Жуков 8. Холодная война

Глава 1

Самолет шел на высоте одиннадцати с половиной тысяч метров. За бортом было минус сорок, но в кабине, благодаря системе обогрева, сохранялась приемлемая температура. Внизу, сквозь разрывы в облаках, мелькали огни рыбацких судов и маяков на побережье Дании.

Экипаж работал молча. Командир «Летающей крепости» — полковник Гаррисон — держал штурвал, поглядывая на приборы. Рядом с ним сидел второй пилот, капитан Уильямс. Штурман, лейтенант Стивенсон, прокладывал курс по карте, сверяясь с компасами.

— Через пятнадцать минут входим в воздушное пространство ГДР, — доложил Стивенсон.

— Понял, — ответил Гаррисон. — Проверьте связь. Радист, включить активный режим, но ничего не передавать. Только слушать.

— Есть, сэр.

Радист настроился на общую частоту. В наушниках послышались переговоры датских и шведских диспетчеров. Слышалась также русская и французская речь. Экипаж молча вслушивался в эфир, пытаясь уловить признаки того, что их заметили.

В три ноль ноль самолет пересек линию побережья. Внизу, в темноте, угадывались очертания Штральзунда — хаос темных пятен среди белой равнины. Самым большим темным пятном было море. Гаррисон взял микрофон.

— Всем внимание. Мы над территорией ГДР. Включаем пассивный режим. Никаких радиопереговоров до особого приказа.

Оператор радиолокационной станции ПВО ОКС в окрестностях Берлина заметил цель в три ноль семь. Она двигалась с запада на северо-восток на высоте более одиннадцати километров. Полковник Серегин, командир зенитного полка, подошел к оператору.

— Неопознанная цель, товарищ полковник, — доложил тот. — Высота — одиннадцать пятьсот. Скорость — около четырехсот километров в час. Курс — на Берлин. На вызовы не отвечает.

— Это то, о чем предупреждал генерал, — пробормотал Серегин. — Передайте в штаб, что над территорией ГДР обнаружен неопознанный самолет. Высота — одиннадцать километров пятьсот метров. Опознавательных сигналов не передает. Движется в нашу сторону.

— Есть, товарищ полковник, — откликнулся связист.

Командир «В-17» полковник Гаррисон вздрогнул, услышав в наушниках голос, говорящий по-русски, а затем по-английски. Почти всю войну он провел на базе ВВС в Саффолке и ни разу противник не обращался к нему, пусть и не лично.

— Внимание, неопознанный самолет! Вы находитесь в воздушном пространстве Германской Демократической Республики. Немедленно покиньте зону.

Радист переключил частоту, чтобы ответить.

— Говорит борт «Глория-сорок два», принадлежащий компании British Overseas Airways Corporation, совершающий коммерческий рейс из Стокгольма в Лиссабон. Мы сбились с курса из-за технических неполадок.

В ответ — тишина. Потом тот же голос произнес:

— «Глория-сорок два» ваш пролет через воздушное пространство ГДР не согласован. Повторяю, немедленно покиньте зону.

Гаррисон покачал головой.

— Они не верят нам.

— Что будем делать, сэр? — спросил Уильямс.

— Продолжать полет. Нам нужно пройти над Пенемюнде.

В этот момент его перебил радист:

— Сэр, на экране радара неопознанная цель. Скорость — около восемьсот километров в час. Она нас догоняет.

Гаррисон посмотрел на серый блин радарного экрана. На нем действительно мигала быстро перемещающаяся отметка. Что это? Ни у англичан, ни у датчан таких машин не было. Неужто русские преподнесли очередной сюрприз?

Через несколько минут неизвестный борт поравнялся с американским. Это был новый советский высотный перехватчик, неизвестной американцем модели.

Командиру «коммерческого самолета» не откуда было знать, что это был "Су-7" с ракетным ускорителем, созданный конструкторским бюро Сухого.

Он мог подниматься до 12 000 метров и развивать скорость до 750 километров в час. Пилот истребителя, майор Громов, увидев цель в непосредственной близости, доложил на землю:

— Цель вижу. Иду на сближение. Запрашиваю разрешение на предупредительный огонь.

— Разрешаю, — ответили ему с КП ПВО, — но сначала попробуйте еще раз установить голосовой контакт.

Громов переключил радиостанцию на общую частоту.

— Неопознанный борт, это истребитель ВВС СССР. Немедленно покиньте воздушное пространство ГДР. Вы будете атакованы, если не подчинитесь.

Гаррисон услышал голос в наушниках. Он посмотрел на Уильямса, потом на Стивенсона.

— Кажется, они серьезно, — сказал он.

— Что прикажете, сэр? — спросил Уильямс.

Полковник вздохнул.

— Разворачиваемся, — сказал он. — Идем на базу.

Он начал разворот, и в этот момент истребитель прошел рядом с «В-17», ослепив пилотов вспышкой сигнальных огней. «Летающая крепость» медленно легла на обратный курс. Истребитель сопроводил «В-17» до границы воздушного пространства ГДР.

Когда самолет пересек линию побережья, Громов доложил:

— Цель покинула зону. Возвращаюсь на базу.

— Вас понял. Возвращайтесь. Благодарю за службу.

Москва, Кремль. 1 января 1942 года.

В семнадцать часов меня снова вызвали в Кремль. Я успел выспаться, понимая, что разговор с вождем будет серьезным и вести его надо было на свежую голову. Сам Верховный выглядел как огурчик.

Вместо парадного кителя с маршальскими погонами и орденами, на нем был скромный повседневный френч. Он пригласил меня за стол. Миловидная девушка принесла нам чаю с разными сластями, среди которых оказались и мои любимые карамельки «Гусиные лапки».

— Война окончена нашей победой. Это факт, — заговорил вождь, помешивая ложечкой в стакане, — однако победа — не самоцель. Теперь мы должны удержать то, что завоевали.

Я молчал, ожидая продолжения, тихонько прихлебывая чаек и стараясь не громко хрустеть карамельками.

— Германия у нас в руках, — продолжал хозяин кабинета, — но это только начало. Мы должны создать вокруг наших границ пояс безопасности. Государства Восточной Европы должны стать нашими союзниками. Не просто нейтральными по отношению к нам государствами, а нашими горячими сторонниками, которые будут стоять с нами плечом к плечу, если Запад решит проверить нас на прочность.

Он умолк, тоже обратившись к чаю. Я понял, что эта пауза, по сути, приглашение мне высказаться, поэтому отставив свой стакан в сторонку и собравшись с мыслями, я неторопливо заговорил:

— Если я правильно вас понял, товарищ Сталин, речь идет не о заключении отдельных договоров о военном сотрудничестве, а о создании единого антибританского и антиамериканского военного блока.

— Точнее будет сказать — антиимпериалистического, — поправил меня вождь, — но исключительного оборонного. Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути…

— Для этой цели необходимо не только и не столько военное сотрудничество, сколько политическое единство.

— Об этом можете не беспокоиться, товарищ Жуков, — отозвался Сталин.— Этим вопросом занимается Политбюро и наркоминдел.

— Совершенно с вами согласен, товарищ Сталин, — откликнулся я, — я лишь хотел сказать, что с буржуазными армиями нам не по пути. Как показали предвоенные события, верить господам капиталистам, занимающих в европейских странах высшие посты, нельзя. Тем более, в такой деликатной сфере, коей является создание оборонительного союза.

Сталин пристально посмотрел на меня.

— Времени у нас мало, — сказал он. — Запад не будет ждать. Американцы уже начали зондировать нашу оборону в Германии. Они засылают разведчиков, пытаются прощупать слабые места. Мы должны быть готовы к тому, что они попытаются перетянуть на свою сторону кого-то из наших новых союзников, а скорее всего — всех.

— Для того, чтобы противостоять этому, нужна не только армия, — ответил я. — Нужна система, которая сможет противостоять их влиянию. Общая разведка, координация военных планов, единые стандарты вооружений. Если каждая страна будет действовать сама по себе, мы не сможем удержать Восточную Европу.

— Правильно, — кивнул Верховный. — Поэтому мы и должны создать военный союз. Не просто договор о дружбе и взаимопомощи, а полноценный оборонительный блок. Объединенное командование, общие штабы, способные проводить совместные учения. Чтобы любой, кто решит напасть на одну из наших союзных стран, знал, что он столкнется с организованной силой всех социалистических стран.

Он помолчал, потом спросил:

— Сколько дивизий нам потребуется разместить в Польше, Чехословакии, Венгрии, чтобы гарантировать их безопасность?

Я отхлебнул из чашки, чтобы дать себе время подумать.

— Если понимать оборону по старинке, товарищ Сталин, то в каждой стране придется держать по полноценной армии, включая авиационные группы и части ПВО. Это будет стоить дорого.

— А если — не по старинке? — спросил вождь.

— Если не по старинке, товарищ маршал, то нужно вкладывать силы и средства не только в содержание крупных воинских формирований в Восточной Европе, но и в развитие новых систем вооружений. Атомная бомба Курчатова в сочетании с ракетами Королева, превратиться в грозное оружие, способное охладить пыл любого агрессора. Следовательно, надо развивать эти системы вооружений, включая создание новой реактивной авиации и нового военно-морского флота.

— А вот это давайте обсудим подробнее, — предложил хозяин кабинета.

Разговор длился больше часа. Мы обсуждали не только перспективные виды вооружений, но и размещение войск в странах Восточной Европы, создание единой системы ПВО, стандартизацию вооружений, подготовку офицерских кадров из числа союзников и так далее.

Лондон, здание Королевского общества естествоиспытателей, зал заседаний. 3 января 1942 года.

В просторном зале с высокими окнами, куда заглядывало лишь серое лондонское небо, собрались физики, химики, инженеры и военные чиновники. В центре длинного стола, покрытого зеленым сукном, лежали папки с отчетами, карты и принципиальные схемы.

В воздухе витал запах дорого кнастера и общего напряжения. Все знали, что война в с нацизмом Европе, которая только что закончилась, вполне способна перерасти в новое противостояние, на этот раз с СССР, чья мощь многократно усилилась.

Заседание открыл сэр Джон Андерсон, лорд-президент Совета, в чьем ведении находился проект «Трубные сплавы» (Tube Alloys) — британская атомная программа. Рядом с ним сидел Джеймс Чедвик, физик, открывший нейтрон, теперь отвечавший за техническую часть проекта.

Остальные участники совещания, такие как Марк Олифант, Рудольф Пайерлс, Патрик Блэкетт, Джон Кокрофт, Фрэнсис Саймон, начинали эту работу еще в 1940 году и так и не смогли довести ее до стадии, когда бомба перестала бы считаться теорией.

— Джентльмены, — начал Андерсон, — мы собрались, чтобы подвести итоги нашей работы и решить, что делать дальше. Мы знаем, что русские уже близки к созданию атомного оружия. Известно нам и то, что американцы также не сидят сложа руки. Мы должны понять, где находимся мы и что мы можем предложить его величеству королю Георгу VI.

Он сел на свое место. Слово взял Чедвик.

— Я коротко изложу основные выводы, — сказал он, открывая папку. — В марте 1941 года комитет MAUD представил окончательный отчет. Мы пришли к выводу, что создание атомной бомбы возможно и что она может быть готова к концу 1943 года. Бомба, содержащая около двадцать пять фунтов или примерно одиннадцать килограмм активного материала, будет эквивалентна по разрушительной силе тысяче восьмистам тоннам тротила. — Открыватель нейтрона сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. — Мы рекомендуем продолжать работы с высшим приоритетом. Завод по производству одного килограмма урана-235 в день обойдется примерно в пять миллионов фунтов стерлингов и потребует квалифицированной рабочей силы. Мы также рекомендуем сотрудничать с американцами, которые уже начали свою программу под кодовым названием «Манхэттенский проект».

Блэкетт, известный своим скептицизмом, поднял руку. Чедвик кивнул ему.

— Я не уверен, что бомба так необходима, — сказал немолодой ученый. — Мы не знаем, насколько эффективно она будет работать. Мы не знаем, сможем ли мы доставить ее к цели. Нам нужно провести больше исследований.

— У нас нет времени на исследования, — возразил ему Олифант. — Если мы не будем действовать быстро, мы отстанем от русских. Мы должны использовать все наши ресурсы и сотрудничать с американцами.

— Правильно! — поддакнул Кокрофт. — Что мы можем сделать без американцев? У нас нет ни ресурсов, ни заводов, чтобы производить уран в нужных масштабах.

Председатель высокоученого собрания поднялся, восстанавливая порядок.

— Мы не можем позволить себе роскошь спорить, — сказал он. — Мы должны определить, что мы можем сделать самостоятельно, а где нам нужна помощь союзников. Мы должны разработать план, который позволит нам сохранить независимость в этой области.

Он повернулся к Саймону.

— Фрэнсис, что вы можете сказать о производстве урана?

Названный ученый поднялся, подошел к доске, на которой были начерчены схемы.

— Мы разработали метод газовой диффузии, — сказал он. — Это самый эффективный способ разделения изотопов урана. Мы провели эксперименты, и они подтвердили нашу теорию. Для промышленного производства потребуется около трех лет и значительные инвестиции.

— Три года — это слишком долго, — сказал Олифант. — Мы должны действовать быстрее.

— Медленно, но верно, — возразил Чедвик. — Мы не можем позволить себе ошибок.

Споры продолжались около часа. Наконец, Андерсон подвел итог.

— Мы продолжим работу по проекту «Трубные сплавы», — сказал он. — Будем сотрудничать с американцами, но сохраним собственный потенциал. Начнем искать пути ускорения работ и привлечения новых специалистов. — Он посмотрел на карманные часы. — На сегодня все. Завтра мы встретимся с представителями Военного кабинета, чтобы обсудить финансирование. И помните, джентльмены, — председатель обвел взглядом присутствующих. — Мы работаем не только ради того, чтобы не остаться безоружными в случае новой войны, но и для того, чтобы будущее Британии было прекрасно.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 6 января 1942 года.

Самолет приземлился на аэродроме Темпельхоф в десять утра. Москва осталась позади — с ее парадами, тостами, семейными радостями и разговорами о будущем. Впереди была повседневная работа. Я сел в машину, и мы с Трофимовым поехали в штаб.

В кабинете меня уже ждал Грибник. У него был вид человека, который сделал то, что от него требовалось, и даже больше. Мне никогда не нравилось, когда у подчиненных такой вид. С таким видом им сразу хочется начать почивать на лаврах.

— Докладывайте, товарищ майор государственной безопасности, — сказал я, снимая шинель.

— Операция по дезинформационному прикрытию работ в Пенемюнде развивается успешно, — начал он. — Канарис, Скорцени и Венк развернули бурную деятельность. Мы используем их как единую группу под моим контролем. Канарис — координатор, Скорцени — исполнитель в части технических вопросов, Венк — связник с немецким подпольем и бывшими военными.

— Они работают по вашему плану, надеюсь? — спросил я, садясь за стол.

— Да, товарищ командующий. Канарис установил канал связи с Гизевиусом в Швейцарии. Через него мы передаем дезинформацию о том, что в Пенемюнде ведутся работы по созданию ракет с дальностью до двухсот километров на основе немецких «Aggregat». Скорцени через свои старые связи в европейском подполье распространяет слухи о том, что русские испытывают новые виды вооружений, но они несовершенны. Венк работает с бывшими офицерами вермахта в лагерях, создавая впечатление, что советская военная администрация не контролирует ситуацию в полной мере.

— Они понимают свое положение? — спросил я.

— Канарис — полностью. Он знает, что его будущее зависит от того, насколько полезной будет информация, которую мы передаем через него. Скорцени и Венк — тоже осознают, что у них нет иного выбора. Каждый из них получил четкие инструкции и выполняет их. Они не просто «играют свою партию», они выполняют наши задачи, но при этом каждый думает, что его роль в этой операции уникальна, что он знает больше других. Это создает у них иллюзию контроля и самостоятельности.

— И они не пытаются связаться с британцами самостоятельно?

— Пытаются, — кивнул Грибник. — Мы это допускаем. Скорцени через старые связи в Швейцарии передает британцам дезинформацию, которую мы ему подбрасываем. Венк, через бывших офицеров вермахта создает впечатление, что в ГДР нацистское подполье поднимает голову. Канарис пишет Гизевиусу пространные письма, надеясь, что тот вникнет в его положение и вытащит из «большевистских застенок».

