Петр Алмазный, Игорь Минаков

Жуков 6. На Берлин!

Глава 1

Сироткина мы задерживать не стали. Пусть спокойно вернется в расположение командного пункта 16-й армии. Столь глубоко законспирированного шпиона следовало брать с поличным. Например, при попытке ликвидации «Путейца».

Мы еще минуту полежали в сырой траве, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом Грибник поднялся, отряхнул колени. Я встал следом. Вокруг по-прежнему было тихо, не считая отдаленной кононады.

— Сироткин, — выдохнул я.

— Да, Георгий Константинович, — ответил начальник особого оперативного отдела. — Я его давно подозревал, но не было доказательств. Сегодня выпала такая возможность. Приказал своим людям следить за ним. Они и вывели на эту встречу.

— Второй?

— Не опознали. Ушел быстро, но его будут ждать на выходе из леса.

— Что они говорили? Переведите.

— Первый спросил: «Путеец еще у вас?». Сироткин ответил: «Да, в особом отделе фронта». Первый сказал: «Папаша приказал его убрать». Сироткин: «Сделаю». Первый: «И жди нового гостя». Сироткин: «Так точно».

Я молчал. Сержант Сироткин. Мой адъютант. Человек, который поил меня чаем с карамелью, подавал шинель, спал в соседней палатке. Он был рядом со мною на передовой, под бомбежками и обстрелами. И все это время работал на врага.

— «Папаша» — это Мюллер? — спросил я.

— Думаю, да, Георгий Константинович. Шефа Гестапо его люди часто называют «папаша Мюллер».

— А «Путеец», насколько я помню, это Воронцов.

— Да. Другого агента у нас в руках нет.

— Значит, Мюллер приказал его убрать. Боится, что заговорит.

— Или что мы используем его для передачи дезинформации.

Я кивнул.

— Что будем делать, Георгий Константинович? — спросил Грибник.

— Брать Сироткина, но не сейчас. Пусть думает, что мы его не раскрыли. Пусть выполняет приказ и попытается убрать «Путейца».

— А если уберет?

— Не уберет, — сказал я. — Вы же не дадите. Подмените Воронцова своим сотрудником. Похожего по фигуре. А Сироткин пусть доложит, что задание выполнено.

— А потом?

— Допустим.ю «Путеец» выйдет на связь с Мюллером. Скажет, что жив, что бежал, что готов работать дальше. И мы вместе с Сироткиным будем ждать нового гостя.

— Вы считаете, что его следует использовать дальше, Георгий Константинович?

— Конечно. Расстрелять мы его всегда успеем.

Мы направились обратно на КП. У входа в траншею я остановился.

— Товарищ Грибник, — сказал я. — Никому ни слова. Ни Мехлису, ни Маландину, никому. Это наше дело.

— Вас понял, товарищ командующий.

— И вот еще что. Семья моя в Москве… Сироткин знает адрес. Он бывал у нас дома. Мюллер мог дать ему задание и на этот счет.

— Уже проверил, — ответил майор госбезопасности. — С семьей все в порядке. Охрану усилили. Никто из подозрительных лиц не пытался приблизиться.

— Спасибо.

Я спустился в траншею. Сироткин стоял у входа в блиндаж, как всегда, подтянутый, спокойный. Мне не без труда удалось сделать вид, что все остается по-прежнему. Увидев меня, сержант козырнул. Доложил молодцевато:

— Товарищ командующий, чай готов. Я принес термос.

— Спасибо, Сироткин, — ответил я, глядя ему в глаза. — Ты у меня молодец. Настоящий адъютант.

— Служу Советскому Союзу, товарищ командующий.

Я кивнул и прошел в блиндаж. Грибник — за мной. Вскоре вернулся Лукин, который поспал пару часов и выглядел заметно бодрее. Мы обсудили с ним текущее положение дел на его участке фронта, а потом он вернулся к своим обязанностям.

А мы с адъютантом и начальником ООО отбыли в расположение главного штаба. Через час после нашего возвращения в Минск, Сироткин отпросился в санчасть — перевязать поврежденные пальцы.

Грибник отправил за ним своего человека. Как мы и думали, по пути в санчасть Сироткин свернул в другую сторону. Сопровождающий задержал его при попытке проникнуть в подвал, где содержался Воронцов, уже перевеленный в другое место.

— Задержан при попытке отравить арестованного, — доложил майор государственной безопасности. — Яд в шприце. Тот же цианид, что был в пуговице у Воронцова.

— Где он сейчас?

— В особом отделе. Пока все отрицает.

— Не удивлен, — сказал я. — Держите пока. Пусть Мюллер думает, что «Путеец» мертв. А мы посмотрим, кто придет на его место.

Берлин, штаб-квартира Абвера на Тирпиц-набережной. 5 сентября 1941 года.

Вильгельм Канарис сидел за столом, перебирая донесения. С фронта приходили только плохие новости. Группа армий «Центр» отступала. Фон Бок докладывал о потере Барановичей, Слонима, Волковыска. Клейст еле держался под Брестом.

Рундштедт «выравнивал линию фронта» на Ураине, то есть тоже отступал. Лееб увяз под Лугой, неся огромные потери. Кригсмарине был разгромлен в Балтийском море. Война была проиграна. Не завтра, не через месяц, но проиграна. И Гитлер не хотел этого признавать.

— Остер, — позвал глава Абвера.

Полковник вошел, закрыл за собой дверь.

— Слушаю, мой адмирал.

— Готовьте пакет для Жукова. Карты минных полей и укрепрайонов под Брестом. Схемы расположения немецких частей под Лугой. Коды для связи с нашими агентами в тылу русских.

Оберст кивнул, не скрывая своего удовлетворения, но на всякий случай напомнил:

— Мой адмирал, это государственная измена.

— Это спасение Германии, — ответил Канарис. — Гитлер ведет страну к гибели. Его надо остановить. Любой ценой.

— Простите, мой адмирал, — проговорил Остер. — Вы правы.

— Я понимаю, что это большой риск, — сказал тот. — Если мы проиграем, нас казнят, но Германия выживет.

Он встал, подошел к сейфу, открыл его.

— Вот карты. Вот схемы. Вот коды. Передайте их нашему человеку. Пусть доставит Жукову.

— Когда?

— Сегодня. Чем быстрее, тем лучше.

Оберст взял пакет, спрятал во внутренний карман кителя.

— Слушаюсь, мой адмирал, — откликнулся он и добавил: — Пожалуй, не стоит это доверять кому бы то ни было, я сам доставлю пакет русским.

— Это смелое решение, — сказал глава Абвера. — Одобряю.

Остер вышел. Канарис остался один. Подошел к окну, глядя на серое утреннее небо. Где-то там, на востоке, русские наступали. Скоро они будут у границы. А потом — в Германии. Гитлер падет при любом раскладе, но с русскими можно попытаться договориться.

Минск, штаб Западного фронта. 6 сентября 1941 года.

Грибник вошел без стука. Я поднял голову от карты, на которой были нанесены новые данные по нашему наступлению. Практически разгромленная группа армий «Центр», слово шагреневая кожа скукоживалась вокруг Бреста.

— Что новенького, товарищ начальник особого оперативного отдела? — спросил я.

— Только что на связь вышел Ханс Остер, тот самый, что сопровождал Канариса во время вашей с ним встречи.

— И что он сообщил?

— Что готов лично доставить пакет от своего начальника.

— Выходит, Канарис сделал свой выбор.

— Выходит так.

— Организуйте встречу.

— Есть, товарищ командующий.

— Что по лесному собеседнику Сироткина. Взяли? — спросил я.

— Да, — ответил Грибник. — Сопротивлялся, конечно, и ребята перестарались слегка. Сейчас немец в медсанбате.

— Ладно. Допросите, как врачи разрешат, — ответил я. — Меня сейчас интересуют схемы расположения немецких частей под Лугой и коды связи с агентами абвера в нашем тылу.

— От Канариса?

— От него.

— Остер уже вылетел. Я распорядился, чтобы Бирюков его встретил.

— Хорошо, — сказал я. — Думаю, его начальнику просто необходимо поражение вермахта. Хотя бы для того, чтобы обвинить в этом Гитлера.

— Вы думаете, это изменит ход войны?

— Само по себе, вряд ли, — ответил я. — В любом случае, политический кризис в Рейхе нам на руку… А мы этот кризис усилим, не выбив фон Бока за пределы СССР, а уничтожив его под корень.

Под Брестом, атака батальона 48-й отдельной тяжелой танковой бригады. 7 сентября 1941 года.

Командир батальона майор Михаил Федорович Воротников стоял на броне своего «КВ-2», вглядываясь в предрассветную мглу. За его спиной, на лесной поляне, замерли тридцать тяжелых машин, которые должны были пробить оборону немцев под Брестом.

— Товарищ командир батальона, — обратился к нему комроты, капитан Савельев. — Разведка докладывает. Впереди минные поля, ДОТы, противотанковые рвы. Немцы окопались основательно.

— Знаю, — ответил Воротников. — На то они и «КВ-2», чтобы такие укрепления ломать.

Он вспомнил Халхин-Гол. Тогда он был адъютантом у Жукова. Видел, как тот командовал, принимал неожиданные для противника решения и смело вел войска в бой. Многому у него майор Воротников научился. И теперь применял на практике.

— Сигнал к атаке в пять тридцать, — сказал он. —Артподготовка займет двадцать минут. Потом пойдем мы.

— Есть, товарищ комбат.

Савельев побежал к своему танку. Воротников посмотрел на часы, потом взял микрофон бортовой радиостанции.

— Ну что, орлы, — сказал он, обращаясь к экипажам. — Жуков на нас надеется. Не подведем.

«КВ-2» пошли в атаку медленно, но неумолимо. Тяжелые, неуклюжие, они переваливались на ухабах, рвали заграждения из колючей проволоки гусеницами, сокрушали надолбы. Немецкие снаряды отскакивали от их брони, не причиняя вреда.

Воротников сидел в башне головной машины, сжимая в руке микрофон.

— Всем машинам, держать строй. Не отрываться. Цель — доты на высоте 215.7.

— Вас понял, товарищ комбат, — отозвался Савельев.

— Сделаем, — подтвердил Трошин, командир второй роты.

