. Пауза, две. Выдох, четыре. Полынь на трещинах качалась в такт. Мизинец в такт. Жетон на шее горячий, пятно на руке горячее.

Всё одним ритмом. Вдох. Пауза. Выдох.

Гора дышала.

Марат стоял у арки. Автомат опущен. Смотрел вниз. На ступени. На слизь. На темноту.

— Братан, — тихо. — Там... что-то дышит.

Асем у входа. Босые следы отца в слизи. Чёткие. Недельные. Вниз. На каждой ступени по отпечатку. Ровные. Уверенные.

— Əке.

Тишина.

Вдох. Четыре секунды. Пауза. Выдох.

Артём встал на первую ступень. Мизинец горячий. Пятно на руке горячее. Жетон обжигал.

Внизу темнота. И дыхание.

***

Штольня Ш-7.

47 ступеней вниз.

Дыхание.

***

Полигон. Штольня Ш-7. День... 34? 35? Часы мертвы.

Патроны: автомат — 97. ИЖ — 7. Нож.

Мотоцикл — на базе.

Мизинец горячий. Пятно на руке серебристое.

Полынь.

Трое.

Внизу — дышит.

16 — КРАТЕР — РАССВЕТ

Надпись красной краской на бетонной арке, Штольня Ш-7, 1987:

«НЕ ОТКРЫВАТЬ. Е.»

день... день... день

полигон... штольня... ш-7

патроны... нет... нет... есть?... не помню

рука... серебристая... до локтя... выше... выше

... дышит

трое... или двое и... что-то

вниз

***

Первая ступень.

Бетон под подошвой тёплый. Мокрый. Серебристая слизь тонким слоем, как плёнка по молоку. Под ботинком Артёма расступилась. Раздвинулась по сторонам. Пропустила.

Запах ударил сразу.

Не гниль. Не полынь. Что-то третье: сладковатое, тяжёлое, влажное. Осело на языке. Забивало лёгкие. Давило на грудь. На пятой ступени дышать стало тяжело, как через мокрую тряпку.

Артём вёл правой рукой по стене. Серебристой. Левую вытянул в темноту. Пальцы тёплые, гладкие, чувствовали всё. Бетон под ними живой. Трещины. Пульс. Полынные корни, тонкие, как нервы, сетью по всей стене.

Артём чувствовал каждый.

Стены мокрые. Из трещин стебли. Не сухие, не степные — влажные, толстые, маслянистые. Тянулись к серебристой руке. Шевелились. К Артёму тянулись. От Марата за спиной отстранялись.

Шаги за ним. Берцы по бетону. Ровные. Точные.

Асем.

Не сбивалась. Не замедлялась. Левая рука на стене. Правая на ремне ИЖ. Дышала через рот. Мерно.

Асем.

За ней Марат. Замыкающий. Автомат к плечу. Ствол в темноту. Молчал. Не пошутил. Не подколол. Не перескочил на другую тему. Другой Марат. Дышал тяжело. Слизь под его ботинками липла. Чавкала. Не расступалась.

Десятая ступень.

Рука светилась. Слабо. Как ночник. Но хватало на метр, может, два. Серебристый отсвет по стенам.

Надпись на стене. Красная краска, поверх бетона, буквы крупные, кривые, вдавленные — писали пальцами. Тремя пальцами.

«НЕ ОТКРЫВАТЬ. Е. 1987»

Краска потрескалась. Из-под неё серое. Влажное. Пульсировало.

У стены термос. Советский, зелёный. Целый.

Двадцатая ступень.

Дыхание горы громче. В груди. В зубах. Вдох — стены расширяются. На миллиметр. Выдох — сжимаются. Четыре секунды. Пауза. Четыре секунды.

Артём дышал в том же ритме.

Не выбирал. Тело подстроилось. Лёгкие раскрывались на вдохе горы, сжимались на выдохе. Само.

Серебристое ползло.

Предплечье. Локоть. Выше. К бицепсу. Мизинец больше не пульсировал отдельно, растворился. Часть. Не больно. Тепло. Кожа под серебристым чужая, гладкая, плотная. Чувствовала бетон через воздух. Чувствовала полынь — каждый стебель, каждый корень, каждый бутон в стене.

На тридцатой — услышал.