— И Гизевиус этих писем, разумеется, не получает.

— Разумеется, товарищ маршал. Мы знаем обо всех их контактах. Они думают, что действуют самостоятельно, но на самом деле каждый их шаг под нашим контролем.

— Нельзя исключить, что они попытаются переиграть нас? — спросил я.

— Тогда мы будем знать об этом раньше, чем они успеют пальцем пошевелить, — ответил Грибник. — Каждый из них находится под колпаком. Любой контакт с британцами — под контролем. Любая информация, которую они передают, проходит через нас. Даже если они попытаются предать, мы сможем вовремя пресечь это.

Я затушил папиросу, сказал:

— Хорошо. Продолжайте, товарищ Грибник, но помните, что эти люди — не игрушки. Они опасны, особенно когда им кажется, что они умнее нас.

— Я понимаю, товарищ маршал.

— Кстати, товарищ начальник особого оперативного отдела, а вам не хотелось бы отдохнуть? — спросил я и почти пожалел о сказанном.

А еще я вспомнил о том, что несмотря на то, что этот человек служит под моим началом не первый год, я до сих пор не знаю ни имени его, ни отчества. Да это-то, в общем, пустяк, куда хуже то, что я о нем вообще ничего не знаю.

Глава 2

— Отдохнуть? — Грибник чуть заметно наклонил голову. — Благодарю, товарищ маршал, но работа пока не позволяет.

— Это не вопрос, — сказал я, закуривая. — Это предложение. Вы выглядите усталым.

— Спасибо за заботу, товарищ командующий. Я в порядке.

Я помолчал, глядя на него. Грибник стоял навытяжку, ждал. Я чувствовал, что разговор не закончен, хотя формально все уже сказано, но я не собирался оставлять неясность, когда речь идет о доверии к одному из самых информированных подчиненных.

— Товарищ Грибник, — сказал я, — а ведь я вас совсем не знаю.

Он удивленно посмотрел на меня, спросил:

— В каком смысле, товарищ маршал?

— Вы служите у меня с зимы сорокового. Я знаю вас как отличного профессионала. Знаю, что на вас можно положиться, но понятия не имею о самых обычных вещах, например, откуда вы родом, есть ли у вас семья, чем вы живете вне службы?

Начальник особого оперативного отдела молчал, но по глазам его я видел, что он не ожидал такого поворота.

— Я спрашиваю не из пустого любопытства, — сказал я. — Просто подумал, что мы служим вместе, доверяем друг другу, а по сути — чужие люди.

— Понимаете, Георгий Константинович, — заговорил он, и голос его стал тише, — у нас, у сотрудников органов, так принято. Не распространяться о себе. Даже перед теми, кому полностью доверяешь. Я привык, что люди видят только мою должность.

— А я не привык, — сказал я. — Я привык знать, с кем иду в бой.

Грибник помолчал. Потом заговорил:

— Родился я под Рязанью. Отец — рабочий, мать — домохозяйка. В школе учился хорошо, потом пошел в органы. Двадцать лет прослужил. Семья — жена, сын. Сын — военный летчик. Воевал, теперь служит в авиаполку, расквартированном в Белграде. Жена сейчас в Москве.

— Не хотите перевести сына служить в Германию? — спросил я.

— Не согласится. В полку у него друзья, вместе немца били, — ответил он. — Да и он у меня терпеть не может всякой протекции.

— Хорошо. Берегите себя, товарищ Грибник, — сказал я. — И семью.

— Спасибо, товарищ маршал.

— Вы свободны.

Он козырнул, развернулся и вышел, имени, отчества да и настоящей фамилии своих так и не назвав. Понятно, что я мог бы сделать запрос в соответствующие инстанции, но зачем лезть в дела контрразведки без особой надобности?

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 7. 12 января 1942 года.

Допросная комната не отличалась ни комфортом, ни просторностью. Да и обстановочка не располагала к задушевным беседам. Стол, два стула, тусклая лампа под потолком, зарешеченное окно, выходящее во внутренний двор.

Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел напротив бывшего генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля. Тот хорохорился, стараясь не сутулится и не суетиться, лишь время от времени поправлял очки, выданные вместо монокля.

На столе лежала папка с личным делом «гр. Кейтеля В. 1882 г. р.». Следователь по одной вынимал из нее то выдержки из протоколов предыдущих допросов, копии приказов, подписанных подследственным.

— Подследственный Кейтель, — начал Семенов на хорошем немецком, — я хочу задать вам несколько вопросов о структуре верховного командования вермахта и о вашей роли в планировании операций на Восточном фронте.

— Я готов ответить на все ваши вопросы, господин следователь.

— Гражданин следователь, — поправил тот. — Итак, начнем… Вы подписывали директиву № 21, известную как план «Барбаросса»?

— Да, гражданин следователь, — ответил Кейтель после паузы. — Как начальник штаба верховного командования вооруженных сил я ставил свою подпись под этим документом.

— И вы знали, что эта директива предусматривала нападение на Советский Союз в нарушение пакта о ненападении от 23 августа 1939 года?

— Разумеется.

— Вы также подписывали директиву о применении военной подсудности в районе развертывания операции «Барбаросса» от 13 мая 1941 года и директиву об обращении с политическими комиссарами от 6 июня 1941 года. Подтверждаете ли вы это?

— Да, я подписывал эти документы. Это были приказы фюрера. Исполнять их было моим долгом.

— Вашим долгом? — переспросил следователь. — Вы подписывали приказы о расстреле заложников, о сожжении деревень, об уничтожении военнопленных. Это тоже было вашим долгом?

Кейтель молчал. Сказать ему было нечего. Если бы ему дали возможность посоветоваться с адвокатом, тот бы помог выстроить линию защиты, но русские сказали, что адвокаты будут только на суде, так что приходилось выкручиваться самому.

Семенов открыл другую папку.

— Я хочу зачитать вам один документ, — сказал Семенов, беря другой листок. — Это приказ от 7 августа 1941 года, подписанный вами. Цитирую: «За каждого убитого немца должно быть расстреляно от пятидесяти до ста коммунистов». Ваша подпись?

— Это был приказ фюрера, — сказал подследственный. — Я лишь исполнял его.

— Вы исполняли приказы, которые вели к массовым убийствам мирного населения. Расскажите мне, как вы понимали свою роль в этом.

— Я был солдатом, — ответил Кейтель. — И выполнял свой долг.

— Это я уже слышал, — отмахнулся полковник госбезопасности и добавил по-русски: — Придумали бы чего-нибудь поновее.

— Простите? — не понял подследственный.

— Вы знали о концентрационных лагерях? — скучным голосом осведомился следователь. — О массовых убийствах?

— Я слышал о них, — ответил Кейтель, — но не имел к этому прямого отношения. В мои обязанности входила организация военных операций.

— Вы знали о том, что происходило в лагерях? — повторил Семенов.

— Я не хочу отвечать на этот вопрос, — сказал Кейтель.

— Вы знали, что уничтожались мирные жители? — продолжал настаивать полковник госбезопасности.

— Я не знал.

— Вы лжете, — сказал Семенов. — Существуют документы, подтверждающие, что вы были осведомлены о массовых казнях. — Он взял еще один лист. — Вот протокол совещания от 25 июля 1941 года. Вы присутствовали на нем. Обсуждался вопрос о казни заложников. Ваша подпись присутствует.

Бывший генерал-фельдмаршал опять промолчал. Следователь перешел к делу, задавая конкретные вопросы, связанные как раз с планированием операций и ролью начальника штаба Верховного командования в их проведении.

Кейтель отвечал скупо, иногда уклончиво, но вынужден был признать, что подписывал приказы о расстреле заложников и уничтожении военнопленных, когда не было возможности их содержать.

— Я не хочу оправдываться, — твердил Кейтель, — но солдат обязан выполнять приказы вышестоящих.

— Преступные приказы, — стоял на своем Семенов.

Бывший генерал-фельдмаршал совсем пал духом. Он чувствовал, что выкрутиться ему не удастся при всем старании. Этим русским неведомы правила, принятые в цивилизованном обществе. Они будут твердить свои заклинания, а потом повесят, как бродягу.

Тироль, Австрия, окрестности города Лаутербах. 14 января 1942 года.

Дорога петляла среди заснеженных гор. Машина шла медленно — колеса то и дело буксовали на обледенелых участках. Мы с Грибником сидели на заднем сиденье, глядя, как за окном проплывают верхушки сосен, покрытых снежными шапками.

Впереди, в двух грузовиках, ехала охрана — двадцать человек, автоматчики, саперы, специалисты по вскрытию хранилищ. Конечно, они могли бы справиться и без меня, но меня разбирало любопытство. Да и отвлечься надо было от дел, хоть немного.

— Борман указал точное место? — спросил я, не отрывая взгляда от гор.

— Да, — ответил Грибник, сверяясь с картой. — По его словам, вход в шахту находится в трех километрах от деревни, в ущелье, которое местные называют «Волчьей пастью». Там нацисты построили подземный склад. По документам, он числится как склад боеприпасов.

— А по факту?

— По факту — там золото, валюта, произведения искусства. Борман уверяет, что туда свозили ценности из музеев, частных коллекций, банковских хранилищ со всей Европы.

— Ну что ж, посмотрим, не обманул ли нас партайгеноссе.

— Вряд ли, — сказал Грибник. — Он надеется выторговать себе жизнь.

Машина остановилась у заснеженного леса. Дальше дороги не было. Мы вышли, подошли к краю обрыва, откуда открывался вид на небольшое ущелье. В бинокль был хорошо виден вход в штрек, запертый массивными железными воротами, полузанесенными снегом.

Саперы уже спустились вниз. Немцы могли не просто заминировать подходы, а устроить разные пакости. Через полчаса Грибник получил доклад от командира группы, что вход разминирован. Замок — сложный, но его вполне можно вскрыть.

Я дал добро. Замок вскрыли. Саперы проникли внутрь, чтобы снять растяжки и разные мины-ловушки, на которые фрицы были горазды. Так что прошло еще полчаса, пока командир саперов доложил, что проход расчищен.

— Спускаемся, — сказал я.

Мы пошли по узкой тропе, пробитой в снегу. Снизу ворота впечатляли еще больше, чем издалека. Похоже, это был штрек, который использовали для прокладывания транспортного тоннеля. Тяжелые створки были полуоткрыты. Внутри пахло сыростью и бетоном.

— Свет, — скомандовал Грибник.

Несколько прожекторов осветили длинный коридор, уходящий вглубь. Стены были бетонные, а пол ровным, похоже, заасфальтированным. Мы прошли метров пятьдесят, пока не уперлись в еще одну дверь, на этот раз с сейфовым кодовым замком.

— Борман показал, что код записан в его блокноте, — сказал Грибник.

— У вас есть этот блокнот?

— Да.

Через несколько минут замок щелкнул. Дверь медленно отворилась. Внутри было темно. Грибник включил фонарь и направил луч вперед. Я увидел первое, что бросилось в глаза — ряды деревянных ящиков, аккуратно расставленных вдоль стен.

На них, через трафарет, была аккуратно нанесена маркировка: «Reichsbank», «Museum», «Privatbesitz». Немцы оставались верны себе, все фиксировали и все планировали, ну кроме собственного поражения.

— Вскрывайте, — приказал я.

Саперы подошли к ближайшему ящику, сняли крышку. Внутри лежали слитки золота. Ровные, гладкие, с клеймом Рейхсбанка. Рядом был еще ящик, только широкий и плоский. В нем оказались картины, упакованные в плотную бумагу и холстину.

Грибник осторожно развернул одну. На ней был изображен портрет неизвестного человека в старинном костюме, вероятно, это была работа одного из старых мастеров. Вряд ли фрицы стали бы прятать картины второстепенных художников.

— Полотна, наверняка, украдены, — сказал начальник ООО. — Из какого-нибудь музея или из частной коллекции.

Я кивнул и прошел дальше. В следующих ящиках оказались сокровища, словно из сказки про Али-Бабу — бриллианты, золотые монеты, столовое серебро, иконы, завернутые в ткань. Все это было аккуратно рассортировано и упаковано.

— Полный ассортимент, — хмыкнул Грибник.

— Пересчитайте все, — приказал я. — Составьте опись. Сфотографируйте и под усиленной охраной отправьте в Берлин.

Я вышел из шахты, закурил. Горы вокруг были прекрасны, но я думал о том, что это золото стоило жизни тысячам людей, которые были ограблены нацистами. Эти сокровища были щедро политы кровью невинных. Через два часа Грибник доложил:

— Груз полностью описан. Ящики — двести пятьдесят штук, все целы.

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 12. 14 января 1942 года.

Следующим Семенов допрашивал бывшего генерал-полковника Альфреда Йодля. Этот выглядел бледнее Кейтеля, но тоже старался держаться с вызовом. Полковник госбезопасности игнорировал гордый взгляд битого немецкого генерала.

— Подследственный Йодль, — начал следователь с обычного обращения. — Вы были начальником штаба оперативного руководства верховного командования вермахта. Ваша подпись стоит под многими документами, касающимися ведения войны на Восточном фронте. Подтверждаете ли вы это?

— Да, — ответил тот. — Я занимал эту должность.

— В таком случае объясните мне, как при столь быстром разгроме Германии вы продолжали отдавать приказы о сопротивлении до последнего солдата, зная, что война проиграна?

— Я выполнял приказы фюрера, — завел всю ту же шарманку Йодль. — Передо мною была поставлена задача организовать оборону. Я не знал, что война проиграна, пока не стало слишком поздно.

— Но вы знали, что наши войска уже форсировали Одер? Вы знали, что Познань пала, а Берлин окружен?

— Я знал это, но я не мог отдавать приказы о капитуляции без разрешения фюрера.

— То есть вы предпочли отправить на гибель тысячи немецких солдат, вместо того чтобы отказаться от выполнения приказа, который был не только бессмысленным, но и преступным?

Бывший начальник ОКВ Германии явно не знал, что сказать.

— Вы подписывали приказ о расстреле советских граждан, которые участвовали в патриотическом освободительном движении? — спросил Семенов.

— Да, я подписывал такой приказ, но подчеркивал, что со всеми, кто взят в плен во время боя, следует обращаться именно, как с военнопленными.

— Расскажите подробнее.

— Я приказал, что как с военнопленными следует обращаться со всеми бандитами, которых ловят в гражданской или вражеской форме или с теми, которые сдаются. Это также относится ко всем людям, встреченным в непосредственной зоне боевых действий, они должны считаться пособниками партизанских отрядов, даже если их нельзя уличить в участии в боевых действиях. Бандитов в немецкой форме или в форме союзников вермахта после тщательного допроса следует расстреливать, если их взяли в плен в бою. С перебежчиками, все равно, в какой они форме, следует обращаться хорошо.

— Бандитами вы называете партизан?

— Совершенно верно. Люди, которые с оружием в руках выступали против регулярной немецкой армии.

— А вы не учли, что эти люди патриоты своей Родины, защищавшие свою землю?

— Я не мог этого учитывать, потому что фюрер приказал навести порядок, — ответил Йодль, и его голос дрогнул.

— Вы присутствовали на совещании, где обсуждались планы уничтожения советских военнопленных. Подтверждаете?

— Да, я присутствовал на этом совещании.

— И вы не возражали против этих планов?

— Я не мог возражать, — сказал бывший генерал-полковник. — Это был приказ фюрера.

— Вы знали, что в оккупированных районах проводились массовые расстрелы мирного населения? Вы знали, что создавались концлагеря, в которых гибли тысячи людей?

— Я слышал о них, но не имел к ним прямого отношения. Моей задачей было планирование военных операций.

— Вы лжете, — сказал следователь. — Вот документ, подписанный вами, о казни заложников в Белоруссии. Ваша подпись, датированная 4 августа 1941 года. Вы помните этот приказ?

Йодль опустил голову.

— Да, я помню этот приказ. Это была мера по борьбе с партизанами.

— Это было массовое убийство мирных жителей, — сказал Семенов. — И вы это знали.

Йодль сделал вид, что не понимает сказанного, но полковника госбезопасности молчанкой было не пронять, он продолжал допрос, задавая вопросы о роли Йодля в планировании военных операций, о преступлениях нацисткой власти и о его личном участии в них.

— Вы понимаете, что ваши действия привели к гибели миллионов людей? — спросил Семенов в конце допроса.

