Жуков 7. День Победы

Глава 1

Рокоссовский придвинул карту, подсвечивая тусклой лампой.

— Вот, смотри, — проговорил он. — Северный форт номер один — самый старый, строили еще в девятнадцатом веке. Немцы его, конечно, усилили, но стены там толще не стали. А главное — подступы к нему прикрывает только один ДОТ с южной стороны. Если мы ударим с севера, с той стороны, где болото…

— Болото? — переспросил я. — Танки не пройдут.

— А мы и не будем форсировать танками. Саперы наведут гать, за одну ночь, силами саперного батальона. И тогда пехота с артиллерией выйдет прямо к стенам. Форты Познани не рассчитаны на удар с тыла — все огневые средства обращены на восток и юг.

— А как быть с другими фортами? — спросил я, потому что идея Рокоссовского мне нравилась.

— По другим нанесем отвлекающие удары. Допустим 16-я армия надавит с востока, 10-я — с юга. Немцы бросят туда резервы. А мы тихонечко… — Рокоссовский провел пальцем по северной дуге, — вскроем их оборону как консервную банку.

— Поддержим авиацией, — подхватил я. — Копец выделит ночные бомбардировщики. Пусть покружат над городом, время от времени сбрасывая бомбы и тем самым отвлекая внимание, чтобы немцы не засекли наши приготовления.

— Да, Георгий Константинович, это должно сработать.

— Когда сможешь начать?

— Через двое суток. Завтра проведем разведку боем на южном и восточном направлениях, чтобы немцы не догадались, куда готовится главный удар. А послезавтра, ночью, саперы наведут гать. Если прикажите в четыре утра двадцать второго октября начать артподготовку по всей линии фронта, в шесть мы начнем атаку на северный форт.

— Что тебе нужно для достижения успеха? Я имею в виду, дополнительно.

— Если подкинешь наиболее опытных саперов, буду благодарен. Ну и пусть твои особисты помогут моим в обеспечении соответствующего уровня секретности.

— Это само собой.

— Спасибо, Георгий.

— Не за что, Костя. Действуй. Если все получится — Познань будет нашей раньше, чем немцы подтянут дивизии из Померании.

Мы вышли из блиндажа. Смеркалось. На западе, где-то за лесом, ухала артиллерия — это наши обстреливали позиции противника. Фрицы отвечали, но не слишком активно, явно экономили снаряды. А вскоре еще и не так придется экономить.

— Ты бы поспал, Георгий Константинович, — сказал Рокоссовский. — Глаза у тебя красные.

— Успею, — ответил я. — На том свете выспимся.

— Лучше — после победы.

Рокоссовский проводил меня до машины, которая стояла на лесной опушке. На прощание мы обменялись рукопожатиями. Трофимов уже заводил драндулет. Сизый дым бензинового выхлопа поплыл, цепляясь за ветки кустарника.

— В штаб, — приказал я ему.

— Есть, товарищ командующий.

«ГАЗ-61» выехал из лесочка и помчался про проселку. Предложение Рокоссовского мне нравилось и я не просто верил в его воинский талант, а знал из прошлой версии истории, какой вклад внес в разгром вермахта этот военачальник. Не стоило лишать его заслуженной славы.

Москва. 20 октября 1941 года.

Поезд, отправившийся из Минска, прибыл в столицу только на вторые сутки. Паровоз, тяжело дыша, замер у перрона, который охраняли усиленные наряды комендатуры и автоматчики НКВД.

Посторонних не было. Редкие пассажирские поезда начнут ходить ближе к середине дня. Да и подали короткий состав к перрону, отгороженному от остальных. Машинист дал короткий гудок. В тамбуре зажглись тусклые лампы.

— Прибыли, товарищ майор государственной безопасности, — доложил старший конвоя, заглянув в купе к Кривцову и Заборовски, которые, несмотря на ранний час, уже не спали.

Майор госбезопасности поднялся, снял с вешалки кожаный плащ. Надел. Нацепил ремень с портупеей и кобурой. Заборовски, поляк-переводчик, тоже принялся одеваться. У него из верхней одежды было только пальто, мало подходящее к московской осенней погоде.

— Пошли, — бросил ему Кривцов.

Поляк кивнул. Они перешли в вагон, где везли Канариса. Адмирал, проснувшийся от стука колес на стрелках, уже сидел на скамье, застегнутый на все пуговицы. Увидев вошедших, с готовностью поднялся.

— Москва? — спросил он по-русски.

— Москва, — ответил майор госбезопасности. — Выходите.

Конвоиры вывели бывшего главу Абвера на перрон. В нескольких десятках метров от него стоял под охраной бывший же шеф Гестапо. Его повели к выходу первым. Обычно запертые ворота для въезда служебных машин, были открыты.

Мюллера посадили в черную «эмку». Она тронулась, следом покатил грузовик с охраной. Бывший группенфюрер СС прочувствовал горькую иронию своей судьбы. Здесь, за многие сотни километров от Берлина, его охраняли почти как дома. Только с другой целью.

Когда бывшего шефа Гестапо увезли, к группе сотрудников госбезопасности, окружавших адмирала Канариса, неторопливо приблизился еще один. Этот был в звании старшего майора государственной безопасности.

— Товарищ старший майор государственной безопасности, приказ товарища Берии выполнен. Пленные доставлены, — доложил негромко Кривцов, взяв под козырек:

— Вижу, Кривцов, — откликнулся полковник и, кивнув в сторону поляка, спросил: — А это кто с тобой?

— Это польский коммунист, по фамилии Заборовски, товарищ старший майор государственной безопасности. — ответил тот. — Участвовал в захвате наших подопечных. Сопровождал их в качестве переводчика с немецкого.

— Ясно. Пусть тогда переведет немцу, что тот будет доставлен куда следует, для проведения первичного допроса.

— Этот немец понимает по-русски, товарищ старший майор государственной безопасности.

— Тем лучше, — откликнулся старший майор госбезопасности. — Давай, Кривцов, вези своего подопечного на Лубянку.

— Есть, товарищ старший майор государственной безопасности, — отчеканил тот и добавил: — Разрешите вопрос.

— Спрашивай.

— Поляка мне куда девать?

— Он под твоей ответственностью, вот и решай, майор.

Кривцов подозвал поляка. Заборовски, который поглядывал на большого начальника с возрастающей тревогой, нехотя подошел. Он давно мечтал увидеть столицу СССР, но неуютно чувствовал себя в окружении чекистов.

— Пока остаешься при мне, — сказал ему майор госбезопасности. — Выправим тебе документы и подумаем, куда пристроить.

— Я хотел бы освобождать Польшу, — сказал переводчик.

— Я же сказал, подумаем, а пока ступай за мною.

— Гражданин Канарис, — обратился Кривцов к адмиралу, решив, что теперь можно обращаться к пленному официально. — Сейчас мы вас доставим в Главное управление наркомата государственной безопасности для снятия первичных показаний.

— Меня отправят в тюрьму? — попытался уточнить тот.

— Это решать не мне, я лишь выполняю приказ.

Ночь. Болото в районе северного форта Познани. 20 октября 1941 года.

Лейтенант Малышев, командир 3-го саперного взвода 47-й армии, шел первым. За ним шагали двадцать человек, растянувшиеся в цепочку. Они несли с собой заранее сколоченные настилы из толстых, не ошкуренных досок.

Сырость поднималась от воды, затягивала поверхность болота туманом. Ноги вязли в жиже, высокие болотные сапоги чавкали, но саперы вытягивали ноги и шли дальше. Не издавая ни одного лишнего звука. Даже команды передавались жестами.

Малышев знал это место. Еще днем он прополз здесь по-пластунски, изучив едва ли не каждую кочку и омутину. На подступах к старому форту, земля ушла под воду на полметра. Местами было глубже. Танки увязнут. Пехота пройдет только по грудь.

— Клади.

Первый настил лег на кочки. Следом второй, третий. Саперы работали молча, быстро, как автоматы, увязывая их между собой. Малышев проверял каждое звено, ступал, пробовал на прочность. Доски настилов скрипели, но держали.

— Следующую партию, — передал лейтенант жестами по цепочке.

Через час гать протянулась на сто метров. Полоса была шириной в два метра — узковато, но достаточно для того, чтобы пропустить пехоту и протащить легкие орудия и минометы. Вот только нужно было удлинить гать еще метров на триста.

Лейтенант оглянулся. В темноте виднелись только спины, согнутые под тяжестью дощатых настилов, да силуэты командиров отделений, регулирующих передачу стройматериала по всей длине цепи.

— Командир, — прошептал замкомвзвода, старшина Семенов. — Что слышно?..

— Пока тихо.

— Спят фрицы, или затаились.

— Может быть.

Они помолчали. С запада, где горел город, доносились глухие разрывы — там работала наша артиллерия, отвлекая внимание. Время от времени в небе раздавался стрекот «У-2». Немцы были заняты и, похоже, не ждали гостей с болотистого севера.

— Еще метров триста, — сказал Малышев. — К утру управимся.

— Если не засекут.

— Не засекут. Работаем.

Миновал второй час ночи, за ним — третий. Болото не кончалось. Настилы порой уходили вглубь, и саперам приходилось возвращаться за новыми, таскать их по готовой гати, укладывать дальше.

Ноги в резиновых сапожищах мерзли, мозолистые руки были стерты в кровь. У бойцов постарше ломило поясницу, но никто не жаловался. Перед рассветом, когда небо на востоке начало сереть, Малышев приказал остановиться.

— Хватит. Дальше не пройдем — увидят.

Гать выходила почти к самому кустарнику, за которым начинались проволочные заграждения. До форта оставалось метров двести. В любой момент немцы могли засечь движение на болоте и пустить в ход «пилы Гитлера».

— Маскируй, — все также немо скомандовал лейтенант.

Саперы натянули поверх досок маскировочные сети, забросали мхом, ветками. Теперь сверху гать была похожа на топь. Если фашисты проведут воздушную разведку, вряд ли отличат переправу от остального болота.

Теперь следовало рассредоточить взвод. Часть бойцов, которые были в начале цепочки, вернулись в расположение. Остальные переправились к форту. Укрылись в ближайшей воронке. Малышев достал фляжку, глотнул спирта, чтобы согреться, и передал по кругу.

— Я приказал Безбородько, чтобы доложил командиру батальона, что гать готова, — прошептал на уху командиру старшина.

— Молодец. Теперь назначь часовых, остальным спать.

Они залегли, ожидая рассвета. Чтобы после начала артподготовки и перед тем, как по этой гати, через болото, к стенам форта, который немцы считали неприступным, пойдет пехота, разрезать проволочные заграждения.

Москва, Лефортово, следственный изолятор № 2. 20 октября 1941 года.

Тюремный комплекс, обнесенный высокой кирпичной стеной с колючей проволокой, встретил Мюллера тишиной. Его вытащили из машины, провели через двойные металлические двери, мимо часовых с собаками. Коридоры были светлыми и пахли хлоркой.

Бывшего шефа Гестапо привели в большую комнату, стены которой были отделаны кафелем, и велели раздеваться. Мюллер побагровел от возмущения, но спорить не решился. Сопровождавший его сержант госбезопасности явно не был расположен к диалогу.

Тот, кто еще недавно распоряжался человеческими судьбами, решая, кому из них жить, а кому умереть под пытками, теперь вынужден был сносить не бывалые в своей жизни унижения. Его, голого осмотрели, вплоть до анального отверстия.

Потом отправили под еле теплый душ и велели надеть другую одежду. К удивлению Мюллера это оказалась не тюремная роба, а вполне приличная цивильная одежда. Когда он оделся, сержант знаком показал:

— Пошли.

Камера оказалась маленькой, метра три на два. Железная койка была привинчена к полу, как и стол. Другой мебели не имелось. Сквозь зарешеченное окно, под самым потолком, ничего разглядеть, наверняка, было невозможно. Над дверью горела лампочка в сетчатом колпаке.

В углу, отгороженном деревянной перегородкой, было некое подобие отхожего места, а рядом умывальник. В общем условия напоминали те, что были предоставлены заключенным в лучших тюрьмах Рейха.

— Спать, — приказал конвоир по-русски, но заключенный понял.

Дверь захлопнулась. Загремел засов. Мюллер сел на койку, обхватив голову руками. Он понимал, что пытать его пока не будут, а вот без долгих, изматывающих допросов не обойтись. Хочешь не хочешь, а придется выложить все, что от него потребуют.

Бывший группенфюрер сам не заметил, как уснул. Разбудил его лязг открываемой двери. Вошел конвоир и поставил на стол металлические предметы. Спросонья, заключенный не сразу сообразил, что это посуда. Видимо, наступило утро и ему принесли завтрак.

Бывший шеф Гестапо умылся под тонкой струйкой холодной воды. Из умывальных принадлежности имелся кусок коричневого резко пахнущего мыла. Ни зубного порошка, ни щетки ему не предоставили. Вытерся серым вафельным полотенцем.

Сел завтракать. К своему немалому удивлению обнаружил, что в алюминиевой миске не пустая баланда, а вполне сносная, пусть и грубая на вид, каша из крупных зерен, сдобренная животным жиром. Полагался также хлеб, а в жестяной кружке — не крепкий, но сладкий чай.

Когда посуду забрали, Мюллер хотел было прилечь, но засов снова лязгнул, а дверь отворилась. Бывший шеф Гестапо, в тюремных порядках разбиравшийся, поднялся с койки. Вошел тюремный офицер, видимо, в чине лейтенанта, сказал по-немецки:

— Арестованный Мюллер, вас вызывают на допрос.

Познань, окрестности северного форта. 21 октября 1941 года.

Всю ночь саперы, что залегли неподалеку от форта спали. Лишь часовые попеременно таращили в темное небо глаза, глядя на расцветающие гроздья осветительных ракет, которые запускали фрицы, опасаясь ночной атаки.

Болото дышало, туман плыл над водой, плотный как кисель. Когда гасла очередная ракета, наступала темень, хоть глаз выколи. Только с запада, со стороны города, небо розовело. То ли горели склады с горючкой, то ли шинный завод.

На рассвете появились штурмовики. Они возникли из тумана, без звука, в своем «болотном» камуфляже похожие на леших или водяных, облепленных тиной. Их ротный, капитан Поляков, спрыгнул в воронку, прошептал Малышеву:

— Ну что саперы, готовы?

— Готовы, товарищ капитан.

— Проходы проделали?

— Проделали. В проволочке — три прохода, мины сняли. Только вот впереди окопчик немецкий с пулеметами. Вы вот что, товарищ капитан, не суйтесь покуда. Начнет арта работать, мы вперед поползем, проходы расширим и в окопчике шумнем.

— Дело говоришь, минер.

Поляков кивнул и выбрался наверх, вернувшись к своим бойцам. Лейтенант с саперами остался. До форта надо было проползти метров двести, но из-за тумана его видно не было. Только черное пятно маячило. Да и рано было пока атаковать.

А еще стояла тишина. Такая, что в ушах звенело. Непривычно было ее слышать. Всю ночь слышалась канонада, а тут — ни звука. Немцы, наверно, подумали, что русские вповалку дрыхнут. В половине пятого лейтенант Малышев спросил у рядового Мишкина:

— Ну что, Костя, страшно?

— Страшно, товарищ лейтенант, — откликнулся тот. — А кому не страшно?

— И то верно.

Они были земляки, из одной деревни. Правда, Малышев еще до армии в город уехал, на тракторном заводе работал, потом в училище поступил. А Мишкин в колхозе вкалывал. Началась война, Костя был мобилизован и попал в саперный батальон.

Как оказалось, взводным в нем служил Леха Малышев. Он и взял к себе земляка. Поблажек, понятно, никаких не давал. Скорее — наоборот. Мишкин не жаловался. Понимал, что так надо. Да и в колхозе в страду приходилось не легче.

— Закурить бы, — вздохнул только.

— Потерпи. Скоро немец даст прикурить.

Взвилась ракета. На этот раз — своя, сигнальная. Через несколько мгновений с тяжелым шелестом пролетели снаряды. Промахнулись по форту. Разрывы встали чуть в стороне. «Боги войны» учли поправку. Следующий залп лег точнее.

— Вперед, орлы! — крикнул лейтенант.

Саперы выбрались из воронки и поползли вперед. Сто метров, сто пятьдесят. Вот уже и проволока видна — рогатки, колья, ряды колючки. Проходы вчера были проделаны узкие, один человек едва протиснется. Надо было расширить, чтобы штурмовики Полякова не застряли.

Костя услышал голос, кто-то орал по-немецки. Близко, метрах в двадцати. Видать, надрывался офицер, стараясь перекричать грохот взрывов. Рядовой застыл, втиснувшись в грязь. Малышев — тоже. За ними — весь взвод.

Немец устал надрываться. Было видно, как чиркнул спичкой. Закурил. Прямо на бруствере. Решил, что из-за тумана его русские не увидят. Мишкин подтянул было ППШ, но лейтенант прижал ствол его автомата и помотал головой.

А сам вынул нож. Вскочил, метнулся к брустверу. Хлоп. Немец только охнул и осел. Малышев его подхватил, сдернул с бруствера. Никто из его подчиненных и не заметил. Грохот стоял адский. Лейтенант махнул рукой.

— Давайте!