Первый ДОТ появился из утренней дымки. Бетонное укрытие с амбразурами, из которых били пулеметы и пушки. Наводчик закрутил маховик, наводя орудие. Помощник заряжающего подал снаряд. Заряжающий вогнал его в затвор. Командир скомандовал:

— Огонь!

Массивная машина вздрогнула. Пароховые газы заволокли кабину. Воротников приник визору панорамного прицельно-наблюдательного комплекса «ПТ-К» и увидел, как снаряд ударил в амбразуру. ДОТ заволокся дымом. Пулеметный огонь захлебнулся.

— Есть! — крикнул наводчик.

— Не останавливаться, — приказал Воротников. — Вперед.

Немцы явно не ожидали такого. «КВ-2» лезли напролом, не обращая внимания на огонь. Их броня была слишком толстой для немецких пушек. Их орудия — слишком мощными для вражеских укреплений.

Комбат видел, как горят вражеские танки, а вслед за тяжелыми советским машинами, устремляются в прорыв средние «Т-34» и пехотинцы, уничтожая стрелков противника. От кинжального огня взлетали на воздух блиндажи и бункеры.

— Товарищ командир батальона, — раздался голос Савельева в наушниках, — правая рота подавила огневые точки. Левая — заходит во фланг.

— Хорошо. Не давайте немцам закрепиться. Жмите до самого Бреста.

— Есть.

«КВ-2» вышли к северным окраинам Бреста первыми. Воротников приказал не жечь зря горючку, закрепиться на окраине и ждать подкрепления. Танкисты заняли круговую оборону, отбивая, вместе с пехотинцами, контратаки немецких гренадеров.

— Товарищ комбат, — крикнул радист. — Вас вызывает штаб фронта!

— Давай.

— На проводе командующий, — сказал в наушниках голос связиста на той стороне радиомоста.

Воротников взял трубку.

— Товарищ командующий, командир батальона тяжелых танков слушает.

— Воротников? — послышался голос Жукова. — Здравствуй, Миша.

— Здравствуйте, товарищ командующий!

— Как обстановка?

— Прорвали оборону, товарищ командующий. Вышли к Бресту. Потерь нет. Уничтожено до двадцати укреплений противника, до сорока танков и до тысячи солдат.

— Хорошо, — сказал Жуков. — Молодцы. Держитесь. Вторая волна наступления на подходе.

— Есть держаться, товарищ командуюший.

— И еще, Миша…

— Слушаю…

— Спасибо. За Халхин-Гол. И за сегодня.

— Служу Советскому Союзу, товарищ командующий, — откликнулся комбат.

Связь прервалась. Воротников выглянул из башни. Над Брестом поднимался дым. Город, который немцы взяли в первый день войны, хотя гарнизон крепости сопротивлялся гораздо дольше, скоро снова будет советским. И он, бывший адъютант Жукова, дрался у его ворот.

— Экипажи! — крикнул он в микрофон. — Приготовиться к отражению контратаки противника. Наши на подходе. Продержимся немного и город наш.

— Ура! — закричали танкисты.

И как продолжение этого древнего клича русских воинов, пушки «КВ-2» и «Т-34» залпом, осколочными смели контратаку фрицев, которые снова пошли на штурм, надеясь выкурить советские железные «коробочки» с занятых позиций.

Минск, Дом правительства, подвальное помещение. 7 сентября 1941 года.

Сироткин сидел на табурете, опустив голову. Руки были связаны за спиной. Лицо бледное, под левым глазом наливался синяк — не били, упал, когда его брали. Гимнастерка в пыли, пуговица оторвана.

Грибник сидел напротив, положив на стол пистолет. Разряженный, так что не угрозы ради, а — так, для порядка. Я стоял у стены, прислонившись плечом к бетоной стене. Курил. Никаких чувств, кроме любопытства, к этому парню не испытывал.

— Ну, сержант, — сказал начальник особого оперативного отдела. — Рассказывай.

Сироткин молчал.

— Звать тебя как? По-настоящему.

— Сироткин я, — ответил тот, не поднимая головы. — Алексей Иванович Сироткин. Родился в Саратове, в 1918-м. Отец — слесарь, мать — домохозяйка.

— Врешь, — спокойно сказал Грибник. — В Саратове мы проверили. Нет там никаких Сироткиных. Дом, где ты якобы родился, сгорел еще в двадцатом. Документы утеряны. Ты — немецкий агент. Заслан к нам еще до войны.

Сироткин опять промолчал.

— Кто вербовал? — спросил майора госбезопасности. — Люди Мюллера или Канариса?

— Я советский человек, — упрямо произнес Сироткин. — Присягу давал. Родину защищал.

— Защищал? — Грибник усмехнулся. — Зачем «Путейца» убрать пытался? Чтобы не заговорил?

— Я не знаю никакого «Путейца».

— Опять ложь. Мы с Георгием Константиновичем своими ушами слышали, как Высокий дал тебе задание убрать «Путейца». По немецки, между прочим…

— Я… — начал было бывший адъютант.

— Wie kam der Große mit dir in Kontakt? Antworte! — быстро спросил начальник особого оперативного отдела.

— Drei Dreier in der täglichen Sendung auf der Welle des Berliner Rundfunks, — машинально ответил Сироткин.

— Вот видишь, как легко, — почти ласково произнес Грибник. — И Высокого ты знаешь и парольный сигнал выхода на связь.

Мой бывший адъютант сидел, повесив голову.

— А имя Лазоровича, Игната Ивановича тебе ни о чем не говорит? — тут же спросил я.

— Нет.

Я затушил папиросу, подошел ближе.

— Сироткин, — сказал я ему. — Ты у меня адъютантом второй год служишь. На Юго-западном фронте были вместе и здесь. Под бомбежками, обстрелами, танками… Я тебе доверял, как самому себе.

Он поднял голову. Глаза у него были красные, воспаленные.

— Георгий Константинович…

— Молчи, — перебил я. — Ты сейчас не мне отвечаешь. Ты перед своей совестью отвечаешь, если она у тебя есть. И перед Родиной.

— Я Родину не предавал, — буркнул он.

— В смысле — Фатерлянд?

— Я России служил, — тихо сказал Сироткин. — Всегда — России. С первого дня.

— Ясно… Помогал немцам освободить ее от большевистского ига…

Опять молчание.

— Зачем ты должен был убрать Воронцова? — снова вмешался майор госбезопасности.

— Не знаю, — повторил шпион. — Вероятнее всего, он исполнил свою функцию.

— А ты?

— Я пока — нет.

— А что ты делал все эти месяцы, когда служил моим адъютантом? — спросил я. — Доступа к особо секретным документам ты не имел.

— Не имел, — ответил Сироткин. — Да и не в этом состояло мое задание. Мне было сказано: «Жди. Ты понадобишься в самый важный момент». И я ждал.

— И дождался?

— Да.

— Чего именно?

— Того самого важного момента, — сказал бывший адъютант. — «Убрать Путейца» — это не приказ, это кодовая фраза.

— Означающая «убить командующего»? — уточнил Грибник.

— Да.

— Зачем ты тогда шел в подвал к «Путейцу»?

— Потому что не могу, — тихо сказал Сироткин.

— Чего не можешь?

— Потому что я не хочу, чтобы вы умирали, Георгий Константинович, — выдохнул он.

— Выходит, ты предал Папашу?

— Предал, — кивнул он. — И теперь он меня убьет.

— Уже не убьет, — сказал я. — Ты теперь будешь работать на нас.

— Как?

— Передавать Мюллеру то, что скажем мы. Дезинформацию. А нам — то, что узнаешь от него.

— А если откажусь?

— Расстреляют, — сказал я. — Как немецкого шпиона.

Сироткин опустил голову.

— Я согласен, — сказал он. — Все равно умирать. А так — хоть с пользой.

Я кивнул Грибнику. Тот развязал веревки.

— Сироткин, — сказал я. — Ты предал Мюллера, но ты пока не предал родину… Еще есть шанс искупить.

— Я сделаю все, что скажете, Георгий Константинович, — ответил он.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому ты еще жив.

Я вышел из подвала. Начальник особого отдела последовал за мной.

— Георгий Константинович, — сказал он, когда мы поднялись наверх. — Вы ему верите?

— Нет, конечно, — ответил я, — но ему, как и «Путейцу», деваться некуда. Так что будет работать. А мы посмотрим. Один неверный шаг — и расстрел.

— Кто ему помешает предать снова?

— Никто, — хмыкнул я. — Однако он же сам сказал: «Все равно умирать». Ну так умрет с пользой…

Окраина Бреста, передний край. 7 сентября 1941 года.

Петр Михайлович Гаврилов лежал за бугром, вглядываясь в дымное марево. Там, впереди, за полосой разбитых немецких траншей, застыли наши танки. «КВ-2» — тяжелые, неповоротливые, но живые. Они держали окраину, отбивая контратаку за контратакой.

— Товарищ майор, — сказал политрук, подползая к нему. — Бойцы ждут приказа.

Гаврилов кивнул. Он ждал этого часа с самого июня. Брестская крепость, которую он защищал, когда другие вынуждены были отходить. Крепость тогда не сдалась, но ее пришлось оставить. И вот теперь он возвращался, чтобы освободить ее.

— Сигнал к атаке, — сказал он. — За мной.

Взмыла в небо ракета. Майор поднялся и побежал. За ним — весь батальон. Немцы не ждали удара с этой стороны. Их внимание было приковано к танкам, которые стояли на окраине. А Гаврилов ударил во фланг, где оборона была слабее.

— Гранаты! — крикнул он.

Первая граната упала в ДОТ. Выплеснулось пламя и пулемет замолк. Вторая угодила в блиндаж. Третья — в окоп, где засели немецкие стрелки. И сразу же, не давая гренадерам опомниться, по ним ударили из автоматов и ручных пулеметов.

— Ура! — заорал Гаврилов.

— Ура! — подхватили бойцы.

Красноармейцы ворвались в немецкие траншеи, стреляя на ходу, бросая гранаты, а то и пуская в дело ножи. И фрицы дрогнули от такого натиска. Повыскакивали из окопов и побежали. Гавриловцы преследовали их, не останавливаясь.

Воротников в свой «ПТ-К» сначала увидел бегущих немцев. Потом — своих. Они появились из облака порохового дыма и кирпичной пыли, чумазые, как черти. Впереди, с пистолетом в руке, бежал невысокий коренастый майор.