— Я выполнял свой долг, — сказал бывший начальник ОКВ уже совершенно упавшим голосом. — Я не могу изменить прошлое.

— Никто не может изменить прошлое, — сказал следователь, — но каждый может ответить за свои поступки.

Он закрыл папку. Йодля увели. Своей очереди ожидал уже следующий подследственный — бывший рейхспрезидент так и не состоявшейся республики нацистских выползков, теперь отвечающих на вопросы следователей на Лубянке.

Тироль, Австрия. 15 января 1942 года.

Ночь прошла в напряженной работе. Солдаты и саперы выносили ящики из шахты, грузили их в грузовики. К утру все двести пятьдесят вместилищ были на поверхности — аккуратные, пронумерованные, с описью содержимого.

— Груз полностью готов к отправке, — доложил Грибник, приехав ко мне в деревню, где охрана устроила мне ночлег. — Ящики опечатаны, составлены описи в трех экземплярах. Один остается здесь, два — поедут с грузом.

— Конвой прибыл? — спросил я, затягиваясь.

— Рота внутренних войск НКВД. Грузовики сопровождает бронетранспортер. На связь будут выходить каждый час.

— Поедем, посмотрим.

Прибыв к подготовленной к отправке колонне, я подошел к первой машине, заглянул в кузов. Ящики были не только сложены, но и тщательно принайтовлены внутри кузова. На каждом белели бумажки с печатью особого оперативного отдела ОКС РККА.

— Товарищ маршал, — обратился ко мне его начальник, — я распорядился подготовить еще один такой конвой, ложный.

— Правильно, — сказал я. — Неплохо бы еще отправить с ближайшей станции железнодорожный состав, распустив слухи, что именно на нем повезут сокровища Третьего Рейха.

— Будет сделано, товарищ командующий!

— Не хитрите, товарищ Грибник, вы же наверняка подготовили и этот вариант, — сказал я.

— Виноват, Георгий Константинович!

— Ладно. Отправляйте.

Грибник откозырял и махнул рукой начальнику колонны. Через десять минут грузовики тронулись, сопровождаемые бронетранспортерами. Я стоял на обочине, глядя им вслед, пока последняя машина не скрылась за поворотом.

Мы сели в машину. По пути к аэродрому я думал о том, что это золото — не просто ценности. Это доказательства преступлений нацистов, которые можно будет предъявить на суде. И мы должны доставить их в Москву в целости и сохранности.

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 3. 20 января 1942 года.

Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел напротив бывшего гросс-адмирала Карла Дёница. От бравого моряка, которого Гитлер так внезапно возвысил в последние недели войны, осталась только тень.

— Подследственный Дёниц, — обратился к нему следователь. — Вы были главнокомандующим военно-морским флотом Германии, а затем, после смерти Гитлера, рейхспрезидентом. Я хочу задать вам несколько вопросов о вашей роли в ведении войны на море и о ваших действиях после капитуляции.

Подследственный мелко кивал головой, не столько в знак согласия, сколько от нервов.

— Вы отдавали приказ о неограниченной подводной войне, которая привела к гибели тысяч мирных моряков и пассажиров торговых судов? — спросил Семенов.

— Я отдавал приказы, которые были необходимы для ведения войны, — ответил бывший гросс-адмирал. — Это была война, а не полицейская операция. Мы сражались за выживание Германии.

— Вы сражались за выживание режима, который уничтожил миллионы людей, — сказал полковник госбезопасности. — Вы знали о преступлениях нацистов?

— Я знал о том, что происходило в концлагерях, — сказал Дёниц, — но это не входило в мою компетенцию. В мои обязанности входило ведение военных действий на море. Да и то, в начале войны за это отвечал не я, а гросс-адмирал Редер. Только тогда, когда неудачная операция по блокированию Петербурга с моря, послужила причиной его отставки, я по приказу Гитлера, возглавил военно-морские силы Германии.

— Вы подписывали приказы о потоплении торговых судов нейтральных стран? — снова спросил Семенов.

— Да, я подписывал такие приказы. Это были меры военной необходимости.

— Вы знали, что эти суда перевозили мирных жителей?

— Я не мог знать этого наверняка, — ответил подследственный. — Моя задача была вести подводную войну.

— Уточняю вопрос, — повторил следователь. — Вы понимаете, что ваши действия привели к гибели тысяч невинных людей?

Дёниц помолчал, потом ответил:

— Я несу ответственность за отданные мною приказы, но не несу ответственности за преступления, которые совершали другие. Я не отдавал приказов о массовых убийствах. Я был солдатом и выполнял свой долг.

— Вы были главнокомандующим, — сказал Семенов. — Вы не имеете права ссылаться на приказы, если знали, что они преступны.

Бывший рейхспрезидент поднял голову.

— Я не считал их преступными в то время, — пробормотал Дёниц. — Я полагал, что действую на благо Германии.

— Вы ошибались, — сказал полковник госбезопасности. — И теперь вы должны ответить за свои ошибки.

Допрос длился еще около часа. Семенов задавал вопросы о структуре военно-морского флота, о планах нападения на Советский Союз, о контактах с другими нацистскими лидерами. Дёниц отвечал нехотя, но не отрицал своей роли в ведении войны.

Когда подследственного увели, полковник госбезопасности, убрал папку с его личным делом в сейф и попросил адъютанта принести чаю. Допросы нацистов выматывали сильнее, чем служба в особом оперативном отделе армии. Едва принесли чай, как раздался звонок.

— Полковник государственной безопасности Семенов у аппарата, — произнес он и услышав голос в трубке мгновенно поднялся.

Глава 3

— Добрый день, Лаврентий Павлович! — сказал полковник государственной безопасности в трубку.

— Как проходит следствие, Семенов? — осведомился нарком.

— Веду допросы, товарищ Берия.

— Что говорят?

— В основном ссылаются на то, что они солдаты, выполняли приказы Гитлера и не могли иначе. В общем, жалкие, трусливые гниды, которые врут, как дышат.

— Ясно. Невинные овечки. Кто-нибудь пытается торговаться?

— Нет, товарищ нарком. Им нечего нам предложить.

— Ну, если их тряхнуть как следует, то сразу отыщется, что предложить. Ты с ними поработай, как полагается, Семенов, но без членовредительства.

— Вас понял, Лаврентий Павлович.

— Действуй и докладывай о результатах.

— Есть, товарищ народный комиссар.

В наушнике раздался щелчок. Это Берия положил трубку. Семенов опустился на стул, вытер рукавом проступивший на лбу пот. Нарком требовал результатов, не признаний для суда, а конкретных данных о материально-технических средствах, которыми располагали подследственные, будучи руководителями высокого ранга.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 15 января 1942 года.

Самолет приземлился в Темпельхофе в девять утра. За окнами машины мела поземка. Берлин встречал меня привычным серым небом и мокрым снегом. Через час я уже сидел в своем кабинете, когда Трофимов доложил:

— Товарищ маршал, делегация немецкого управления внутренних дел прибыла. Ждут в приемной.

— Пусть заходят.

Первым вошел в кабинет высокий, худой мужчина в строгом сером костюме, с очками в тонкой оправе, с сединой на висках. За ним — трое помоложе, в такой же скромной одежде. Они остановились перед моим столом, и старший представился.

— Товарищ маршал, я — доктор Эрих Мюллер, начальник управления внутренних дел ГДР. Мои коллеги — доктор Курт Фишер, доктор Ганс Зееберг и доктор Вилли Штольц. Мы хотим обсудить с вами вопросы, связанные с формированием правоохранительных органов нашей республики.

Я указал им на стулья. Они сели.

— Слушаю вас, товарищ Мюллер. Что конкретно вы хотели бы обсудить?

— Нам необходимо укрепить собственные органы правопорядка, чтобы обеспечить безопасность граждан и стабильность в стране. Мы готовим кадры, но нам нужна помощь — юридическая, методическая, материальная. В частности, мы хотели бы получить доступ к архивам Гестапо, а также к документам, связанным с деятельностью нацистской полиции.

Мюллер был одним из тех, кто прошел через подполье и эмиграцию. Ему, коммунисту с 1928 года, участнику гражданской войны в Испании, сотруднику Интернациональной школы Коминтерна в Москве, можно было доверять.

— Архивы находятся сейчас в нашем ведении, — сказал я. — Мы передадим вам копии тех документов, которые могут быть полезны для создания новой полиции, но вы должны понимать, товарищи, что мы не можем отдать вам все сразу. Информация должна быть проверена и систематизирована.

— Мы готовы ждать, товарищ маршал, — ответил Мюллер. — Нам также нужны консультанты по вопросам уголовного права и судопроизводства. Мы хотим создать систему, которая будет основана на принципах законности и справедливости.

— В СССР есть такие специалисты, — сказал я. — Я обращусь в Москву, чтобы их откомандировали вашему управлению. Надеюсь, они помогут вам разработать нормативную базу и организовать обучение кадров.

Курт Фишер, сидевший справа от Мюллера, подал голос:

— Товарищ маршал, мы хотели бы обсудить также вопрос о денацификации. В аппарате управления остались люди, которые работали при нацистах. Мы должны либо уволить их, либо перевоспитать, но у нас нет опыта проведения подобных кампаний.

— Денацификация необходима, — ответил я. — Однако вы правы, тут нужна систематическая работа. Я распоряжусь, чтобы вам выделили группу советников, которые помогут провести чистку аппарата.

— Благодарю вас, товарищ маршал.

Он поднялся. Коллеги последовали его примеру. Мы договорились, что в ближайшее время состоится рабочая встреча, на которой будут уточнены детали взаимодействия. На том и закруглили совещание.

— Товарищ Мюллер, — сказал я, когда они уже взялись за ручки двери. — У меня к вам вопрос. Вы ведь были в Испании?

— Да, товарищ маршал. Сражался в составе интербригады.

— Вам знакомо такое имя «Генерал Дуглас»?

— Разумеется, товарищ маршал.

— Приятно слышать. Ведь под этим именем воевал мой старый друг.

— Боевое братство для нас свято, — сказал глава народной полиции.

Когда они ушли, я закурил. Мюллер, Фишер, Зееберг, Штольц — все это были люди, которые прошли огонь и воду, чтобы строить новую Германию. С ними можно работать. И я знал, что они справятся. Надо им только помочь.

Окраина Берлина, железнодорожная станция Шарлоттенбург. 17 января 1942 года.

Ночь выдалась студеной. Вокруг стояла тьма кромешная, ни одной звезды на небе — только мгла, густая, как кисель, и редкие искры, вырывающиеся из паровозной трубы где-то далеко на соседних путях. Под ногами скрипел мокрый, липкий снег.

Полицайгаупткомиссар Вебер стоял у головного вагона, вглядываясь в темноту. Ему было зябко, но он не переминался с ноги на ногу — не хотел показывать подчиненным, что тоже мерзнет. Хотелось курить, но на таком сырости трубку не раскуришь.

Вдоль состава, от вагона к вагону, переходили двое полицейских, обервахмистр и вахмистр, оба старые подпольщики. Полицейские звания для них были в новинку, но свой долг они готовы были исполнить до конца.

— Шульце, — окликнул Вебер своего заместителя, — который час?

Низкорослый полицайоберкомиссар Шульце поднес к глазам фосфоресцирующий циферблат наручных часов.

— Два часа двенадцать минут, товарищ полицайгаупткомиссар.

— До смены еще больше часа. Пусть люди не дремлют.

— Они не дремлют, — ответил Шульце. — Слишком холодно.

И тут из леса за станцией раздались выстрелы. Автоматная очередь прошла над головой Вебера, сбив шапку с одного из патрульных. За нею последовала еще одна, уже с другой стороны. Кто-то крикнул по-немецки, но Вебер не разобрал слов.

В следующую секунду на станции взвыла сирена. Это означало, что вскоре здесь будет патруль внутренних войск НКВД, но это «скоро» может занять минут пять, десять, а неведомый враг вот он и его нельзя подпустить к вагонам.

— Тревога! — заорал Вебер, сдергивая с плеча автомат. — Занять оборону!

Из леса высыпали фигуры в белый маскхалатах, которые на фоне снега выглядели, как привидения. Человек сорок, не меньше. Двигались они слажено и полицайгаупткомиссар понял, что это эсэсовские недобитки, а не просто налетчики.

— Плохо дело, — буркнул он Шульце, падая на снег. — Недобитки.

— Огонь! — рявкнул полицайоберкомиссар. — Не подпускать к вагонам!

Полицейские — их было около тридцати — залегли вдоль состава. Стали отвечать. Огонь был не слишком точным, но плотным. Нападавшие попытались зайти с фланга, но их встретила очередь с бронетранспортера, который только что подошел с тыла.

— Шульце! — сказал Вебер, когда стрельба на мгновение стихла. — Возьми трех человек — обойди их с правого фланга. Не дай прорваться этой сволочи!

Шульце кивнул и исчез в темноте. Бой длился минут пять, не больше, но они показались полицайгаупткомиссару вечностью. Нападавшие пытались прорваться к составу, полицейские новой социалистической Германии раз за разом отбивали атаки нацистских недобитков.

На шестой минуте подоспели бойцы ВВ НКВД. Почувствовав, что защитники состава получили подкрепление, нападавшие начали отходить в лес. Отпускать их было нельзя. Вебер приказал преследовать недобитков, но те словно растворились в сырой метельной мгле.

Правда, не все. На снегу остались лежать двенадцать человек в маскхалатах. У некоторых были смертельные огнестрельные ранения, а вот трое были сравнительно легко ранены, но не могли самостоятельно передвигаться. Поэтому им перерезали горло. Свои же.

Полицайгаупткомиссар считал свои потери. Из полицейских были убиты двое — молодой полицайунтервахмистр и пожилой кандидат. Вебер наклонился над каждым на мгновение, чтобы прикрыть глаза.

— Унесите их, — сказал он полицайоберкомиссару, который уже вернулся. — И сообщите родным.

Он подошел к вагонам. Брезент был пробит в нескольких местах, пули пробили стенки. Придется доложить товарищу полицайрату о том, что вверенный для охраны груз мог пострадать и получить вполне заслуженный нагоняй.

— Доложите в штаб, — сказал он. — Задание выполнено.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 18 января 1942 года.

С утра было тихо. За окном валил снег — крупный и влажный, из тех, что налипает на провода и ветки деревьев. Топилась печь, и воздух в кабинете был сухим и теплым. Я сидел за столом, просматривая сводки, когда дверь открылась, и вошел Грибник.

Он выглядел усталым, но как всегда ни единым жестом не выдавал своего подлинного состояния. Испросив разрешение, снял шинель и фуражку, повесил на вешалку, подошел к столу. Я посмотрел на него, откладывая бумаги.

— Докладывайте, товарищ Грибник.

— Колонна с настоящим грузом прибыла на сортировочную станцию в четыре утра. Все ящики целы, описи совпадают. Отправка в Москву будет произведена сегодня вечером, под усиленной охраной.

— А ложный эшелон?

— Сработал. В два пятнадцать на него было произведено нападение. Около сорока человек с автоматическим оружием. Охрана из народной полиции приняла бой до подхода бойцов НКВД.

— Потери есть?

— С нашей стороны погибли двое. Со стороны нападающих двенадцать убитых, остальные ушли в лес.

— Выходит, народная полиция ГДР справилась.

— Справилась, — сказал Грибник. — Хочу доложить особо, что охраной командовал полицайгаупткомиссар Вебер. Его люди держались стойко, не дрогнули. У них не было боевого опыта — только краткая подготовка, но они воевали как надо.

— Характер груза им был известен?

— Нет, но мне кажется, что это не имеет значения. Главное, что когда началась стрельба, никто из них не побежал. Вебер руководил обороной, а его заместитель, полицайоберкомиссар Шульце, провел фланговый маневр и отсек нападающих от вагонов.

— Это хорошо, — сказал я. — Очень хорошо. Надо, чтобы Мюллер знал, что его люди не подвели. И чтобы другие знали — народная полиция ГДР способна выполнять поставленные задачи.

— Я уже доложил в управление, — сказал Грибник. — Мюллер сказал, что представит Вебера, Шульца и всех бойцов к награде. Погибших — посмертно.

— Полагаю, что будет правильно, если мы их представим и к советским наградам. Я попрошу товарища Маландина составить представления. Главное, что у молодой социалистической немецкой республики растут кадры.