В окоп полетели толовые шашки с короткими бикфордовыми шнурами. Подожженными. Полыхнуло разом. Взметнувшиеся комья земли еще не осыпались, а штурмовики Полякова уже сигали из тумана. Проскочил проволоку через расширенные малышевцами проходы.

Вот и форт, совсем рядом. Стены темные, кирпичные, бойницы на уровне груди. Поляков уже поднял роту в атаку, развернув в цепь. Никаких криков «Ура». Пошли молча. К стенам, к окопам, к бойницам.

Немцы опомнились, конечно. Пустили в ход свои «пилы» да толку! И саперы и штурмовики были уже в «мертвой зоне». Мишкин метнулся к бойнице. Кинул гранату. Рвануло, повалил дым. Внутри кто-то закричал по-немецки, захрипел.

И тут подарочек прилетел от «бога войны». Снаряд из гаубицы проломил стенку форта в самом уязвимом месте. Атакующие, не разбирая родов войск и субординации, полезли в пролом. Внутри воняло пороховой гарью.

Мишкин споткнулся об кого-то — вялого и еще теплого. За ним второй валялся колодой. Третий пытался бросить что-то, наверное, нож, но боец саперного взвода выяснять не стал, полоснул из ППШ — только огневые язычки из рубашки охлаждения прыснули.

Остальные атакующие тоже уже были внутри каземата. Кто штыком, кто ножом, кто прикладом расчищали путь. Рукопашка вынужденная. Из-за пыли где свои, где чужие было не разобрать. Разве что на ощупь отличали хэбэ родной камуфли и от немецких суконных мундиров.

Костя пробился куда-то в бок, наткнулся на дверь — закрыта. Рванул — не поддается. Сбил выстрелом замок. За дверью оказалась лестница наверх. Из каземата на площадку, где должны были стоять фрицевы пушки.

— Товарищ капитан! — крикнул красноармеец. — Лестница!

Поляков и Малышев, за ними бойцы рванули по ступеням. Ступеньки каменные, крутые. Наверху качался тусклый свет от лампы. И метались немцы — человек десять, в подштанниках, но с автоматами или винтовками.

Видимо, казарма. Увидели русских, давай палить. Мишкин, как и другие, залег, укрылся за перилами, и оттуда — очередью. Длинной, во всю обойму. Кто-то еще гранату кинул. Грохнуло, зазвенели по стенам осколки. И наступила тишина. Капут фрицам в подштанниках.

— Бойцы, слушать мою команду! Зачистить казармы.

Кинулись по коридорам, кольцом охватывающим средний ярус форта. Вышибали двери, бросали туда гранаты и стреляли, покуда гады не опомнились. Немцы сдавались — кто в трусах, кто в шинелях на голое тело. Поднимали руки, вопили «Гитлер капут!».

На верхней площадке тоже все было кончено. Когда Мишкин выскочил на нее, то увидел земляка. Тот протянул ему пачку папирос. Закуривай, дескать, теперь можно. Боец с удовольствием затянулся командирскими. Выглянул между зубцами.

Видно все было, как на ладони. Болото, гать, по которой уже шла не только пехота, но и тянули артиллерию. Северный форт пал, хотя фашисты могли еще попытаться вернуть его, если рискнут оттянуть силы с других участков.

— Расселись тут, цыгарки сосут, — раздался насмешливый голос. — А о главном-то и забыли!

Глава 2

— Товарищ командующий, — окликнул меня Маландин. — Взгляните!

Он указал рукой в сторону северного форта. Я поднес к глазам бинокль. Сквозь дым, поднимающийся над руинами частично разрушенного вражеского укрепления, я разглядел крохотный на расстоянии лоскуток красного знамени.

— Молодцы! — сказал я. — Взяли все-таки северный форт… Узнайте, Герман Капитонович, кто отличился.

Через несколько минут начштаба доложил:

— Штурмовая рота капитана Полякова и саперный взвод лейтенанта Малышева, товарищ командующий.

— Малышева и Полякова представьте к орденам, их бойцов к медалям.

Маландин откозырял и тут же принялся писать представление к награждению, а я сказал связисту:

— Дайте-ка мне Рокоссовского.

— Генерал-лейтенант Рокоссовский на связи, товарищ командующий!

Я взял трубку.

— Поздравляю, товарищ Четвертый, — сказал я, из соображений секретности не называя командарма по имени. — Сработала твоя идея. Давай, вводи основные силы. Второй и Пятый тебя поддержат.

— Есть, товарищ Первый!

Захватив северный форт, он же Форт Виняры, войска Западного фронта прорвали этот участок обороны Познани немецкими войсками. Авиация Копца отработала по полной, черные столбы дыма стояли над цитаделью.

Наши армии, под командованием Рокоссовского, Лукина, Коробкова, Филатова, Голубева и обоих Кузнецовых, усиленные мехкорпуса Фекленко и Кондрусева обрушили на войска немецкого генерала-майора Эрнста Гоннела всю свою ударную мощь.

Конечно, взятие крепостей — это не битва в открытом поле. Познанская цитадель была прекрасно подготовлена к осаде. Ее форты представляли собой подземные сооружения, каждое из которых имело нескольких этажей, возвышающихся над окружающим ландшафтом.

И тем не менее, над землей виднелась только насыпь — слой грунта, который покрывал остальное сооружение. Каждый форт был окружен рвом в десять метров шириной и восьмиметровой глубины, стенки которого были облицованы кирпичной кладкой.

Через ров обычно был перекинут мост, ведущий на один из верхних этажей. Позади фортов располагались одноэтажные кирпичные бункеры. Они были облицованы бетоном почти метровой толщины и использовались как склады.

Верхние сооружения фортов были достаточно прочными, чтобы обеспечить надежную защиту от огня тяжелой артиллерии. К сожалению, противник мог вести по нам огонь из всех видов орудий как на подходах к фортам, так и внутри них, на крепостном валу.

Бойницы были устроены таким образом, что из них можно было вести фланговый огонь из винтовок и пулеметов, но тем не менее, меня все эти ухищрения не пугали, хотя я и понимал, что Познань это не Лодзь, здесь противник так просто не сдастся.

Весь день 21 октября я принимал доклады от командующими армий и перенаправлял войска на наиболее трудные участки осады, которая явно затягивалась. А тут еще позвонил сам Верховный главнокомандующий.

— Здравствуйте, товарищ Жуков, — произнес он.

— Здравствуйте, товарищ Верховный.

— Хочу лично поздравить вас со званием Маршала Советского Союза и третьей Золотой звездой Героя.

— Благодарю вас, товарищ Верховный за оказанную честь. Считаю это авансом, который мне выдала Родина, и обязуюсь его отработать.

— Хорошо сказано, — откликнулся вождь. — Кстати, о отработке аванса… Как обстоят дела со взятием вражеской цитадели?..

— Работаем, товарищ Верховный, но орешек крепок.

— Нет таких крепостей, которых бы не взяли большевики.

— Согласен, товарищ Верховный.

— Ну а если согласны, то как вы смотрите на то, чтобы в дальнейшем управление всеми фронтами осуществлять непосредственно из Ставки, без посредников?

Я понял, что он имеет в виду упразднить мою должность заместителя начальника Генерального штаба по стратегическому планированию, которую я совмещал с командованием Западным фронтом.

Война подходила к концу, оставалось провести несколько завершающих операций — взять Познань, форсировать Одер, овладеть Берлином. И Иосиф Виссарионович, чувствуя близкую победу, вероятно, хотел, чтобы лавры триумфатора принадлежали прежде всего ему.

— Не имею ничего против, товарищ Верховный, — ответил я. — Протяжение общего фронта уменьшается, руководство войсками упрощается. Имеется полная возможность управлять фронтами непосредственно из Ставки.

— Вы это без обиды говорите?

— А на что же обижаться? — пошутил я. — Думаю, что мы с Василевским без работы не останемся.

— Тогда передайте управление фронтом заместителю и срочно вылетайте в Москву.

Москва, Лефортово, следственный изолятор № 2. 21 октября 1941 года.

Мюллер вышел в коридор. Помимо лейтенанта его конвоировал и вчерашний сержант. Старший по званию шел впереди арестованного, младший позади. В тюремных коридорах было тихо, только шаги гулко отдавались от кафельных стен.

Своды давили, воздух стоял спертый, пахло хлоркой и еще чем-то кислым — то ли дешевым мылом, то ли человеческим потом, но бывший шеф Гестапо уже принюхался, так что не обращал на запахи внимания.

Лейтенант остановился у двери с табличкой «№ 17». Постучал. Ответили изнутри или нет, Мюллер не услышал, но тюремный офицер вошел в кабинет, а через мгновение вернулся и жестом велел сержанту заводить арестованного.

Кабинет следователя оказался неожиданно светлым. Высокое хотя и зарешеченное окно, выходило во внутренний двор, где чахли под дождем кусты. На столе — зеленое сукно, стопка бумаг, чернильный прибор, графин с водой. У окна — пальма в кадке, едва живая.

Следователь поднялся из-за стола. На вид лет сорока. Форма майора госбезопасности сидела не нем неловко и плохо сочеталась с умным, чуть усталым лицом. Он не носил очков, но щурился так, будто привык рассматривать мелкий шрифт.

— Садитесь, — сказал он по-немецки, с баварским произношением.

— Я требую, чтобы мне предоставили адвоката, — тут же потребовал бывший шеф Гестапо.

Следователь усмехнулся, но без злорадства.

— Адвоката? — переспросил он. — Вы в Советском Союзе. У нас адвокатов для шпионов и военных преступников не предусмотрено. По крайней мере, до суда. Однако вы имеете право не свидетельствовать против себя. Это намного больше, чем ваши следователи предоставляли советским людям, оказавшимся в застенках Гестапо. — Он указал на стул, поставленный перед столом. — Садитесь же. Не стесняйтесь.

Мюллер уселся. Следователь тоже опустился в кресло, открыл папку, достал фотографии. Выложил их перед собой на столе, но так, чтобы подследственный со своего места не мог разглядеть, что на них изображено.

— Вы знаете, где вы находитесь?

— В Москве, в тюрьме вашей службы безопасности.

— Верно. А понимаете, почему вы здесь, а не в гостинице «Метрополь»?

Бывший группенфюрер промолчал. Они понимал, что это, скорее, издёвка, чем действительно вопрос, требующий ответа. Да и допрашивающий и не торопил. Перевернул страницу в папке.

— А потому вы здесь, что нам с вами предстоит долгая, серьезная работа. И не на один день. А здесь для этого созданы все условия. Вы будете получать нормальное питание, чистую одежду, возможность мыться. С вами будут обращаться согласно конвенции, как с военнопленным, но вы должны понимать, что от вашей искренности зависит очень многое.

— Разрешите узнать, господин следователь… — начал было Мюллер.

— У нас подследственный должен обращаться к следователю «гражданин». Спрашивайте.

— Что именно зависит от моей искренности, гражданин следователь?

— Ваше будущее. И будущее ваших близких. Вы знаете, что Гитлер объявил вас предателем? Ваша семья арестована. Им грозит концлагерь. Если вы поможете нам, мы поможем вашим родным. Не сразу, не в открытую, но поможем.

Бывший шеф Гестапо побледнел. Софи, Райнхардт, Лизхен… Что с ними теперь будет?.. А с Анной?.. Она, формально, не член семьи, но разве Гестапо это остановит?.. Он впервые с ненавистью подумал о тайной полиции Рейха, которой отдал столько лет жизни.

— Я не предатель, — пробормотал Мюллер, понимая как глупо и беспомощно это звучит.

— Для Гитлера — предатель, — последовал ответ. — Для нас — ценный источник информации. Поэтому с вами разговаривают вежливо.

— Если есть хоть малейшая возможность помочь моей семье, я готов рассказать все, что знаю.

Майор госбезопасности кивнул, взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

— Начнем с самого простого, — сказал он. — Назовите ваше настоящее имя, дату и место рождения.

— Генрих Мюллер, двадцать восьмое апреля тысяча девятьсот десятого года, Мюнхен.

— Член НСДАП с какого года?

— С тысяча девятьсот тридцать девятого, но я не сторонник нацизма…

— В каком году начали руководить Гестапо?

Мюллер отвечал. Монотонно, тихо, иногда запинаясь. Следователь записывал, не перебивая. Вопросы были простые, не провокационные. Они касались биографии, карьеры, наград. Пока ни слова не было сказано о пытках, казнях и концлагерях.

А именно этих вопросов начальник тайной полиции и опасался. Отделы Гестапо действовали на всех оккупированных территориях и зверств по отношению к гражданам захваченных стран творилось предостаточно.

И все же об этом речи пока не было. Может быть поэтому, допрос длился не более часа. Наконец, майор госбезопасности отложил перо. Внимательно посмотрел на допрашиваемого, и сделав какой-то вывод, сказал:

— Достаточно на сегодня. Вижу, вы готовы сотрудничать. Продолжим завтра.

Он нажал кнопку звонка. Вошел конвоир в звании сержанта.

— Отведите арестованного в камеру, — приказал следователь. — Обеспечить обед и прогулку.

Бывший группенфюрер поднялся. В коридоре перевел дух. Весь допрос он ждал, что майор сорвется на крик, но тот говорил с ним по-человечески. И это было страшнее, чем ругань и пытки. Неужели им от него нужно что-то большее, чем просто признание?

В камере заключенного ждал обед — суп с куском вареной говядины, картофельное пюре, компот. Хлеб был свежий. Сержант даже оставил ему пачку папирос и спички. Конечно, это были не немецкие сигареты, тем более — не американские, но все же табак.

Мюллер закурил, глядя в маленькое окно, из которого был виден лишь клочок хмурого осеннего неба. Как бы то ни было, для него война закончилась. И теперь, хочешь не хочешь нужно было начинать новую жизнь, в которой вчерашние враги становились судьями.

Москва. 22 октября 1941 года.

Вылетел я немедленно. Штурм познанской цитадели шел как по маслу, хотя сходу ее взять все же не получилось. В Минске, который уже начал активно отстраиваться, я пересел на «Ли-2» до Москвы.

Чем бы ни был обусловлен этот вызов в столицу, совесть моя была чиста. Я видел в иллюминаторы нитки железных и шоссейных дорог, по которым свободно двигался транспорт, уцелевшие города и села, заметаемые ранним снежком мирные поля.

Врагу так и не удалось прорваться в глубь страны, сколько заводов и фабрик продолжали работать, сколько советских людей остались в живых и не познали ужасов немецкой оккупации. Будущее страны будет прекрасным, даже если меня расстреляют сегодня.

Вопреки опасениям, на аэродроме меня ждала знакомая «эмка» с шофером из гаража НКО. Мы поздоровались за руку и тот отвез меня на квартиру, в дом на улице Грановского. Александра Диевна и дочки встретили меня, как встречают главу семьи с фронта.

Долго наслаждаться отдыхом в кругу семьи не пришлось. В тот же день вечером Верховный вызвал меня к себе в Кремль. В кабинете, помимо него, находились Молотов, Берия и Василевский. На столе была разложена карта Восточной Европы — от Вислы до Эльбы.

— Товарищ Жуков, — начал Сталин, не поднимая головы от карты. — Западный фронт сражается на пути к Берлину. Вы знаете эту дорогу. Мы думаем оставить вас на этом направлении. А Рокоссовского — перевести на Северо-Западный фронт, сменив Попова.

Я удивился. Константин Константинович командовал 47-й армией в составе Западного фронта, и его соединения успешно действовали на познаньском направлении. Переводить его на Северо-Западный — значит отправить на второстепенный театр.

Маркиан Михайлович Попов же, командовавший Северо-Западным, был опытным военачальником, и я не видел причин для его смещения. По крайней мере тех, что связаны с результатами командования. На мой взгляд, вполне успешными.

— Товарищ Верховный главнокомандующий, — осторожно начал я. — Попов со своими обязанностями справляется. А Рокоссовский — один из лучших командармов Западного фронта. Будет ли целесообразно переводить его на север…

— Вы не поняли, — перебил Сталин. — Попова мы вызываем в Москву. Он нужен здесь, в Генштабе. А Северо-Западный фронт — тоже важное направление. Оттуда мы будем наступать на Кенигсберг и Данциг. Это не второстепенный театр.

Я промолчал. Спорить было бесполезно. Да и грех было жаловаться. Генсек и без того дал мне достаточно возможностей воплотить в жизнь свое стратегическое видение ситуации. И не только на фронте, но и, в конечном счете, в мировой политике.

— Я сейчас поговорю с Рокоссовским, — сказал Верховный и взял трубку ВЧ.

Слышимость была такая, что ответные реплики командующего 47-й армией секретом для присутствующих не стали. Константин Константинович, как я услышал, спросил, за что такая немилость, и попросил оставить его на Западном фронте.

— На главном берлинском направлении мы решили оставить Жукова, — твердо ответил вождь. — А вам, Константин Константинович, придется принять Северо-Западный фронт. Кенигсберг — тоже хорошая цель.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — ответил Рокоссовский, хотя в голосе его прозвучала горечь.

Я понимал, что Костя не мог перечить Верховному, но меня все равно покоробило его быстрое согласие. Впрочем, какая разница. Это в прошлой версии истории между Жуковым и Рокоссовским была крепкая дружба, а в этой ее поддерживать необязательно.