— Свои! — крикнул Воротников в микрофон. — Поддержите, братцы!

Танкисты ударили из пулеметов по отстреливающимся немцам, но тех уже передумали умирать. Покидали свои винтовки и автоматы, задирая руки в гору, горланя «Nicht schießen! Wir geben auf!..». Гаврилов подбежал к головному «КВ-2», остановился, тяжело дыша.

— Товарищ… — начал он.

— Майор Воротников, — представился командир батальона. — 48-я тяжелая бронетанковая бригада.

— Майор Гаврилов, — ответил пехотинец. — 1-й стрелковый батальон. Прибыли для поддержки.

— Вовремя, — сказал Воротников. — У нас кончаются снаряды.

— А у нас — патроны, — усмехнулся Гаврилов, — но это не страшно. Мы только первая ласточка. За нами вся 13-я армия. Прорвемся!

— Прорвемся, — согласился Воротников. — Ну что, майор, — сказал он. — У меня приказ, взять Брест. Подсобишь?

— Для того и пришел, — ответил Гаврилов. — Командуй, танкист.

— Да что там командовать, — отмахнулся тот. — Баррикаду видишь?

— Вижу! — кивнул пехотинец. — Обходим слева. Там проход.

Тяжелые штурмовые танки, названные в честь Климента Ворошилова, взревели на остатках горючего и пошли вперед, сокрушая наспех собранные фрицами из разного хлама баррикады. Пехота побежала за ними, отстреливая вражеских гранатометчиков.

Гаврилов бежал рядом с головной машиной, указывая дорогу. Он знал этот город. Каждую улицу, каждый дом, каждый подвал. Он защищал его в июне, когда немцы ворвались в крепость и освобождал теперь в сентябре.

Он прикрывал отход своих и уходил последним, когда уже не из чего было стрелять и теперь вот возвращался. Танки свернули, давя орудия, которые немцы успели выкатить на улицу. Пехота зачищала дома, откуда стреляли самые упорные.

— Крепость! — крикнул кто-то. — Мы у Брестской крепости!

Гаврилов поднял голову. Впереди, за дымом и огнем, угадывались очертания крепостных стен, башен и фортов, столь памятных, обильно политых кровью защитников государственной границы Союза Советских Социалистических Республик.

— Вперед! — заорал командир стрелкового батальона. — За мной!

Немцы не ожидали, что русские войдут в крепость с этой стороны. Они готовились к обороне с востока, откуда наступали основные силы Западного фронта. А Воротников и Гаврилов ударили с юга, там, где стены были разрушены еще в июне.

— Танки — за мной! — крикнул он, указывая дорогу.

«КВ-2» вползли на развалины, сметая огневые точки противника, оставляя вместо них лишь дымящиеся воронки, разворачиваясь для стрельбы по укрепленным точкам. Воротников командовал этим оркестром смерти, как опытный режиссер.

— Беглым по противнику, огонь! — скомандовал он.

Глава 2

Они ворвались в крепость со стороны Волынского укрепления. Немцы отступали, бросая оружие, сдаваясь в плен. Гаврилов бежал вперед, стреляя из пистолета, пока в подсумке не кончились патроны. Тогда он поднял немецкий автомат и продолжал стрелять.

Получив удар в спину, немецкий гарнизон быстро утратил волю к сопротивлению. Тем более, что подошли основные силы 13-й, а следом и 16-й армий. К восемнадцати часам Брестская крепость была взята.

Отдыхая, майор Гаврилов присел на обломок стены, глядя на дымящиеся развалины. Подошел командир танкового батальона Воротников, сел рядом. Пехотинец протянул ему свой портсигар. Танкист вынул из кармана самодельную зажигалку. Закурили.

— Молодец, майор, — сказал он. — Хорошо воюешь.

— Спасибо, — ответил Гаврилов. — Учили хорошо.

— Жуков?

— Он, — усмехнулся пехотный майор. — Еще под Выборгом.

— Выходит мы почти однокашники, — сказал Воротников. — Я на Халхин-Голе у него адъютантом был.

— Слыхал, — ответил Гаврилов.

— А я про тебя — тоже, — сказал Воротников. — Ты ведь последним уходил отсюда.

— Было дело, — кивнул пехотный комбат. — И вот вернулся.

Они помолчали, попыхивая цигарками, по-солдатски пряча их в кулаке.

— Что дальше? — спросил командир танкового батальона.

— Дальше — Буг, — ответил пехотный майор. — Граница. А там — Варшава, Берлин...

— Дожить бы, — сказал Воротников.

— Доживем, — кивнул Гаврилов. — Обязательно доживем.

Он встал, подошел к пролому в стене, где когда-то был вход в казарму. Надпись, выцарапанная на кирпиче, все еще была видна: «Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина. 22.VI.41». Командир стрелкового батальона ласково провел рукой по буквам.

— Мы вернулись, братцы, — сказал он тихо. — Вышибли фрица... Не зря вы здесь полегли...

Брестская область, лесной массив у деревни Чернавчицы. 9 сентября 1941 года.

Лесная поляна была расчищена загодя. Бирюков сам выбирал место — подальше от фронта, поближе к партизанским тропам. В центре поляны, образуя посадочное «Т», горели четыре костра. Их свет не был виден со стороны, но с воздуха ориентир был отличный.

— Товарищ майор госбезопасности, — обратился к командиру партизанского соединения один из наблюдателей, — «Шторьх» засекли. Идет с запада.

Бирюков кивнул, поднял ракетницу. Когда гул мотора стал отчетливым, он выстрелил — зеленая ракета описала дугу над поляной. Самолет зашел на посадку с восточной стороны, партизаны тут же притушили костры, чтобы не слепить пилота.

Аппарат коснулся травы, подпрыгнул, пробежал с десяток метров и замер у противоположного края поляны. Из кабины выбрался высокий худощавый человек в штатском плаще. Огляделся, поправил шляпу.

— Камрад Бирюков? — спросил он по-русски, но с немецким акцентом.

— Он самый, — ответил тот и тут же потребовал: — Документы!

Прибывший вынул из внутреннего кармана и протянул этому бородатому русскому мужику удостоверение. Бирюков повертел его в свете фонарика. Вроде не фальшивка, хотя немцы и не такие бумаги подделать могут.

— Полковник Остер? — спросил он.

— Да. Я привез пакет для генерала Жукова, по поручении адмирала Канариса.

— Знаю, — сказал Бирюков. — Придется обыскать.

Обстер лишь покорно пожал плечами. Встречающий махнул рукой, и из леса вышли двое партизан с автоматами. Они приближались неторопливо, вразвалочку, но чужак понимал, что одно лишнее движение и очередь прошьет его навылет.

— Обыскать.

Остера обыскали. Возились недолго. Нашли только портсигар, зажигалку, партмоне, носовой платок и папку, перевязанную бечевкой. Оружия не было. Гость не стал брать с собой пистолета. На всякий случай, в воротник плаща у него была зашита ампула с ядом.

— Папку не трогать, — предупредил оберст. — Ее содержимое предназначено только для командующего Западным фронтом.

— Для Жукова, значит, — сказал Бирюков. — Доставим. А вы пока — с нами. Погостите.

— Мне нужно вернуться...

— Вернетесь, — перебил его командир партизанского соединения. — Когда скажут. Не раньше.

Остер вздохнул, кивнул. Спорить с партизанами в лесу — себе дороже. Да и они на своей земле, а значит, в своем праве. Не вышло у нацистов стать хозяевами на Востоке. Не удалось расширить жизненное пространство и превратить славян в рабов.

— Хорошо. Я согласен.

— Тогда — в машину, — Бирюков указал на трофейный «Опель», стоявший на лесной дороге. — Доставим в штаб.

Уже в штабе, командир партизанского соединения связался с Минском, с начальником особого оперативного отдела. Отчитался о выполнении приказа и получил новый. Услышанное, обескуражило Бирюкова.

Он-то думал, что немецкий полковник, вместе с летчиком, посидит тихонько в лесу, пока папку переправляют в главный штаб Западного фронта, но велено было доставить оберста пред светлы очи самого командующего.

Вскоре с партизанского аэродрома поднялся другой самолет, советского производства. Насколько оберст разбирался в авиационной технике, это был знаменитый легкий ночной бомбардировщик «По-2», ужасавший немцев своей способностью появляться внезапно.

Через несколько часов, машина с немецким гостем, которого всю дорогу от аэродрома везли с плотно завязанными глазами, остановилась у черного входа. Грибник ждал, курил, прислонившись к стене. Увидев прибывшего, затушил папиросу.

— Полковник Остер? — спросил он.

— Да, — откликнул тот. — Могу я снять повязку?

— Теперь можете.

Оберст стянул черную тряпку, несколько минут моргал глазами, пытаясь привыкнуть к свету. Наконец, светлые и темные пятна слились в нечто осмысленное и он увидел, что находится во внутреннем дворе высокого здания.

Человека, что стоял перед ним, посланник Канариса узнал не сразу. Там, в лесу, во время встречи главы Абвера и командующего Западным фронтом, черты лица своего внезапного собеседника Остер не сумел толком разглядеть.

— Я — майор государственной безопасности Грибник, — представился русский. — Начальник особого отдела Западного фронта.

— Полковник Абвера Остер, — счел необходимым отрекомендаваться гость.

— Пойдемте.

Они вошли в здание через тяжелую металлическую дверь и оказались на узкой лестничной площадке. Поднялись на второй этаж, прошли в приемную, за столом в которой сидела девушка в военной форме. Она встала, с любопытством оглядела гостя, и сказала:

— Товарищ командующий ждет вас.

Группа армий «Север», район Луги. 9 сентября 1941 года.

Фельдмаршал фон Лееб стоял у карты, вцепившись пальцами в край стола. Перед ним лежали донесения, одно хуже другого. И не только на том участке Восточного фронта, за который нес ответственность лично он.

Ни у Рундштедта, ни тем более у фон Бока дела шли не лучше. Последний потерял Брест и русские войска вышли непосредственно на границу Рейха, теперь лишь одному Богу было известно, куда Сталин направит свои полчища? На Прибалтику или в Генерал-губернаторство?

— Слушаю вас, — пробурчал фон Лееб, обращаясь к начальнику штаба.