Фултон, Вестминстер-колледж, штат Миссури. 19 января 1942 года.

Зал был заполнен до отказа. Журналисты, политики, профессора, студенты — все они пришли послушать человека, который после поражения в дипломатическом противостоянии с СССР и отставки не утратил своего красноречия.

На сцене, за кафедрой, стоял сам Уинстон Черчилль — грузный, в синем костюме, с сигарой в руке. Неподалеку, в первом ряду, сидел член Сената Трумэн, который сопровождал британского гостя в поездке по Миссури.

Это был не случайный визит. После отставки правительства, в результате поражения лейбористов во внеочередных парламентских выборов в январе 1942 года, Черчилль оказался не у дел. Он отправился в США, где его приняли с почестями.

Колледж в Фултоне пригласил бывшего премьер-министра выступить, и тот согласился, чтобы сказать миру то, что считал важным. Он начал говорить негромко, но его хриплый голос быстро набирал силу.

— Я счастлив, что прибыл сегодня в Вестминстерский колледж и что вы присвоили мне ученую степень. Название «Вестминстер» мне кое-что говорит. Кажется, что я его где-то слышал. Ведь именно в Вестминстере я получил львиную долю своего образования в области политики, диалектики, риторики, ну и еще кое в чем. В сущности, мы с вами получили образование в одних и тех же или схожих учебных заведениях.

Также честь, возможно почти уникальная, для частного лица — быть представленным академической аудитории сенатором штата Миссури. Обремененный множеством различных забот и обязанностей, которых он не жаждет, но от которых не бежит, господин Трумэн присутствует, чтобы почтить своим присутствием нашу сегодняшнюю встречу и подчеркнуть ее значение, дав мне возможность обратиться к этой родственной стране, моим соотечественникам по ту сторону океана, а может быть, еще и к некоторым другим странам.

Сенатор уже сказал вам о своем желании, которое, я уверен, совпадает с вашим, чтобы я в полной мере был волен дать вам мой честный и верный совет в эти беспокойные и смутные времена. Я, разумеется, воспользуюсь этой предоставленной мне свободой и чувствую себя тем более вправе сделать это, что какие бы то ни было личные амбиции, которые я мог иметь в мои молодые годы, давно удовлетворены сверх моих самых больших мечтаний.

Должен, однако, заявить со всей определенностью, что у меня нет ни официального поручения, ни статуса для такого рода выступления, и я говорю только от своего имени. Так что перед вами только то, что вы видите…

Попив воды, отставной премьер-министр продолжал распинаться, всячески восхваляя принимающую сторону, называя Соединенные Штаты самым могущественным государством в мире и так далее. Затем он перешел к запугиванию аудитории:

— Когда намерения злоумышленных людей либо агрессивные устремления мощных держав уничтожают во многих районах мира основы цивилизованного общества, простые люди сталкиваются с трудностями, с которыми они не могут справиться. Для них все искажено, поломано или вообще стерто в порошок.

Стоя здесь в этот тихий день, я содрогаюсь при мысли о том, что происходит в реальной жизни с миллионами людей и что произойдет с ними, когда планету поразит голод. Никто не может просчитать то, что называют «неисчислимой суммой человеческих страданий». Наша главная задача и обязанность — оградить семьи простых людей от ужасов и несчастий еще одной войны.

В этом мы все согласны. Наши американские военные коллеги после того, как они определили «общую стратегическую концепцию» и просчитали все наличные ресурсы, всегда переходят к следующему этапу — поискам средств ее реализации.В этом вопросе также имеется общепринятое согласие. Уже образована всемирная организация с основополагающей целью предотвратить войну. ООН, преемница Лиги Наций с решающим добавлением к ней США и всем, что это означает, уже начала свою работу. Мы обязаны обеспечить успех этой деятельности, чтобы она была реальной, а не фиктивной, чтобы эта организация представляла из себя силу, способную действовать, а не просто сотрясать воздух, и чтобы она стала подлинным Храмом Мира, в котором можно будет развесить боевые щиты многих стран, а не просто рубкой мировой вавилонской башни…

Ну и как следует запугав своих слушателей, Уинстон Черчилль перешел к тому, чтобы дать им понять, кто главный враг демократии и всяческих свобод в мире, подобно римскому императору Августу, метнув копье во вчерашнего союзника:

— От Киля на Северном море до Триеста на Адриатике, — произнес он, и его голос зазвучал тверже, — железный занавес опустился на континент. За этой линией находятся все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы. Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София — все эти знаменитые города и население вокруг них находятся в советской сфере влияния…

Далее он заговорил о необходимости сохранения военного потенциала, о важности единства Запада, о том, что только сила может остановить новые агрессии. Он призывал создать союз англоязычных народов, который сможет противостоять советской угрозе.

— Мы не должны уступать ни пяди земли, которую мы освободили, — сказал он.

После речи зал аплодировал стоя. Газеты на следующий день напечатали его высказывания на первых полосах. В Советском Союзе речь была воспринята как объявление холодной войны.

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии. 21 января 1942 года.

Я сидел за столом, просматривая сводки, когда дверь открылась, и вошел Трофимов. Он держал в руках несколько листков бумаги — телеграфные ленты, переданные через шифровальный отдел.

— Товарищ маршал, срочная депеша из Москвы. Только что получен и переведен текст выступления Черчилля.

— Где это он выступал? — спросил я.

— Написано, что в американском городе Фултоне, товарищ маршал. Лекцию читал перед студентами. В прямом эфире.

Я взял листы. Текст был длинным, но я сразу нашел главное. Черчилль говорил о «железном занавесе», который опустился на Европу. Он говорил о том, что советская власть распространяется на Восточную Европу и что Запад должен объединиться против этой угрозы.

Бумаги с переводом были отпечатаны на машинке, кое-где имелись правки от руки. Я дочитал до места, где Черчилль призывал к созданию «братского союза англоязычных народов» и говорил о необходимости противостоять «советской экспансии».

Там было еще про «пятые колонны», про «неограниченную власть политической полиции» и про то, что русские «ничем не восхищаются больше, чем силой, и ничего не уважают меньше, чем слабость» .

Я отложил бумаги и вызвал начальника штаба и начальника особого оперативного отдела. Протянул им депешу. Они ознакомились с ней по очереди, передавая друг другу листы. Наконец, вернули перевод мне.

— Что скажете, товарищи? — спросил я.

— Я скажу, что Черчилль забыл, кто разгромил Германию, — первым откликнулся Маландин. — Забыл, кто стоял у стен Берлина, когда его армии еще сидели на островах и переводили дух после Дюнкерка. Он хочет новой войны? Пусть знает, что мы готовы.

— В любом случае, нам следует насторожиться, — кратко высказался Грибник.

Я подошел к карте. От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике лежали наши союзники. Не оккупированные, не захваченные, а освобожденные. И это была не «советская сфера», это был пояс безопасности, за который мы заплатили кровью.

— Черчилль не у дел, — сказал я. — Он проиграл выборы, и теперь он ездит по Америке и пытается натравить Штаты на нас. Мое мнение таково. Речь Черчилля — это призыв к новой войне. Он называет себя «товарищем по оружию», а сам говорит о «тирании» и «экспансии». Это не просто слова. Это программа эскалации. И нам нужно быть готовыми к тому, что Запад начнет действовать. Железный занавес опустился, как он говорит, но это не мы его опустили. Если уж на то пошло, мы его подняли — чтобы защитить себя от тех, кто снова хочет нас уничтожить. Пусть Черчилль говорит что хочет. Дела говорят громче слов. А у нас есть дела.

— Кстати, о делах, — сказал вдруг начальник особого оперативного отдела. — Я как раз собирался вам доложить о Канарисе, товарищ маршал.

— Что еще затеял этот Старый Лис?

Глава 4

Грибник подошел ближе к столу, положил передо мной тонкую папку. Я открыл ее. Внутри оказалось несколько фотокопий каких-то писем, а также густо исписанный убористым почерком самого начальника особого оперативного отдела ОКВ листок.

— Канарис, — начал он негромко, — продолжает свою игру. Однако в последние дни он начал выходить за рамки тех инструкций, которые мы ему дали.

— В каком смысле?

— Он попытался установить контакт с британским резидентом через своего старого связника в Мадриде. По нашей легенде, адмирал должен был передавать им только ту дезинформацию о Пенемюнде, которую мы ему даем, но он попробовал передать нечто иное. Письмо нами перехвачено. В нем упоминается не только производство ракет в Пенемюнде, но и приведены конкретные данные по нашим дальнобойным ракетам.

— Сильно они отличаются от тех цифр, которые вы ему давали?

— Данные хоть и выглядят достоверно, но к реальности имеют мало отношения, — ответил Грибник. — Например, Канарис упоминает ракету с дальностью полета не триста, а пятьсот километров, а производство таковых в Пенемюнде не планируется.

— Зачем он это делает? — удивился я. — Надеется, что британцы сумеют его вытащить?

— Возможно, товарищ маршал, но есть и другое объяснение. Он мог решить, что мы не достаточно ему доверяем и таким маневром попытался продемонстрировать, что его возможности, как агента, существенно шире.

Я задумался. Канарис был опытным разведчиком и прекрасно понимал, что от него требуется, но он также должен был догадываться, что его ценность, как агента, снижается с каждым днем. И потому изыскивал способы остаться в игре.

— Что планируете с ним делать? — спросил я.

— Пока — наблюдать, — ответил Грибник. — Если он перейдет черту, мы его остановим, но если мы пресечем его поползновения прямо сейчас, то потеряем канал на Испанию. А он может пригодиться.

— Вы считаете, Канарис по-прежнему полезен?

— Да, — сказал Грибник. — Чем больше он передает ложной информации, тем больше ему верят. А веря ему, они верят и нам.

Я закурил, глядя в окно.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть играет, но если он попытается выйти за пределы нами дозволенные, дайте мне знать. Мы не можем позволить ему ставить нас перед фактом.

— Есть, товарищ маршал.

Фултон, Вестминстер-колледж, штат Миссури. 19 января 1942 года.

Зал, где всего несколько часов назад выступал Черчилль, опустел. Стулья сдвинули к стенам, сцену разобрали, громкоговорители замолкли. Где-то в коридорах еще бродили журналисты и зеваки, но здесь, в небольшой комнате рядом с кабинетом ректора, было тихо.

Горел камин, потрескивали дрова. За окнами мела поземка — настоящая миссурийская метель, которая уже второй день не давала проходу ни поездам, ни автомобилям. Даже аэропорт был закрыт.

Черчилль сидел в кресле у огня, развалившись, со стаканом виски в одной руке и погасшей сигарой в другой. Он выглядел уставшим, но довольным — как человек, который только что произнес самое важное слово в своей жизни.

Напротив, в таком же кресле, сидел Гарри Трумэн, член Сената, уроженец Миссури, который еще утром представлял гостя публике. Теперь Трумэн снял пиджак, расстегнул воротник рубашки, ослабил узел галстука и внимательно слушал.

— Вы видели их лица, Гарри? — спросил отставной премьер-министр, глядя на огонь. — Когда я говорил о «железном занавесе»… Они не знали этого термина. Он никому и в голову не приходил, но все эти люди почувствовали правдивость моих слов.

— Они почувствовали страх, — ответил сенатор от штата Миссури. — И это то, чего вы добивались?

— Я хотел, чтобы они поняли, — сказал Черчилль, — что страх — это не самоцель. Главное — бдительность. Вы знаете, как русские относятся к силе? Я узнал это за время общения с ними. Они уважают только силу. И ничего больше.

Трумэн помолчал, глядя на огонь.

— Сталин будет в ярости, — сказал он.

— Конечно, будет, — усмехнулся бывший глава британского правительства. — Я рассчитываю на это. Если Сталин промолчит, значит, мои слова не достигли цели, но он не промолчит. Он ответит, и мир увидит, кто он есть на самом деле.

— А если он ответит войной?

— Сталин не ответит войной, — уверенно сказал Черчилль. — Он слишком умен для этого. Нет, советский лидер будет действовать через сателлитов, через коммунистические партии, через подрывные группы. Поэтому мы должны действовать сейчас, пока он еще не закрепился в Европе. Мы должны показать Сталину, что мы готовы противостоять его экспансии.

Трумэн подошел к камину, взял кочергу и поправил полено.

— Вы говорите о союзе англоговорящих народов, — сказал он. — Это не всем понравится. Люди устали от войны, они хотят мира. Если я выступлю в Сенате и скажу, что мы должны готовиться к новой войне, меня не поддержат.

— Тогда скажите им, что мы должны готовиться к миру, — ответил отставной премьер-министр. — К такому миру, который не будет зависеть от капризов тиранов. Скажите им, что мы должны быть сильными, чтобы быть свободными.

Член Сената США кивнул, возвращаясь в кресло.

— Вы знаете, сэр Уинстон, когда вы говорили о «железном занавесе», я подумал, что это не метафора. Это реальность. Эти страны — Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния — они больше не свободны. Они под контролем Москвы.

— И это только начало, — сказал Черчилль. — Сталин не остановится на Восточной Европе. Он будет двигаться дальше — в Грецию, в Турцию, на Ближний Восток. И если мы не остановим Сталина сейчас, дальше остановить его будет невозможно.

— Я понимаю, — сказал сенатор. — И все-таки следует действовать осторожно. Если слишком громко заявлять о борьбе с Советами, этим можно расколоть страну. Есть те, кто считает, что мы должны сотрудничать со Сталиным.

— Сотрудничать? — Бывший глава британского правительства хмыкнул. — Мы сотрудничали с ним в сорок первом, а вы, американцы, помогали еще с сорокового. И что из этого вышло? Они взяли все, что могли, и еще больше. Сталин ни с кем не сотрудничает — он берет все, что плохо лежит.

Трумэн усмехнулся.

— Вы всегда так категоричны, сэр Уинстон.

— Я реалист, — ответил Черчилль. — И видел слишком много, чтобы верить в добрые намерения коммунистов.

Они замолчали. В камине прогорали дрова. За окнами все так же мела метель.

— Я подумаю над тем, что вы сказали, — сказал наконец член Сената, — но если мы решим действовать, мы должны быть осторожны. Мы не можем позволить себе ошибок.

— Ошибок не будет, — ответил Черчилль. — Если мы будем действовать сообща.

Он поднялся, протянул руку.

— Я уезжаю завтра утром. А вы, мой друг, подумайте над моими словами…

Гарри Трумэн пожал его руку.

— Спасибо, сэр Уинстон. Я сделаю все возможное, чтобы сказанное вами не пропало даром.

Отставной премьер-министр кивнул и вышел, оставив собеседника наедине со своими мыслями. Член Сената США некоторое время сидел неподвижно, глядя на пламя, думая о том, что только президент может позволить себе действовать в указанном гостем направлении.

Москва, внутренняя тюрьма НКГБ на Лубянке, допросная № 4. 20 января 1942 года.

В камере было холодно. Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел за столом, не торопливо раскуривая папиросу. Напротив него, на жестком табурете, ерзал бывший рейхсминистр пропаганды Йозеф Геббельс.

Геббельс был бледен, под глазами у него набрякли мешки. Он осунулся и казался совсем маленьким в своей тюремной одежде. Семенов посмотрел на него, выпустил дым в потолок и начал медленно, почти спокойно.

— Подследственный Геббельс, — сказал он, — вы знаете, почему вы здесь. Вы являетесь подозреваемым по делу о многочисленных нацистских преступлений, но мы должны разобраться и с остальными вашими делами.

Бывший министр имперской пропаганды молчал, опустив голову. В голове его крутились собственные речи, в которых он рассказывал о зверствах большевиков, абсолютно вымышленных, вернее, высосанных из пальца, как и вся пропаганда в гитлеровской Германии.

— Мне нужна информация о финансах вашего министерства, — продолжал полковник госбезопасности. — Где деньги, которые шли на пропаганду? Номера счетов? Какие банки и иные финансовые структуры вы использовали?

Геббельс поднял голову, посмотрел на следователя испуганным взглядом. Такого поворота он явно не ожидал. Поневоле вспомнилась беседа с маршалом Жуковым, который вел себя куда интеллигентнее этого чекиста.

— Это государственная тайна, — ответил бывший министр.

— Вы больше не в Третьем Рейхе, — сказал Семенов. — Вы находитесь под следствием на территории СССР, и обязаны сообщать обо всем, что интересует следствие.