Да и помнится в 1944 между ними уже не стало тех теплых товарищеских отношений, которые они сохраняли долгие годы. Видимо, Костя считал, что его друга Георгия Ставка слишком уж продвигает, в ущерб другим командующим. Все это уже не имеет значения.

После того, как вождь положил трубку, в Ставке при участии некоторых членов Государственного Комитета Обороны и начальника Генерального штаба начал рассматриваться вопрос о завершающих операциях Великой Отечественной войны.

Варшава была взята, Лодзь освобождена, Познань блокирована. Немецкие армии откатывались к Одеру, теряя технику, боеприпасы, веру в победу. Я стал Маршалом, трижды Героем Советского Союза, осталось только получить погоны и добить врага в его логове.

— Кстати, товарищ Жуков, — сказал напоследок Верховный. — Мы тут посоветовались с товарищами и решили отправить вас в командировку на один весьма ответственный участок.

Семипалатинский полигон, Казахская ССР. 23 октября 1941 года.

Степь засыпала рано. Октябрьская ночь опускалась на полигон как черный занавес, сквозь редкие прорехи в котором иногда проглядывали звезды. Временами ветер приносил ледяную крупку, пронизывая насквозь ватники строителей.

Курчатов стоял у смотрового блиндажа, вцепившись пальцами в перископ, хотя отсюда, из железобетонной глубины, ему был виден только освещенный прожекторами кусок мертвой, солончаковой земли, покрытой редкими кустами перекати-поле.

За его спиной в бункере, пахнущем бетонной пылью и озоном, у пульта замерли соратники главы проекта. Харитон, Зельдович, Флеров, Кикоин — все те, кто еще в сороковом начал разрабатывать совершенно новую науку, а именно — прикладную ядерную физику.

Рядом с учеными маялся военный представитель генерал-лейтенант Ванников, нарком боеприпасов, отвечавший за создание «изделия», и полковник госбезопасности Тихонов, направленный на полигон прямиком из НКГБ.

— Товарищ Курчатов, — голос Ванникова вернул ученого в реальность. — Связь установлена.

Курчатов оторвался от перископа. Поправил очки, поблескивающие в тусклом свете дежурных ламп, огладил, ставшую притчей во языцех, бороду. Подошел к аппарату «ВЧ», снял трубку, сказа четко:

— Курчатов на проводе.

— Слушаю, Игорь Васильевич, — прозвучал в трубке голос Лаврентия Павловича. — Докладывайте.

— Подготовка завершена, Лаврентий Павлович. Изделие смонтировано на башне. Проверка цепей подрыва прошла штатно. Взрыв запланирован на семь ноль ноль по местному времени.

— Каковы ожидаемые погодные условия? — осведомился нарком.

— Ветер юго-западный, умеренный. Облачность низкая, без осадков. Прогноз благоприятный.

— Как будете фиксировать результаты? — спросил Берия.

— Измерительная аппаратура выведена на площадки. Объекты животноводства размещены на дистанциях. Техника и фортификационные сооружения размещены согласно плану. Так что результаты мы зафиксируем по нескольким параметрам.

Прижав трубку плечом к уху, Курчатов снял очки, протер стекла. На том конце провода повисла пауза. Все присутствующие стояли на вытяжку, ожидая, что еще скажет нарком, но больше всего нервничал его собственный представитель.

— Товарищ Курчатов, — снова заговорил Берия и голос его стал жестче. — Вы отвечаете за конечный результат. Готовность изделия подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Хорошо. Жду звонка, когда будете готовы к пуску .

— Хорошо, Лаврентий Павлович, я позвоню.

— Да, чуть не забыл… — спохватился тот. — К вам вылетел… еще одно заинтересованное лицо, организуйте встречу…

Трубка замолчала. Курчатов положил ее на рычаг. В бункере стало тихо. Только шипел вентилятор, откачивая воздух. Последние слова наркома государственной безопасности озадачили ученого. Что еще за «заинтересованное лицо»? Мало им Тихонова?

— Товарищ Тихонов! — окликнул Курчатов полковника госбезопасности. — Товарищ Берия выслал еще одного представителя. Думаю, из Ставки Верховного главнокомандования. Вы не могли бы его встретить и устроить?..

Тихонову явно не по душе было это поручение, но виду он не подал, этот бородатый физик, похожий на еврейского раввина, здесь был главным. Вон и Ванников перед ним стелется, даром что нарком и военпред. Откозыряв, майор госбезопасности вышел.

— До взрыва осталось восемь часов, — напомнил Харитон, подходя к Курчатову. — Игорь Васильевич, вы бы пошли отдохнули.

— Не могу, — ответил Курчатов. — Не усну.

Он прошелся по бункеру, останавливаясь у приборных стоек, где молодые инженеры в военной форме перепроверяли показания датчиков. Цифры застыли на экранах — замеры мощности, температуры, давления. Все шло по плану. Лучше, чем по плану.

— Товарищ Курчатов, — обратился к нему Зельдович. — Судя по данным разведки, немцы еще до самоподдерживающейся цепной реакции не дошли. А американцы, похоже, еще не поняли, что это вообще возможно. Так что завтра мы станем первыми.

— Как говорят на Украине, не говори «гэп», пока не перепрыгнешь, — ответил глава проекта. — Не торопитесь с регалиями, товарищ Зельдович.

Он снова подошел к перископу. Вдали, в свете прожекторов, возвышалась тридцати семиметровая стальная башня, верхушка которой была плотно укутана брезентом, скрывавшем изюминку всего проекта.

Там, на самой вершине ждала своего часа первая советская атомная бомба, чье название РДС-1, расшифровывалось ради сохранения секретности, как «ракетный двигатель специальный один».

Конструкция бомбы была многослойная, с переводом активного вещества, а именно плутония, в надкритическое состояние за счет его сжатия посредством сходящейся сферической детонационной волны во взрывчатом веществе.

Ее кодовое имя, которое ничего не значило для посторонних, для ученых и военных, находящихся в подземном бункере за сто двадцать километров от Семипалатинска, означало все. А главное, будущее, в котором никто больше не посмеет угрожать Советскому Союзу.

— Товарищ Курчатов! — окликнул главу проекта Флеров, взявший трубку с надрывающегося от звонка телефона. — С аэродрома звонят, просят вас к аппарату.

— Кто еще там?

— Говорят, что Маршал Советского Союза.

Глава 3

Самолет приземлился на грунтовой полосе в ста двадцати километрах от Семипалатинска. Место было глухое, пустынное. Солончаковая степь, редкие кусты, да далекие горы на горизонте.

Встречали меня генерал-лейтенант Ванников, нарком боеприпасов, и полковник госбезопасности Тихонов. Берия проинструктировал меня перед отлетом в Семипалатинск, что объект особый, лишних вопросов задавать не стоит, но я и так знал, куда отправляюсь.

Сам народный комиссар государственной безопасноститоже вылетел в Казахстан, но другим бортом и немного раньше меня. Видимо, таким образом соблюдалась секретность. Не удивительно, учитывая масштаб события.

— Здравствуйте, товарищ Маршал, — приветствовал меня нарком, пожимая руку. — Рад видеть. Лаврентий Павлович уже здесь.

— Здравствуйте, Борис Львович, — ответил я. — Поехали.

Сели в «эмку». Дорога представляла собой проселок, уходящий в степь. Вдоль обочин, сколько хватало глаз, тянулся все тот же унылый степной пейзаж, припорошенная ранним снегом сухая трава под низким серым небом, да колючие шары перекати-поля.

Через полчаса вдали показались строения. Это был целый город. Двух– трехэтажные издания, палисадники, автомобили, трактора, а еще дальше оказался укрепрайон, набитый трофейной немецкой техникой.

— Вот он наш полигон, — тут же похвастал Ванников. — Готовились, конечно, в страшной спешке, но основные объекты возвели.

Нас встретил сам Игорь Васильевич Курчатов, в поношенном ватнике поверх вполне академического костюма-тройки. Мы не виделись с ним с момента нашей встречи в НИИ «Спецтехника» в сороковом.

— Здравствуйте, Георгий Константинович, — поздоровался он со мною. — Рад вашему приезду. Прошу за мной.

Мы прошли к главному бункеру — железобетонному двухэтажному кубу, углубленному в землю метров на десять. Внутри была почти хирургическая чистота, кафельные стены, сложная аппаратура, люди в белых халатах. Курчатов подвел меня к перископу.

— Вот здесь, товарищ Маршал, вы сможете наблюдать.

Я прильнул к окулярам. Вдали, на ровной как стол степи, возвышалась металлическая башня, похожая на нефтяную вышку. На вершине ее было что-то округлое, укутанное брезентом. Я понимал, что это, но на всякий случай спросил:

— Это и есть РДС-1? — спросил я.

— Совершенно верно, — ответил глава проекта. — Изделие смонтировано на башне. Все проверки сделаны. К испытанию готовы.

— И… когда?

— В семь ноль ноль по местному времени. Если не случится ничего непредвиденного.

Я отошел от перископа. Курчатов повел меня знакомиться с учеными. Все еще молодые, сосредоточенные, говорили мало, будто боялись спугнуть удачу. Это понятно. Ядерные физики, как и ракетчики, суеверны.

— Прошу любить и жаловать, — сказал Игорь Васильевич, указав на плотного мужчину у пульта. — Яков Борисович Зельдович. Наш теоретик.

— Здравствуйте, товарищ Маршал, — Зельдович кивнул. — Добро пожаловать.

— Приветствую, — ответил я. — Надеюсь, ваша теория сработает.

— Должна, — уклончиво ответил он.

В бункере пахло машинным маслом, и чем-то кислым — то ли от аккумуляторов, то ли от самой аппаратуры. Люди ходили на цыпочках, говорили шепотом. Радист, поддерживающий связь с метеорологами, докладывал о погоде, атмосферном давлении и скорости ветра.

— Товарищ Маршал, — обратился ко мне нарком боеприпасов. — Лаврентий Павлович у себя. Спрашивает, не хотите ли подняться к нему.

Я кивнул. Мы поднялись на второй этаж, где Берия сидел за столом, попивая чай из стакана. От всесильного народного комиссара государственной безопасности веяло уверенностью в успехе предстоящих испытаний. Увидев меня, он встал, пожал мне руку.

— Ну что, Георгий Константинович, — сказал он негромко. — Впечатляет полигон?

— Да, строители постарались на славу, — ответил я. — А фортификаторов хоть сейчас ко мне на фронт.

— Не жадничай, — с усмешкой откликнулся Берия. — Родина и так ничего для тебя не жалеет.

Время до взрыва тянулось медленно. Я ходил по бункеру, разглядывал приборы, расспрашивал ученых. Они охотно отвечали, но чувствовалось, что тоже нервничают. Курчатов постоянно смотрел на часы. Ванников переговаривался с военными.

За десять минут до наступления времени «Ч» Берия пригласил меня, главу проекта и наркома боеприпасов в свой НП. Я занял место у одного окуляра, Курчатов у другого. Ванников остался сзади. В динамиках слышался голос Харитона, отсчитывающего секунды.

— Десять, девять, восемь…

Москва, Лефортово, следственный изолятор № 2. 23 октября 1941 года.

Ровно в девять утра, засов лязгнул снова. Мюллер уже не спал — он сидел на койке, причесанный, в той же гражданской одежде, которую выдали ему накануне. Он уже обвыкся в камере, ел и спал, обдумывал свое положение без лишних переживаний.

Бывший шеф Гестапо привык даже к постоянно включенному освещению. Вот и эта ночь прошла спокойно. Он проспал как убитый до самой побудки, когда принесли кашу на завтрак. И даже напиток, напоминающий кофе.

— Арестованный Мюллер, на допрос, — произнес нынешний его конвоир по-русски, но бывший группенфюрер уже понимал значение этих слов.

Кабинет следователя встретил его теплом и запахом дешевого табака. Майор госбезопасности — тот же, что накануне — сидел за столом, перебирая бумаги. Увидев вошедшего, он кивнул на стул.

— Садитесь, гражданин Мюллер. Выспались?

— Благодарю вас, — ответил Мюллер.

— Не за что. — Следователь положил на стол новую стопку листов, обмакнул перо в чернильницу. — Продолжим. На предыдущем допросе мы говорили о вашей биографии. Сегодня поговорим о Гестапо.

Мюллер выпрямился. Он был готов к этому. Знал, что рано или поздно его начнут расспрашивать именно о деятельности ведомства, в котором он отслужил три года. Вряд ли ЧК интересует то, как он когда-то ловил карманников.

— Что именно вас интересует? — спросил бывший полицай.

— Структура Geheime Staatspolizei, — ответил майор госбезопасности. — Функции отделов. Ключевые сотрудники. Места дислокации полевых отделов. Все, что вы знаете.

— Это займет много времени.

— У нас есть время, — усмехнулся следователь. — Начинайте.

Мюллер помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — медленно, скупо, но без запинок. Он знал, что лгать сейчас бессмысленно. Русские наверняка проверят его показания. Так что лучше сохранить остатки достоинства.

— Главное управление имперской безопасности, РСХА, состоит из семи управлений, — начал он. — Четвертое управление — Гестапо. Тайная государственная полиция. Этим управлением я и руководил с 1939 года. Моим непосредственным начальником был Рейнхард Гейдрих, а после его назначения заместителем имперского наместника на оккупированной части Чехословакии, в Протекторате Богемии и Моравии, Гестапо стал возглавлять я, подчиняясь напрямую Гиммлеру.

Следователь кивнул, записывая.

— Расскажите об отделах Гестапо.

— Управление делится на пять отделов, — принялся загибать пальцы бывший начальник тайной полиции. — Отдел А занимается внутренними врагами, такими, как коммунисты, социал-демократы и либералы. Отдел В занимается сектами, делами церкви, евреями и масонами. Отдел С — охранными функциями и следственными действиями. В введении отдела Д находятся протектораты и другие оккупированные территории. Отдел Е занимается контрразведкой в тылу врага, а также в собственных рядах Гестапо.

— Назовите фамилии руководителей этих отделов.

Мюллер перечислил. Следователь все скрупулезно записывал, не перебивая. Иногда задавал уточняющие вопросы: «А как зовут заместителей?», «Какие методы вербовки используются?», «Где хранятся архивы?».

Мюллер отвечал. Он устал, но не показывал виду. И гнал от себя простенькую мысль, что предает сейчас своих подчиненных, тех кто слепо повиновался ему, выполняя приказы, которые здешние судьи назовут «преступными».

— Гражданин Мюллер, — сказал следователь, отложив перо. — Вы говорите, что Гестапо вело картотеку на всех граждан Германии и население оккупированных территорий?

— Да. У нас были досье на каждого, кто хоть раз привлекал наше внимание.

— Где эти досье сейчас?

— Часть в самом Берлине, часть — в архивах за городом. Некоторые могли быть уничтожены по приказу Гиммлера. Я не знаю точно, что происходит сейчас. Я в плену.

Майор госбезопасности кивнул.

— Хорошо. Перейдем к методам работы. Допросы, пытки, агентурная сеть.

Теперь бывший шеф Гестапо молчал дольше обычного.

— Мы не называли это пытками, — сказал он наконец. — У нас в ходу термин «Усиленные методы допроса». Они применяются законным образом.

— По каким законам? — переспросил следователь. —Третьего рейха.

— Да, — кивнул допрашиваемый. — По законам Третьего рейха.

— А по законам человеческим? — спросил майор госбезопасности, глядя ему прямо в глаза.

Мюллер опустил взгляд. Пробормотал:

— Я не философ, а всего лишь полицейский.

— Полицейский, который пытал людей до смерти.

— Вы хотите, чтобы я каялся? — спросил арестованный, подняв голову. — Я не буду этого делать. Я выполнял приказы. Война есть война.

— Война — это когда солдаты, выполняя свой долг, стреляют друг в друга, — ответил следователь. — А вы пытали безоружных. Даже детей, если им были известны нужные вам факты.

На это Мюллер тем более не знал, что ответить. Впервые после своего ареста, он ощутил ледяной холод, веющий из могилы. Вежливость следователя, его баварский акцент, сносные условия содержания не могли обмануть. За пытки детей придется ответить головой.

— Мне нечего на это сказать, гражданин следователь.

— Ладно, — сказал майор госбезопасности, отодвигая бумаги. — На сегодня достаточно. Завтра продолжим. Я подготовлю список вопросов по вашим зарубежным связям, контактам с разведками союзников, по финансированию.

— Я все расскажу, — тихо ответил бывший шеф Гестапо.

— Суд учтет добровольное согласие, — сказал следователь и поднялся. — Конвой! Уведите арестованного.

Лубянка, внутренняя тюрьма. 23 октября 1941 года

Апартаменты Канариса находилась в отдельном крыле, предназначенном для особо важных подследственных. Здесь не воняло хлоркой, как в Лефортово, зато пахло деревом, старой краской и чем-то неуловимо домашним. Кажется, воском, которым натирали полы.

Адмирала поселили не в бетонной камере, а в небольшой, но приличной комнате. Здесь были письменный стол, стул, койка с чистым бельем, на окне оказалась редкая металлическая сетка, почти незаметная с первого взгляда. Удобства были в отдельном помещении.