— Господин фельдмаршал, командование 16-я армией докладывает, что наступление остановлено. Русские подтянули резервы. Их оборона укреплена минными полями, ДОТами, противотанковыми рвами.

— А что 18-я?

— То же самое. 4-я танковая группа собранная заново, опять понесла потери. Гёпнер отстранен, а его преемник не может наладить управление.

— Авиация?

— 1-й и 2-й воздушные флоты несут большие потери. Русские сбили до тридцати процентов самолетов. Их авиация активна, несмотря на наше превосходство по числу машин.

— Тяжелые орудия? — спросил фон Лееб. — Те, что прислал фюрер для разрушения Петербурга?

— Сильно повреждены, — ответил Бреннеке. — На станции Луга, во время разгрузки. Русские бомбардировщики накрыли эшелоны.

Фельдмаршал закрыл глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он знал, что это случится. Ждал этого с того момента, как получил приказ об уничтожении города, вопреки логике и природе воздвигнутого на болотах.

— Где русские взяли столько авиации на нашем направлении? — спросил он. — Мы думали, она уничтожена в первые дни войны.

— Не вся, — ответил начальник штаба. — Та, что была на Украине, сохранилась. И ее перебросили под Петербург. Кроме того, русские заблаговременно эвакуировали свои заводы и теперь они дают продукцию на регулярной основе и на американском сырье.

— Жуков?

— Нет, господин фельдмаршал. Командующий Северо-Западным фронтом — Попов.

Фон Лееб усмехнулся горько.

— Нет. Это Жуков. Он всюду. Даже там, где его нет.

Он подошел к окну. За стеклом моросил дождь. Осень в этом проклятом краю сделала дороги непролазными. Солдаты даже в утепленном обмундировании мерзнут, промокают, все кашляют и ходят с соплями. А что будет, когда начнется зима?

— Что приказал фюрер? — спросил он.

Начальник штаба уставился на него, как на умалишенного. Похоже, командующий группой армий «Север» был слегка не в себе. Он прекрасно знал, что приказал рейхсканцлер, так зачем же спрашивать? Неужто фон Лееб надеется услышать, что-то иное?

— Фюрер приказал продолжать наступление, — напомнил Бреннеке.

— Любой ценой, — повторил фон Лееб свою излюбленную фразу и добавил горько: — От него только это и слышно...

— Какие будут приказания, господин фельдмаршал? — нарочито громко перебил его начальник штаба.

— Каких, каких... — пробурчал фон Лееб. — Бросайте в бой все, что у нас есть... Готовьте приказ. Завтра, в пять утра начинаем новую атаку, без артподготовки — снарядов нет, без авиации — самолетов нет, без танков — их тоже почти нет...

— Слушаюсь!

Начальник штаба щелкнул каблуками и вышел, оставив своего начальника наедине с тяжелыми мыслями. Фельдмаршал вернулся к столу, сел. Усталость навалилась на него невыносимым грузом.

Как и было приказано, немцы пошли в атаку. Почти без артподготовки, авиации и танков. Так, два— три десятка выстрелов из полевых батарей. Несколько «Штукас» сбросили на русские позиции горстку бомб. Все это делалось лишь для поддержания духа.

Серо-зеленые цепи пехоты, в сопровождении бронетранспортеров и редких танков, не столько побежали, сколько поползли в сторону оборонительных укреплений, возвигнутых жителями Луги и Лениградской области у фон Лееба под носом.

Русские встретили их кинжальным огнем. В ход пошло все — пулеметы, минометы, полевые орудия. Как в июне над русскими окопами висели пикирующие бомбардировщики «Ю-87», так теперь над наступающими немецкими порядками пикировали «Ил-2».

Бронетранспортеры и танки вспыхивали факелами от попадания реактивных снарядов. Осколки рвали в клочья пехоту и к десяти часам атака захлебнулась. Поле перед русскими позициями было усеяно трупами.

— Господин фельдмаршал, — через полчаса докладывал Бреннеке. — 16-я армия потеряла до тридцати процентов личного состава. 18-я — до двадцати. Докладывают, что дальше наступать не могут.

— А 4-я танковая?

— У нее осталось триста пятьдесят танков. Половина из них нуждаются в ремонте.

Фон Лееб молчал.

— Что передать в Ставку фюрера? — спросил начальник штаба.

— Передайте, что наступление провалилось. Прошу разрешения на отвод войск в Прибалтику.

— Рейхсканцлер не разрешит.

— Знаю, — сказал командующий группой армий «Север», — но просить надо. Хотя бы для того, чтобы потом не сказали, что я не предупреждал.

Минск, штаб Западного фронта. 9 сентября 1941 года.

Я принял посланника адмирала в комнате отдыха, где не требовалось занавешивать карты и опасаться, что залетный фриц что-нибудь подсмотрит. Этот оберст еще ничем не доказал, что он против фашизма, а мое знание из альтернативной версии истории уже не в счет.

— Проходите, господин Остер, — сказал я. — Садитесь.

Он сел. Грибник остался стоять у двери.

— Пакет, — сказал гость, кладя на стол папку. — От адмирала Канариса.

Я взял, развязал бечевку, вынул содержимое. Карты минных полей под Брестом. Схемы расположения немецких частей под Лугой. Коды связи с абверовскими агентами в советском тылу. Список явок. Фотографии. Что-то уже стало не актуальным, а что-то могло пригодиться.

— Вижу, что адмирал Канарис сделал свой выбор, — сказал я.

— Он считает, что Гитлер ведет Германию к гибели, — ответил Остер. — Его надо остановить.

— А вы?

— Я — тоже.

— И не боитесь?

— Боюсь, — честно ответил Остер. — И тем не менее, страх не должен мешать выполнять долг.

Я кивнул. Положил документы обратно в папку.

— Передайте адмиралу, мою благодарность. И я готов к дальнейшему сотрудничеству.

— Что я должен ему передать, кроме благодарности и вашей готовности к сотрудничеству?

— Ничего, — сказал я. — Просто передайте, что я благодарен. Остальное — потом.

— А если он попросит о новой встрече?

— Встретимся, когда придет время. Пока — работайте. Собирайте информацию. Передавайте через товарища Грибника.

— Вас понял, камрад генерал, — сказал оберст.

Я встал.

— Товарищ Грибник, проводите господина Остера и договоритесь с ним о дальнейшем взаимодействии.

— Есть, товарищ командующий.

Канарис сделал свой ход. Теперь очередь была за мной. И за Гитлером, который еще не знал, что глава его военной разведки работает на противника, а шеф службы имперской безопасности мечется между желанием наладить контакты со мною и жаждой меня убить.

— Зиночка, — сказал я своей секретарше, что заменяла мне сейчас адъютанта. — Позвоните начсвязи, пусть меня соединят с наркоматом внутренних дел.

Москва, Кремль, кабинет Сталина. 10 сентября 1941 года.

Сталин стоял у карты, медленно проводя трубкой по линиям фронта. На западе красные стрелы уже растекались вдоль государственной границы. На севере — выдавливали фон Лееба в Прибалтику. На юге — давили на Рундштедта, оттесняя его к Карпатам.

В кабинете, помимо вождя, находились Ворошилов, Молотов, Берия, Тимошенко, Шапошников и Кузнецов. Они собрались, чтобы решить ни много, ни мало, а исход Великой Отечественной войны. Присутствующие молчали, ожидая, когда Хозяин заговорит.

— Товарищи, — начал он, не оборачиваясь, — вы видите, что происходит на фронтах. Немцы отступают. Наши войска вышли к границе на западном направлении. Ленинград не сдан. Киев не сдан.

— Товарищ Сталин, — подал голос Тимошенко, — на Северо-Западном фронте положение пока сложное. Немцы подтянули резервы, фон Лееб продолжает наступление.

— Лееб выдыхается, — ответил вождь. — Адмирал Дёниц не оправдал надежд командования. Наспех переформированная после бегства Гёпнера 4-я танковая группа, снова разбита. Авиация уничтожена большей частью еще на аэродромах. Пехота обескровлена. Им не уничтожить, а тем более — не захватить Ленинграда.

— А что если подойдут свежие дивизии из Германии? — спросил Молотов.

— Не подойдут, — сказал Берия. — Железные дороги перерезаны партизанами. Фон Бок не может их защитить — у него сил едва хватает, чтобы держать оборону... Кроме того, я только что говорил с Жуковым. Он сообщил, что адмирал Канарис начал активно сотрудничать с нами и уже через своего доверенного полковника Остера передал стратегически важную информацию.

Сталин благожелательно покивал. Для него это не было новостью. Перед началом совещания, Берия подробно доложил ему о контактах командующего Западным фронтом с одним значительным лицом в Германии. А вот остальных участников совещания новость потрясла.

— Это лицо на нашей стороне? — переспросил Ворошилов. — Ну и ну...

— Думаю, Лаврентий, что дальнейшую разработку канала связи с ним следует поручить товарищу Фитину, — сказал Сталин и повернулся к карте. — А наша задача продумать стратегию дальнейшего ведения боевых действий. В связи с чем, предлагаю следующее решение. После освобождения Прибалтики начать освобождение Польши и Восточной Пруссии.

В кабинете повисла тишина. У присутствующих наркомов и военачальников в голове не укладывалось, что Рабоче-Крестьянская Красная Армия, освободив советскую землю, может вступить на территорию сопредельных государств.

— Товарищ Сталин, — осторожно начал Молотов, — это может привести к войне с союзниками. Англия и США...

— Англия, при поддержке США, воюет с Германией, — перебил вождь. — Они не будут против, если мы поможем им открыть второй фронт.

— А если они все-таки будут против? — спросил Шапошников. — Если они откроют этот второй фронт, но не против Гитлера, а против нас.

— Тогда мы будем воевать на два фронта, — отрезал Сталин. — А если решат отсидеться, будем воевать одни. Мы уже деремся одни. И ничего — воюем.