Не ушами. Серебристой рукой. Внизу камера. Круглая. Десять метров. И в камере дыра. Три метра. И из дыры — дыхание. Источник. То, ради чего гора жила.

Слизь на ступенях гуще. Толще. Шевелилась. Под ботинками Артёма раздвигалась, как живое. Под берцами Асем замирала. Под Маратом хватала. Пробовала на вкус.

Марат стволом вниз. Примерился. Не стрелял.

Сорок пятая. Шестая. Дальше.

Площадка.

***

Камера.

Круглая. Десять метров в диаметре. Потолок низкий, два с половиной, давил на затылок. Белая плитка, советская, как в морге. Потрескалась. Под плиткой серое. Пульсирующее. Живое.

Стены дышали.

Вдох — расширялись. Выдох — сжимались. На миллиметры. Но видно. Плитка потрескивала на каждом вдохе: тихо, мелко, как лёд на луже.

Вдоль стен кабели. Толстые, резиновые, советские. Разрушенные приборы. Пульт с мёртвыми циферблатами. Табличка: «Лаб. 3 — Проект Ж. Допуск: спецгруппа».

В центре — дыра.

Три метра. Края не оплавленные. Выросшие. Серая масса гладкая, тёплая на ощупь. Как кожа. Из краёв полынь. Толстая, мокрая, с кулак. Щупальца. Тянулись к потолку. К стенам. К Артёму.

Из дыры воздух. Горячий, влажный, сладковатый. Источник дыхания. Здесь громче. Басовитее. Грудная клетка вибрировала.

На стенах отпечатки. Ладони. Пять пальцев. Размер с две ладони Артёма. Десятки. Вдавлены в плитку, в бетон. Одни старые, бледные, заросшие полынью. Другие свежие. Серая слизь не высохла.

Существа выбирались из дыры. Давно и недавно.

В углу — скелет.

Лабораторный халат, истлевший до нитей. Бейджик: фото неразличимо, текст выцвел. Видно: «Проект Ж. — Лаб. 3». Кости серебристые. Полынь вросла в рёбра, стебли толщиной с палец, плотные, живые. Из черепа стебель. Тонкий. С бутоном. Закрытый.

Бутон пульсировал.

Рядом второй скелет. Военная форма: камуфляж, советский. Без черепа. Автомат рядом, ржавый. Ремень сгнил. Магазин полный.

Автомат — у одного. Дыра в халате — у другого.

Тишина.

Дыхание горы.

***

Шорох.

Снизу. Из дыры. Тихий. Мокрый.

Руки.

Медленно. По краю. Пальцы длинные, серо-зелёные. Покрыты полынью, как корой. Ногти — нет. Вместо них серебристые отростки. Твёрдые. Блестящие.

Первое существо вылезло.

Медленно. Тяжело, пол дрожал. Подтянулось на руках, перевалилось через край. Встало.

Два метра с лишним. Кожа серая, блестящая, как мокрый камень после дождя. Полынь не на теле. Часть тела. Из плеч стебли вместо волос. Из спины листья, широкие, влажные. Лицо узнаваемо человеческое. Но растянутое. Расплывшееся. Лоб широкий. Челюсть тяжёлая. Скулы скруглены.

Глаза.

Серо-зелёные. Не мутные. Хищные. Фокусировались. На Артёме. На Марате. Обратно.

Звук.

Из глотки. Низкий. Утробный. Гул — в полу, в стенах, в зубах.

Второе из дыры. В остатках советской военной формы. Камуфляж, вросший в тело. Ткань стала кожей. Пуговицы под кожей, бугорками. Погон серебристый, полынный. Звёздочка вплавилась в плечо. Лейтенант. Был. Из глотки тот же звук. Басовитый. Голодный.

Третье непропорциональное. Руки до колен. Торс короткий, бочкообразный. Голова маленькая, утопленная в плечах. Вся в полыни. Вся. Где кончалось тело, где начиналась полынь, не понять. Единый организм.

Четвёртое. Пятое. Шестое.

Выбирались быстро. Вставали. Двигались. К ним.

Шесть глоток одновременно. Гул. Пол вибрировал. Плитка на стенах потрескивала.

Не стояли. Не ждали. Шли. Окружали.

Первое к Марату. Он ближе к дыре. Без серебристого. Живой. Пах живым.