Утром на завтрак он получал настоящий, а не цикориевый кофе, бутерброд с маслом и вареньем. На допросы его сопровождал не красноармеец из конвойных войск НКВД, а вежливый лейтенант госбезопасности. Обращались к пленному не «гражданин», а «господин».

— Господин адмирал, прошу на допрос.

Канарис поднимался, одергивал пиджак. Ему выдали гражданский костюм — темно-серый, почти новый, поношенный, но приличный. Туфли его всегда были начищены. Не хватало лишь поясного ремня и галстука.

Они проходили по коридору, где на стенах висели репродукции картин — пейзажи и натюрморты. Никакой казенной строгости. Адмирал не знал в каких условиях содержат высокопоставленных военнопленных в русских тюрьмах, но догадывался, что не в таких.

Кабинет следователя оказался просторным, с высоким окном, выходящим на городскую улицу. На подоконнике цвела и пахла герань. У стены высился книжный шкаф. На корешках книг за стеклами виднелись названия на русском и немецком.

Допрашивал его комиссар государственной безопасности 3-го ранга, иными словами, насколько разбирался бывший глава Абвера, в генеральском чине. Лет тому было около пятидесяти. В волосах поблескивала седина. Звали следователя Михаилом Ивановичем.

— Здравствуйте, господин адмирал! — приветствовал он подследственного. — Прошу, садитесь.

— Благодарю вас.

Еще в первую их встречу, комиссар госбезопасности 3-го ранга, осведомился, не говорит ли Канарис по-русски и получив утвердительный ответ, обрадовался, сказав, что это облегчит их совместную работу.

Последнее вовсе не означало, что работа эта будет легкой. Особенно — для адмирала. Михаил Иванович разговаривал с подследственным мягко, без нажима и насмешек, но вытягивал всю подноготную мастерски.

Первое время допрашиваемый упирал на то, что начал сотрудничать с разведкой РККА еще до того, как его арестовали и на то, что информация, которую он передал советскому командованию, спасла тысячи жизней русских солдат.

Однако комиссара госбезопасности 3-го ранга этим было не пронять. Он благожелательно кивал, улыбался, поил высокопоставленного немцы сладким чаем из стакана, что был поставлен в мельхиоровый подстаканник, но и только.

— Расскажите лучше об Auslandsnachrichten und Abwehramt, господин адмирал, — сказал Михаил Иванович. — О его структуре, задачах, операциях. О тех, кто работал на вас. О тех, кто работает до сих пор.

Канарис взял подстаканник за причудливо изогнутую ручку, сделал глоток. Чай оказался горячим, крепким, с лимоном. Приятным напитком. В отличие от вопросов, которые задавал бывшему глава Абвера интеллигентный генерал.

— Абвер, — начал адмирал, — это военная разведка и контрразведка Германии. Формально подчиняется ОКВ — верховному командованию вермахта. Практически — мне… Вернее, подчинялся до недавнего времени.

— Сколько в Абвере отделов?

— Три главных. Абвер-1 ведает разведкой, сбором информации о противнике. Абвер-2 занимается диверсиями и саботажем. Абвер-3 — контрразведкой. Кроме того, существует центральный аппарат, на нем кадры, финансы, связь, и зондерштаб, созданный для выполнения специальных задач.

— Имена руководителей этих отделов.

— Первым руководит полковник Пиккенброк, вторым — полковник Гросскур, третьим — подполковник Рудольф Бамлер, — принялся уточнять Канарис. — Если позволите, я составлю подробный список с указанием обязанностей.

— Хорошо, господин адмирал.

Бывший глава Абвера не кривил душой. Он понимал, что многие из тех, кого он назвал и еще назовет, уже либо арестованы в Германии, либо бежали, либо скоро сбегут. Так что скрывать ему было нечего.

— Расскажите о ваших контактах с советской разведкой до войны, — попросил полковник.

— До войны контакты были, — кивнул Канарис. — В основном через прибалтийские страны, но они носили эпизодический характер. Настоящее сотрудничество началось после нападения Германии на СССР, когда я понял, что война проиграна. И начал искать пути к ее прекращению.

— Через генерала армии Жукова? — уточнил комиссар госбезопасности 3-го ранга.

— Через него. Я передал ему карты, планы, коды, имена многих агентов. Он получал их через полковника Остера, моего помощника. К сожалению, Остер был арестован Гестапо. Я пытался бежать, но неудачно.

— Вы сожалеете об этом?

— Сожалею, что не успел, — честно ответил бывший глава Абвера, — но не о том, что намеревался.

— Хорошо, господин адмирал, — кивнул следователь. — Мне нравится ваша откровенность. Нам придется о многом говорить. Разговор о структуре Абвера лишь начало. Дальше речь пойдет о методах вербовки, финансировании агентурной сети, о связях Абвера с другими разведками, как в самом Рейхе, так и за его пределами.

— Поделюсь охотно, — откликнулся адмирал, — но я хотел бы знать, что получу взамен.

— Кроме того, что получаете сейчас, возможно мы сможем дать знать вашей семье, что вы живы и вам ничего не угрожает.

— Этого вполне достаточно.

— Тогда начнем.

Допрос длился еще три часа. Канарис говорил спокойно, обстоятельно, иногда возвращаясь к уже сказанному, чтобы уточнить детали. Он не запирался, не юлил, не пытался выгородить себя. Он понимал, что правда — его единственный шанс.

В полдень следователь объявил перерыв.

— Вы заслужили хороший обед, господин адмирал. Отдыхайте. Завтра в это же время продолжим.

— Благодарю, — сказал тот и добавил: — Я вижу, у вас есть книги на немецком. Мне бы что-нибудь почитать на ночь.

— Гёте, Шиллер, Гейне? — принялся перечислять следователь. — Или, может быть, Новалис?

— Я бы предпочел Гофмана или Шамиссо.

— Вам принесут, — пообещал комиссар государственной безопасности 3-го ранга.

Семипалатинский полигон, командный бункер. 24 октября 1941 года.

Я смотрел на башню, с брезентовым укрытием, которое сейчас должно было испариться. Если изделие сработает, то моя страна на восемь лет раньше прежней версии истории, обретет сверхоружие. И не просто обретет, а на какое-то время будет единственной, кто им обладает.

— Пять, четыре, три…

Я не видел лиц присутствующих, но понимал, что они затаили дыхание. Хотя вряд ли представляли всю мощь РДС-1 так как представлял ее я. Хорошо хоть на окуляры перископа сейчас были надеты черные стекла.

— Два, один… — продолжал голос молодого физика — Подрыв!

И ровно в семь утра вся степь за окнами бункера озарилась ослепительной вспышкой. Даже сквозь черные стекла, в которые я смотрел через окуляры перископа, свет резанул глаза так, будто кто-то зажег солнце в двух шагах от моего лица. Я поневоле отпрянул.

— Есть! — крикнул кто-то позади, кажется это был Ванников. — Есть, черт возьми!

Проморгавшись, я осмотрелся вокруг. Курчатов, стоявший у другого перископа, так и не отрывался от окуляров. Пальцы его, лежавшие на рукоятях, побелели на костяшках. Он смотрел туда, где из огненного шара, клубясь и переливаясь, поднимался гриб.

Я снова вернулся к перископу. Гриб рос. Медленно, величественно, словно нехотя отрываясь от земли, которую только что испепелил. Сначала это был огненный шар, потом у него образовалась ножка, после он обратился в шляпку, расползающуюся в стратосфере.

И все это происходило в полной тишине. Со стороны подрыва не раздалось ни звука. Это беззвучие давило на уши. А свет, который даже сквозь фильтры казался нестерпимым, ощущался как плотное физическое тело.

— Внимание! — услышал я голос Курчатова. — Ударная волна.

Он не ошибся. Через несколько мгновений бетонные стены бункера вздрогнули, загудели, как колокола. Пыль посыпалась с потолка. Кто-то из молодых физиков присел, закрывая голову руками. Я устоял, только крепче вцепился в рукояти перископа.

— Есть подрыв, — сказал глава проекта. — Поздравляю, товарищи!

И тогда оба этажа бункера наполнился криками. Судя по звукам, все кинулись обнимать друг друга, не обращая внимания на субординацию. Правда, это были участники испытания пониже рангом тех, кто находился на бериевском НП. Здесь эмоции были не столь яркими.

— Ну что, товарищ маршал, — проговорил народный комиссар государственной безопасности. — Вы видели, как шарахнуло?.. Будто небо рухнуло на землю…

Я оторвался, наконец, от перископа, выпрямился. В бункере пахло озоном и горелой изоляцией. Кто-то из ученых плакал, не скрывая слез. Ванников, нарком боеприпасов, молча хлопал Курчатова по плечу.

— Видел, Лаврентий Павлович, — ответил я. — Теперь перед нами никакой Берлин не устоит…

— Берлин — это понятно, — отмахнулся Берия. — А Лондон? А Вашингтон?

Я промолчал. Не время и не место для таких разговоров. Моя задача разгромить врага в его логове, а дальнейшие цели пусть определяет политическое руководство. Оно и решит, сбрасывать ли атомные бомбы на Лондон и Вашингтон.

— Товарищ Курчатов, можно нам выйти на поверхность? — спросил я.

— Пока рано, — ответил тот. — Нужно подождать.

— Пока осядет радиоактивная пыль? — проявил я осведомленность.

Игорь Васильевич посмотрел на меня без удивления, но с тем огоньком в глазах, который я у него заметил еще во время моей беседы с учеными и конструкторами в Москве, когда ставил задачи, в ту пору казавшиеся фантастическими.

— Да, — ответил глава проекта. — Пока осядет радиоактивная пыль.

— Да чего тут ждать, товарищи! — воскликнул нарком боеприпасов. — Надо же понять, каков радиус поражения!

И он рванул к выходу.

Глава 4

— Стоять! — жестко, но не повышая голоса, приказал я.

Ванников замер на полушаге. Более осведомленный Берия усмехнулся.

— Товарищ нарком боеприпасов хочет лично убедиться в эффективности нового вида вооружения, — произнес он. — Это прекрасно, но что он скажет жене, когда придется исполнять супружеский долг?

Полковник госбезопасности Тихонов с готовностью хихикнул, хотя вряд ли понял, в чем соль шутки. Ванников побледнел и попытался кисло улыбнуться. Я оставался с невозмутимым видом, а вот глава советского атомного проекта счел нужным пояснить:

— Товарищ народный комиссар государственной безопасности хотел сказать, что радиоактивное облучение, в лучшем случае, отрицательно влияет на мужские репродуктивные способности. По крайней мере, облученные подопытные животные утрачивали способность к размножению.

— А в худшем? — спросил нарком боеприпасов.

— В худшем, вы получите смертельно опасное заболевание, которое сведет вас в могилу в считанные дни.

На этот раз проняло всех. Даже железного наркома государственной безопасности. Мне, конечно, тоже не светили перспективы, нарисованные Игорем Васильевичем, но я понимал, что он не стал бы говорить всего этого, не предусмотрев мер защиты.

— Поэтому мы все покинем бункер только в средствах химзащиты, — подтвердил мои догадки Курчатов.

И точно. В бункер красноармейцы вносили комплекты, подобранные с учетом роста и телосложения каждого из присутствующих. Бойцы из внутренних войск НКВД помогли всем нам облачиться в резиновые костюмы, противогазы, да еще в просвинцованные фартуки.

Этакими чучелами мы выбрались на поверхность. М-да, зрелище открывалось страшненькое. С неба сыпался то ли серый пепел, то ли снег. А может — пепел пополам со снегом. Он падал на груды кирпича, на сожженную технику, на сгоревшие деревца.

На горизонте, там где была башня, все еще висел на истончившейся ножке атомный грибок. Повсюду, сколько хватало глаз, лежали руины, засыпаемые тем самым пеплом. Было видно, что трофейные танки перевернуты, словно детские игрушки, а самолеты просто сдуло.

Вдруг кто-то из покинувших бункер — в костюмах химзащиты все выглядели одинаково — задергался, замычал тыча пальцем перед собой. Все, включая меня, посмотрели в том же направлении. На куче кирпича валялся труп овцы с полусодранной и обугленной шкурой.

Кто-то, видимо, сам глава проекта, показал рукой на вездеход, обшитый свинцовой броней. Это транспортное средство должно было вывезти нас из зоны поражения. Понятно, что возражений ни с чьей стороны не последовало.

Через час мы были далеко от места испытаний. Пришлось пройти полную обработку. Даже та одежда, что бы на нас в бетонном бункере, подверглась ей. Нам выдали новую, вплоть до нижнего белья. Я предусмотрительно оставил все свои награды и личные вещи в чемодане.

«Ли-2» доставил меня, Берию и Ванникова в Семипалатинск, чтобы оттуда отправиться в Москву. В гостинице я связался с Генштабом, чтобы узнать, как обстоят дела на Западном фронте. Ответ был краток — штурм Познани продолжается. Ладно. Разберусь на месте.

Перед отбытием в столицу, нарком госбезопасности пригласил меня на торжественный обед в своем номере. Стол был накрыт с кавказской роскошью — шашлык, вино, зелень, сулугуни, лепешки — все безукоризненно свежее.

— Садитесь, Георгий Константинович, — произнес Берия, широким хозяйским жестом приглашая меня к столу. — Откушаем, чем бог послал, после сегодняшней встряски… И ты, Борис Львович, тоже садись. Чего мнешься.

Нарком боеприпасов опустился в кресло. Вид у него был совершенно убитый. Вошла официантка, миловидная девушка в не слишком скромном платьице и кружевном фартучке. Она наполнила наши тарелки и бокалы.

— Ступай, милая, я тебя потом позову, — сказал хозяин номера.

Стрельнув глазенками, официантка вышла. Нарком госбезопасности поднял бокал. Мы с Ванниковым последовали его примеру. Несколько мгновений тостующий молчал, словно, обдумывая тост, потом произнес:

— Выпьем, товарищи, за организатора наших побед, товарища Сталина!

Чокнулись. Принялись за шашлык. Это была отличная баранина, сочная, прожаренная ровно настолько, насколько должно быть прожарено мясо для шашлыка, но наркому боеприпасов оно не пошло. Он вдруг побледнел, вскочил, зажимая рот, кинулся в сортир.

— Слабак! — отмахнулся нарком госбезопасности, наполняя наши с ним бокалы. — Видать, вспомнил тот шашлык из овцы на полигоне… Давай еще выпьем, Георгий… Только на этот раз тост с тебя.

— Выпьем за то, чтобы никогда не применять это оружие на поле боя, — сказал я, не раздумывая.

Берия не успел донести бокал до рта. Посмотрел на меня удивленно. Потом его взгляд стал жестче. Я, как ни в чем не бывало пригубил свой бокал и принялся за шашлык, который у меня, в отличие от Ванникова, неприятных ассоциаций не вызывал.

— Не-е, постой Георгий, — проговорил сотрапезник. — Как это — не применять на поле боя?.. А Берлин, как же?..

— В Берлине миллионы мирных жителей, — сказал я.

— Немцев, — уточнил нарком госбезопасности.

— Немцы стали первыми жертвами германского фашизма, — напомнил я, — но дело даже не в них, товарищ Берия.

— А в ком же?

— В моих бойцах и командирах, Лаврентий Павлович. Я не хочу бросать их в бой через зараженные радиацией развалины. Им еще домой возвращаться, к женам… Пахать.

— Это ты верно заметил, — усмехнулся нарком госбезопасности. — Пахать и пахать… Ты Лариску видел?.. Эй, нарком боеприпасов, ты как насчет Лариски?..

Москва, Кремль, кабинет Сталина. 26 октября 1941 года.

Берия вошел в кабинет вождя, едва Поскребышев доложил о его прибытии. Верховный сидел за столом, перебирая донесения с фронтов. Познань еще держалась, но передовые части Западного фронта выходили к Одеру. Война неумолимо катилась к Берлину.

— Докладывай, Лаврентий, — сказал Сталин, поднимая голову. — Как все прошло?

Нарком госбезопасности положил на стол красную папку, но открывать не спешил. Сел на стул, вытер платком вспотевший лоб. Он и впрямь очень устал. Все эти перелеты через полстраны, туда и обратно, утомительны для человека его возраста.

— Успешно, Иосиф Виссарионович, — принялся докладывать Берия. — Изделие сработало штатно. Результаты воздействия поражающих факторов превзошли даже самые смелые предположения. Аппаратура все зафиксировала, наблюдения провели. Ученые докладывают, что можно готовить серийное производство.

Сталин закурил трубку, не сводя глаз с наркома. Дым поплыл к потолку, пряча его лицо в сизой дымке. Разумеется, он получил доклады о проведении испытаний РДС-1 из разных, не связанных друг с другом источников.

— А Жуков? Как он? — спросил вождь.

— Присутствовал. Наблюдал в перископ. Уже после испытаний, в Семипалатинске, высказал свое мнение.

— Какое?

— Маршал Советского Союза, трижды Герой Советского Союза, командующий Западным фронтом, товарищ Жуков категорически против применения этого оружия при взятии Берлина.

Вождь покачал головой, отложил трубку. Поднялся, прошелся по кабинету. Остановился у карты, где красные стрелы уже упирались в Одер. Это были пока только планы, а не объективная реальность, но их осуществимость сомнений не вызывала.

— Чем аргументировал свое особое мнение товарищ Жуков?