Он взял папку с документами, лежащую на столе, и открыл ее, чтобы Геббельс мог видеть. Внутри лежали выдержки из банковских отчетов и платежных поручений. Понятно, что это была лишь небольшая часть.

— Нам известно о ваших счетах в Швейцарии, — сказал полковник госбезопасности. — Мы знаем, что через министерство проходили миллионы рейхсмарок. Известно нам и о ваших личных вкладах в банках. Если вы не дадите нам полной информации, это будет расцениваться нами как нежелание сотрудничать со следствием.

Геббельс спал с лица еще больше.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — попытался возразить он. — Все деньги были направлены на пропаганду и поддержку режима.

— Вы лжете, — ответил Семенов. — Мы нашли счета, на которых хранятся ваши личные средства. Счета в Швейцарии и Швеции. Ваша жена Магда также имела доступ к этим деньгам. Мы можем проверить все, но я предлагаю вам сотрудничать, чтобы вы могли смягчить свою участь.

— Я скажу, — сказал наконец бывший министр имперской пропаганды. — У меня есть сведения о счетах и о некоторых активах министерства, которые были переведены в нейтральные страны, но я хочу получить гарантии для моей семьи.

— Гарантии будут, если информация окажется полезной, — сказал следователь. — Но если вы попытаетесь нас обмануть, вы и ваша семья будете отвечать по советским законам, без всяких скидок.

— Я расскажу все, что знаю, — поспешил заверить его Геббельс.

Семенов откинулся на спинку стула. Цель была достигнута. Берия будет доволен. Допрос продолжался еще больше часа, и в конце него полковник госбезопасности знал о счетах и активах министерства пропаганды больше, чем кто-либо другой до него.

Теперь оставалось только проверить информацию и использовать ее для изъятия наличных средств и других активов из мест хранения. Сделать это будет не просто, но этим придется заниматься другим сотрудникам НКГБ.

Когда Геббельса увели, Семенов сделал пометку в блокноте: «Геббельс дал показания о счетах министерства пропаганды в Швейцарии, Швеции и Германии. Необходимо проверить через оперативные каналы».

Берлин, штаб Оккупационных сил РККА в Германии, кабинет начальника ООО. 21 января 1942 года.

Грибник работал за своим столом, когда вошел адъютант с папкой в руках. Он открыл ее, вынул листок и протянул начальнику, доложив:

— Товарищ майор государственной безопасности, шифровка из Москвы. Гриф «Совершенно секретно».

Начальник ООО взял у него листок, прочитал: «Особому отделу ОКС. На основании показаний подследственного Геббельса, провести операцию по изъятию активов Министерства народного просвещения и пропаганды бывшего рейха. Координаты объектов и коды доступа прилагаются. Исполнить в срок до 1 февраля. Исполнитель — начальник ООО, майор госбезопасности Грибник. Берия».

Майор госбезопасности перечитал текст дважды, отметил координаты и коды доступа, которые были приложены к шифровке. Поднял глаза на адъютанта. Тот, хоть и стоял навытяжку, казалось встал еще прямее.

— Срочно вызвать старшего лейтенанта Кравцова, — приказал Грибник.

— Есть, товарищ майор государственной безопасности.

Через час Грибник собрал группу в конференц-зале. Кроме старшего лейтенанта Кравцова, командира штурмовой группы и его бойцов, присутствовали два сапера и представитель финчасти Главного штаба ОКС для описи изъятого.

— Товарищи, — начал Грибник, — руководством перед нами поставлена задача изъять средства, принадлежавшие Министерству народного просвещения и пропаганды бывшего рейха. Согласно показаниям подследственного Геббельса, часть ценностей находится в двух банковских хранилищах в Берлине и одном загородном замке под Потсдамом. — Он развернул карту, указал на точки. — Первый объект — банк на Унтер-ден-Линден. Второй находится в районе Шарлоттенбурга. Третий — это замок в окрестностях Потсдама.

— Можно вопрос, товарищ майор госбезопасности? — спросил старший лейтенант.

— Задавайте.

— Кто охраняет объекты?

— В банках — обычная охрана, не более пяти сотрудников народной полиции на объект. Замок охраняют бойцы ВВ НКВД. И первые и вторые пропустят нас беспрепятственно. Хранилища вскроем с помощью специалистов.

— Простите, товарищ начальник особого оперативного отдела, — проговорил Кравцов. — Для чего тогда нужна группа захвата?

— Вы, товарищ старший лейтенант, нужны на случай оставленных фрицами сюрпризов.

— Ясно, товарищ майор государственной безопасности. Когда выступаем?

— Сегодня в двадцать три часа. Еще вопросы?

Больше вопросов не было.

— Выполняйте.

Группа разошлась, чтобы готовиться к операции. Грибник остался в кабинете. Не выезжать же ему по каждому поводу. Он еще раз просмотрел переданные из центра данные, отметил маршруты и время прохождения.

За час до полуночи группа захвата выдвинулась к объектам, чтобы выполнить приказ, поступивший от самого наркома государственной безопасности. Приказ не распространялся на все активы, хранящиеся в банке, только на те, что принадлежали нацистским бонзам.

Операция на Унтер-ден-Линден прошла без единого выстрела. Охрана банка была предупреждена заранее и потому, проверив у прибывших документы, без спора допустила их к хранилищу.

Специалисты, входившие в состав группы, вскрыли его. Саперы проверили на предмет минирования. Все было чисто. Внутри находились ящики с золотом, слитками серебра и мешками с иностранной валютой.

Старший лейтенант Кравцов лично проверил каждый ящик, сверяя с описью, которая хранилась тут же. Ему помогали бойцы и сотрудник финчасти, который должен был сопроводить ценности до места их хранения.

— Все соответствует описи, товарищ майор госбезопасности, — доложил он начальнику особого оперативного отдела по телефону.

— Грузите и вывозите в Главный штаб, — приказал Грибник.

Через сорок минут колонна грузовиков, сопровождаемая бронетранспортерами, выдвинулась к следующему объекту. В Шарлоттенбурге тоже все прошло гладко. Охрана без сопротивления допустила их к хранилищу.

В нем не было ценностей в обычном смысле этого слова, но все эти документы, кинопленка и прочие архивные материалы на иных весах могли перевесить золото и платину. Поэтому опись проводить не стали.

— Содержимое этих ящиков требует более тщательной проверки, — сказал, выслушав доклад старшего лейтенанта, начальник особого оперативного отдела.

К полуночи группа уже двигалась к Потсдаму. Въездные ворота замка были открыты. Внутри, в подвалах, хранились ящики с произведениями искусства, антиквариатом и личными архивами министров нацистской Германии.

Группа Кравцова рассредоточилась по подвалам замка. Старший лейтенант лично проверял каждую дверь, каждый коридор, ведущий вниз. За ним следовало шестеро автоматчиков, саперы и сотрудник финчасти с описными книгами.

Они уже нашли первую партию ящиков — с манускриптами и инкунабулами. Упакованы раритеты были аккуратно и тщательно промаркированы. Однако то, что группа искала, лежало дальше — в центральном хранилище, о котором говорилось в показаниях Геббельса.

И вот здесь начались проблемы. Кравцов первым услышал шаги — нечеткие, торопливые. Кто-то бежал по коридору, но не от них, а к ним. Старший лейтенант поднял руку, приказывая группе замереть. Автоматчики прижались к стенам.

— Тихо, — сказал он.

Из темноты, из-за поворота, выскочило четверо — двое в черных куртках, двое в униформе, похожей на форму люфтваффе. У всех автоматы. Они явно не ждали встречи — бежали к выходу, но, увидев группу Кравцова, замерли на мгновение.

— Halt! — крикнул старший лейтенант.

В ответ немцы открыли огонь. Бойцы Кравцова ответили. В тесном подвале треск выстрелов был оглушающим. Пули рикошетили от стен, крошили камень, разбивали старую плитку. Один из бойцов старшего лейтенанта вскрикнул и осел на пол.

— Огонь на поражение! — рявкнул Кравцов, бросаясь вперед.

Фрицы бросились бежать, отстреливаясь на ходу, но двое тут же рухнули, как подкошенные. Остальные рванули со всех ног. Автоматчики преследовали их по запутанным коридорам. Те пытались уйти вглубь замка, через боковые переходы.

Чтобы оторваться, немцы разделились, но один из них сразу забежал в тупик и, поняв, что не уйдет, бросил оружие, поднял руки. Второй упал, раненный в ногу. Все было кончено. Старший лейтенант приказал:

— Связать этого. Раненого перевяжите.

Двое из открывших пальбу были убиты, один ранен. Из бойцов группы Кравцова — один погиб и один получил ранение. Старший лейтенант подошел к пленному, наклонился, разглядывая его лицо.

— Кто такие? — спросил он. — Отвечайте.

Пленный молчал, злобно сверля глазенками русского офицера.

— Вы стреляли по представителям Красной Армии, — сказал Кравцов, — так что будете переданы законным властям Германской Демократической Республики. — Он кивнул своим бойцам: — Этого взять с собой. Отправим в штаб — там разберутся. Раненых в госпиталь.

Остальная группа добралась до центрального хранилища. Замок был открыт — видимо, те, кто напал на бойцов Кравцова, успели взломать его. Что-то успели вытащить в коридор, но внезапное появление старшего лейтенанта и его людей вспугнуло расхитителей.

Кравцов первым делом приказал вскрыть те ящики, что стояли в коридоре. Саперы проверили их на предмет растяжек и мин-ловушек. Убедившись, что сюрпризов нет, один из саперов подцепил ломиком крышку.

Раздался скрип выдираемых из дерева гвоздей. Боец снял крышку, отставил ее в сторону, потом присел на корточки и аккуратно отогнул плотную вощеную бумагу, в которую было завернуто содержимое, и удивленно присвистнул.

Глава 5

Кравцов наклонился над ящиком. Вощеная бумага была аккуратно развернута, и в свете тусклого карманного фонарика перед ним предстали сотни золотых зубных коронок. Они лежали ровными рядами, в специальных ложементах, как ювелирные изделия.

Вот только это были не ювелирные изделия. Старший лейтенант знал, откуда они взялись, хотя самому ему не пришлось освобождать концлагеря. И от этого знания к горлу его подступила тошнота. Он отступил на шаг, словно ящик мог взорваться.

— Закрой, — приказал саперу.

Сержант глянул на него с недоумением, но подчинился. Деревянная крышка с глухим стуком легла на место. Кравцов подошел к следующему ящику, стоявшему рядом, открыл его. Внутри, в такой же вощеной бумаге, лежали столовые приборы, вилки и ложки.

В третьем ящике оказались слитки серебра и опять коронки. И в четвертом — тоже, да еще золотые обручальные кольца, простые и с камушками, широкие и тоненькие. В пятом снова коронки и снова обручальные кольца.

— Господи, — прошептал сотрудник финчасти. — Сколько же их здесь?

Никто ему не ответил. Стояла тишина, нарушаемая лишь редкими каплями воды, падающими со свода подвала. Старший лейтенант выпрямился, обвел взглядом подземелье. В нем были десятки ящиков.

И в каждом из них могло быть одно и то же — либо зубные коронки и обручальные кольца, снятые с убитых, либо столовое серебро, которое выгребли из семейных буфетов, либо документы, которые могли пролить свет на то, как именно все это собиралось.

— Передай начальнику особого оперативного отдела, — сказал Кравцов радисту. — Обнаружены золотые зубные коронки и украшения, предположительно, конфискованные у заключенных концлагерей.

Радист кивнул и принялся настраивать аппаратуру. Через несколько минут в наушниках, которые он протянул командиру группы, раздался голос Грибника.

— Информация принята, — сказал тот. — Погрузку пока не начинайте. Я выезжаю. Ждите.

Майор государственной безопасности прибыл через час. Когда он вошел в подвал и увидел ящики, выражение его лица не изменилось. Грибник подошел к одному из них и приказал открыть. Посмотрел, затем сказал:

— Что ж, тем хуже для них. Это будет еще одним доказательством вины всех этих Борманов и Риббентропов.

И отдал приказ опечатать ящики с коронками и другими ценностями, принадлежавшими частным лицам, отдельно. Когда все, что было найдено в замке, было описано и подготовлено к отправке, майор госбезопасности вызвал усиленную охрану.

Он понял, что для недобитков найденное золото и серебро имело не только сугубо материальное значение. Многие из тех, кто сидел сейчас за решеткой, ожидая решения своей участи, и те, кто пока оставался в бегах, хотели были избавиться от этих улик.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 22 января 1942 года.

Утро было серым. За окном, на заснеженной площади, копошились люди — разбирали завалы, сгребали снег, тащили дрова. Жизнь возвращалась в Берлин, но в кабинете было тихо. Я сидел за столом, просматривая утренние сводки, когда вошел Грибник.

Вид у него был такой, будто он не спал вторые сутки. Я это сразу заметил и отложил бумаги, приготовившись слушать.

— Товарищ маршал, — сказал он, — разрешите доложить о результатах операции по изъятию ценностей в трех хранилищах, а особенно о том, что обнаружено в замке под Потсдамом.

— Докладывайте.

Он коротко пересказал ход операции. О том, как вскрыли хранилища, описали содержимое ящиков, погрузили в грузовики, как наткнулись на неизвестных, что проникли в замок без ведома охраны.

— Из немцев убиты двое. В группе Кравцова один погибший. Раненых — двое. Один немец и один наш. Одного из нападавших взяли невредимым. Сидит сейчас в подвале.

— Что было в ящиках?

— Разное, полную опись я приложу к рапорту, — сказал Грибник, — но вот в замке, помимо антиквариата и прочего оказались ящики с зубными коронками.

— С зубными коронками? — переспросил я.

— Да, товарищ командующий. Сотни если не тысячи зубных коронок, явно снятых с заключенных в концлагерях. Упакованы с немецкой аккуратностью. А еще много обручальных колец и столовое серебро.

Для меня это не было новостью. В прошлой жизни я видел кадры фронтовой кинохроники, снятой концлагерях, знал и о «зондеркомандах», и о том, как нацисты грабили и убивали евреев, цыган, славян, всех, кого они считали неполноценными.

В этой версии реальности, благодаря нашему стремительному натиску и продвижению, удалось избежать многих жертв, но концентрационные лагеря все-таки существовали и не один год. С тем же результатом.

— Где сейчас ящики с этим… грузом?

— Здесь, в Главном штабе, под охраной, товарищ командующий, — сообщил начальник особого оперативного отдела. — Я распорядился опечатать их и сложить отдельно. Это будет вещественное доказательство на суде.

— Хорошо, — сказал я. — А что говорит пленный?

— Пленный пока молчит, но, думаю, что он из бывших эсэсовцев. Он и его подельники знали, что ищут, и пытались вывезти именно эти ящики.

— Я хочу поговорить с ним сам, — сказал я.

Грибник удивленно поднял бровь.

— Простите, товарищ маршал, но мы можем допросить его и без вас.

— Может быть, — ответил я. — И все же я хочу посмотреть ему в глаза. Я хочу знать, кто были эти люди и на кого работали.

Через двадцать минут в кабинет ввели пленного. Он был невысоким, коренастым, с коротко стриженой головой и глубоко посаженными глазами. Руки его были скованы за спиной. Форма без знаков различия была порвана, на лице алела ссадина.

— Садитесь, — сказал я.

Майор госбезопасности перевел, но фриц остался стоять. Я кивнул Грибнику и тот схватив пленного за плечи насильно усадил его на стул. Я неторопливо открыл коробку «Казбека», вынул папиросу. Подкурил. Немец голодными глазами следил как я затягиваюсь.

— Вы знаете, кто я? — спросил я.

Он кивнул.

— Тогда вы знаете, что я не стану тратить время на угрозы. Вы расскажете мне, кто вы, кто вас послал и что вы искали в замке. Если вы скажете правду, возможно, ваша участь будет смягчена. Если нет — вы отправитесь в Москву, где с вами поговорят люди, которые умеют развязывать языки.

Он молчал. Я дал ему время подумать. Потом повторил:

— Кто вы такие и что делали в замке?

Пленный смотрел в пол. Его губы дрожали.

— Я ничего не знаю, — сказал он наконец. — Я думал, что замок заброшен и прятался там.

— Начало положено, — откликнулся я. — Теперь назовите свое имя и звание.