Марат: автомат к плечу. Ствол на ближайшее. Палец на спусковом.

Третье быстрее. Быстрее, чем казалось возможным для такого тела. Рука — хлыст. Длинная, серо-зелёная, непропорциональная. Хватка на цевьё. Пальцы сомкнулись. Металл — скрежет. Ремень рванулся, впился в шею. Лопнул.

Автомат на полу. Звон по плитке.

Второй удар в грудь. Открытая ладонь. Марат к стене. Спиной. Хруст. Не рёбра — плитка. Осыпалась. Под плиткой серое, пульсирующее.

Хватка за ногу. Выше колена. Пальцы как тиски. Тащило. К дыре.

— Кет!

Сквозь зубы. Как на мосту в Семее. Тот же звук. Тот же Марат.

— Кет! Кет!

Четвёртое и пятое к Асем. Быстро. Тяжело. Пол дрожал под каждым шагом.

Асем: ИЖ к плечу. Выстрел.

Грохот в замкнутом пространстве оглушил. Звон в ушах. Белый. Плотный. Дробь в грудь четвёртому. В полынь, в серую кожу. Не остановило. Замедлило. Существо дёрнулось. Шаг назад. Шаг вперёд.

Первое и второе к Артёму. Руки вперёд. Пальцы растопырены. Серо-зелёные глаза на серебристую руку.

Артём — нож.

К существу. Три шага. Лезвие в бок, под рёбра. Вошло — как в дерево. Твёрдо. Глухо. Из раны не кровь. Зеленоватая слизь. Густая. На руке жгло. Как крапива. Потом сильнее.

Серебристая рука на плече существа. Рука сама.

Существо замерло.

На секунду. Пальцы разжались. Отпустило Марата.

Остальные пять не остановились.

Четвёртое на Асем. Рука сверху. Асем в сторону. Берцы по мокрой плитке. Проскользнула. Пальцы существа по воздуху. Мимо.

Первое на Артёма. Хватка на левое предплечье. Человеческое. Сжало. Кости хрустнули. Не сломались. Почти.

Третье дёрнулось. Секунда кончилась. Серо-зелёные глаза снова хищные. Нож в боку. Не замечало. Потянулось к Марату.

Хаос.

— Кеттік! — Асем. Крик. К коридору. За пультом.

Артём рванулся. Левая онемела. Серебристая правая оттолкнула первое. Рефлекс. Существо отступило на шаг. На один.

Хватило.

Воздух обжёг трахею — горячий, сладковатый, густой.

Серебристое рвануло.

Бежало. По предплечью мимо локтя, к плечу. К шее. Горячее. Без боли, но Артём чувствовал. Каждое существо. Шесть тепловых пятен у дыры. И ниже — в дыре — ещё. Много. Десятки. Может, больше.

Чувствовал стены. Потолок. Трещины в бетоне. Каждый полынный корень. Длину туннеля за пультом. Поворот через сто метров. Выход через двести.

Шёл.

Марат с пола. Автомат подобрал. Нога правая. Бедро. Три глубокие параллельные царапины от колена до середины бедра. Ткань разодрана. Мясо розовое, мокрое. Кровь быстро. На плитку.

В ране серебристые нити. Тонкие. Как паутина. Из краёв царапин. Шевелились.

Бегом. К коридору за пультом.

Существа следом. Через камеру. Бегом. Пол трескался под ними. Тяжёлые. Массивные.

Асем первая. В коридор. Бетон треснувший. Из каждой трещины полынь. Тёплый воздух навстречу. К поверхности.

Марат за ней. Хромая. Нога подгибалась. Кровь на каждом шаге. Рукав — зубами. Оторвал полосу от куртки. На бегу замотал бедро. Туго. Сквозь ткань серебристые точки. Как звёзды.

Артём последний.

На входе в коридор обернулся. Шесть фигур через камеру. Десять метров. Семь. Пять.

Серебристая рука вверх. К потолку.

Ладонь на бетон. Пальцы в трещину.

Бетон под рукой затрещал. Глухо. Как кость. Трещина побежала от ладони в стороны. Вверх. Вширь. Гул нарастал.

Артём отдёрнул руку. Назад. В коридор.

Потолок осыпался.

Грохот. Пыль. Камни. Бетонные плиты, одна, вторая, третья. Стены дрогнули. Полынь из трещин дёрнулась, свернулась, почернела.