— Сказал: «Я не хочу бросать бойцов в бой через зараженные радиацией развалины. Им еще домой возвращаться, к женам…» После добавил, что радиоактивное заражение не разбирает, где свои, где чужие. Дескать, через месяц— другой красноармейцы начнут слепнуть, лысеть, истекать кровью. А Берлин ему нужен как символ победы, а не как выжженная пустыня.

Верховный слушал, не перебивая. Только желваки ходили на скулах. Ему докладывали, что при атомном взрыве остается зона высокой радиации, вызывающей у людей и животных смертельно опасные и скоротечные заболевания.

— Что ты думаешь об этом, Лаврентий?

— Думаю, Маршал прав, — ответил тот без колебаний. — Бомба у нас есть. Это главное. Американцы и англичане об этом не знают. Немцы только-только начали возиться со своим ураном. Мы — первые. И этого достаточно. Применять ее в Берлине нет военной необходимости. Город и так падет. А вот после войны… — он сделал паузу, — если американцы с англичанами на нас дернутся, нам будем чем их окоротить. Вот фотографии.

Сталин кивнул, возвращаясь к столу. Сел, взял трубку, раскурил ее снова. Взял снимки, которые нарком госбезопасности вынул из красной папки, которую принес с собой. Разложил перед собой. Руины, засыпанные пеплом, пополам со снегом.

Опрокинутая и изуродованная трофейная техника, послужившая мишенью. Трупы животных, подвергшихся различным факторам поражения атомного взрыва. Страшноватый гриб, выросший над степью… Вид полигона сверху, снятый с самолета…

— А ты, Лаврентий, отправил бы своего Серго в такой город? — вдруг спросил вождь.

— Нет, Иосиф, — честно ответил Берия.

— И я — нет. — Сталин выпустил дым. — А мой Яков командует батареей на Западном фронте…

— Я понял, Иосиф… — кивнул нарком государственной безопасности и тут же встал по стойке смирно. — Какие будут распоряжению по дальнейшему производству, товарищ Верховный главнокомандующий?

— Если изделие пройдет приемку государственной комиссией, пусть приступают к производству. И хорошо бы провести второе испытание, но уже сбросив с самолета или… Как там дела у твоего второго подопечного?

— Срочно готовят свое второе изделие с увеличенной дальностью.

— Насколько — увеличенной?

— До пятисот километров.

— А сколько будет, скажем, от Прибалтики до Вашингтона?

— Много. Почти девять тысяч.

— Вот пусть товарищи ракетчики поставят перед собой такую амбициозную задачу, а не эти жалкие пять сотен километров…

— Будет сделано, товарищ Верховный главнокомандующий. Разрешите идти?

— Не торопись, Лаврентий, — сказал вождь. — Канарис и Мюллер. Как они себя ведут?

— Оба сотрудничают. Канарис делится информацией охотно, рассказывая все подробно, без утайки. Мюллер крутит вертит, от виселицы пытается отвертеться.

— Ну пусть пока повертится. Повесить мы его всегда успеем… Я вот что думаю, Лаврентий, как бы нам использовать одного из них или обоих для просачивания за рубеж сведений составляющих государственную тайну…

— Простите, товарищ Верховный, не понял.

— А что тут непонятного, товарищ народный комиссар государственной безопасности. Абсолютная секретность хороша, когда дело еще не сделано. А когда сделано, пусть враги начнут нас бояться, да и не только — враги…

Штаб Западного фронта, северо-восточнее Познани. 27 октября 1941 года

Самолет приземлился на полевом аэродроме, который саперы оборудовали в двадцати километрах от передовой. Встречал меня Маландин — осунувшийся, небритый, но бодрый. Доложил коротко:

— Познань блокирована, но не взята, товарищ командующий. Немцы обороняются отчаянно, используют каждый дом, каждый подвал. А с запада, из-за Одера, подтягиваются свежие дивизии — две пехотные и одна танковая. Надо полагать, с целью деблокировать гарнизон.

— Сколько у нас времени? — спросил я, садясь в машину.

— Трое суток, — ответил начштаба. — Не больше. Фекленко докладывает, что передовые части немцев уже закрепились на южном берегу Одера. Завтра утром могут начать переправу.

— Успеем, — сказал я. — Командующим 47-я армией назначен Лелюшенко, Дмитрий Данилович. Он опытный командарм. Вот ему и первая задача. Пусть встретит немцев на дальних подступах к Познани. Остальные командующие армиям пусть давят на немцев, засевших в крепости, не давая гарнизону передохнуть.

— Есть, товарищ командующий.

— Задачу Лелюшенко поставлю лично, — сказал я. — Трофимов, подавай машину!

Через час я был в расположении 47-й армии. Новый командующий — коренастый, с тяжелым взглядом и резкими движениями — встретил меня на своем КП. Разговор у нас вышел короткий, в основном по делу.

— Дмитрий Данилович, — сказал я. — Твоя задача — не пропустить немцев к Познани. Задержи их любой ценой. Дай нам время взять крепость.

— Вас понял, товарищ Маршал, — ответил он. — Вот только у меня мало танков. Почти все тяжелые и средние машины взяты на усиление мехкорпусов.

— Придам тебе батальон средних танков. Десантники Жадова и штурмовики Гаврилова помогут отсечь пехоту противника. Ну и с воздуха поддержим. Главное, не дать фрицам прийти на помощь Гонеллу.

— Есть, товарищ командующий фронтом.

Лелюшенко начал отдавать команды. Я связался с начштабом, распорядился насчет того, что обещал новому командарму, чтобы не тянуть кота за хвост. И дождался ответа, что приказ о переброске указанных подразделений в распоряжении Лелюшенко, выполнен.

Потом вернулся на свой КП, наблюдать и координировать движение войск, освобождающих Познань. Город полыхал. Гул канонады не стихал ни на минуту. Наши били по фортам, по казармам, по железнодорожному узлу, не давая противнику роздыха.

— Товарищ Маршал, — принялся докладывать Маландин. — 16-я и 4-я армии входят в город со стороны Форта Виняры, расширяя плацдарм.

— Хорошо. Пусть не останавливаются и пробиваются к центру.

К вечеру стало ясно, что взять Познань с ходу не удастся. Немцы сидели, как ржавый гвоздь в доске, а если и отходили, то оставляли заслоны из фольксштурма вооруженного новым типом оружия под названием фауст-патрон. Танки вводить в город оказалось опасно.

Лелюшенко тем временем вступил в соприкосновение с немецкой танковой группой, пытавшейся прорваться к городу с запада. Штурмовики Копца работали с утра, но погода портилась, низкая облачность мешала авиации.

Я приказал Лукину и Коробкову временно прекратить штурм крепости, закрепиться на достигнутых рубежах и ждать, а Лелюшенко по-прежнему держать оборону на западных подступах, не давая немцам деблокировать гарнизон. Нужно было что-то придумать.

Москва, Лубянка, кабинет заместителя наркома внутренних дел. 27 октября 1941 года.

Берия сидел за столом, перебирая донесения с фронтов. Познань еще держалась, но это было вопросом дней. На западе, за Одером, или Одрой, как ее именовали поляки, немцы лихорадочно перебрасывали резервы. Война катилась к своему логическому завершению.

Вот только в кабинете народного комиссара государственной безопасности решались сейчас другие вопросы. Верховный поручил организовать утечку информации о советских достижениях в области создания атомного оружия на Запад, надо было выполнять.

— Товарищ нарком, майор госбезопасности Кривцов в приемной, — сообщил адъютант.

— Пусть войдет.

Дверь открылась. Вошел майор госбезопасности Владимир Кривцов, тот самый, что сопровождал Мюллера и Канариса из Минска в Москву. Он был из тех, кому Берия доверял — не полностью, но достаточно, чтобы поручать деликатные дела.

— Садись, — Берия указал на стул. — Есть работа.

Кривцов сел, положив на колени кожаный портфель.

— Нам нужно передать на Запад одну совершенно секретную информацию, — начал нарком, — но так, чтобы никто не догадался, что это наша инициатива.

— Если я правильно понял, товарищ народный комиссар государственной безопасности, — заговорил его подчиненный. — Источник должен быть заслуживающим доверия, но не из наших.

— Совершенно верно. Есть мнение, что для этого можно использовать либо Мюллера, либо Канариса.

— Последний предпочтительнее.

— Почему?

— Мюллер палач, а Канарис из старых догитлеровских служак, разведчик. К тому же, по данным полковника Ганса Оберста, адмирал участвовал в спасении евреев. К таким немцам на Западе относятся с меньшим предубеждением.

— Согласен. Вопрос только использовать ли адмирала втемную или превратить его в сознательного союзника.

— Думаю, как сознательного товарищ народный…

— Лаврентий Павлович…

— Семья Канариса, Лаврентий Павлович, осталась в Германии, а Гитлер объявил его предателем. Жена и дочери арестованы.

— Не очень-то он думал о них, когда с любовницей бежал в Англию.

— И тем не менее, если мы дадим ему возможность спасти их, думаю, он сделает все.

— Допустим, — кивнул Берия, — но все же не торопитесь раскрывать перед ним карты, нужно чтобы он сам проявил инициативу.

— Значит, нужен посредник, — проговорил Кривцов. — Кто-то, кто сам не знает, что работает на нас.

— Найдется такой, — откликнулся нарком госбезопасности. — Некто Алексей Михайлович Реутов. Инженер-ядерщик. Работал в лаборатории Курчатова, знает общие сроки изготовления и принципы работы изделия, информация о котором должна попасть на Запад… Он действительно пытался перебежать к немцам в августе, был задержан, осужден на десять лет. Сидит в Лефортово. О том, на какой стадии находятся разработки лаборатории, Реутов ничего не знает, но он ученый и может догадываться о сроках и методах.

— Тогда может подсадим его к Канарису?

— Не подсадим, — Берия покачал головой. — Подсадку адмирал раскусит. Он же разведчик. Нужна естественная встреча. Случайная с виду.

Майор госбезопасности слушал, стараясь не пропустить ни слова.

— Реутов отправится по этапу, — продолжал нарком. — Из Лефортово куда-нибудь подальше, но перед этапом он пройдет медицинский осмотр на Лубянке. Туда же на осмотр привезут и Канариса. Там нас есть коридор, где они могут встретиться. Не в камере, а в приемном покое, в очереди. Конвоиры отвлекутся. Пяти минут разговора будет достаточно.

— А если Канарис не заговорит с ним? Не задаст ни одного вопроса?

— Заговорит, — уверенно ответил Берия. — Он сидит в одиночке, давно не разговаривал с живым человеком, который не следователь и не конвоир. Увидит интеллигентного, подавленного человека — сам начнет. А Реутову мы скажем через следователя, что он обязан помогать следствию, что от него требуется — не молчать. Никаких конкретных заданий. Просто говорить о своей работе. О том, что знает. Канарис сделает выводы сам.

— А потом?

— Потом адмирал сам предложит нам свою помощь, если он действительно умный. Поймет, что это его шанс. А мы сделаем вид, что соглашаемся. И тогда Канарис напишет письмо своему старому знакомцу Гизевиусу. Все сведения о нем будет в деле, которое я тебе передам. Гизевиус получит письмо и передаст сведения британцам, а те — американцам. Информация пойдет по цепочке, но исток ее должен выглядеть естественным, беглый советский физик, отчаявшийся немецкий адмирал. И никакого НКГБ. Твоя задача, майор, обеспечить именно эту естественность. Есть идеи, как этого добиться?

— Есть, Лаврентий Павлович.

Глава 5

Кривцов еще немного помолчал, взвешивая слова. Наконец, заговорил:

— Естественность можно обеспечить, если создать ситуацию, в которой ни у одного из участников не возникнет сомнений в случайности происходящего.

— А конкретнее? — спросил Берия, откидываясь на спинку стула.

— Во-первых, Реутов не должен знать, с кем разговаривает. Ему сообщат лишь то, что он обязан отвечать на любые вопросы любого человека, который с ним заговорит, потому что «это может помочь облегчить его участь». Мы не должны называть ему фамилию Канариса и описывать его внешность. Реутов не будет знать, кто перед ним, такой же заключенный, как он, или подсадной из НКВД, но он обязан говорить о том, что на самом деле думает.

— А если он не захочет говорить о том, что нам интересно?

— Здесь я попрошу вашей поддержки, Лаврентий Павлович. Реутова нужно заинтересовать, превратив его в сознательного участника, например, этапировать его на объект, где он будет не лес валить, а выполнять работу по своей научной специальности.

— Хорошо, мы подумаем над этим. Во всяком случае, можешь ему обещать это.

— Благодарю, Лаврентий Павлович.

— Не за что… Как думаешь организовать встречу наших подопечных?

— Реутову перед отправкой по этапу скажут, что он будет отправлен на медицинский осмотр, а Канариса вызовут на тот же час, якобы для плановой проверки здоровья. В коридоре приемного покоя мы поставим скамейку для ожидающих. Обычно заключенные ожидают своей очереди по два— три человека, в зависимости от потока. Реутова приведут первым. Канариса подведут через несколько минут и посадят рядом. Конвоиры получат команду отойти к двери и поболтать, не обращая на заключенных внимания. У подопечных будет минута— две. Вот только, что делать, Лаврентий Павлович, если Канарис не заговорит с Реутовым?

— Заговорит, — отмахнулся Берия. — Знаю я таких людей. Одиночество для них страшнее пыток.

— Тогда нужно, чтобы Реутов выглядел… не опасным. Интеллигентным, затравленным, не похожим на провокатора. Очки, сутулость, дрожащие руки. У него это есть от природы, ведь он ученый, а не боец.

— А если Канарис спросит, за что этот физик-шизик сидит? — в свою очередь спросил нарком госбезопасности.

— Реутов скажет правду, что пытался перейти линию фронта, чтобы предупредить европейских ученых о советском атомном проекте. Это ведь так и было. Правда, лучше любой легенды. Канарис сразу поймет, что перед ним не обычный заключенный. И оценит искренность собеседника.

— Хорошо, — Берия взял карандаш, начертил на листе несколько линий. — Что дальше?

— После осмотра обоих разведут. Реутова отправят этапом туда, куда вы его определите. Канарис вернется в свои апартаменты. Думаю, в течение суток он сам попросит свидания со следователем, чтобы доложить о том, что Реутов ему рассказал.

— Ты уверен, что адмирал не догадается, что Реутова ему подсадили?

— Если мы все сделаем чисто, то нет. Он сидит в камере, у него нет информации о внешнем мире. Получив столь важные сведения, адмирал, чтобы подчеркнуть свою лояльность, доложит о разговоре с беглым физиком следователю, а тот вызовет меня. А я уже официально предложу Канарису нам помочь.

— Хорошо, действуй. Завтра к девяти утра операция «Медосмотр» должна начаться.

— Есть, товарищ народный комиссар государственной безопасности.

Кривцов поднялся, взял портфель.

— И запомни, — остановил его Берия. — Если Канарис заподозрит, что мы его используем, операцию придется прекратить.

— Вас понял, товарищ народный комиссар государственной безопасности.

— Ступай.

КП у северо-восточных окраин Познани. 29 октября 1941 года.

Ночь прошла без сна. Я работал на КП, принимая доклады командармов. Познань была плотно блокирована, но не взята. Немцы оборонялись с ожесточением обреченных. Каждый форт приходилось брать с боем, каждый квартал — зачищать.

Маландин вошел, стряхивая с шинели капли утреннего дождя. Он только что вернулся с объезда передовых позиций, где уточнял нужды штурмующих город подразделений, командиры которых в пылу сражений, часто забывали запросить самое необходимое.

— Докладываю, товарищ Маршал. Подвоз боеприпасов, горючего и провианта наступающим частям и подразделениям обеспечен.

— Спасибо, Герман Капитонович. Отдыхайте.

— Отдохнем после Победы, товарищ командующий.

— Тоже верно.

Трофимов принес нам чаю с моими любимыми карамельками. Начштаба благодарно кивнул, но по его голодным глазам я понял, что одними карамельками его не насытишь. Благо ординарец у меня парень сообразительный, без команды понял, что следует делать.

— М-да, Герман Капитонович, — проговорил я, глядя, как тот уплетает ломоть хлеба с маслом, заедая его полукругом сырокопченой колбасы. — Цитадель — это вам не форт. По сути — это крепость в крепости… Все думаю, как бы нам ее вскрыть, не положив тысячи бойцов…

— Главное, чтобы Лелюшенко не дал деблокирующим частям переправиться через Одер, — прожевав, откликнулся Маландин.

— Не позволит. В Дмитрия Даниловича я верю.

— Я — тоже.

— Герман Капитонович, — сказал я, когда он перекусил. — Дайте-ка мне план крепости. Не тот, где форты, а тот, где коммуникации, подземные ходы и прочее.

Начальник штаба порылся в папке, извлек пожелтевший лист — трофейный, составленный еще польским генштабом до войны. Я разложил его на столе. Познань была построена пруссаками в XIX веке, и с тех пор ее лишь модернизировали, но не перестраивали.

Внешние форты были мощными, но между ними имелись промежутки. Широкие рвы могли сдерживать пехоту даже сейчас, в ХХ веке. Главное, что цитадель стояла на возвышенности Виняры, и господствовала над городом.

— Так, мы сейчас ведем в городе уличные бои, — проговорил я.