Фриц угрюмо засопел. Я кивнул майору госбезопасности и тот снял с него наручники. Пока пленный растирал запястья, я достал еще одну папиросу. Грибник взял ее у меня сунул в губы фрицу и щелкнул зажигалкой. Затянувшись, тот поблагодарил, затем сказал:

— Я Гюнтер Хаас, шарфюрер СС… Был.

— Вы по собственной воле проникли в хранилище замка?

— Нет, меня, как еще трех парней, одного из моего же батальона, а остальных из люфтваффе, наняли. Сказали, что нужно вывезти ящики из замка и доставить в определенное место.

— Кто нанял?

— Я не знаю его имени. Он передал приказ через посредника.

— Где находится этот посредник?

— Здесь, в Берлине, но я не знаю адреса.

Я посмотрел на него. Похоже, этот Хаас не врал. Обычное дело. Мелкий эсэсовец, оставшийся не удел, искал не обременительный заработок. И нашел. На свою арийскую голову. Теперь, осознав свое положение, выложит все, что знает. Да только знает он немного.

— Как вы должны были вывезти ящики из Потсдама? — спросил я.

— Сначала — на «Хорьхе», потом — на «Шторьхе». Парень, которого ваши люди ранили, Кунц Зайдель, обер-лейтенант люфтваффе.

Переглянувшись с начальником особого оперативного отдела, я спросил.

— Вы хотите сказать, Хаас, что все эти ящики вы собирались переправить на «Шторьхе»?

— Зачем, все, — пожав плечами, сказал тот. — Только ящик с особой маркировкой.

— Какой?

— Я не знаю. Только обер-лейтенант Зайдель в курсе.

— Уведите его.

Когда пленного увели, я обратился к красноречиво молчащему Грибнику.

— Вы все поняли, товарищ майор государственной безопасности?

— Да, товарищ командующий.

— Действуйте!

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии. 22 января 1942 года.

Грибник спустился в помещение, где поместили раненого немца. Запах хлорки, крови и йода ударил в нос. В углу на койке лежал обер-лейтенант Кунц Зайдель. Лицо его было белым, как известка, на ноге — окровавленная повязка.

Медсестра только что сделала ему перевязку и собирала грязные бинты. При виде майора госбезопасности она вытянулась было по стойке мирно, но Грибник махнул рукой, велев продолжать.

— Оставьте нас, — сказал он девушке, когда та собрала все свои инструменты и медикаменты.

Медсестра вышла. Начальник особого оперативного отдела сел на табурет напротив раненого. Фриц смотрел на него с ненавистью, но в глазах его уже не было прежней арийской самоуверенности.

— Обер-лейтенант Зайдель, — начал Грибник, — я майор государственной безопасности. У меня есть к вам несколько вопросов.

— Мне нечего сообщить, — ответил тот.

— Есть, — не согласился начальник особого оперативного отдела. — Гюнтер Хаас уже рассказал, кто вы и чем занимались в замке.

— Проклятый предатель. Я всегда говорил, что эсэсовцы слабаки.

— Это ваши проблемы. Меня интересует другое. Какой ящик вы должны были вывезти?

Зайдель заткнулся. Заерзал на койке, но одну рука его была прикована к спинке, а нога ранена, так что при всем желании он не мог встать и разобраться с большевиком, который его допрашивал. Грибник ждал.

— У нас есть показания Хааса, — сказал он, когда немецкий летчик выдохся. — Он сказал, что ящик имел особую маркировку. Какую?

Фриц отвел взгляд. Грибник видел, как нацистский фанатизм борется в нем с желанием остаться в живых. Все равно ведь никто не увидит, как умирает верный солдат фюрера и старенькая мама не узнает, что стало с ее Кунцем.

— От этого зависит ваша жизнь, — сказал майор госбезопасности, подливая масла в огонь. — Если вы скажете правду, у суда появится аргумент для смягчения вашей участи. Если нет, пеняйте на себя.

Зайдель продержался еще несколько секунд, потом еле слышно сказал:

— На ящике была красная полоса. Диагональная. И буквы «RK» — Reichskanzlei.

— Что в нем?

— Я не знаю. Мне приказали только вывезти его.

— Куда?

— В Баварию. Сесть на заброшенный аэродром возле Мюнхена. Там меня должны были встретить.

— Кто?

— Не знаю. Я только выполнял приказ.

— Координаты аэродрома?

Летчик назвал.

— Вы будете жить, обер-лейтенант, — сказал ему Грибник и добавил: — Если ваши слова подтвердятся.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 22 января 1942 года.

— Товарищ маршал, разрешите доложить, — обратился ко мне начальник особого оперативного отдела.

— Разрешаю. Докладывайте.

— Летчик Кунц Зайдель сообщил на допросе, что его группа пыталась вывезти на заброшенный аэродром возле Мюнхена ящик с маркировкой «RK», — доложил он. — Ящик уже идентифицирован.

— Что в нем?

— Мы не вскрывали, — ответил Грибник, — но у меня есть предложение.

— Слушаю.

— Мы можем довести начатое немцами до конца. Заменить содержимое ящика на какой-нибудь хлам, запечатать, и доставить по координатам, которые сообщил Зайдель. В Баварию, на аэродром под Мюнхеном.

— И что это даст?

— Мы увидим, кому предназначался этот груз. Кто его ждет. И сможем выйти на тех, кто стоит за этой операцией. Те, кто хотел эвакуировать этот ящик, не остановятся. Они будут ждать, а не дождавшись, придумают другой способ изъятия.

Я закурил, обдумывая его слова.

— А если они откроют ящик, который вы привезете?

— Вряд ли откроют, — сказал Грибник. — Наемники не будут проверять груз. Их задача — доставить и получить деньги. А те, кто получит ящик, узнают, что внутри, уже потом, когда будет поздно.

— Кто будет доставлять? — спросил я.

— У нас есть летчик, он знает немецкий. Я полечу с ним.

— Не слишком ли рискованно, товарищ Грибник. Вы вполне можете послать кого-нибудь из своих сотрудников.

— Сотрудников я тоже отправлю, но раньше. Они оцепят аэродром до моего прилета.

— Хорошо, но не подставляйтесь под пулю.

Берлин — Мюнхен. 23 января 1942 года.

Ночь была черной, безлунной. Над летным полем висел сырой и липкий туман, влага которого пробирала до костей. У дальнего ангара, на бетонной площадке, стоял «Fi-156 Storch». Всем своим обликом он оправдывал свое название «Аист».

Грибник подошел к самолету, обошел его, проверяя, все ли на месте. Топливо было залито, масло проверено, бортовая документация оформлена по всем правилам. На фюзеляже полузатертые опознавательные знаки люфтваффе, те самые, что были на машине Зайделя. Без них не было бы смысла лететь.

У крыла стоял летчик — капитан Луговой, высокий, худой, белобрысый. Он служил в транспортной авиации, летал на «Ли-2», но на «Шторьхе» тоже летал, вернее на его советской реплике «ОКА-38 „Аист“. Еще до войны, в аэроклубе.

— Все готово, товарищ майор, — сказал он, козырнув.

— Ящик на месте?

— Загрузили и закрепили.

Грибник заглянул в кабину. На заднем сиденье, за спиной пилота, лежал тот самый ящик — деревянный, с красной диагональной полосой и буквами «RK». Прикреплен он был двумя ремнями, чтобы не сдвинулся.

В ящике лежали не секретные документы и не ценности. Только старые немецкие карты и несколько книг по тактике, но об этом знал только Грибник. Для того, кто ждал, это должно было выглядеть, на первый взгляд, как настоящий груз.

— Карта у вас есть? — спросил Грибник, обращаясь к Луговому.

— Есть, товарищ майор госбезопасности. Немецкая. Маршрут проложен. Первая посадка — в Нюрнберге. Там дозаправка. Вторая — Мюнхен. Дальше летим по координатам Зайделя.

— Тогда пошли.

Грибник забрался в кабину. В ней было тесно. Устроился на жестком сиденье. Ветровое стекло запотело. Луговой завел двигатель, дал ему прогреться. Потом проверил приборы. Выглядел он при этом не слишком радостным.

— Видимость — сто метров, — проворчал летчик. — Придется взлетать по приборам.

— Взлетайте.

Самолет покатился по бетонке, потом оторвался от земли. Внизу поплыли огни Берлина — редкие пока и тусклые, но уже не нуждающиеся в затемнении. Начальник особого оперативного отдела ОКС смотрел в иллюминатор и думал о предстоящем.

Через час они были над Нюрнбергом. Посадка, дозаправка. На аэродроме не было ни души. Это было согласовано с его начальником. Только дежурный, который проверил документы, козырнул и махнул рукой — взлет разрешен.

На вторую посадку, под Мюнхеном, начали заходить, когда уже стало светать. Луговой вел «Шторьх» на самой малой высоте, едва не цепляя шасси за верхушки деревьев, покуда не показался маленький аэродром подскока.

Самолет коснулся колесами самого начала полосы, прокатился по кем-то расчищенному от снега бетона и замер. Здесь было тихо и пусто. Грибник сам открыл дверцу, спрыгнул на бетонку, осмотрелся.

— Где встречающие? — спросил его Луговой.

— Должны быть, — ответил майор госбезопасности. — Ждем.

Ждать пришлось недолго. Через полчаса к самолету подкатил черный, не слишком новый «Мерседес». Из него вышли двое в штатском. Они подошли к самолету, осмотрели его, потом заглянули в кабину.

— Где груз? — спросил один из них.

— Здесь, — ответил Грибник по-немецки.

И собственными руками помог встречающим вытащить ящик и погрузить в машину. Один из них достал конверт и протянул майору государственной безопасности, сказав:

— Это вам за работу.

Грибник взял, не глядя. Потом спросил:

— Сколько здесь?

— Столько, сколько обещано.

Встречающие сели в «Мерседес» и тот укатил по узкой бетонной дороге, связывающей аэродром с шоссе, ведущим в Мюнхен. И в это время из лесу выкатил другой автомобиль, посигналив, он промчался мимо самолета, вслед за «Мерседесом».

— Ну все, — сказал начальник особого оперативного отдела, — теперь можно возвращаться.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 24 января 1942 года.

Грибник вернулся в Берлин только к полудню. Я с нетерпением ждал его. Когда он вошел в кабинет, вид у него был усталый, но в глазах поблескивала знакомая спокойная уверенность. Такой взгляд я замечал у начальника особого оперативного отдела, когда дела шли удачно.

— Ну, с возвращением, товарищ Грибник, докладывайте, — сказал я.

— Ящик доставлен, — ответил он. — Встреча прошла по плану. Люди в штатском забрали груз, заплатили. Наши проследили за ними до Мюнхена, а там передали их местным товарищам.

— Ну давайте тогда посмотрим содержимое таинственного ящика.

— Содержимое в соседнем помещении, — сказал начальник особого оперативного отдела, кивнув в сторону двери.

Через минуту двое бойцов внесли другой ящик, уже без красной полосы и букв «RK». Поставили на стол, откозыряли, вышли. Грибник подошел к ящику, сломал собственноручно поставленную пломбу, поднял крышку.

Внутри лежали коричневые картонные папки. Много папок с нацистским орлом на обложках, грифами секретности и печатями Абвера. Я взял одну, открыл. Насколько я понимал немецкий, это были списки фамилий, адреса, кодовые имена, схемы связи, частоты радиостанций.

Пролистал несколько страниц, потом открыл еще одну папку. Сердце забилось быстрее. Это были документы Абвера. Полные, систематизированные, с пометками о статусе агентов. И среди них, наверняка были те, кто работал в СССР.

— Агентурная сеть, — сказал я, не отрывая глаз от бумаг. — Наверняка, созданная еще до войны.

— Да, — ответил Грибник. — Даже при беглом знакомстве, становится ясно, что здесь есть данные на агентов, которых контрразведка наша искала, но не могла найти. А также те, о ком даже не подозревала.

— Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, товарищ маршал. Это ключ к целой сети. Если мы используем эти данные, мы сможем либо перевербовать агентов, либо нейтрализовать. И мы будем знать, кто из них уже работает на Запад.

— Это нужно передать в Москву, — сказал я. — Немедленно, но сначала — вы должны сделать копии. Все списки, адреса, коды. Я хочу, чтобы они были у нас здесь и в Москве.

— Сделаю, — сказал начальник особого оперативного отдела.

— И еще, — добавил я. — Это должно остаться между нами. Никто не должен знать, что мы нашли эти документы. Никто, кроме товарища Берии и товарища Сталина.

— Есть, товарищ командующий.

Я продолжал машинально перебирать папки и вдруг рука моя дрогнула, а глаза не поверили прочитанному: «Das Griffbrett ist „Streng geheim“. Fall Nr.371. Georgy Konstantinovich Zhukov».

Глава 6

Я держал в руках папку с нацистским орлом, грифм «Streng geheim» и номером 371. И с моей фамилией. Перелистнул первую страницу. На ней была моя фотография, сделанная еще до войны, в Киеве, в форме комкора. А дальше был подшит листок с коротким текстом.

Даже при моем, относительно скромном, уровне немецкого, мне стало понятно, что это данные о моей семье. Родители, супруга Александра Диевна, дочери Эра и Элла, адрес московской квартиры на Грановского.

Далее шли биография и послужной список, причем составленные на двух языках, немецком и русском. Я поневоле вчитался. Итак…

Родился 19 ноября (1 декабря) 1896 года в деревне Стрелковка Калужской губернии, в крестьянской семье.

С 1907 по 1914 был учеником скорняка, затем мастером в Москве. В августе 1915 призван в Русскую императорскую армию. Зачислен в 5-й запасной кавалерийский полк в Балаклее. Через год направлен на Юго-Западный фронт.

Проявил героизм, награжден двумя Георгиевскими крестами (3-й и 4-й степени). В 1917, после Февральской революции, избран председателем эскадронного комитета солдатских депутатов. В октябре 1917 года вступил в Красную гвардию.

Через год вступил в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию. А в марте 1919 — в РКП (б). С 1919 по 1920 участвовал в Гражданской войне, в званих рядовой, командир взвода, эскадрона, кавалерийского полка. Воевал на Восточном, Южном и Западном фронтах.

С 1920 по 1922, как командир кавалерийского эскадрона, участвовал в подавлении Тамбовского восстания. В 1923 окончил Высшую кавалерийскую школу. С 1924 по 1925 слушатель курсов усовершенствования командного состава при Военной академии РККА.

С 1925 по 1929 командир кавалерийского полка, а с 1929 по 1931 командир отдельной кавалерийской бригады. С 1931 по 1933 командир 2-й кавалерийской дивизии. С 1933 по 1937 командир 3-го кавалерийского корпуса. С 1937 по 1938 командир 6-го кавалерийского корпуса.

С июня 1938 назначен заместителем командующего Белорусским военным округом по кавалерии. А вот 1 июня 1939 назначен уже командующим 1-й армейской группой советских войск в Монголии. Та-ак, все что было выше не совсем про меня, а теперь началось и про меня.

С июля по сентябрь 1939 командовал советско-монгольскими войсками в боях на реке Халхин-Гол. Разгромил 6-ю японскую армию. Присвоено звание Героя Советского Союза, первая Золотая Звезда.

Осенью 1939 присвоено воинское звание командарм 2-го ранга, что соответствует генерал-полковнику. По особому указанию Ставки, негласно руководил военными операциями по прорыву Линии Маннергейма и разгрому финской армии в целом.

С начала 1940 назначен командующим войсками Киевского особого военного округа. Летом руководил вводом советских войск в Бессарабию и Северную Буковину. Выдвинул ряд предложений по научно-технической и оперативно-тактической модернизации РККА.

В январе 1941 присвоено воинское звание генерал армии. В первые месяцы войны руководил Юго-Западным фронтом, затем назначен командующим Западным фронтом. С июня по август 1941 руководил обороной и последующим наступлением войск Западного фронта.

Организовал взаимодействие с партизанскими отрядами в тылу противника. 7 сентября — лично участвовал в раскрытии агентурной сети Абвера. Приведены были фамилии вражеских агентов — Сироткин, Воронцов, и упомянута операция с «Путейцем».

9 сентября встретился с полковником Абвера Остером, что привело к сотрудничеству с его шефом, адмиралом Вильгельмом Канарисом. 10 сентября назначен заместителем начальника Генерального штаба по стратегическому планированию на западном направлении.