Он помолчал, чтобы его слова дошли до каждого из присутствующих, а потом продолжил:

— Жуков — на Западном фронте. Он должен выйти к Висле. Попов — на Северо-Западном. Его задача — освободить Прибалтику и выйти к границам Восточной Пруссии. Ватутин — на Юго-Западном. Он должен отбросить Рундштедта за Карпаты. Для выполнения этой сложнейшей задачи, мы должны сформировать несколько дополнительных сухопутных и воздушных армий, и мехкорпусов. Наш доблестный военно-морской флот должен пресечь любую деятельность противника на Черном море и Балтике. Желательно также преподнести ряд сюрпризов как нашим противникам, так и потенциальным союзникам, для чего следует поторопить товарищей из НИИ «Спецтехника».

— Потороплю, Иосиф Виссарионович, — проговорил наркомвнудел.

— Сроки, товарищ Верховный главнокомандующий? — уточнил Тимошенко.

— К концу года, — ответил Сталин. — К новому, 1942 году, наши войска должны вести боевые действия на территории Германии.

— А Берлин? — спросил Ворошилов.

— Берлин возьмем потом, — сказал вождь. — Сначала — Варшава, Кенигсберг, Данциг и что там у них еще есть...

Он умолк, вдумчиво и неторопливо набил табаком и раскурил трубку, выпустил дым в потолок. Остальные участники совещания понимали Хозяина, подобный масштаб задач требовал глубокого осмысления и подробного рассмотрения каждого вопроса.

— Я вот что думаю, Иосиф Виссарионович, — снова заговорил Берия, — не подведет ли нас Япония?.. Что если Гитлеру все-таки удастся переубедить своего бывшего союзника? Не хотелось бы получить нож в спину.

— Потому я и поднял вопрос о сюрпризах, — хмыкнул Сталин. — Они должны быть такого рода, чтобы ни у кого не поднялась рука с ножом.

— Все-таки это дело не быстрое, — заметил Шапошников. — Наши ученые, конечно, большие молодцы, но они не боги.

— Посмотрим, — сказал вождь. — Возможно, что Бог на нашей стороне, — он помолчал и добавил: — А чтобы не искушать его, мы должны втайне укрепить наши силы на Дальнем Востоке, чтобы самураям не повадно было.

Раздался телефонный звонок. Наркомвнудел поднялся, подошел к столику, взял трубку.

— Берия у аппарата, — сказал он. Выслушав, положил трубку и повернулся к присутствующим. — Как мудро заметил наш вождь и учитель, товарищ Сталин, Бог на нашей стороне!

Глава 3

Берия повернулся к присутствующим, не скрывая торжества.

— Только что звонили из НИИ «Спецтехника», а точнее — с объекта «Лаборатория № 2». Курчатов докладывает, что им удалось добиться управляемой цепной реакции.

В кабинете повисла тишина. Шапошников и Ворошилов переглянулись. Молотов замер с карандашом в руке. Тимошенко нахмурился, явно не понимая, о чем речь. Кузнецов вопросительно поднял бровь.

— Что это значит, Лаврентий Павлович? — спросил Ворошилов.

— Это значит, Климент Ефремович, — ответил наркомвнудел, — что наши физики научились управлять энергией атома. Через год— полтора мы сможем производить взрывчатку невиданной мощности. В десятки, а то и в сотни раз мощнее, чем тротил.

— Бомбу? — спросил Сталин.

— Бомбу, Иосиф Виссарионович, — кивнул Берия. — Атомную бомбу.

В кабинете снова повисла тишина. Она не означала, что присутствующие наркомы и военачальники до конца понимали, в чем дело. Большинство из них училось еще в те времена, когда ядерная физика была в самом зачатке, но упоминание о сверхмощной взрывчатке произвело впечатление.

— Когда она будет готова? — спросил вождь.

— Курчатов обещает, что при достаточном финансировании, к лету сорок второго изготовят опытный образец. А к концу сорок второго — боевые образцы.

— Долго, — сказал Сталин. — Война может кончиться раньше.

— Война — да, — ответил наркомвнудел. — А после войны? Англичане и американцы тоже работают над этой проблемой. Их ученые не глупее наших. Если они получат бомбу раньше…

— Не получат, — перебил вождь. — Мы должны успеть первыми.

Он подошел к карте, глядя на Германию, на Польшу, на Прибалтику. Еще несколько месяцев назад и думать нельзя было о том, чтобы перенести огонь войны на чужую территорию и вот подишь ты, стало насущной задачей дня сегодняшнего.

— Товарищ Сталин, — сказал Шапошников, — если мы применим такое оружие против Германии…

— Против Германии мы применим обычное оружие, — ответил тот. — Атомное — для тех, кто посмеет нам угрожать после войны. — Он повернулся к Берии. — Лаврентий Павлович, вы лично отвечаете за работы по этой тематике. За Курчатова, за его людей, за сроки. Все, что им нужно — дать. Людей, оборудование, деньги. Не считаясь с затратами.

— Понял, Иосиф Виссарионович.

— И усильте охрану. И американцы, и немцы могут охотиться за нашими учеными.

— Уже усилена, — ответил наркомвнудел. — Объект засекречен. Въезд — только по моему личному разрешению.

Сталин кивнул, вернулся к столу, сел, сказал:

— Продолжим, товарищи, обсуждать наступление.

И все же мысли вождя были уже не здесь. Он думал о будущем. О бомбе, что сделает СССР непобедимым. О мире, в котором никто не посмеет угрожать его стране. О генерале армии Жукове, год назад сделавшем доклад, который большинство сочло фантастикой.

Лужский рубеж, передовая 42-й армии, НП командующего. 14 сентября 1941 года.

Генерал-майор Федюнинский поднялся на бруствер, когда небо на востоке только начало сереть. Ночь была холодной, с мелким дождем, который моросил уже третьи сутки. Шинель промокла, в сапогах хлюпало, но он не обращал на это внимания.

Назначение его командующим 42-й армией стало для Ивана Ивановича приятной неожиданностью. И она была приятнее вдвойне от того, что армии предстояло не обороняться, а наступать. Признаться, генерал-майор мысленно готовился к затяжным боям.

— Товарищ генерал, — обратился к нему начальник штаба, полковник Ушаков. — Артиллерия готова. Снаряды подвезли ночью. Три тысячи тонн. Больше, чем за всю оборону.

— Все равно, следует расходовать экономно, — ответил Федюнинский. — Ударить по переднему краю, по ДОТам, по скоплениям пехоты. На остальное — не тратить.

— Вас понял.

Начштаба удалился. Генерал-майор остался один. Достал бинокль, навел его в западном направлении. В сером предрассветном свете угадывались немецкие позиции. Траншеи, ходы сообщения, блиндажи. Колючая проволока в три ряда. Минные поля.

ДОТы и ДЗОТы — бетонные коробки и деревоземляные, с амбразурами, из которых торчали стволы пулеметов и пушек. Все это еще недавно выглядело неприступным. Вот только теперь у фрицов спеси поубавилось.

Федюнинский знал эту оборону. Изучал по картам, по аэрофотоснимкам, по данным разведки. Здесь, под Лугой, немцы зарылись в землю, как кроты. Построили три линии траншей. Натыкали мин — тысячи, десятки тысяч.

Их оборону не стоило бы брать в лоб. Их нужно было обходить. Давить с флангов. Сверху бомбить авиацией. Разминировать проходы в минных полях. Вот только у генерал-майора не было времени на обходные маневры. Ставка приказала наступать. И он наступал.

— Товарищ генерал-майор, — раздался из траншеи голос Ушакова, — пять минут.

— Помню.

Федюнинский поднял руку с ракетницей, глядя на часы. Секунды тянулись медленно. Он слышал, как за спиной переговариваются связисты, а где-то далеко, на западе, поют петухи, немцы держали кур, чтобы иметь свежие яйца. Ветер шуршал листвой на уцелевшей березе.

— Пора, — сказал он.

Зеленая ракета взмыла в небо. И земля вздрогнула. Тысячи орудий — от полковых сорокапяток до тяжелых гаубиц калибра 203 миллиметра — обрушили огонь на немецкие позиции. Генерал-майор оставался на НП, и смотрел в стереотрубу.

Артподготовка длилась сорок минут. Две тысячи четыреста секунд. Каждая секунда пожирала десятки, сотни снарядов. Тысячи килограммов взрывчатки разносили укрепления противника.

В пять сорок артподготовка стихла, но только для того, чтобы в дело вступили советская авиация. «Пе-2» щедро рассыпали по вражеским окопам тяжелые бомбы, а «Ил-2» жгли бронетехнику, остававшуюся в укрытиях.

— Пехота, — наконец, скомандовал Федюнинский. — Вперед.

Штаб 18-й немецкой армии, КП генерал-полковника Кюхлера.

Кюхлер не спал третьи сутки. Он расхаживал по своему штабу, и слушал доклад своего начальника штаба. Голос у того был срывающийся, то ли от усталости, то ли с перепугу. Последнее не удивительно, ведь русские перешли в наступление.

— Русские прорвали первую линию обороны на участке 16-й дивизии, — докладывал начальник штаба. — 2-й пехотный полк разбит. Командир полка убит. Связь со штабом дивизии потеряна.

— Что на второй линии? — спросил генерал-полковник.

— Держится пока.

— Какие резервы предлагаете задействовать?

— Предлагаю, перебросить на подмогу 8-ю пехотную дивизию. На месте будет через час.

— Пусть выступает немедленно, — приказал Кюхлер.

Он подошел к окну. За стеклом моросил дождь. Где-то там, на востоке, гремела канонада. Русские пушки били без остановки. Их снаряды рвались на позициях его дивизий, превращая в кровавое месиво тела, а окопы, блиндажи и ДОТы в груды мусора.

— Что с танками? — спросил он.

— 4-я танковая группа докладывает, что вводит в бой все сто пятьдесят боеспособных машин.

Генерал-полковник усмехнулся. Полторы сотни танков? И это они называют «танковой группой»! Такое впечатление, что в Берлине разучились считать? Или дела на остальных фронтах настолько плохи, что немецкая промышленность не успевает восполнить потери?

— А что у русских?

— По данным разведки — до четырехсот танков. Легкие, в основном, но их достаточно, чтобы развить успех.

Кюхлер перестал усмехаться. Не то что бы его поразило количество танков у противника. Четыре сотни, да еще легких машин — это не армада. Вот только он еще не забыл, как уверенно вторгались на территорию СССР немецкие танки. И что теперь от них осталось?

— Передайте в штаб группы армий, — сказал он. — Прошу разрешения на отход.

— Фельдмаршал фон Лееб не разрешит.