— Совершенно верно, Георгий Константинович. Наши части ворвались на восточные окраины, но продвигаются медленно. Немцы отстреливаются из каждой щели.

— И будут отстреливаться, пока мы не перережем им коммуникации, — сказал я, взял карандаш и обвел цитадель. — Вот здесь у них главный узел обороны. Если взять его, город, считай, падет сам. Однако ломиться на Виняру в лоб самоубийственно. Нужно отвлечь их внимание.

Начштаба подошел ближе.

— Что вы предлагаете, Георгий Константинович? — спросил он.

— Атаковать по всему фронту, одновременно ударив и по фортам, и по вокзалу, и по цитадели, но все это должно быть отвлекающим ударом. —Я постучал карандашом по карте, западнее города. — Здесь, за Вартой, немцы выкопали обводной канал. Он достаточно глубокий, с бетонированными стенками. Гонелл думает, что это нас остановит, если мы попытаемся обойти Познань с запада, а нам и не нужно его обходить.

— А как тогда?

— Нужно этим каналом и воспользоваться. Он подходит к цитадели с тыла. Если нам удастся пройти по нему, выйти к подземным ходам, которые соединяют канал с фортами, снабжая их водой… — Я провел линию. — Немцы не ждут удара оттуда. Все их укрепления обращены на восток, юг, север. С запада они прикрыты каналом, который считают непреодолимым.

— И все-таки простреливают его по всей длине, — усомнился начальник штаба. — Ширина его такова, что мостки не перебросить. Да и не дадут нам фрицы это сделать.

— Куда они денутся. Мы высадим десант, захватим шлюзы, откроем створы. Вода уйдет и тогда штурмовики пройдут по дну.

— Да, это может сработать, — согласился Маландин.

— Вызовите ко мне командира саперной бригады и Жадова. Будем готовить операцию.

Через час в блиндаж вошли полковник Дубровин — сухой, подтянутый сапер с орденом Красного Знамени на кителе — и генерал-майор Жадов, чей 4-й воздушно-десантный корпус блестяще выручил фронт при освобождении Минска, да и в других сражениях очень помог.

— Смотрите сюда, товарищи, — обратился я к ним, развернув перед командирами карту.

И я посвятил их в свой план, предложив не форсировать канал, а проникнуть по нему в тыл врага, используя фактор внезапности. Саперы ночью на резиновых лодках подходят к шлюзам, захватывают их, открывают створы.

Вода уходит, и по бетонному дну в прорыв идут десантники, проникая в водоводы, что снабжают форты познанской цитадели водой. Все это нужно было сделать в очень короткий срок, пока фрицы не опомнились.

— А если немцы заминировали шлюзы? — спросил Дубровин.

— Тогда ваши люди должны разминировать их. Под водой. Ночью. Есть такие?

— Как не быть, — ответил полковник. — Водолазы, служившие до войны в ЭПРОНе.

— Хорошо… Товарищ Жадов, ваша задача, после спуска воды, проникнуть в канал и дальше, внутрь фортов. Мы же артиллерией и ночными бомбардировщиками отвлечем внимание противника.

— Задачу выполним, товарищ Маршал, — откликнулся генерал-майор.

— Готовьтесь. Начинаем через двое суток.

— Есть, товарищ командующий.

— Герман Капитонович, — сказал я, когда все остальные вышли. — Операцию назовем «Спуск». В переговорах должно звучать только это слово. Никаких «каналов», «шлюзов», «водоводов». Фрицы могут перехватить.

— Вас понял, товарищ командующий.

— Теперь по срокам. Двое суток — это максимум. Лелюшенко доложил, что немцы подтягивают к Одеру еще одну танковую дивизию — 25-ю. Если она присоединится к деблокирующей группе, ему придется туго.

— А что с нашей авиацией?

— Копец обещает бомбить переправы круглосуточно, но погода портится. В низкую облачность штурмовики не смогут работать эффективно. Рассчитывать нужно на себя.

Я закурил. Начальник штаба терпеливо ждал.

— Где сейчас дислоцированы передовые части Жадова?

— 4-й воздушно-десантный корпус сосредоточен в лесах юго-восточнее Познани. Две бригады остаются в резерве, одна направлена на усиление 16-й армии Лукина.

— Снимите одну бригаду с передовой. Пусть готовятся к десантированию. Не с парашютами, а на лодках. Действовать надлежит скрытно и бесшумно. Ни одного выстрела до сигнала к атаке.

— А если немцы их все-таки обнаружат?

— Если обнаружат, операция «Спуск» будет провалена. Потратим на взятие Познани месяц, если не больше.

Маландин, кивнул записал в блокнот.

— Теперь о саперах… — продолжал я. — Дубровин сказал, что водолазы у него есть, и все-таки проверьте эти сведения, что за люди, какой опыт работы под водой у каждого. Неплохо было бы, чтобы медики обследовали их на предмет физического и психического здоровья. Если кто из них запаникует, то может сорвать всю операцию.

— Будет выполнено, товарищ командующий.

— И еще, Герман Капитонович, — сказал я, затушив папиросу. — Приготовьте приказ об отстранении командиров, которые не выполнят задачу. Не наказания ради, а чтобы люди знали, что шутить я не намерен.

— Слушаюсь, товарищ командующий.

Он вышел. Я посмотрел на карту Познани, что лежала передо мной, испещренная карандашными пометками. Форты… казармы… вокзал… цитадель… И тонкая синяя линия канала, уходящая на запад, за Варту, как змея в логове зверя…

— Товарищ Маршал, — окликнул меня дежурный связист. — На проводе Третий.

Я взял трубку полевого телефона.

— Слушаю, товарищ Третий.

— Докладываю, товарищ Первый. Противник на плацдарме проявляет активность. За ночь, несмотря на наше противодействие, он сумел переправить еще два батальона пехоты и десять танков. С утра пошли в атаку.

— Где они сейчас?

— Отбросили. Два орудия повреждены, погиб расчет ПТРД.

— Нужна помощь?

— Нам бы еще хотя бы батарею «катюш». И снаряды к ним. Мой дивизион почти пуст.

— Будут. Держись, товарищ Третий.

— Есть, держаться, товарищ Первый.

Я положил трубку… Подумал, что «Катюши» подбросить Лелюшенко можно, но решат ли они проблему? Немцы лезут напролом, не жалея техники. Их задача — оттянуть наши силы от Познани, а наша — не дать им этого сделать.

— Георгий Константинович, с саперами порядок, — принялся докладывать вернувшийся начштаба. — Водолазов трое, все из черноморского ЭПРОНа. Опыт подводных работ — большой.

— Кто командир группы?

— Старший лейтенант Кравчук. Участвовал в подъеме затонувших кораблей в Севастополе. Награжден орденом Красной Звезды.

— Вызвать его ко мне.

Через полчаса старший лейтенант Кравчук, невысокий, коренастый, с обветренным лицом и спокойными глазами, стоял передо мною. Вряд ли он был из тех, кто паникует под водой даже в самой опасной ситуации.

— Товарищ Кравчук, — начал я. — Ваша задача подобраться к шлюзам канала, обезвредить мины, поставленные немцами, и открыть створы. Работать придется ночью, в полной темноте. Вода ледяная, видимость нулевая. Справитесь?

— Справимся, товарищ маршал, — ответил он без тени сомнения и уточнил: — Два часа дадите, товарищ командующий?

— Два часа дам. Начинаете завтра в полночь. Все должно быть готово к трем утра.

— Вас понял, товарищ Маршал Советского Союза.

— Запомните, старший лейтенант, — добавил я, — если что-то пойдет не так — докладывайте немедленно. Лучше отложить операцию, чем потерять людей за зря.

Москва, Лубянка, внутренняя тюрьма. 28 октября 1941 года.

Утро началось для адмирала Канариса как обычно. Он позавтракал, прогулялся в внутреннем дворике, посматривая в низкое осеннее небо, с которого уже сыпалась ледяная крупка. Даже подобрал желтый лист, опавший с куста.

Адмирал уже привык к такому распорядку. Также как к тихим шагам часовых в коридоре, к запаху ваксы, которой охрана начищала сапоги, к тому, что русские обращаются с ним корректно. Снабжают писчими принадлежностями, разрешают пользоваться библиотекой.

Конечно, это была тюрьма, но далеко не самая худшая. Не факт, что британцы оставили бы его на свободе. Не говоря уже о соотечественниках. Бывший глава Абвера прекрасно понимал, что останься он в Фатерлянде, его обезглавленный труп уже бы валялся в яме.

В девять часов, едва Канарис вернулся с прогулки, дверь комнаты, которую язык не поворачивался назвать камерой, снова отворилась. Вошел лейтенант государственной безопасности Лиханов, который был его единственным конвоиром.

— Господин Канарис, — обратился он к подопечному. — Вам назначен медицинский осмотр. Выходите.

Канарис поднялся, поправил пиджак. Медицинский осмотр был обычной процедурой для заключенных. Бывший глава Абвера уже проходил его при поступлении в следственную тюрьму НКГБ, но напоминать об этом не стал. Тюремным властям виднее.

— Хорошо, — откликнулся адмирал и, заложив руки за спину, покинул свое обиталище.

Они прошли по коридорам, мимо железных дверей с глазками, мимо постов с автоматчиками. Потом была длинная лестница вниз, еще один коридор, более светлый, с кафельными стенами. Здесь пахло лекарствами и йодом.

В приемном покое медсанчасти уже кто-то был. На скамейке у стены сидел человек в серой тюремной робе, низко опустив голову. Канарис увидел худые плечи, сутулую спину, бледные руки, сцепленные на коленях.

Человек поднял голову, и адмирал разглядел интеллигентное лицо в дешевых очках, с глубокими тенями под глазами. Явно не уголовник. Бывшему главе Абвера приходилось видеть таковых в разведшколах. Да и не та это тюрьма.

— Садитесь, — лейтенант госбезопасности указал на скамейку рядом. — Ждите.

И отошел к двери, заговорив о чем-то с другим конвоиром. Канарис сел. Несколько минут оба заключенные молчали. А вот конвоиры наоборот, о чем-то весело разговаривали громко смеялись, не обращая внимания на подследственных. Молчание нарушил сосед адмирала.

— Извините, — прошептал он. — Вас тоже по… этапу?

Канарис повернул к нему голову. Вблизи лицо незнакомца казалось еще более изможденным. Очки в проволочной оправе то и дело сползали на нос. Пальцы заключенного дрожали, когда он их поправлял.

— Нет, — ответил адмирал по-русски. — Я здесь остаюсь… А вы?

— Этап. В какой-то гиблый лагерь на Урале, — с усмешкой откликнулся незнакомец. — Десять лет впаяли… За попытку перейти линию фронта.

— А зачем вы бежали? — спросил Канарис машинально, просто соскучившись по человеческому общению.

— Хотел предупредить, — тихо сказал тот, глядя в пол. — Они там, в лаборатории, создают такое… — Он запнулся, будто боясь произнести лишнее. — Оружие, которого мир еще не видел… Думаю, оно будет готово к концу года. Если немцы узнают, может быть, остановятся, да теперь уж поздно, наверное…

Канарис насторожился. Он не знал, кто перед ним — провокатор или случайный сосед по скамейке в тюремной больничке, но инстинкты разведчика включились мгновенно. Они велели выяснить все, что можно.

— Вы физик? — спросил он осторожно.

— Ядерщик, — ответил сосед, и в голосе его прозвучала гордость, смешанная с отчаянием. — Работал у Курчатова. Видел, как они строят реактор. Слышал, о чем говорят. Цепная реакция уже управляема… Они смогут сделать бомбу мощностью двадцать килотонн, не меньше… Американцы даже не начали, немцы только собираются… А у наших она может уже есть… — Он покосился на Канариса. — Вы понимаете, что это значит?

Адмирал молчал, лихорадочно перебирая варианты. Если этот человек говорит правду, то это значит, что русские либо уже обладают перспективной системой вооружения небывалой мощи, либо скоро будут ею обладать.

— Откуда мне знать, что вы не лжете? — спросил он.

— А зачем мне врать? — физик горько усмехнулся. — Меня все равно отправят на Урал. Десятка и пять по рогам… Может, и больше. Жена осталась в Москве, не знаю, жива ли. А вы… ведь тоже сидите, так что какая разница.

— Прекратить разговоры! — рявкнул собеседник лейтенанта и добавил: — Заключенный Реутов, на медосмотр, живо!

Физик поднялся, не глядя на Канариса, поплелся к двери. Назад он не вышел. Видимо, из осмотровой был другой выход. Адмирал пребывал как в тумане. Она даже не запомнил, как сам проходил медицинское освидетельствование.

Он размышлял. Фамилия Реутов ему ни о чем не говорила. А вот фамилию Курчатов он слышал от Остера. Это был русский физик, предположительно руководитель советского атомного проекта… Цепная реакция, двадцать килотонн. Если все это правда…

Канарис понимал, что русские могли устроить провокацию. Они знали, что он разведчик, и могли подсадить к нему провокатора… Вот только, зачем? Он и так охотно сотрудничает… Странно было бы устраивать ему проверку путем столь примитивной подсадки.

А если это правда? Если бомба у русских уже есть, или будет через месяц?.. И если они ее применят, взорвав в Берлине, его семья, наверняка уже арестованная Гитлером, обречена. Да и ценность его самого, после поражения Германии, резко снизится.

Если бы только можно было передать эту информацию на Запад… Не напрямую, а через некоторые старые каналы, тогда англичане с американцами, испугавшись, начнут шевелиться и успеют сделать бомбу еще до того, как Сталин окончательно победит…

Старый Лис не знал, где правда, а где хитрая игра разведок, но в любом случае стоило принять в ней участие. Вернувшись в камеру, Канарис сел за стол, взял карандаш и написал на клочке бумаги: «Прошу встречи со следователем» и передал конвоиру.

Через час дверь открылась, но в комнату вошел не лейтенант, а майор госбезопасности, тот самый, что конвоировал его из Минска в Москву. Вот уж кого бывший глава Абвера не ожидал увидеть вновь.

— Господин адмирал, вы хотели меня видеть?

— Да, — ответил Канарис. — У меня есть для вас предложение.

Глава 6

Майор госбезопасности Кривцов прикрыл за собой дверь. Сел на стул напротив, положив на колени кожаную папку. Лицо его было спокойным, но Канарис, опытный физиономист, заметил в глазах вошедшего напряженное ожидание.

— Я слушаю вас, господин адмирал.

Канарис не спешил. Он прошелся по своему обиталищу, делая три шага в одну сторону и еще три в другую. Потом остановился у окна, за которым серело осеннее небо. Он словно был у себя в кабинете в Берлине.

— У вас есть на меня планы, — сказал он, не оборачиваясь. — Я это знаю. Вы это знаете. Давайте говорить прямо.

— Хорошо, — не стал отрицать майор госбезопасности. — Прямо так прямо.

— Моя жена и дочери остались в Германии. Гитлер объявил меня предателем. Они, наверняка, арестованы. Я хочу попытаться их спасти.

— Это в ваших силах? — без тени иронии осведомился Кривцов.

— Нет, но хочу верить, что в ваших, — сказал адмирал. — Если я окажу вам ценную услугу, вы дадите обещание помочь моим близким?

— Пока наши войска не в Берлине, твердого обещания мы вам дать не сможем.

— С меня достаточно и простого доброго намерения.

Майор госбезопасности промолчал, глядя на адмирала. Он не хотел торопить ход мыслей бывшего главы Абвера, а тем более, подсказывать ему. Пусть сам придет к необходимым выводам, так будет легче с ним договориться.

— Я не наивен, господин майор, — продолжал адмирал. — Понимаю, что просто так меня не отпустят, но я могу быть полезен России. Не только тем, что расскажу о прошлом, но и тем, что помогу с будущим.

— Каким образом?

— У меня есть связи в Европе. А точнее в Швейцарии, Швеции и Турции. Люди, которые мне многим обязаны. Через них я могу передавать информацию, ту, которую вы сочтете нужной передать на Запад.

— Дезинформацию? — прямо спросил Кривцов.

— Называйте как хотите, — сказал Канарис, позволив себе легкую усмешку. — Я могу убедить англичан и американцев в том, что ваши успехи на фронте еще более значительны, чем они думают… Что ваши ученые создали оружие невиданной мощи… Что Москва готова к переговорам, но с позиции силы.

Майор госбезопасности сделал вид, что обдумывает предложение. На самом деле он знал, что к этому все и шло. Бывший глава Абвера уже все понял, но делал вид, что нащупывает правильную линию поведения.

— Господин адмирал, вы предлагаете нам использовать вас как агента влияния?

— Совершенно верно, — ответил Канарис. — Если я помогу вам, у моей семьи появится шанс выжить и выехать в любую страну, где ее смогут принять.

— У вас есть реальные каналы для передачи информации?

— Есть. В Швейцарии живет мой старый знакомый по имени Ганс Бернд Гизевиус. Он давно порвал с нацистами и теперь работает на британскую разведку. Ему я могу написать письмо, содержание которого во многом зависит от вас.

— Хорошо. Допустим. А если бы содержание зависело от вас, чтобы вы ему написали?