Обвал.

Коридор за спиной завален. Камни, бетон, пыль. Серая взвесь в свете серебристой руки.

Тишина.

Секунда.

Удар. В завал. С той стороны. Глухой. Тяжёлый. Бетон дрогнул.

Ещё один. Сильнее.

Держало. Тонны камня. Тонны бетона. Держало.

Третий удар. Камень на вершине сдвинулся. На сантиметр. Остановился.

Бегом.

Потолок опускался. Пригнулись. Асем почти на четвереньках. Берцы по мокрому бетону. Не жаловалась. Не замедлялась.

Марат хромал. Кровь сквозь повязку капала. Тёмная на сером бетоне. Нога волочилась. Не жаловался.

Серебристое на Артёме по плечу. По шее. К подбородку. Горячее. Чужое. Своё.

Половина тела.

Время — в шагах. Двести шагов. Может, больше. За спиной тишина. Завал держал.

Свет.

Белый. Ослепительный после темноты штольни. Глаза слезились. Руки к лицу. Через секунду — небо. Огромное. Белое. Степное.

И запах.

Полынь. Густая, тяжёлая, маслянистая. И под ней минерал. Камень. Вода. Что-то древнее, тяжёлое, из глубины.

Тишина. Ветер. Полынь шелестела.

Снизу — рёв.

Из-под земли. Шесть глоток. Одновременно. Вибрация. Басовитая, утробная, древняя. В костях. В зубах. В позвоночнике. Земля под ногами дрожала. Камни у арки основного входа подпрыгивали. Мелкие. Полынь вокруг: стебли напряглись, листья задрожали.

Молящиеся не подняли голов. Лбами к земле. Руки вперёд. Как будто привыкли. Как будто каждый день.

Рёв затихал. Медленно. Откатывался вглубь. Под землю. Как волна — обратно.

Дыхание горы. Четыре секунды. Пауза. Четыре секунды.

***

Кратер.

Масштаб.

Десятки видел. Сотни видел. Тысячи — нет. До сих пор нет.

Кольцо. Плечо к плечу. Лицами к воде. От края кратера в три ряда. В четыре. В пять. Молча. Ни щелканья. Ни шарканья. Минеральная тишина. Камень и мёртвая плоть.

Тысячи.

Может, десять тысяч.

Горизонт пустой. Ни одной фигуры. Все здесь.

Вода чёрная. Неподвижная. Ни ряби. Не отражала небо — поглощала свет. Круглая, метров сто в диаметре. Идеальная окружность.

Полынь вокруг кратера серебристая стена. Стебли в обхват. Как деревья. Два метра. Три. Четыре. Листья влажные, тяжёлые, маслянистые. Молящиеся среди них на коленях, вросшие. Полынь из плеч, из спин, из голов. Бутоны пульсировали.

Все в одном ритме.

Четыре секунды. Пауза. Четыре секунды.

Дыхание.

***

У кромки воды. Камень плоский, серый, гладкий.

Нурланов.

Сидел. Босой. Форма выцветшая, бурая. Спина прямая. Культя: полынь из неё серебристая, длиннее, чем на базе. Длиннее, чем три недели назад. Как рука. Пять стеблей, как пальцы. Двигались. Медленно. Сами.

Живая рука из полыни.

Тридцать сухих полукругом за ним. Как свита. Как штаб генерала. Смирно. Неподвижные. Лицами к нему. Не к воде.

Асем увидела.

Замерла. Рука на ремне ИЖ побелела. Побелела и разжалась. ИЖ повис.

Шаг. Ещё один. Быстрее.

— Əке!

Побежала.

Берцы по камню. Его берцы. Стоптанные, 43-й размер, двойной узел.

Нурланов повернулся.

Медленно. Позвонок за позвонком. Шея серая, в трещинах. Из трещин серебристые нити. Лицо худое, обветренное, серое. Скулы острые. Губы потрескавшиеся.

Глаза.

Ясные. Человеческие. Серые, с зеленоватым ободком. Живые.

Узнал.

Рот дрогнул. Не улыбка. Попытка. Губы разомкнулись, не вышло. Сомкнулись. Челюсть напряглась. Мышца на скуле дёрнулась.