— Тогда пусть приедет сюда и посмотрит своими глазами, что тут творится! — ответил генерал-полковник. — Выполняйте.

Лужский рубеж, передний край немецкой обороны.

Сержант Егоров бежал первым. За ним — его отделение. Одиннадцать человек. Все они были хорошо одеты, экипированы и вооружены, но серьезным боевым опытом обладали только четверо, включая самого сержанта.

Эти четверо — все, что осталось от его первого отделения после трех месяцев обороны, редких контратак, пережитых бомбежек, артобстрелов и ночных вылазок за «языками». Бойцы на бегу стреляли из автоматов, винтовок и пулемета.

Причем, палили, не целясь, просто для того, чтобы немцы не подняли головы. Пули, выпущенные из русского оружия, свистели над вражеской траншеей, выбивали фонтанчики земли из бруствера. Вдруг ударил немецкий пулемет.

— Ложись! — крикнул Егоров, хорошо зная, как работает «пила Гитлера».

Отделение залегло в пятидесяти метрах от немецких окопов. Сержант достал гранату, рванул кольцо, бросил. Взрыв — и пулемет, который строчил слева, замолк. Вторую гранату Егоров метнул в амбразуру ДОТа. Третью — в блиндаж, где засели немецкие автоматчики.

— За мной! — крикнул он, когда фрицы «замолчали».

И сам вскочил и побежал. За ним — его ребята. Они ворвались в траншею, когда немцы еще не пришли в себя. Егоров стрелял в упор — в серые шинели, в лица под касками. Он не думал, что это люди.

Людьми они станут, когда сунут штык в землю и задерут клешни в гору, а сейчас это враги. Сволочи, что убили его брата под Псковом. Подонки, которые сожгли его деревню под Лугой. Чужаки, пришедшие на его землю, чтобы убивать, насиловать, грабить.

— Бей гадов! — крикнул он.

Отделение рассыпалось по окопам, добивая уцелевших фрицев. Сам Егоров, в азарте боя, бежал дальше, к ходу сообщения, который вел ко второй линии. Там, за бруствером, уже скапливались немецкие автоматчики.

— Гранаты! — крикнул он.

Три гранаты полетели в сторону хода сообщения. Раздались разрывы, а за ними истеричные крики. Сержант подбежал, выглянул. Немцы лежали вповалку, друг на друге. Кто-то еще даже шевелился, но стрелять уже не мог.

— Мужики! — крикнул своим Егоров. — За мной!

Он перепрыгнул через трупы и побежал дальше.

Позиции 12-й немецкой пехотной дивизии, вторая линия обороны.

Полковник фон Берг, командир 8-й пехотной дивизии, стоял в траншее, все еще сжимая в руке бесполезную телефонную трубку. Связь со штабом армии была прервана — русские перебили кабель.

Связисты пытались отыскать в эфире волну, на которой передавал сообщения штаб армии, но и рация работала с перебоями. От командиров полков, входящих в 12-ю пехотную дивизию, полковник получал лишь невнятные обрывки докладов.

— Господин полковник, — принялся докладывать адъютант, — по последним данным, русские прорвали первую линию. 2-й пехотный полк уничтожен.

— Что с 5-м? — спросил командир дивизии.

— Есть данные, что держится, но у него тоже большие потери.

— Соседи что говорят? Помогут?

— Только вестовой сообщил, что 1-й батальон 9-го полка выдвигается к нам. Обещают быть через двадцать минут.

— Двадцать минут, — повторил фон Берг. — Если русские на предоставят эти двадцати минут.

Рискуя получить пулю, полковник поднялся на бруствер, поднес бинокль к глазам. Там, на востоке, шли русские танки. Легкие, быстрые, они обходили опорные пункты, давили пехоту, сеяли панику.

— Приказываю, — заговорил он, снова спрыгивая в траншею, — 5-му полку держаться. 1-му батальону 9-го резервного, сразу по прибытии, контратаковать. Надо остановить русских нашем участке во что бы то ни стало.

— Слушаюсь, господин полковник.

Адъютант убежал. Фон Берг подошел к стереотрубе. Ему оставалось лишь наблюдать, потому что контратака, наверняка, провалится. Русских было слишком много. Их легкие танки слишком быстро преодолевали препятствия, а пехота — рвалась в бой.

Лужский рубеж, участок 8-й армии, КП командира 153-й стрелковой дивизии.

Полковник Гаген, командир 153-й стрелковой дивизии, стоял у карты, слушая доклады. Его дивизия наступала уже час. Передовые полки продвинулись на три километра. Взяли первую и вторую линии траншей. Подходили к третьей.

— Где танки? — спросил он.

— Застряли в болоте, — ответил начальник штаба. — Дороги развезло. Саперы прокладывают гати.

— Долго провозятся?

— Два часа. Не меньше.

— Долго, — сказал Гаген. — Немцы могут за это время подтянуть резервы… Пехоте продолжать наступление. Без поддержки танков.

— Есть продолжать наступление!

— Свяжитесь с Павлом Максимовичем, пусть поддержит с воздуха, — ответил командир дивизии.

— Есть связаться с командиром 7-й сад!

Отдав распоряжения, Гаген вышел из блиндажа, поднялся на холм, где располагался его НП. Внизу, насколько хватало глаз, тянулись цепи пехоты. Бойцы шагали бодро, несмотря на яростный огонь, который открыли фрицы.

— Товарищ полковник, — обратился к нему связист, — командир 435-го полка докладывает, что третья линия взята. Немцы отходят.

— Хорошо, — сказал командир дивизии. — Передайте, чтобы продолжали преследовать отступающего противника. Не давали ему закрепиться.

— Есть.

Связист закричал в трубку, передавая приказ, а Гаген снова поднес бинокль к глазам. Там, на западе, дымились развалины Луги, которую немцы так и не смогли взять, но вдоволь покуражились, еще в июне бомбя днем и ночью.

— Ничего, родимые, — пробормотал полковник. — Потерпите. Недолго осталось.

КП 4-й танковой группы нового формирования.

Генерал-лейтенант Рейнхардт, сменивший Гёпнера на посту командующего, бесцельно перекладывал документы с места на место, словно таким образом можно было пополнить состав вверенного ему соединения.

— 6-я танковая дивизия докладывает, — уныло бубнил его начальник штаба, — русские прорвали оборону на стыке с 18-й армией. 8-я танковая — потеряла последние машины. 7-я — окружена под Лугой.

— Как дела у 18-й армии? — спросил Рейнхардт.

— Отходит по всему фронту. Кюхлер приказывал держаться, но у них нет сил. Пехота обескровлена. Артиллерия без снарядов.

— А у нас силы есть? — раздраженно спросил генерал-лейтенант.

— Из трехсот пятидесяти машин, боеспособность сохранили меньше половины.

Рейнхардт кивнул. Сказать ему было нечего. С самого начала, получив назначение на командование битой перебитой, наспех переформированной танковой группой, он почувствовал, что участь его в конечном счете будет незавиднее Гёпнеровской.

— Что приказал фон Лееб? — спросил он.

— Держаться. Любой ценой.

— Старая песня, — отмахнулся генерал-лейтенант. — Не осточертела ему эта шарманка…

Он подошел к окну. За стеклом опять моросил дождь. Почему-то эта проклятая погода не мешала летать русским летчикам. Даже сюда, до неглубокого тыла доносились глухие разрывы тяжелых бомб.

— Готовьте приказ об отходе, — сказал Рейнхардт начальнику штаба. — На запад. К Нарве.

— Фон Лееб будет в ярости, — напомнил тот.

— Фон Лееб не захочет совсем остаться без танков, — ответил Рейнхардт. — А нам они еще понадобятся.

Минск, штаб Западного фронта. 15 сентября 1941 года.

Я сидел за столом, когда вошла Зиночка, простучала каблуками сапог, подошла к стене и включила репродуктор. Не успел я удивиться такому самоуправству, как голос Левитана, спокойный и размеренный, как обычно, наполнил кабинет.

— «В последний час. Передаем сводку Советского Информбюро за пятнадцатое сентября одна тысяча девятьсот сорок первого года. Войска Западного фронта, продолжая наступление, завершили разгром группировки противника в районе Бреста. Остатки немецких войск отброшены за государственную границу. Освобождены города Брест, Кобрин, Пружаны. На поле боя уничтожено до четырехсот танков, восьмиста орудий, трех тысяч автомашин. Взято в плен тридцать тысяч немецких солдат и офицеров. Войска Северо-Западного фронта, перейдя в решительное наступление, прорвали оборону противника на Лужском рубеже. Деблокирован город Луга. Противник отступает в сторону городов Пскова и Нарва. Наши доблестные войска преследуют его. На поле боя уничтожено до двухсот вражеских танков, пятиста орудий, полутора тысячи автомашин. Взято в плен пятнадцать тысяч немецких солдат и офицеров».

Я встал, подошел к карте. Мы сделали это. Не напрасны были титанические усилия, предпринимаемые еще до войны, чтобы перевести промышленность страны на новые рельсы, эвакуировать заводы, специалистов, семьи военнослужащих и партийных работников.

Мы заранее вывезли урожай, перегнали скот, убедили граждан покинуть приграничные районы, чтобы у наших бойцов и командиров оказались развязаны руки. Не напрасно я гонял на учениях рядовой и командный составы, строил укрепрайоны.

А также — писал докладные, толкал речи на совещаниях, ловил шпионов, устраивал дезинформационные радиоигры с разведкой противника, да и победа на Халхин-Голе и в Финляндии нам очень помогли. Хотя бы потому, что изменили геополитические расклады.

Очень хочется верить, что и мои беседы с учеными и конструкторами не прошли даром. НИИ «Спецтехника» работает. И, надо думать, успешно, если результаты глубоко засекречены. А значит, в обозримом будущем у нас появится и атомная бомба и баллистические ракеты.

— «Войска Юго-Западного фронта, преследуя отступающего противника, вышли к предгорьям Карпат, — продолжал диктор. — Освобождены города Черновцы, Коломыя, Станислав. Противник отброшенв приграничные районы Западной Украины…».

— Выключи, Зина, — сказал я секретарю.

Репродуктор замолк.

— Товарищ командующий, — осторожно спросила девушка, — вы не рады?