19 сентября организовал парад побежденных в Минске, в ходе которого колонны немецких военнопленных прошли по улицам города. После, участвовал в секретном совещании Ставки в Москве.

1 октября командовал широкомасштабным наступлением Западного фронта, форсированием Вислы, освобождением Люблина и Бялы-Подляски. 7 октября руководил взятием Варшавы и разгромом польской группировки вермахта.

14 октября присвоено воинское звание Маршал Советского Союза. 15 октября награжден орденом Ленина и третьей медалью «Золотая Звезда». 25 октября, возможно, присутствовал на испытаниях нового русского чудо-оружия.

29 октября командовал взятием Познани, с использованием обводного канала (операция «Спуск»). Высказал категорическое мнение против применения атомной бомбы при взятии Берлина. 31 октября встречался с конструктором русских ракет Королевым.

Дал добро на испытание ракет «Р-1М» по немецким переправам и железнодорожному узлу Франкфурта-на-Одере. 16 ноября руководил форсированием Одера и вступлением войск Западного фронта на территорию Германии.

18 ноября командовал штурмом Берлина и взятием Рейхстага. 20 ноября в Берлине подписал со стороны советского командования акт о безоговорочной капитуляции Германии. Награжден четвертой медалью «Золотая Звезда»… Хм, а вторую они как-то упустили…

М-да, хорошо поработали, гниды. Почти все вынюхали. Вон даже привычки отмечены, дескать, люблю курить «Казбек», пью чай с карамелью «Гусиные лапки» и сплю на жестком. Все это было собрано, систематизировано, разложено по полочкам.

Я перелистнул несколько страниц. В конце дела список источников. Среди них фамилия Сироткина, моего бывшего адъютанта. Другие имена были незнакомы, но одна строчка стоила пристального внимания: «Источник в окружении Жукова — связной группы Шульца».

Я поднял глаза на Грибника, который стоял рядом и ждал. По глазам было видно, что он уже ознакомился с папкой с «моим делом», но не счел нужным доложить. Хотел посмотреть на мою реакцию?

— Что это еще за «группа Шульца»? — спросил я.

— Пока не знаю, товарищ маршал, — ответил он.

— Почему сразу не доложили об этой папке? Хотели проверить, как я отреагирую?

— Да, товарищ командующий, — не стал отрицать начальник особого оперативного отдела.

— Ну и как?

— Вы были ошарашены, Георгий Константинович.

— Выходит, подозрения с меня сняты?

— Никаких подозрений не было с самого начала, но…

— Что «но»?

— Здесь был еще один документ, товарищ маршал, — сказал Грибник. — Я позволил его изъять и перевести. Вот перевод.

Я взял листок из его рук и начал читать:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Reichssicherheitshauptamt — Amt VI (Ausland-SD)

Referat VI C — Psychologische Beurteilungen

Дата: 15 августа 1941 г.

Составил: Prof. Dr. med. Ernst Kretschmer, beratender Psychiater der Wehrmacht, Direktor der Universitäts-Nervenklinik Marburg

Акцепт: Abteilung Fremde Heere Ost (Отдел «Иностранные армии Востока»)

Объект: Генерал армии Георгий Константинович Жуков, командующий Западным фронтом РККА

Основание: Сравнительный анализ поведения и принимаемых решений на основе агентурных данных за период 1937–1941 гг., материалов допросов военнопленных и изучения открытых источников.

1. Исходные данные и ключевое наблюдение

Объект представляет собой классический образец волевого, целеустремленного военного командира. Однако сравнительный анализ поведенческих паттернов выявил аномалию: оперативные и личные решения, принимаемые объектом с конца 1939 года, демонстрируют качественное отличие от его манеры поведения и мышления в предшествующий период (1937 — середина 1939).

В то время как объективные биографические данные (происхождение, карьерный путь, образование) остаются неизменными, когнитивный профиль и система принятия решений претерпели существенную трансформацию. Ранее объект проявлял качества, характерные для талантливого, но ортодоксального кавалерийского командира, воспитанного в рамках советской военной школы. Начиная с конфликта на Халхин-Голе и в Финляндии, а особенно в ходе текущей кампании, объект демонстрирует оперативное мышление, которое можно охарактеризовать как нелинейное, нешаблонное и обладающее стратегической глубиной, не свойственной его предыдущему «профилю».

2. Психологический портрет (консолидированный)

Тип личности:

Объект относится к активно-волевому (эпилептоидному) типу с выраженными истероидными чертами, но с одной критической оговоркой. В его поведении отсутствует ригидность, обычно свойственная данному психотипу. Напротив, наблюдается высокая адаптивность и ситуативная гибкость, что делает его крайне опасным противником.

Ключевые характеристики:

1. Гипертрофированная воля и целеустремленность. Объект демонстрирует исключительную работоспособность, возрастающую пропорционально внешнему давлению. Он способен на длительное, изматывающее напряжение сил, не теряя ясности мышления.

2. Нарциссизм и амбициозность. Объект испытывает постоянную потребность в подтверждении собственной значимости. Его решения часто несут на себе отпечаток стремления к публичной славе и признанию. Он болезненно реагирует на критику, что является его потенциальной «ахиллесовой пятой».

3. Психологическая манипулятивность. Объект мастерски создает атмосферу психологического напряжения для подчиненных, используя страх и уважение как инструменты управления. Это не спонтанная черта, а осознанная тактика.

4. Нонконформизм. В отличие от большинства советских военачальников, объект проявляет психологическую независимость, склонность к нестандартным решениям и пренебрежение к установленным бюрократическим процедурам. В этом он близок к психологическому портрету генерала фон Манштейна.

5. Прагматизм как основная жизненная философия. Объект руководствуется не идеологией, а логикой эффективности и достижения результата.

Зона уязвимости:

Объект склонен к импульсивной агрессии при блокировании его целей, однако он научился контролировать этот аффект. Его главная уязвимость — чрезмерная вера в собственную интуицию, которая ранее не была у него столь развита, а также нарциссическая потребность в признании.

3. Отклонение от «базового профиля»

Основываясь на данных за 1937–1938 гг., «базовый» Жуков — это прямой, жесткий, немного грубоватый, но предсказуемый в своих решениях командир. Он действовал в рамках шаблонов, почерпнутых из опыта Гражданской войны. Он не проявлял способности к масштабному стратегическому прогнозированию.

Нынешний профиль (1939–1941 гг.) демонстрирует черты, которые мы, как правило, наблюдаем у полководцев, прошедших длительную школу оперативного искусства в противоборстве с сильным противником (например, у Клаузевица или Мольтке). В поведении объекта отсутствует эволюционная последовательность. Переход от «кавалерийского рубаки» к «стратегу, мыслящему категориями фронтовых операций», произошел слишком быстро и органично, без характерного для такого развития периода проб и ошибок.

Это позволяет выдвинуть две основные гипотезы:

Гипотеза «А» (наиболее вероятная). Объект является «спящим» агентом влияния, внедренным в советскую военную элиту задолго до войны. Его истинная идентичность и уровень компетенции были тщательно скрыты до момента, когда он занял ключевой командный пост. Резкая смена поведенческих паттернов совпадает с его назначением на Западный фронт и может свидетельствовать о том, что объект перешел к активной фазе своей операции. В таком случае его «нешаблонность» — это проявление его подлинной, а не демонстрируемой сущности.

Гипотеза «Б» (менее вероятная, но требующая проверки). Объект пережил серьезную психологическую травму или заболевание (например, тяжелую контузию), которая привела к коренной перестройке личности (посттравматический рост). Однако отсутствие документальных подтверждений о подобных событиях в биографии объекта и скорость изменений делают эту гипотезу маловероятной.

4. Прогноз и рекомендации

1. Крайне высокая опасность. В отличие от других советских генералов, объект не поддается прогнозированию на основе стандартных военных шаблонов. Его действия будут неожиданными и эффективными.

2. Оперативные игры. Использование двойных агентов и дезинформации против объекта будет малоэффективным, так как он демонстрирует высокую степень психологической проницательности и недоверия.

3. Личная уязвимость. Единственным слабым местом остается его нарциссизм и амбициозность. Попытка публичной дискредитации или создание ситуации, в которой его успехи будут приписаны другим, может вызвать у него состояние психологического кризиса и привести к ошибочным решениям.

Заключение:

Генерал армии Г. К. Жуков представляет собой аномалию в советском командном составе. Его современный психологический профиль не соответствует его прошлой биографии. Мы настоятельно рекомендуем пересмотреть все имеющиеся на него досье, обратив особое внимание на его возможные контакты с западными разведками в период 1937–1939 годов.

Prof. Dr. med. Ernst Kretschmer…»

Я подошел к окну, глядя на заснеженный Берлин. М-да, вот это сюрприз. Разумеется, немцы не могли знать, что в теле комкора Жукова внезапно оказалось сознание и душа человека из 2025 года, но разницу в поведении они заметили.

— И что вы об этом думаете, товарищ начальник особого оперативного отдела? — спросил я, не оборачиваясь.

— Считаю, что намеки на вашу вербовку западными разведками, полная чушь, товарищ маршал, — ответил тот. — И тем не менее этот документ важен с тоски зрения выявления и взятия под контроль группы лиц из вашего окружения, с самого начала работающих на иностранную разведку.

— У вас есть конкретный план? — спросил я, поворачиваясь к нему.

— Есть, товарищ маршал, — откликнулся Грибник. —Выявление круга подозреваемых, взятие их под наблюдение, и в зависимости от степени опасности, либо ликвидация, либо перевербовка.

— И сколько времени это у вас займет?

— Пока не могу сказать. Для начала тщательно проанализируем содержимое этих папок.

— Хорошо. Действуйте.

— Есть, товарищ командующий.

Он взял папку с «моим делом» и отложил ее в сторону. Остальное содержимое ящика принялся аккуратно укладывать обратно. Потом позвал охрану, чтобы та вынесла его из комнаты. А я тем временем вернулся в свой кабинет.

Мюнхен, окраина города. 24 января 1942 года.

Черный «Мерседес» катил по заснеженным улицам баварской столицы. Снаружи царил обычный зимний день. Редкие прохожие топтали раскисший снег, сыпали искрами токосниматели трамваев, валил дым из печных труб.

В «Мерседесе» ехали те, кто забрали ящик у Грибника на аэродроме подскока, затерянном в баварском лесу. Ящик лежал в багажнике. Его нельзя было оставлять надолго ни на одной явке, вот и приходилось перевозить с места на место.

Обер-лейтенант Ганс Штольц, бывший сотрудник Абвера, а ныне оперативник формирующейся службы государственной безопасности ГДР, стоял на трамвайной остановке, напротив вокзала Мюнхен-Пазинг, делая вид, что читает газету.

Рядом с ним, на скамейке, сидел полицайгаупткомиссар Фридрих Вебер — тот самый, что командовал охраной «ложного» эшелона в Шарлоттенбурге. Оба делали вид, что незнакомы друг с другом.

— Пошли, — тихо сказал Штольц, заметив, как черный «Мерседес» остановился у здания вокзала.

Оперативники двинулись в его сторону, не торопясь и сохраняя дистанцию. Из машины вышли двое. Один из них, плотный мужчина в сером пальто, держал в руках ящик, обшитый мешковиной. Второй, худой, с острой бородкой, шел чуть позади, оглядываясь.

Они вошли в здание вокзала, прошли к камерам хранения, оставили ящик в одной из ячеек, затем вышли, но в машину не сели, а направились к ближайшему кафе. Штольц послал напарника наблюдать за ними, а сам подошел к служащему вокзала и показал удостоверение.

— Мне нужен доступ к ячейке, которую только что арендовали эти граждане, — сказал он, показывая фотографии людей из «Мерседеса».

— Если собираетесь изымать, нужно составить акт, — сказал железнодорожник.

— Изъятия не будет, — ответил Штольц.

Служащий выдал ключи. Через пять минут ящик извлечен. Вскрывать его оперативник не стал, лишь снял отпечатки пальцев, как с самого ящика, так и с ячейки, записал ее номер и время вскрытия.

Шансы были невелики, но все же по отпечаткам можно было попытаться установить личности людей, которые таскались с ящиком по всему городу которые уж сутки. По фотографиям это сделать не удалось, в переданном русскими архивах не хватало данных.

— Главное, что они не повезли ящик дальше, — сказал Штольц напарнику, который притулился в телефонной будке рядом с кафе. — Теперь будем ждать, когда за ним придут.

Вебер кивнул и сказал:

— Тогда я позвоню в Управление, чтобы прислали подкрепление, а пока сам присмотрю за ячейкой.

— Правильно, а я пригляжу за этими.

В кафе было тепло, пахло кофе и ванилью. За столиком у окна сидели двое — тот же плотный мужчина в сером пальто и худой с бородкой. Они пили кофе и, видимо, чего-то ждали.

Через час в кафе вошел еще один человек — высокий, в черном пальто, с портфелем. Он сел за их столик, взял чашку, которую ему подали. Сначала посетитель не обращал внимания на соседей по столику, а потом что-то сказал им.

Штольц сидел неподалеку в углу, делая вид, что читает «Мюнхенер Цайтунг». Он не слышал слов, но видел, как соседи по столику совершили обмен. Высокий взял из рук плотного какой-то листок, просмотрел его, кивнул, затем отдал худому портфель и вышел.

Бывший сотрудник Абвера поднялся, оставил деньги на столе и вышел следом. И вовремя. Из припарковавшегося у кафе «Фольксвагена» вышли трое его коллег. Штольц указал им на кафе и вокзал, а сам устремился за высоким.

Он проследил за ним до его здания на Бриеннерштрассе. Прежде это была контора «Имперского страхового общества». Теперь здесь располагалось несколько государственных учреждений.

Сотрудник госбезопасности молодой республики вошел в здание. Поднялся вслед за высоким на второй этаж и увидел табличку: «Доктор Иоганн Вольф, юридический консультант».

Отворив дверь, Штольц оказался в приемной. Спросил у секретарши, когда можно записаться на прием, и услышал, что доктор Вольф принимает по предварительной записи. Пожилая женщина с безупречным маникюром отвлеклась от «Рейнметалла».

— Могу вас записать в среду, на тринадцать часов, герр?..

— Зейдлиц, уважаемая фрау, — назвал оперативник первую пришедшую на ум фамилию.

— Ганс? — вдруг окликнул его знакомый голос. — Тебя ли я вижу?!

Глава 7

Штольц обернулся на голос. В дверях приемной, сдвинув шляпу на затылок, стоял майор Абвера Отто Крюгер. Тот самый Крюгер, с которым они начинали служить в ведомстве в 1939 году, когда оба еще были лейтенантами и собирали информацию о польских укрепрайонах.

Потом их пути разошлись. Крюгер ушел в контрразведку, Штольц остался на оперативной работе. После войны они не виделись. И теперь старый товарищ стоял перед ним, разумеется, в штатском, с портфелем в руке и улыбался.

— Отто! — сделал вид, что обрадовался оперативник. — Какими судьбами?

— Не верю своим глазам. Ганс, ты ли это? — бывший майор Абвера подошел ближе, протянул руку. — Я думал, тебя в живых уже нет.

— Живой, как видишь, — ответил Штольц.

— Я тоже, — усмехнулся Крюгер. — Как поживаешь? Работаешь? Служишь?

— Служу, — сказал безопасник. — Юрисконсультом на народном предприятии… А ты?

— А я в отделе по денацификации, — ответил Крюгер. — Проверяю бывших чиновников. Скучная работа, но нужная.

Они обменялись любезностями. Пожилая секретарша, наблюдавшая за ними, уже потеряла интерес и вернулась к своим бумагам. Щелканье клавиш «Рейнметалла» заполнило установившуюся в приемной тишину.

— Слушай, Ганс, — сказал Крюгер, понизив голос, — нам нужно поговорить. Наедине. Это важно.

— О чем?

— Не здесь, — ответил Крюгер. — Встретимся в «Золотом льве» завтра в восемь вечера. Приходи один.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Штольц, чуть помедлив, вышел следом. Он думал о том, что вряд ли Крюгер, убежденный нацист, просто так заглянул в приемную Вольфа. Это могло быть совпадением, но могло означать и то, что Крюгер замешан.

Когда оперативник штази покинул здание, на улице уже стемнело. Он закурил, глядя на освещенные окна второго этажа, где находился кабинет доктора Вольфа. Завтра в двадцать часов, в кабаке «Золотой лев».