— Я написал бы ему, что случайно встретил в тюремной больнице русского физика-ядерщика, который рассказал о том, что в России близятся к завершению работы над атомной бомбой. Что, по словам этого ученого, испытание ее либо уже произошло, либо произойдет в ближайшие дни. Что мощность бомбы двадцать и более килотонн и что я, старый разведчик, склонен верить этой информации.

— И Гизевиус поверит этому письму?

— Мы знакомы с ним двадцать лет. Он знает, что я не склонен к панике. Если я пишу об этом значит, у меня есть к тому все основания.

— Допустим, что мы вам дадим возможность написать вашему старому знакомому, но почему, если все сказанное вами правда, мы должны допустить утечку государственной тайны?

— Этого я не знаю. Вам решать.

— Хорошо, но мне нужно доложить наверх, — сказал Кривцов.

— Докладывайте, — кивнул Канарис. — Я подожду.

Майор госбезопасности направился к двери, но на пороге задержался.

— Господин адмирал, тот физик, с которым вы говорили в медсанчасти… Вы не знаете его фамилии?

— Конвоир назвал его Реутовым, — ответил подследственный.

— Проверим, — сказал Кривцов, выходя. — Вообще-то разговоры между заключенными строго запрещены.

«Если они согласятся, — подумал адмирал, оставшись в одиночестве, — и разрешат мне написать Гизевиусу, значит, этот разговор с Реутовым не был случайностью и они хотели, чтобы я узнал об атомном проекте. И тогда моя игра — часть их игры… А если нет, тогда… не знаю, что делать…».

Перейдя в узел спецсвязи, майор госбезопасности поднял трубку телефона и когда на той стороне линии откликнулись, произнес:

— Медосмотр прошел успешно. Заболевание удалось выявить на ранней стадии. Требуется консультация специалиста.

Обводной канал западнее Познани. 29 октября 1941 года.

Ночь была черной, как смоль. Луна спряталась за облаками, и только редкие звезды мерцали сквозь редкие просветы. Ветер гнал по воде канала мелкую рябь, которая тихо плескалась о бетонные стенки.

Старший лейтенант Кравчук лежал на животе у кромки воды, вглядываясь в темноту. Рядом замерли двое его бойцов — сержант Ермаков и красноармеец Чугунов. Все трое были в одних трусах, накинув поверх маскировочные плащ-палатки.

Никаких водолазных костюмов с тяжелыми шлемами и свинцовыми подошвами у них не было. Из всего оборудования только специальный фонарик у командира за пазухой, рефлектор которого был заклеен черной бумагой, чтобы свет пробивался лишь через крошечную щель.

Остальное оборудование было еще проще. Мотки тонкого троса, ножи, несколько толовых шашек с электродетонаторами и обычные плоскогубцы. Все это было упаковано в заплечные мешки.

— Так, робяты, — шепотом сказал Кравчук. — Работаем по очереди. Сначала я, потом Ермаков. Чугунов сидит на берегу, страхует.

Бойцы молча кивнули. Водолазы из ЭПРОНа, поднимавшие в черноморских бухтах затонувшие корабли, обычно работали в тяжелых скафандрах, с телефонной связью и подачей воздуха по шлангу. Причем, делали они это при свете дня.

Здесь же им приходилось без всего этого обойтись, рассчитывая только на свою силу и умение задерживать дыхание. Кравчук скинул плащ-палатку. Скользнул в воду. Холод обжег кожу. Старший лейтенант стиснул зубы, чтобы не стучали. Вдохнул поглубже и погрузился.

Вода сомкнулась над его головой. Темнота стала плотной, осязаемой. Кравчук закрыл глаза, все равно ни зги не видно. Ориентировался по течению, по гладким бетонным стенам, которые ощупывал руками. Течение было слабым, почти незаметным. Значит, шлюзы закрыты.

Оттолкнулся ото дна, проплыл метров пять. Нехватка воздуха уже давила на грудь, но старший лейтенант терпел. Нащупал что-то металлическое. Это были перила, ведущие к шлюзу. Ухватился, подтянулся. Нужно было осмотреть створки на предмет мин.

Достал фонарик, прикрыл рефлектор ладонью, чтобы не увидели наверху, и повел им по створам шлюза. Луч выхватил из темноты ржавые заклепки, тину, стенки, скользкие от водорослей, и больше ничего. Никаких признаков взрывных устройств водолаз не обнаружил.

Вдохнуть хотелось уже нестерпимо. Кравчук выпустил воздух, чувствуя, как пузыри щекочут щеки, и неторопливо поднялся к поверхности. Выставив только лицо, глотнул воздуха, вернее, тихо втянул его в себя, что не привлечь внимания немецких часовых.

— Чисто, — прошептал он, вернувшись к берегу. — Ермаков, теперь ты. Проверь шарниры. И прикинь, как закрепить трос, чтобы легче было открыть.

Сержант молча полез в воду. Кравчук выбрался на берег, весь мокрый, дрожащий от холода. Чугунов накинул ему на плечи плащ, протянув флягу со спиртом, выданным по распоряжению командующего. Спросил шепотом:

— Ну что там, товарищ старший лейтенант?

— Пока ничего. Ни мин, ни сюрпризов, но не факт, что их нет глубже.

Ермаков пробыл под водой дольше. Видимо, ощупывал каждую петлю шлюзовых ворот. Когда вынырнул, его трясло так, что зуб на зуб не попадал. Товарищи вытащили его на берег. Дали глотнуть из заветной фляги.

— Ворота открывать не надо, — единым духом выпалил сержант. — Там есть люки для спуска воды… Заперты, но ежели подцепим леером, то сдернем…

— Засов какой?

— Крюки… Их поддевают сверху и напор воды сам выдавливает створки…

— Тогда спускаемся вместе… — решил командир группы. — Чугунок, ты держи леер, как посигналим, тащи…

Боец Чугунов, он же Чугунок, прозванный так не только из-за фамилии, но из-за железной крепости мышц, кивнул. Кравчук и Ермаков снова вошли в воду. Старший лейтенант с фонариком, а сержант — с плоскогубцами и мотком стального тросика.

Погрузились они почти одновременно. Кравчук подсвечивал, Ермаков нащупал крюк, уперся в него ладонями снизу. Крюк заскрипел, но поддался. Створка люка не шелохнулись. Ее держало давление воды с этой стороны.

— Крепи леер, — жестом беззвучно скомандовал командир.

Сержант обмотал трос вокруг скобы, завязал узел. Потом они оба, упершись в скользкое дно пятками, потянули тросик на себя. Бесполезно. Тогда старший лейтенант посигналил, с силой дернув трос несколько раз. Через мгновение тот натянулся и люк стал поддаваться.

— Давай второй! — дал знать напарнику Кравчук, пару раз хлопнув по плечу.

Ермаков выдавил крюк створки второго люка. Оба сапера повисли повисли на тросе, упираясь ногами в край шлюза. Мышцы горели, в легких не хватало воздуха, но при поддержке Чугунка и вторую створку удалась отвести.

Между каналом и руслом реки была разница в уровне воды. Вода хлынула в люки. Течение подхватило саперов, едва не утащило дальше в шлюз. Кравчук успел ухватиться за перила, следом в них вцепился Ермаков.

Головы уже были выше уровня воды. И хотя сильная струя сбивала с ног, они держались. Через минуту напор ослаб. Вода уходила в канал, унося с собой тину и мелкие водоросли. Уровень начал падать.

Старший лейтенант вылез на берег. Мокрый, продрогший до костей, но живой. Помог выбраться сержанту. И вовремя. В ближайшем к каналу форте уже началась паника. Прожектор зажечь фрицы не рискнули, но вдарили по высыхающему ложу из пулемета.

Поздно. Водолазы уже рванули к кустам, где был укрыт полевой телефон и были сложены автоматы. Через несколько минут в штабе фронта узнали, что путь открыт. Вода уходит. Можно вводить в бой десант.

Только нельзя было допустить, чтобы фашисты успели закрыть створки. Поэтому оставив товарищам наполовину опустевшую флягу со спиртом, Чугунокподхватил шашки и детонаторы и метнулся к шлюзовым воротам, минировать.

Немцы прекратили пальбу. Значит, пошлют своих ремонтников, чтобы восстановить герметичность шлюза. Старший лейтенант и сержант хлебнули немного и похватали ППШ, в случае чего, прикрыть товарища.

Открывать огонь не пришлось. Через несколько минут показался Чугунов, отматывая провод. Порскнув в кусты, он быстро примотал оголенные концы к клеммам КПМ. И вовремя. У шлюзовых ворот показались сгорбленные фигуры немецких саперов.

— Давай! — скомандовал Кравчук.

Москва, Лубянка, внутренняя тюрьма. 28 октября 1941 года.

— Понял. Ждите, — ответили на том конце провода и положили трубку. Кривцов не спешил возвращаться к адмиралу. Он попросил у часового закурить и вышел на крыльцо, дымя в серое октябрьское небо.

Операция «Медосмотр» развивалась без сучка и задоринки. Канарис клюнул. Теперь нужно было, чтобы он не передумал. Конечно, рот желании почерк нужно подделать, но это лишний риск провалить операцию.

Через час, когда стемнело, майор госбезопасности снова вошел к заключенному. Адмирал сидел за столом, перебирая книги. Увидев вошедшего, поднялся. Несколько мгновений всматривался он в лицо Кривцова, пытаясь прочесть свою судьбу.

— Санкция руководства получена, — ответил майор государственной безопасности. — Вам разрешено написать письмо. Мы его прочтем и если содержание нас устроит, подумаем, как переправить его адресату.

— Я готов.

— Пишите. — Кривцов сел напротив, положил на стол лист, вынутый из папки. — Постарайтесь обойтись без лишних стилистических красот.

— Я понял.

Адмирал взял карандаш. Подумал с минуту, потом начал писать.

«Дорогой Ганс! Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Я нахожусь в Москве. Со мной обращаются хорошо, насколько это возможно в моем положении. Недавно я случайно встретил здесь одного человека — русского физика, работавшего над проектом, который изменит мир. Он утверждает, что работа близка к завершению. Мощность — двадцать килотонн и более. Испытание либо уже прошло, либо будет со дня на день. Я не знаю, верить ли ему, но если это правда — война проиграна для всех нас. Подумай, что можно сделать. Твои друзья в Лондоне должны знать об этом. Передай привет общим знакомым. Береги себя. Вильгельм»

Майор госбезопасности перечитал его дважды. Покачал головой.

— Не пойдет, — сказал он. — Неужели вы этого не понимаете, адмирал?

— Понимаю, — откликнулся тот, — но хотел знать ваше мнение.

— Мое мнение простое, господин Канарис. Никто не поверит в подлинность написанного открытым текста письма, отправленного высокопоставленным пленным из советской столицы.

— Да, вы правы…

— Пишите… — сказал Кривцов и протянул адмиралу новый лист: — Роды прошли успешно. Младенец весит около двадцати к. Родители довольны. Если адрес прежний, буду держать Вас в курсе происходящего. Вилли.

Бывший глава Абвера все записал. Майор госбезопасности снова перечел написанное им, положил лист в папку и поднялся, более не проронив ни слова. Адмирал так и остался в недоумении. Ему показалось, что его ловко обвели вокруг пальца.

КП у северо-восточных окраин Познани. 30 октября 1941 года

Блиндаж освещала единственная керосиновая лампа. Я толком не спал третьи сутки, но усталости не чувствовал — только напряжение, которое росло с каждым часом. Маландин сидел напротив, перебирая донесения.

— Товарищ Маршал, — связист протянул трубку полевого телефона. — Полковник Дубровин.

Я взял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ Первый, докладывает Тринадцатый. Первая фаза операции «Спуск» завершена.

— Потери есть?

— Все целы, товарищ Первый, но пришлось сделать подрыв.

— Вас понял, товарищ Тринадцатый, — сказал я. — Передайте мою благодарность водолазам и представьте их к наградам.

Положив трубку, я сказал начштаба.

— Сработало, — сказал я. — Канал открыт. Вода уходит. Правда, саперам пришлось взорвать шлюзовые ворота, иначе бы немцы их восстановили.

— Выходит, немцы теперь знают, что Обводной канал для нас больше не препятствие.

— Выходит — так.

Я повернулся к карте. На ней уже были нанесены маршруты десантных групп. Четыре отряда по сто человек каждый. Задача их проникнуть по дну канала в водоводы, питающие форты, и ударить с тыла.

— Герман Капитонович, — сказал я. — Дайте команду Жадову, пусть начинает.

— Есть, товарищ командующий.

Наша операция «Спуск» для фрицев уже не секрет. Теперь вся надежда была на командира 4-го десантного корпуса. И в пять утра он него поступило донесение, что первая группа десантников вошла в канал.

Вода схлынула. Дно было скользким, но твердым, идти было можно. Немцы сопротивлялись, так что бой был суровый. Развернуться в ложе канала было негде, атакующие группы то и дело переходили к рукопашной, в которой бойцы-десантники равных не имели.

— Поддержите генерал-майора Жадова артиллерией, — приказал я.

И тотчас заговорила наша артиллерия, обрушив огонь на восточные и южные форты познанской цитадели. Немцы пытались отвечать, гул канонады стоял такой, что земля дрожала, а в это время десантники уже выходили из канала.

— Товарищ командующий, — снова окликнул меня связист. — Тринадцатый докладывает, что первая группа достигла водоводов. Завязали бой внутри форта номер пять.

— Хорошо. Теперь главное не дать немцам опомниться.

В семь утра поступило донесение от Лелюшенко, что немецкая деблокирующая группа, снова предприняла попытку прорваться к Познани. Похоже, намерения у Генштаба вермахта были самые серьезные.

— Держится? — спросил я.

— Пока да, но нужна авиация.

— Копец обещал с восьми.

— Сейчас восемь, — я взглянул на часы. — Передайте Лелюшенко, что авиация будет.

— Есть, товарищ командующий.

Связист застучал ключом. Я вернулся к карте. Познань дымилась, полыхала, но не сдавалась. Цитадель на Виняре, окруженная рвами и бетонными стенами, все еще была в руках немцев. Оттуда, сверху, они корректировали огонь своих батарей, видели каждый наш шаг.

— Герман Капитонович, — сказал я. — Что с операцией «Спуск»?

— Только что получено донесение. Десантники зачистили восточную часть канала. Выходят к цитадели. Немцы подтянули резервы, бой идет жесткий.

— А вода как? Не поднялась?

— Нет. Теперь без ремонта шлюзовых ворот канал не наполнить.

Я кивнул. Старший лейтенант Кравчук принял верное решение подорвать створы шлюза. Если бы немцы восстановили их, десантники Жадова могли оказаться в ловушке. Теперь этого не случится. В девять утра связист подал трубку снова.

— Товарищ маршал, генерал-майор Жадов на проводе.

— Слушаю, Седьмой.

— Докладываю, товарищ Первый, прорвались к цитадели. Завязали бой в подземных казематах. Немцы огрызаются, но мы их выдавливаем.

— Какие потери?

— В основном у фрицев. Задачу выполним.

— Рассчитываю на вас, товарищ Седьмой, — сказал я. — Пятый уже в пути. Скоро станет легче.

— Вас понял, товарищ Первый.

Я положил трубку. Повернулся к Маландину.

— Передайте Лукину, что пора начинать штурм цитадели. Пусть не жадничает, вводит все резервы. Жадов уже внутри.

— Есть, товарищ командующий.

— Георгий Константинович, — обратился ко мне Грибник, державший в руках бланк расшифровки. — Только что перехватили радиограмму. Немцы запрашивают разрешение на отход из города.

— Ага, видать припекло.

— Какие будут приказания, товарищ командующий? — тут же поинтересовался начштаба.

— Ну какие… Чтобы там фон Бок ни решил, мы Гонелла из крепости не выпустим.

— Товарищ командующий, новая радиограмма!

Глава 7

— Давай сюда, — я взял листок.

Шифровка была короткой, с грифом «Особая важность». Подпись — Василевский.

Я пробежал глазами, перечитал еще раз.

«Маршалу Жукову. На Западный фронт направляется спецэшелон с экспериментальным образцом вооружения. Принять, обеспечить охрану и условия для испытаний в боевой обстановке. Руководитель группы доложит задачу на месте. О сущности образца — только устно. Василевский».

— Что там, Георгий Константинович? — спросил Маландин.

Я сложил листок, сунул во внутренний карман.

— Экспериментальное оружие везут, — ответил я. — Какое — не сообщают. Приказано принять, обеспечить охрану и все условия, а главное — испытать в бою.

— Здесь, в Познани?

— Не знаю. Может, в Познани. Может, дальше. Посмотрим, что за оружие, и подумаем, на каком участке оно нам пригодится больше всего.

Грибник, стоявший у двери, подал голос:

— Если экспериментальное — значит, секретное. Если секретное, значит, немцы могут устроить за ним охоту.

— Могут, если произойдет утечка, — ответил я. — Хотя здесь у нас, фрицам сейчас не до охоты. И все-таки, товарищ начальник особого оперативного отдела, обеспечьте охрану. Выделите дополнительный взвод автоматчиков для сопровождения до места базирования. И свяжитесь с комендантом железнодорожного узла, потребуйте, чтоб спецэшелон пропускали вне очереди, но и без какой-либо помпы.

— Есть, товарищ командующий.

— Герман Капитонович, — обратился я к начштаба. — Что там Лукин?

— Начинает, Георгий Константинович.