Левая рука к дочери. Открытая ладонь. Ладонью вверх. Пальцы дрожали. Человеческие пальцы на человеческой руке.

Правая культя дёрнулась.

К горлу Асем.

Полынные стебли выстрелили. Вперёд. К шее. К яремной. Быстро, как хлыст, как змея.

Нурланов схватил культю левой.

Обеими, левая на правой. Пальцы на полынных стеблях. Сжал. Кости хрустнули, свои. Полынь рвалась из-под пальцев. Стебли — тонкие, серебристые, мокрые — лезли сквозь пальцы. Тянулись.

Скулил.

Не слово. Звук. Из горла. Из живота. Животный. Человеческий. Одновременно. Тонкий, протяжный, как провод под ветром.

Челюсть щёлкала.

Щёлк.

Зубы серые. Стиснуты. Разомкнулись. Стиснуты. Разомкнулись.

Щёлк. Щёлк.

Боролся.

Левая рука белая от напряжения. Мышцы как канаты. Вены чёрные под серой кожей. Полынь из культи билась. Два стебля обвили запястье левой. Тянули. Разжимали пальцы. Один палец разогнулся. Указательный. Левой не хватало.

Асем в двух метрах. Не отступила. Не побежала.

— Əке. Это я. Мен мұндамын.

Кивок. Один. Медленный.

Щёлк.

Слеза.

Одна. По серой щеке. Мокрая. Блестящая. Оставила след, как полынное масло. Серебристый. На серой коже.

Культя обмякла. Полынные стебли свернулись. Медленно. Как пальцы, которые разжимаются. Отпустили запястье. Легли вдоль тела.

Асем к отцу. Присела. Ремень расстегнула, вытянула из штанов. Обмотала культю к телу. Три узла. Туго. Нурланов позволил. Закрыл глаза. Открыл.

Сухие вокруг не двигались. Ни один. Тридцать замерли. Тысячи по краю кратера замерли. Пока он держал. Он — центр. Якорь.

Генерал.

***

Нурланов не говорил.

Показывал. Жестами. Левой рукой, медленно, точно. Правая культя привязана ремнём к телу.

Камень. Поднял левой. Серый, плоский, с ладонь. Показал Артёму. Бросил в воду.

Плюх. Круги. Разошлись. Затухли.

Ничего.

Культя дёрнулась под ремнём. Стебли напряглись. Асем положила ладонь на узел. Нурланов кивнул.

Полынь. Обломил стебель с культи. Дёрнулся — больно, видно по лицу. Челюсть стиснул. Показал стебель. Бросил в воду.

Вода не плеснулась.

Двинулась.

Вся поверхность. Одновременно. Как кожа. Как тело, по которому пробежала дрожь. Рябь не от броска. Изнутри. Снизу. Из глубины.

Вода реагировала на полынь.

Нурланов обвёл рукой.

Воду. Полынь вокруг кратера. Сухих тысячи, молча, плечо к плечу. Штольню за спиной, в холме. Серебристую руку Артёма. Себя. Культю.

Всё.

Обвёл рукой — всё.

Показал на Артёма. На серебристое, по плечу, по шее, по подбородку. Показал на воду. Показал на себя.

Нурланов молчал.

***

Артём к воде. На колени. Камень тёплый, гладкий. Серая кромка, серебристая слизь.

Наклонился.

Отражение.

Его лицо. Худое, обветренное, щетина. Глаза тёмные, запавшие. Серебристое по шее, по подбородку. В отражении видно то, что не видишь на себе. Граница чёткая. Кожа. Серебристое. Кожа. Половина. Ровно.

Отражение не моргнуло.

Артём моргнул. Рефлекс. Глаза открылись.

Отражение смотрело. Неподвижно. Глаза открыты. Те же глаза. Его глаза.

Секунда.

Две.

Три.

Отражение моргнуло. Само. Не в такт.

Артём замер.

Отражение повернуло голову. Медленно. Влево. Подбородок мимо плеча. Дальше, чем Артём повернул бы. Артём не поворачивал. Стоял на коленях. Руки на кромке.

Отражение смотрело куда-то.

Не на Артёма. Мимо. Вглубь. В чёрную воду за его плечом. Или за Артёма — туда, откуда пришёл. Или вниз. На дно.

На дне что-то.

Отражение видело. Артём — нет.