Крюгер не назвал причину встречи, но в этом городе в эти непростые времена не стоит рассчитывать на ностальгические посиделки бывших сослуживцев военной разведки. В любом случае, нужно немедленно сообщить в управление.

Штольц зашел в телефонную будку, набрал номер. Трубку взяли после второго гудка.

— Слушаю, — раздался голос дежурного.

— Говорит Штольц, — сказал оперативник. — Передайте начальнику, что я встретил бывшего сослуживца. Он назначил мне встречу на завтра в восемь вечера, в «Золотом льве».

— Передам, — ответил дежурный.

Штольц повесил трубку. Вышел под снегопад, поднял воротник и направился в сторону остановки трамвая. В управление ему возвращаться было пока нельзя. Во всяком случае — до послезавтрашего утра, но и на улице болтаться было бессмысленно.

Он сошел с трамвая возле Нимфенбурга, углубился в путаницу переулков, окружавших замок и парковый ансамбль. Вошел в парадный подъезд неприметного дома и тут же, через дворницкую, свернул на черную лестницу.

В конспиративной квартире горел свет и трещали дрова в печи. На маленькой кухоньке слышно было шипение масла на сковородке и пахло свежесваренным кофе. Оперативник снял волглое пальто и ботинки, прошел на кухню.

— Как все прошло? — спросил он у Вебера.

— Ящик до сих в камере, — ответил тот. — Ребята присматривают… А у тебя как?..

— Высокий принимает в юридической консультации под именем доктора Вольфа, но самое интересное, что в его конторе я встретил бывшего сослуживца.

— По ведомству адмирала?..

— Да… Майора Абвера Отто Крюгера… Мы начинали с ним вместе в тридцать девятом. Предложил завтра посидеть с ним вечерком в «Золотом льве»…

— Пойдешь?

— Обязательно… Не знаю, что ему нужно, но он не похож на человека, который хочет просто выпить за старые добрые времена.

— Он знает, что ты работаешь на штази?

— Надеюсь, что нет… Я представился как юрисконсульт на народном предприятии, но он может попытаться проверить.

Напарник помолчал.

— Ладно, Ганс. Завтра мы подстрахуем тебя… Если что-то пойдет не так, успеем перехватить твоего приятеля.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 25 января 1942 года.

Утро было морозным. Иней на окнах нарисовал прихотливые узоры, совсем, как во времена моего детства. Да и мой предшественник, наверняка, видел такие. Я сидел за столом, перебирая бумаги, когда вошел Грибник, буквально вчера получивший очередное звание.

— Разрешите, товарищ маршал? — спросил он, остановившись у порога.

— Заходите, товарищ старший майор государственной безопасности.

Он прошел к столу, положил передо мной тонкую папку. Я открыл ее, пробежал глазами. Фотография, несколько листов с докладами, выписки из оперативных сводок. Это было что-то новенькое.

— Что это? — спросил я.

— Результаты проверки, товарищ командующий, — ответил Грибник. — Мы провели первичный отсев по вашему указанию. В армиях наших союзников, а именно, Польши, Чехословакии, Венгрии, есть офицеры, которые сохранили связи с Западом. Большинство из них — мелкая сошка, но есть один, который заслуживает особого внимания.

— Кто именно?

— Бригадный генерал Стефан Ровецкий, — сказал Грибник, открывая папку на нужной странице. — В настоящий момент командир 3-й пехотной бригады Войска Польского. Участвовал в боях за Варшаву в 1939, затем, в 1941, за Берлин. Награжден несколькими орденами, но по нашим данным, поддерживал связь с британской миссией в Швеции еще до войны. После войны контакты, по-видимому, возобновились.

— Конкретные доказательства имеются?

— Да, он имел ряд контактов с сотрудниками шведского посольства.

Я задумался. Ровецкий — не просто командир бригады, он польский патриот. И если работает на британцев по убеждению, тот может не только передавать им секретную информацию, но и влиять на настроения в польской армии. Это могло быть опасным.

— Кто еще в курсе?

— Только я и старший лейтенант Кравцов. Операция ведется в строгой секретности.

— Что предлагаете?

Грибник помедлил.

— Арест — крайняя мера, товарищ маршал, — сказал он. — Если мы возьмем его сейчас, поляки будут возмущены. Они скажут, что мы не доверяем их офицерам, что мы оккупанты и так далее. Это подорвет доверие к нашему союзу, но если мы будем наблюдать и использовать его как канал для дезинформации, мы получим контроль над ситуацией и одновременно сможем выявить его контакты.

Я закурил, обдумывая его слова. Начальник особого оперативного отдела ждал.

— Вы уверены, что Ровецкий не догадывается о нашем внимании к нему?

— Уверен.

Я затушил папиросу, спросил:

— А может поступим несколько иначе, товарищ Грибник?

— Как, товарищ командующий?

— Сыграем в открытую.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет начальника ООО. 25 января 1942 года.

Грибник сидел за столом, перечитывая выписки из папки с делом № 371. Перед ним лежали три листа, имен и должностей в них не было, только оперативные псевдонимы, которые предстояло расшифровать.

Сомнений не было только в одном, что это и есть так называемая «Группа Шульца», состоящая из людей ближайшего окружения маршала. Пока что весомых оснований подозревать кого-либо конкретно не было. Начальник ООО вызвал Кравцова.

— Старший лейтенант, — начал Грибник, когда тот вошел. — Мы начинаем операцию «Шульц». Объект — агентурная сеть, работавшая на Абвер в окружении маршала Жукова. Пока что имеется список оперативных псевдонимов. Будем отрабатывать его последовательно и максимально осторожно. Мы не имеем права оскорбить наших товарищей необоснованными подозрениями. Вопросы?

— Какие еще данные у нас есть? — спросил Кравцов.

— Пока только эти.

— С кем, кроме вас, я могу взаимодействовать?

— Как и в разработке Ровецкого, ни с кем. Для удобства взаимодействия, приказом по ООО, назначаю вас своим заместителем по оперативной части. Строго дозированную информацию будете выдавать только тем из наших сотрудников, кто будет непосредственно задействован в отдельных операциях.

— Есть, товарищ майор государственной безопасности.

— Старший майор государственной безопасности, — поправил его начальник особого оперативного отдела ОКС. — Сегодня пришло подтверждение.

— Виноват. Поздравляю, товарищ старший майор государственной безопасности.

— Спасибо… Начнем с ближайшего окружения. Те, кто имел доступ к маршалу в 1939–1941 годах. Адъютанты, водители, повара, охранники.

— А если кто-то из них уже мертв?

— Не важно, проверяем всех.

Он протянул Кравцову список.

— Вот вам три первых псевдонима. «Крыса», «Бессребреник» и «Фунт». Начинайте отработку.

Мюнхен, конспиративная квартира — пивная "Золотой лев". 25 января 1942 года.

Утром Штольца разбудил напарник.

— Я из управления, — сказал он. — Там посмотрели данные по Крюгеру. Он действительно работает в ведомстве по денацификации, сам прошел чистку. Тем не менее, есть информация, что твой приятель поддерживает контакты с бывшими сотрудниками Абвера, которые не задействованы в наших структурах. Некоторые из них подозреваются в связях с иностранными разведками.

— Значит, он может оказаться не просто бывшим сослуживцем, — сказал обер-лейтенант.

— Возможно, он работает на кого-то. Или его используют. Надеюсь, твоя встреча с ним прояснит это.

Штольц кивнул.

— Я — тоже.

— Мы будем рядом, — сказал Вебер.

Вечером, без пяти минут восемь, оперативник штази вошел в «Золотой лев». Кабак был старым, с исцарапанными деревянными панелями и тусклым светом. Внутри было немноголюдно. Штольц сел за столик у окна, заказал пиво и стал ждать.

Ровно в восемь вошел Отто Крюгер. Он осмотрелся, заметил знакомца и направился к нему. Сел напротив, снял шляпу. Вид у бывшего майор Абвера был самый, что ни на есть беззаботный.

— Ты все-таки пришел, Ганс, — проговорил он.

— Ты же знаешь, я всегда был любопытным, — ответил тот. — Зачем ты меня позвал, Отто?

Крюгер помолчал, потом наклонился вперед.

— Я хочу предложить тебе работу, Ганс, — сказал он тихо. — Не ту, что у тебя есть. Настоящую работу. Для людей, которые знают, что Германия еще может быть великой. У нас есть общие друзья, Ганс. Мы можем помочь друг другу.

Оперативник молчал, но не отводил взгляда от лица собеседника.

— Общие друзья? — переспросил он. — Кто же это?

— Люди, которые не сдались, — ответил Крюгер. — В Англии… В Америке… Они готовы платить за информацию. За сотрудничество.

Штольц медленно отпил пиво. Он понимал, что Крюгер предлагает ему стать агентом западных разведок. И это был либо провал, либо ловушка, но он должен был выяснить, что стоит за этим предложением.

— Я подумаю, — сказал обер-лейтенант.

— Не думай долго, — ответил майор. — Время не ждет. Вот тебе моя визитная карточка. Позвони.

Он поднялся и вышел. Штольц остался сидеть, глядя на пустой стул напротив. Он знал, что теперь у него есть нить, которая может привести к заказчику похищения ящика с красной полосой и буквами RK. Надо было только не оборвать ее неосторожным движением.

Варшава, штаб Войска Польского, кабинет генерала Ровецкого. 26 января 1942 года.

Бригадный генерал Стефан Ровецкий сидел за столом, заполняя отчетность. Вся эта бумажная волокита претила ему, кадровому офицеру, но порядок есть порядок. В конце концов, все это касалось нового Войска Польского.

Когда русские прогнали немцев из Варшавы, генерал ни на минуту не усомнился, в том, чтобы принять под командование 3-ю пехотную бригаду возрождаемой армии. Проклятых фрицев надо было выбить из Польши, но теперь, когда власть в ней захватили коммунисты, стал сомневаться.

В дверь постучали.

— Войдите!

Вошел адъютант, молодцевато приложил два пальца к козырьку фуражки.

— Пан генерал, к вам представитель советской военной администрации. Старший майор Грибник. Просит принять.

Ровецкий поднял голову. Этот безусый поручик понятия не имеет, что в советской табели о рангах звание старший майор носят только сотрудники госбезопасности. И Грибник не просто чекист, он начальник особого оперативного отдела ОКС.

— Пригласите.

Русский вошел, отрекомендовался, получил приглашение садиться, снял фуражку, опустился в кожаное кресло. Он был спокоен, но в его глазах чувствовалась та особая настороженность, которая отличала людей его профессии.

— Пан генерал, — заговорил старший майор госбезопасности по-польски. — Я пришел к вам с деловым предложением, но сначала — вопрос. Вы знаете, что мы проводим выборочную проверку офицеров союзных армий?

— Я слышал об этом, — медленно проговорил Ровецкий, — но не вижу в этом ничего предосудительного.

— Правильно, — повторил Грибник. — Это вынужденная мера, связанная с тем, что офицеры прежде служили в буржуазных армиях, а новые кадры еще не готовы. И вот вообразите, что на этот раз мы нашли кое-что необычное. Выяснилось, что один из генералов Войска Польского сохранил свое довоенные связи с иностранными державами.

Ровецкий молчал. Рука его незаметно дернулась к нагрудному карману, где лежала ампула с ядом, но он сдержал порыв. Это был бы жест труса, а трусов польский генерал презирал. В конце концов, если русский контрразведчик играет в открытую, можно еще пожить.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал он.

— Хорошо, — ответил Грибник. — Тогда я скажу прямо. Мы знаем о ваших связях с британцами. Мы знаем, что вы работали на них до войны и, возможно, продолжаете работать, но мы не хотим арестовывать вас.

— Чего вы от меня тогда хотите? — спросил Ровецкий.

— Я хочу предложить вам сделку, — сказал Грибник. — Вы продолжите работать на британцев, но передавать им будете только то, чем мы снабдим вас.

— Вы предлагаете мне стать двойным агентом?

— Я предлагаю вам сохранить жизнь и свободу, — сказал Грибник. — Если вы откажетесь, я буду вынужден доложить маршалу Жукову. А он, в свою очередь, передаст дело в Москву. Вам не нужно объяснять, что это значит.

Генерал долго молчал, глядя в стол, потом покивал головой.

— Я согласен, — сказал он.

Грибник кивнул, вставая.

— Хорошо. Связь с вами буду поддерживать лично я. Если вы покончите с собой, это не улучшит положения вашей семьи. Это не угроза, поверьте. Ведь в случае вашего самоубийства, мы будем вынуждены вести расследование, которое неизбежно вскроет ваши связи с государствами, которые не пришли на помощь Польше два года назад.

С этими словами контрразведчик вышел, оставив пана Ровецкого в тяжких раздумьях. Генерал сидел неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Он знал, что теперь его жизнь не принадлежит ему. Впрочем, она никогда ему и не принадлежала.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 27–28 января 1942 года.

Утро началось с того, что я перечитал стенограмму нашего с товарищем Сталиным разговора. Листки с машинописным текстом лежали передо мной, испещренные моими же пометками.

«Единый оборонительный блок», «объединенное командование», «единые стандарты вооружений». Все это было правильно, но между правильными словами и реальными делами огромное расстояние.

Я закурил, глядя в окно. Берлин просыпался. Где-то там, в штабах союзных армий, сидели генералы, которые вчера или воевали с нами, или боролись с немцами в подполье, а сегодня должны стать нашими союзниками. Некоторые из них искренне верили в новую жизнь.

Другие — как Стефан Ровецкий, в предыдущей версии истории замученный немцами в концлагере — продолжали играть старую игру. Задача была не просто создать союз. Задача была сделать его реальным. Я позвонил Маландину.

— Герман Капитонович, подготовьте приглашения для командующих союзными армиями. Совещание назначим, когда прибудут. Вопросы — единая система управления и координация. Пусть привозят свои предложения. И позаботьтесь о том, чтобы участников совещания устроили с комфортом.

— Есть, товарищ маршал.

Я положил трубку и снова взглянул на карту Европы, висевшую на стене. От Балтики до Карпат тянулась линия, которую мы должны были превратить в пояс безопасности. Это была не просто граница, это была новая линия фронта холодной войны.

Вечером следующего дня встречался с генералами из вновь образованных соцстран. Разговор вышел непростым. Поляки настаивали на сохранении автономии в военных вопросах. Чехи требовали гарантий. Венгры дулись молча, но их молчание было красноречивее слов.

— Товарищи, — сказал я и заметил, что многие фыркнули, — мы все знаем, что Запад не примет наш союз. Они будут пытаться расколоть нас, перетянуть на свою сторону, ослабить. Если мы будем действовать поодиночке — нас раздавят. Если мы будем едины — они не посмеют посягнуть на безопасность наших стран.

Они молчали. По глазам моих собеседников было видно, что логика, заключенная в моих словах, была им понятна, но она вступала в противоречие с национальным чванством, классовыми предубеждениями и прочими пережитками.

— Мне не нужно, чтобы вы отказались от того, что вам внушали на протяжении всей жизни, — продолжал я. — Я обращаюсь к вашему профессионализму. Между нашими правительствами будут достигнуты соответствующие соглашения. Вы знаете, что работа над ними уже идет, но мы должны быть готовы к отражению возможного нападения с Запада в любую минуту.

В конце концов их проняло. От идеологических вопросов, мы перешли к стратегическим и оперативно-тактическим. Обсудили численность, расположение, уровень вооруженности и подготовки молодых армий Восточной Европы.

Когда графы, бароны и прочие паны уступили в головах этих пока еще не очень товарищей, генералам и полковникам, сразу стало видно, что с ними можно иметь дело. Конечно, многое еще придется уточнять и согласовывать, но начало было положено.

Я с удовольствием выдул полчайника, заваренного Трофимовым чая, когда дорогие гости, наконец-то, удалились, но дел еще было по горло. В дверь постучали, когда я отставил стакан в подстаканнике. Вошел Грибник, похоже, он принес важные сведения.

— Товарищ маршал, есть новости по операции «Грот». Ровецкий клюнул, согласился сотрудничать, но прежде, чем работать с ним, придется провести дополнительную проверку.

— Хорошо, — сказал я. — Однако я вижу, что это еще не все, товарищ начальник особого оперативного отдела.

— Да, товарищ командующий, — не стал отрицать Грибник. — Кажется, мы вычислили первого.