— Рад, — ответил я, — но праздновать победу пока рано. Немцы еще могут перегруппироваться и устроить нам веселую жизнь.

Я подошел к окну. На площади Ленина уже собрались толпы горожан. Все слушали Левитана, задрав голову к репродукторам, установленным на столбах. А когда сообщение Совинформбюро было законченно, минчане закричали «Ура! и бросились обниматься.

— Вызови ко мне Грибника, — сказал я.

Через десять минут майор госбезопасности вошел в кабинет. Уставший, с красными глазами, но бодрый. Было видно, что он тоже слушал сообщение Москвы и при всей своей сдержанности не мог скрыть радости.

— Георгий Константинович, вызывали?

— Вызывал, — откликнулся я. — Сколько у нас пленных под Брестом?

— Тридцать одна тысяча рядовых и унтер-офицеров. Плюс три тысячи офицеров. Плюс два генерала.

— Много.

— Много, — согласился Грибник. — Мест в лагерях не хватает. Кормить нечем.

— Кормить придется, — сказал я. — Я вот что задумал… Хочу устроить парад.

— Парад? — удивился начальник особого оперативного отдела. — В честь чего?

— Не в честь, а для… Для позора врага.

— Так что же это будет за парад, Георгий Константинович?

— Парад военнопленных, — ответил я. — Проведем их здесь, по Минску. По главным улицам. Чтобы народ видел, кого мы разбили.

— Хм… — Грибник запнулся. — Это необычно.

— Необычно, но правильно, — сказал я.

— А Ставка разрешит?

— Почему бы и нет. Это будет не только наглядная пропаганда наших военных успехов. Пригласим корреспондентов, наших и иностранных, пусть сообщат всему миру, что гитлеровские полчища можно и нужно бить.

— Этот вопрос нужно тщательно проработать.

— Разумеется. Жду ваших предложений.

— А можно — мне? — вдруг пискнула Зиночка.

Мы с майором госбезопасности одновременно повернулись к ней.

— Что именно? — осведомился я.

— Внести предложение.

Глава 4

Мы с Грибником переглянулись. Зиночка — машинистка из штаба, которую я взял себе в секретари, девушка лет двадцати, тихая, незаметная, всегда сидела в углу за своей машинкой и никогда не вмешивалась в разговоры старших. А тут — надо же.

— Вносите, Зинаида… — благожелательно кивнул я.

— Петровна, — подсказала она. — Зинаида Петровна.

— Вносите, Зинаида Петровна.

Она встала, одернула гимнастерку — новую, выданную в минском военторге, как только работа его, как и других городских учреждений, гражданских и военных, возобновилась в городе, — и заговорила, сначала робко, потом все уверенней:

— Товарищ командующий, я вот что подумала. Немцы по улицам пойдут. Тысячи. Сапоги у них грязные, шинели пыльные. Да и вши у них, наверняка… А город у нас чистый, несмотря на разруху, люди стараются, моют, убирают. Нельзя ли после парада… ну, чтобы всю эту грязь… смыть?

— То есть? — не понял я.

— Поливальные машины, товарищ командующий, — сказала Зиночка. — У меня дядя до войны в горкомхозе работал, на такой машине. Ездил по утрам, улицы поливал, чтобы пыль не летела. А тут — не пыль, тут грязь с немецких сапог. После того как они пройдут, надо бы улицы помыть. Чтобы город снова чистым стал.

Грибник усмехнулся было, но я его остановил взглядом. Вспомнилась кинохроника, когда за немецкими военнопленными, которые прошли нестройной толпой по Садовому кольцу советской столицы, двигались поливальные машины.

— Разумное предложение, — сказал я. — Грязь от врага надо смывать. Не только с улиц — с души. Зинаида Петровна, вы знаете, где сейчас ваш дядя?

— Здесь, в Минске он, товарищ командующий. Воевал в подполье. Он коммунист с семнадцатого года… Сейчас работает на восстановлении.

— А воды-то хватит? — не удержался начальник особого оперативного отдела от ехидного вопроса.

— Воды хватит, — ответил я. — Для них — целой Свислочи не жалко… Запишите, товарищ Грибник. После парада — помыть улицы. Зинаиду Петровну назначить ответственной за взаимодействие с горкомхозом.

— Есть, — козырнул тот, все еще ухмыляясь.

— А вы не смейтесь, товарищ начальник особого оперативного отдела, — сказал я. — Сами знаете, на войне без чистоты нельзя. Чистота — это порядок, порядок заключается в дисциплине. А дисциплина — это победа.

— Я не смеюсь, Георгий Константинович, — ответил Грибник. — Просто несколько неожиданно прозвучало.

— Неожиданно — это хорошо, — сказал я. — Значит, люди думают. Не только о том, как воевать, но и о том, как жить после.

Зиночка покраснела и пошла на свое место.

— Зинаида Петровна, — окликнул ее я. — Подготовьте письмо в горкомхоз. От моего имени. Пусть подготовят машины. И людей. После парада военнопленных, чтобы ни пылинки не осталось.

— Слушаюсь, товарищ командующий, — ответила она.

Я сел за стол. Майор госбезопасности стоял рядом, ждал.

— Продолжим, — сказал я. — Проработайте маршрут. От лагерей до площади. Чтобы пленные не задерживались, и не дай бог, не разбежались и не устроили беспорядков.

— Вас понял, товарищ командующий.

— Конвой должен быть с собаками. Пусть фрицы видят, что побег — это верная смерть.

— А если свои нападут? — спросил Грибник. — Народ злой.

— Народ злой, — согласился я, — но дисциплинированный. Обратитесь к товарищу Мехлису, пусть организует проведение разъяснительной работы.

— Хорошо.

— И корреспондентов пригласите. Наших — из «Правды» и «Известий». Иностранных — из Швеции, например. Пусть увидят, какими «бравыми» стали их дружки немцы.

— Американцев?

— И американцев — тоже. Этим полезно увидеть, как мы воююем.

Начальник особого оперативного отдела откозырял и вышел. Я продолжил работу. Зиночка стучала на машинке, составляя письмо в горкомхоз. Наконец, тарахтенье ее «ундервуда» оборвалось. Секретарша вошла с письмом для визирования.

— Зинаида Петровна, — сказал я.

— Слушаю, товарищ командующий.

— Вашего дядю как зовут?

— Дядя Ваня… Иван Савельевич Митин.

— Иван Савельевич, — повторил я. — После парада пригласите его ко мне. Хочу поблагодарить. За то, что город в чистоте держит.

— Спасибо, товарищ командующий, — сказала Зиночка.

Лужский рубеж, участок 42-й армии, 18 сентября 1941 года.

Генерал-майор Федюнинский спустился с наблюдательного пункта и пошел вдоль траншеи. Бойцы, что сидели под бруствером, курили, чистили оружие. Увидев командующего, вскочили. Командующий заметил, что не слишком бодро. Устали, видать.

— Сидите, сидите, товарищи, — сказал он. — Отдыхайте.

Он подошел к группе красноармейцев, которые грели руки у самодельного камелька, в виде сплющенной на конце гильзы от снаряда. Один из них, молодой, с забинтованной головой, протянул ему кружку.

— Товарищ генерал-майор, чайку попейте. Горячий.

— Спасибо, — откликнулся командующий 42-й армией, взял кружку, отхлебнул. — Как воюется?

— Воюем, товарищ генерал-майор, — ответил пожилой сержант с нашивками за ранения. — Немцы бегут.

— Бегут, — согласился Федюнинский, — но пока не сдаются… Берегите себя.

— Постараемся, товарищ генерал.

Генерал-майор допил чай, вернул кружку. Пошел дальше. В траншее было тихо. Только ветер шуршал листвой на чудом уцелевшей березе, да где-то далеко, на западе, ухала артиллерия. Советская. Лупила вдогонку отступающему фрицу.

— Товарищ генерал-майор, — обратился к нему начальник штаба, — только что поступил приказ Ставки преследовать отступающие немецкие части.

— Значит будем преследовать, — откликнулся командующий. — Пора выбивать гадов из Советской Прибалтики.

Федюнинский приказал подать машину. «Эмка» стояла у опушки, вся в грязи, с помятым крылом. По касательной зацепили осколком позавчера, когда ехали на передовую. Шофер, молодой лейтенант Зуев, дремал на заднем сиденье. Увидев командующего, вскочил.

— Товарищ генерал-майор…

— Поехали, — сказал Федюнинский, садясь рядом. — Сначала в 123-й полк.

Машина рванула, подпрыгивая на ухабах. Дорога была разбита — немецкие грузовики, советские танки и тягачи с пушками раскатали ее. Колеи были глубиной по колено, лужи, перемешаны с грязью. Зуев вел машину уверенно, объезжая воронки, но ту все равно трясло.

— Быстрее, — сказал командующий 42-й армией.

— Сорок километров идем, товарищ генерал-майор. Больше нельзя — разобьемся.

— Сорок — значит сорок.

Через час они были в Городище. Деревня горела. Черный дым поднимался над крайними избами, где немцы устроили склад боеприпасов. Красноармейцы таскали ящики с патронами, подальше от огня. Командир полка, подполковник Гречко, увидев командующего, подбежал.

— Товарищ генерал-майор…

— Докладывайте, — кивнул Федюнинский.

— 123-й полк преследует отступающие части 18-й армии немцев. Передовые батальоны — в двух километрах от шоссе Нарва — Псков. Немцы отходят, бросают технику.

— Где наши танки?

— Обходят с севера. Будут у шоссе через час.

— Долго ждать, — сказал командующий. — У вас есть разведка?

— Так точно. Взвод лейтенанта Смирнова. Уже на шоссе.

— Что докладывает?

— Колонна немецких грузовиков растянулась на километр. Охрана — два бронетранспортера.

— Смирнов сможет ее остановить?

— У него три противотанковых ружья. И гранаты.

— Этого мало.

— Мало, товарищ генерал-майор, но он не один. 2-й батальон выходит к шоссе с юга. Через полчаса будут.

— Через полчаса немцы смоются, — сказал Федюнинский. — Дайте карту.

Гречко развернул карту. Командующий 42-й армией наклонился, подсвечивая фонариком.