Отражение вернуло голову. Медленно. В центр. Смотрело в глаза.

Не моргало.

Артём отшатнулся. Ладони на камне. Мокрые. Вода на пальцах тёплая. Пульсировала. В такт земле. В такт дыханию горы.

Четыре секунды. Пауза. Четыре секунды.

***

Ночь.

Костра нет. Земля тёплая. Полынь вокруг серебристая в лунном свете. Стебли неподвижные. Тяжёлые. Горечь висела в воздухе, густая, тёплая. Лунный свет на чёрной воде. Не отражался — тонул.

Марат на камне. Спиной к валуну. Нога вытянута. Повязка промокла. Тёмная. Под тканью серебристые нити. Гуще. Виднелись сквозь ткань, блестели. Как звёзды. Как созвездие на бедре.

Лицо серое. Не от луны. От боли. От потери крови. От серебристого в ране.

Артём рядом. Молча.

Серебристое по плечу, по шее, по подбородку. Половина тела. Граница. Не болело. Пульсировало. В такт земле. В такт воде. В такт полыни. В такт дыханию горы.

Асем с отцом. У воды. Нурланов сидел на камне. Культя привязана ремнём. Асем привязала. Туго. Три узла. Иногда дёргалась. Ремень держал.

Левая рука на плече дочери.

Тихо.

Луна. Полынь. Тысячи фигур кольцом. Молча. Неподвижно.

Марат встал.

Хромая. Нога подогнулась. Выпрямилась. Тяжело. Упёрся в валун. Поднялся.

— Братан.

Тихо. Голос хриплый, чужой, севший.

— Мне назад. Пока могу.

Артём посмотрел на него. На ногу. На повязку. На серебристые точки сквозь ткань.

Марат посмотрел на Артёма. На серебристое. На шею. На подбородок. На половину лица, где серебристое подбиралось к скуле.

Пауза.

— На лестнице — снял предохранитель.

Тихо. Почти шёпот. Не шёпот — голос, из которого вынули силу.

— Стоял за тобой.

Тишина.

Дыхание горы.

— А потом ты перестал дышать. И я понял — поздно.

Дыхание горы.

Артём не ответил. Не кивнул. Не отвёл глаза. Стоял.

Кулак.

Марат: кулак вперёд. Костяшки горячие, живые. Человеческие. Мелкая дрожь от боли, от усталости, от ночного холода.

Артём кулак к кулаку. Костяшки к костяшкам. Серебристая рука к человеческой.

Секунда. Две.

Марат развернулся. Хромая. Тяжело. Автомат на плече. Подобрал на площадке. Магазин тот же. Девяносто семь.

Через молящихся. Через полынные деревья. Сухие расступались. Тихо. Как вода вокруг камня. Смыкались за спиной.

Силуэт — маленький, хромающий — в серебристой полыни. Меньше. Меньше. Тонул в стеблях.

Не оглянулся.

***

Рассвет.

Первый свет розовый. Тонкий. По краю степи. Потом белый.

Артём, Асем, Нурланов. У кратера.

Тысячи мёртвых вокруг.

Тишина.

Нурланов показывал. Всё утро. Левой рукой на воду. На полынь. На горизонт. На Артёма.

Всё — одно.

Полынь пахла острее на рассвете. Горькая, маслянистая, тёплая. Ветер нёс её запах от кратера — к степи.

Асем рядом с отцом. Ремень на культе. Иногда дёргалась. Полынные стебли напрягались. Ремень держал.

Левая рука на плече дочери. Пальцы неподвижные. Тёплые. Человеческие.

Серебристое на Артёме замерло.

Не росло. Не отступало. Половина. Граница. Дальше не шло.

Жетон на шее тёплый. Не раскалённый. Тёплый. Как рука. Как земля. Как вода.

ЧЕРНОВ А.С.

Буквы выбитые. Чёткие. Советские. Двадцать лет. Столько буквам.

Стоящие не нападали. Полынь пропускала.

Артём стоял у воды. Асем с отцом. Нурланов: культя привязана, глаза ясные, рот не открывается.

Владивосток. Хотел доехать до Байкала. Давно. В другой жизни.

Полынь серебристая. Живая.

Рассвет.

***

полигон...кратер

день...какой

патронов

полынь

...полынь

...полынь

не один