— Хорошо. Держите меня в курсе.

— Обязательно.

— Вот что, товарищ майор госбезопасности, — обратился я к Грибнику. — Как только организуете режим секретности, поезжайте сами навстречу к этому спецэшелону. Любую волокиту, либо утечку информации, искореняйте на корню, любыми средствами.

— Есть, товарищ командующий.

Он откозырял и вышел. Я прошелся по блиндажу, раскуривая папиросу. Экспериментальное оружие, значит… Чтобы это могло быть?.. Новая «катюша»?.. Самоходка какая-нибудь?.. А может, самолет?.. Если везут эшелоном, всякое может быть…

Вряд ли то, что я видел на Семипалатинском полигоне? Зачем везти атомную бомбу на фронт, если Сталин решил ее не применять во время боевых действий?.. Выходит, это не бомба, а что-то другое?..

Станция Лодзь, сортировочная. 31 октября 1941 года.

В последнюю ночь октября спецэшелон, по виду ничем не отличающийся от других воинских составов, вполз на сортировочную станцию. От него тут же оцепили магистральный локомотив, который нуждался в загрузке углем и заправке водой, а бригада — в отдыхе.

К спецэшелону подкатил старый добрый и надежный «ОВ» или «овечка», как ласково называли его путейцы. Когда паровозик прицепили к составу, он тут же отбуксировал платформы, теплушки, цистерны и пассажирские вагоны в глухой, заросший бурьяном тупик.

Здесь уже была рассредоточена рота автоматчиков, подчинявшаяся лично майору госбезопасности Грибнику. Заметить охрану было непросто, потому что на виду она не торчала. Нельзя был давать вражеским лазутчикам повод обратить на спецэшелон внимание.

Не было и встречающих, если не считать нескольких человек в форме железнодорожных войск, которые неторопливо направились к одному из пассажирских вагонов. Одним из этих «железнодорожников» был начальник особого оперативного отдела Западного фронта.

Королев, спрыгнув с подножки, огляделся. Даже на фоне ночного неба было видно, что Лодзь местами еще дымилась, но бой ушел на запад, к Познани, куда и предстояло доставить стартовую установку и два «спецбоеприпаса», которые следовало испытать.

— Сергей Павлович, — окликнул его Глушко, спускаясь следом. — Начальник поезда доложил, что крепления не повреждены, груз не смещен.

— Хорошо, — ответил Королев и шагнул к группе встречающих. — Здравствуйте, товарищи!

Он обменялся рукопожатием с каждым из «железнодорожников», прекрасно понимая, что один из них будет курировать испытания от особого оперативного отдела фронта. В темноте трудно было разглядеть лица. Впрочем, гадать не пришлось.

— Товарищ Королев? — спросил один из них, вглядываясь в лицо главного конструктора.

— Да, — кивнул тот. — А вы?

— Зовите меня Грибником. Я прислан командующим фронтом товарищем Жуковым.

— Товарищ Грибник, нужно очень аккуратно перегрузить то, что мы привезли. Особенно, вон те объекты, — сказал Королев и указал на округлые, похожие на длинные, но тонкие цистерны, лежащие на платформах и плотно укутанные брезентом.

— Думаю, мы не станем их здесь разгружать, — откликнулся начальник особого оперативного отдела. — Под полигон вам выделили площадку в трех километрах южнее Познани. Туда ведет одноколейка.

— Хорошо. В таком случае, вы не могли бы распорядиться насчет горячей пищи для личного состава. Мы из соображений секретности печек на топили и всю дорогу питались в сухомятку.

Майор госбезопасности кивнул пожилому капитану, коменданту железнодорожного узла, тот взял под козырек и погнал одного из своих подчиненных на полевую кухню. Оставив Глушко решать остальные вопросы с комендантом, Королев и Грибник поднялись в вагон.

Главный конструктор пригласил начальник особого оперативного отдела в свое купе. Здесь было сильно накурено и все свободное место занимали чертежи и расчеты. Опытный разведчик Грибник только мельком взглянул на них и сказал:

— Судя по этим документам, которые у вас, товарищ Королев, находятся в полном беспорядке с точки зрения секретности, вы ведете работу, аналогичную той, которой занимается в Германии Вернер фон Браун.

Познань, цитадель на возвышенности Виняры. 31 октября 1941 года.

Генерал-майор Эрнст Гонелл, комендант крепости Познань, изучал в своем подземном командном пункте текущие донесения. Штурмовые группы русских уже проникли в подземелья цитадели. Бой шел в казармах, казематах и узких переходах между ними.

— Сколько у нас боеспособных солдат? — спросил он.

— Две тысячи, господин генерал-майор, — ответил адъютант обер-лейтенант Кюхе. — Остальные либо ранены, либо отрезаны от связи.

— А боеприпасы?

— На день— два хватит. Не больше.

Командир гарнизона молчал. Он знал, что это конец. Гарнизон обречен. Единственный выход прорваться навстречу 25-й танковой дивизии, которая пыталась деблокировать крепость с запада. Тогда, возможно, удастся сохранить хотя бы часть людей.

— Пишите приказ, — заговорил он. — В двенадцать часов ночи по берлинскому времени начать отвод войск из города. Сформировать ударную группу из оставшихся танков и пехоты на бронетранспортерах. Пробиваемся к Одеру, на соединение с частями осуществляющих попытку нашего деблокирования.

— Слушаюсь, господин генерал-майор.

В двадцать три часа немцы начали выдвигаться из цитадели. Тихо, без лишнего шума. Погасили фары бронетранспортеров, отключили рации. Жителям города, попрятавшимся в подвалах, был слышен только лязг гусениц и гул моторов.

Колонна растянулась на километр. Впереди двигались два уцелевших «панцера», за ними подпрыгивали на битом кирпиче четыре бронетранспортера, потом катили грузовики с пехотой, и першероны тащили артиллерию.

На восточной окраине, где русские прорвали оборону, горели дома. Там было светлее. Поэтому Гонелл выбрал западное направление, где линия фронта еще не стабилизировалась, где можно было просочиться.

Сам он ехал между танками и бронетранспортерами на кюбельвагене с поднятым верхом. Колонна покидала город под грохот канонады. Равномерное движение убаюкивало. Генерал-майор не спал уже которые сутки, так что немедля задремал.

Разбудил его грохот разрывов, треск автоматной и пулеметной стрельбы. Заполошные вопли на немецком. Он в панике подергал обер-лейтенанта, сидевшего впереди, за плечо, но голова того лишь безвольно качнулась. Адъютант был мертв.

Шофер исчез. Гонелл понял, что этот трус просто сбежал. Выхватив «Вальтер» из кобуры, командир познанского гарнизона полез наружу. Ему тут же пришлось присесть, потому что пули свистели над головой, как весенние ласточки.

Что происходит, нельзя было толком понять. Оба «Т-4», что шли во главе колонны, горели. Гонелл оглянулся. Бронетранспортеры были пусты, если не считать трупов, свешивающихся с борта. Пехотинцы рассредоточились, отбивая атаку.

Стало ясно, что по тихому уйти из города не удалось. Русские перехватили колонну на выезде и теперь добивали деморализованные, потерявшие управление отступающие части своего противника.

***

Лейтенант Серегин, командир штурмового отряда, залег у разбитой ограды какого-то особняка. Он выжидал. Разведка докладывала, что немцы собираются прорываться. И Серегин приготовил ловушку.

— Пропустите голову, — приказал он своим бойцам. — Бейте по середке.

Когда немецкая колонна втянулась в широкий проезд между двумя заводскими цехами, ударили «катюши». Реактивные снаряды с воем ушли к бронетранспортерам, разнесли в щепки грузовики. Досталось и двум танкам, идущем во главе. Оба «Т-4» задымили, но не горели.

Уцелевшая пехота врага сумела рассредоточиться, отстреливаясь практически вслепую, потому что дым и вздыбленная взрывами пыль поднялась в воздух. Немецкие танки стали поворачивать башни. Их короткие стволы вот-вот должны были изрыгнуть огонь.

Не тут-то было. Спрятанные в руинах инструментального цеха «сорокопятки» дали залп. Первый «Т-4» задымил еще гуще, из смотровых щелей плеснуло пламя. Люки распахнулись, экипаж полез наружу.

Второй попытался прорваться. Выстрелив, он довольно бодро покатил вперед, но сразу несколько гранатных связок легли ему под гусеницы, мигом «разув». Выстрел из противотанкового ружья угодил в бензобак. Огонь сразу охватил моторный отсек.

— Вперед! — поднял роту Серегин.

Автоматчики рванули к импровизированным немецким огневым точкам, на бегу бросая гранаты и поливая очередями из ППШ. Сам лейтенант с двумя автоматчиками бросился к подбитому еще в начале боя кюбелю.

И почти сразу наткнулся на офицера с генеральскими регалиями. Тот попытался выстрелить в Серегина из своего «Вальтера», но Петрович, бывший московский ополченец, ударом приклада сшиб его на кирпичную крошку.

Оглушенный, генерал начал подносить ствол своего пистолета к виску, чтобы картинно застрелиться, но другой штурмовик, Ваня Васильев, уроженец Красноярска, вышиб ногой «Вальтер» из руки неврастеничного высокопоставленного фрица.

— Ишь чего захотел, — усмехнулся в сивые усы Петрович, — думал в свой фашистский рай ускользнуть… Не выйдет, вражина.

— Васильев, давай-ка этого самоубийцу в штаб, — приказал Серегин. — Там выяснят, что это за птица.

Шоссе Познань — Франкфурт. 1 ноября 1941 года.

Делегат связи нагнал нашу штабную колонну, когда мы выехали из Познани, над крышами которой уже развевались красные флаги. Заслышав бибиканье мотоцикла, я приказал остановить «Газ-61». Под дулами моей охраны, сержант с молниями в петлицах, доложил:

— Пакет от генерал-майора Лелюшенко.

Я кивнул Трофимову, тот взял пакет, вскрыл его, протянул содержимое мне. Я вчитался. «Товарищ командующий. 25-я танковая дивизия вермахта, пытавшаяся прорваться к Познани, разгромлена. Потери противника до двух тысяч убитыми, триста пленными. Подбито и захвачено сорок танков. Остатки отходят к Одеру, преследуемые нашей авиацией. По предварительным данным, наши потери составили двадцать машин и полторы тысячи человек убитыми и раненым. Ком. 47-й арм. г-м Лелюшенко».

— Благодарю за службу, товарищ сержант, — сказал я. — Может возвращаться в расположение своей части.

— Есть.

Он укатил, а я вернулся в машину. Впереди была переправа через Одру, а дальше уже начиналась Германия. Разумеется, я не собирался ехать до переправы на машине. Для этого у меня был мой штабной «Ли-2», а цель моей поездки была иной.

— Герман Капитонович, — сказал я начштаба, который ехал со мною. — Запишите для донесения в Ставку. Попытка 25-й танковой дивизии противника деблокировать познанскую группировку генерал-майора Эрнста Гонелла пресечена. Сам командующий немецким гарнизоном взят в плен и отправлен в Москву.

— Записал, товарищ командующий.

— Продолжаем движение.

Колонна тронулась в путь. Шоссе, по которой сравнительно недавно бодро катила та самая 25-я танковая дивизия вермахта, которая была сожжена на подступах к освобожденной Познани, оказалось целым, поэтому ехали мы недолго.

Мы свернули с шоссе в пятнадцати километрах от переправы, пересекли однокалейку, уходящую в лес, и продолжили путь по узкой бетонке, некогда перегороженной на съезде шлагбаумом, но теперь открытой. Это было неправильно, надо было установить здесь пост.

Впрочем, пост оказался впереди. Пришлось остановиться и предъявить документы суровому сержанту в форме внутренних войск НКВД. Грибника работа. Получив добро, мы поехали дальше, пока не увидели небольшой эшелон, стоявшей на той же однокалейке.

Здешний часовой нас к поезду не пускал, покуда не прибежал сам начальник особого оперативного отдела. Грибник сел рядом со мною, оставив охрану и моего ординарца на КПП. «ГАЗ-61» остановился на этот раз у единственного в составе пассажирского вагона.

— Вот познакомьтесь, товарищ командующий, — сказал майор госбезопасности, указав на подошедшего к нам невысокого плотного телосложения человека в штатском. — Это главный конструктор, товарищ…

— Да мы знакомы с Сергеем Павловичем, — отмахнулся я.

Москва — Стокгольм — Цюрих — Лондон.

В Москве, на приеме в шведском посольстве, второй секретарь Эрик Ульссен получил пакет с просьбой передать его «старым знакомым» в Цюрихе. На самом деле Ульссен был не только дипломатом, но и курьером.

За умеренную плату он брался доставлять частные письма советских граждан родственникам и коллегам, находящимся за рубежом, и по ряду причин, не желающим связываться с официальной почтой.

Советские разведчики и контрразведчики, разумеется, знали об этой стороне деятельности шведского дипломатического работника, а равно как и его слабости к деньгам, и давно использовали этот канал в своих целях.

Ульссен вылетел в Стокгольм по своим надобностям, даже не подозревая, что везет в портфеле очередную секретную депешу. В шведской столице, он опустил письмо в обыкновенный почтовый ящик.

Оно было адресовано доверенному лицу Гизевиуса, некому доктору Брауну, который регулярно обменивался корреспонденцией со стокгольмской клиникой, специализирующейся на эндокринологии.

Доктор Браун, несмотря на то, что действительно был известным эндокринологом, одновременно являлся агентом британской разведки, который не знал, что его связь с Гизевиусом давно известна НКВД.

Поэтому, тщательно скопировав послание, положил письмо в специальную ячейку в одном из банков Цюриха. У Гизевиуса в этом банке был «сейфовый депозит», куда письмо и переложил из ячейки хорошо оплачиваемый сотрудник кредитного учреждения.

Ганс Бернд Гизевиус, бывший сотрудник абвера, а ныне эмигрант, живущий в Швейцарии на положении «невыездного», получил уведомление о том, что в его банковскую ячейку поступили документы.

Такое случалось редко — ячейку он арендовал еще до войны, чтобы хранить копии секретных бумаг на случай, если нацисты доберутся до него. Теперь эти бумаги были переправлены на Британские острова, но ячейку клиент не закрыл.

Он пришел в банк один, без сопровождения. Охранник у дверей — швейцарец, спокойный и невозмутимый — кивнул, пропуская. Гизевиус прошел в помещение для клиентов, предъявил ключ. Клерк, пожилой мужчина в очках, проводил его к стене с ячейками.

— Четвертый ряд, седьмая сверху, герр Гизевиус, — напомнил служитель.

— Благодарю вас.

Протянув служителю купюру в пять швейцарских франков, Гизевиус вставил ключ, повернул. Замок щелкнул. Внутри, помимо старого конверта с засохшими сургучными печатями, лежал еще один — новехонький, без обратного адреса, с маркой Швеции.

Гизевиус взял конверт, вышел из банка. Только в номере отеля, запершись изнутри, он вскрыл его, дрожащими руками развернул листок. Почерк он узнал сразу. «Роды прошли успешно. Младенец весит около двадцати к. Родители довольны. Если адрес прежний, буду держать Вас в курсе происходящего. Вилли».

Адресат перечитал послание дважды, потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Здесь было над чем подумать. Канарис был захвачен русскими — Гизевиус узнал об этом окольными путями. Следовательно, он мог написать это письмо лишь под диктовку НКГБ.

Вопрос в том, зачем советской разведке понадобилось переправить на Запад это послание? Что означает: «Роды прошли успешно. Младенец весит около двадцати к. Родители довольны…»? Вероятно, речь идет о каком-то оружии. Возможно, стратегического значения.

Через три дня письмо было передано британскому агенту в Берне. Еще через два дня — в Лондоне, на набережной Виктории, в кабинете начальника МИ-6, лежало его возможное толкование:

«Есть вероятность, что советские ученые завершили создание атомного боезаряда мощностью около 20 килотонн. Возможно, испытание состоялось в конце октября сего года. То, что источник — это захваченный русскими бывший глава Абвера, адмирал Вильгельм Канарис, подтверждается экспертизой его почерка».

Черчилль, получив это сообщение, долго смотрел на огонь в камине. Он был знаком с самим лордом Резерфордом, который уверял его, что овладение внутриатомной энергией это дело весьма отдаленного будущего, если вообще возможно.

Представить, что в России, которая по словам господина Уэллса, еще совсем недавно пребывала во мгле в прямом и переносном смысле, удалось осуществить одну из самых фантастических выдумок самого старины Герберта, поверить было невозможно.

Это дезинформация, которую советские спецслужбы вбросили в преддверии встречи лидеров трех держав. Сталин хочет усилить свои позиции на конференции, прибегнув к блефу. Предупредить Рузвельта? Не стоит. Старик слишком впечатлителен и может пойти на уступки.

— Как вы думаете, Стюарт, они действительно сделали это? — спросил премьер-министр у главы внешней разведки.

— Мы не можем это подтвердить, — ответил Генеральный директор Секретной разведывательной службы его величества. — И опровергнуть — тоже.

— Значит, будем считать, что это дезинформация.

— Мы могли бы закрыть на это сообщение глаза, сэр, — произнес Мензис, — если бы не одна проблема.

— Какая, Стюарт? — недовольно набычился Черчилль.

— Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется посетить одно место.