— Вот шоссе, — сказал он. — Вот Городище. Вот лес, где находится ваш 2-й батальон. А вот здесь, — он ткнул пальцем в точку севернее, — болото. Немцы не пойдут через болото. Значит, пойдут по шоссе. Если ударить с двух сторон — от Городища и от леса, они завязнут.

— Вас понял, товарищ командующий армией.

— Выполняйте.

Гречко побежал к штабной палатке, отдавать распоряжения. Федюнинский остался с картой в руках. Немец, судя по нанесенным на ней отметкам, не отступал даже, драпал. Теперь главное донести эту мысль до командиров частей.

— Поехали в 153-ю дивизию, — приказал командующий шоферу.

Минск, 19 сентября 1941 года.

С утра над Минском висела низкая облачность. Город, окончательно освобожденный около месяца назад, еще хранил следы войны — выщербленные пулями стены, закопченные развалины на окраинах, свежие могильные холмы в скверах.

И все же здесь и сегодня должно было произойти событие, которого не видели ни Минск, ни Москва, ни какой-либо другой город, тем более — в хваленой Европе, которая почитала себя центром мировой цивилизации и покорно сдалась нацистским варварам.

Это был парад побежденных. Моя идея заключалась не в том, чтобы провести пленных по улицам — это делали и раньше, а в том, чтобы превратить шествие в наглядную демонстрацию того, что гитлеровская военная машина на восточном фронте разбита.

Советские граждане, возвращающиеся в свой город, должны собственными глазами увидеть, что солдаты вермахта не какие-нибудь там сверхчеловеки, а жалкие, грязные, перепуганные людишки, которые хотят только одного — жить.

Накануне по городу расклеили объявления. Без лишних слов: «19 сентября с 10 часов утра по городу пройдут колонны немецких военнопленных. Просьба к населению соблюдать порядок. Товарищи, помните, что мы не воюем с пленными».

Грибник предлагал добавить что-то про «не нападать на военнопленных», но я запретил. Советские люди, воспитанные в трудовой, партийной и военной дисциплине, сами знают, что следует делать, а чего нельзя. Присматривать надо разве что за мальчишками.

Утром Минск замер в ожидании. С пяти часов военные комендатуры городских районов перекрыли улицы — от Дома правительства до железнодорожного вокзала и дальше, к лагерям, где держали пленных.

Маршрут был продуман так, чтобы колонны прошли по главным магистралям столицы Советской Белоруссии, а именно — по проспекту Сталина, Советской, Ворошилова и Московской улицам. Чтобы их видели все минчане, находящиеся в городе, и запомнили этот день.

У Дома правительства установили трибуну. На ней расположились руководители партии и правительства БССР, члены Военного совета, командование фронта, приглашенные корреспонденты, американцы, шведы и представители международного Красного Креста.

Я стоял в центре, Мехлис — справа, Маландин — слева. Грибник — за моей спиной, готовый в любой момент отдать команду охране. Впрочем, опасаться провокаций не приходилось, на всех окрестных крышах засели снайперы НКВД.

— Георгий Константинович, — тихо сказал начальник особого оперативного отдела, — колонны пленных на исходных.

— Начинайте.

Первыми пошли офицеры. Несколько генералов, два десятка полковников, сотни майоров, капитанов и лейтенантов. Их построили в отдельные колонны, чтобы народ видел тех, кто командовал, приказывая жечь деревни, расстреливать мирных, убивать пленных.

Они шагали впереди, без фуражек, в помятых мундирах, с пустыми руками. Топали нестройно, сбиваясь с шага, оглядываясь по сторонам. Боялись. Не пуль — взглядов. Тысячи глаз смотрели на них с тротуаров, из окон, с балконов.

— Вот он, гад! — выкрикнула вдруг женщина в толпе. — Вот он, убийца!

Ее никто не поддержал. Не потому, что жалели этих битых врагов. Просто криком теперь не поможешь, главное — выявить среди пленных военных преступников, собрать доказательства их вины, осудить и приговорить к позорной казни.

Офицеры прошли. За ними шаркали растоптанными сапожищами солдаты. Колонны их тянулись, казалось, бесконечно. Сначала шли те, кого взяли под Минском, потом под Могилевым и Брестом.

Солдатежки и вовсе шкандыбали вразнобой. У многих не было ремней, у некоторых — пуговиц. Мундиры нараспашку, рубахи грязные, лица небритые. Давно ли они себя считали победителями, а теперь вот брели по улицам советского города, опустив головы, пряча глаза.

Горожане, сугубо мирные и те, кто воевал в подполье, молчали. Только пацанята, которым хотелось хоть как-то себя проявить, вдруг начинали свистеть и смеяться над затравленно озирающимися фрицами:

— Мамка, млеко, яйка! Гитлер капут!

Совсем малыши сидели на плечах отцов и старших братьев, чтобы лучше видеть. Старухи крестились. Мужчины курили, глядя на пленных, и лишь презрительно сплевывали. У здания гостиницы «Беларусь» колонна замедлила ход.

Пленные поглядывали на вывески, на прохожих, на советские флаги, которые висели на каждом доме. Думали, что все это будет принадлежать им, как во Франции, Бельгии, Польше, что всюду будут развеваться красно-коричневые тряпки со свастикой. Не вышло.

— Schneller! — крикнул конвоир. — Быстрее!

Пленные ускорили шаг, опасаясь вызвать гнев конвойных, и особенно с презрением поглядывающих на них собак. Красноармеец, стоявший в оцеплении, молодой парень с нашивками сержанта, сплюнул вслед колонне.

— Что мрази, — крикнул он, — земля наша горит под вашими ногами.

Корреспонденты щелкали затворами фотоаппаратов. Американец в коричневом плаще и шляпе «федора» что-то быстро записывал в блокнот. Швед, высокий, рыжий, смотрел на пленных и качал головой.

— Das ist unglaublich, — пробормотал он. — Невероятно.

— Что именно? — спросил я у него.

— Их количество. И… их вид. Они не похожи на солдат. Они похожи на…

— На проигравших, — закончил я. — Именно это мы и хотели показать.

Я как и все смотрел на эту бесконечную серую реку, что текла через площадь. Пленные шли, шаркая подошвами по брусчатке. Некоторые были в шинелях, другие, видать, потеряли их во время бегства. У многих не было шапок, головы стыли на сентябрьском ветру.

Во главе колонны я заметил знакомое лицо. Генерал-полковник Гот. Тот самый, которого взяли в плен под Минском месяц назад. Он шел в первом ряду, держа голову прямо, глядя перед собой. Не смотрел по сторонам.

— Грибник, — тихо сказал я майору госбезопасности. — Неужто и этот согласился?

— Так точно, Георгий Константинович, но пришлось уговаривать.

— Хорошо.

Гот прошел. За ним — другие. Полковники, майоры, капитаны, лейтенанты. Рядовые. Обыкновенные обыватели, которых Гитлер поставил под ружье и загнал в Белоруссию, а мы выгнали обратно. Не считая тех, кто сейчас совершал этот позорный парад.

Я подошел к микрофону.

— Товарищи, — сказал я. — Сегодня вы видите перед собой бывших врагов. В июне они весело вторглись на нашу землю, надеясь не просто поживиться, а осесть здесь полноправными хозяевами, превратив нас в рабов. Не вышло. Теперь вот идут, как побитые псы, опасаясь нашего справедливого возмездия. — Я помолчал. — И все-таки война еще не кончена. Враг пока силен. Он будет защищаться. Он будет убивать. Он будет мстить. Вот только мы победим. Потому что мы — русские. Потому что мы — советские. Потому что мы — народ-победитель.

— Ура! — крикнул кто-то в толпе.

— Ура! — подхватили тысячи.

Последние пленные проходили мимо здания городской комендатуры, когда зазвучала музыка. Оркестр штаба фронта заиграл марш, тот самый, который немцы играли, когда входили в города Европы. Пленные ускорили шаг.

— Das ist eine Demütigung, — сказал один из них, молодой лейтенант, обернувшись к конвоиру, знающему немецкий. — Это унижение.

— Demütigung? — переспросил конвоир, усмехнувшись. — Вы пришли на нашу землю убивать. Вы хотели уничтожить наш народ. Вы сжигали наши дома. А теперь говорите об унижении? — Он подтолкнул немецкого лейтенанта в спину. — Идите. И благодарите, что мы не расстреляли вас на месте. Как вы расстреливали наших.

Лейтенант опустил голову и зашагал быстрее. Последние пленные свернули в переулок, где их ждали грузовики. Дальше — в лагеря. Там их ждала фильтация и труд на благо так и не завоеванной ими России, и ожидание конца войны, надежда, что их отпустят в Фатерлянд.

Несколько тысяч, наверняка, попадут в Сибирь. Остальные, кто будет отправлен в Подмосковье, кто на Урал, кто в Казахстан. Земля наша большая. Места и работы всем хватит. Фото и кино-корреспонденты складывали аппаратуру. Американец подошел ко мне, протянул руку.

— Господин генерал, — сказал он. — Благодарю вас, это была впечатляющая демонстрация.

— Это была не демонстрация, — ответил я, ответив на рукопожатие. — Это была правда.

— Вы думаете, она поможет вам деморализовать противника?

— Не знаю, — сказал я, — но мы сделали то, что должны.

Он кивнул и отошел, быстро строча в блокноте. Видимо, сочиняя репортаж об увиденном, в котором, наверняка, все переврет. Начальник особого оперативного отдела наколнился ко мне и тихо сказал:

— Георгий Константинович, поливальные машины готовы. Прикажете начинать?

Я посмотрел на улицу. Брусчатка была усыпана окурками, бумажками, комьями грязи. И — отпечатками тысяч подошв, которые шли с запада на восток, а теперь, символически, брели с востока на запад.

— Начинайте, — сказал я. — Смойте эту грязь.

Вскоре по Московской, Советской и улице Ворошилова поехали поливальные машины. Впереди, украшенная красными флажками, двигалась машина дяди Вани. Вода стекала в ливневки, унося с собой пыль, грязь и следы. Толпа расходилась. Город возвращался к жизни.

— Товарищ командующий, — взволновано сказала Зиночка, когда я вернулся в штаб. — Москва на проводе.

Я взял трубку.

— Командующий Западным фронтом Жуков слушает.

— Здравствуйте, товарищ Жуков, — раздался мягкий голос с кавказским акцентом. — Мехлис мне доложил о проведенном вами параде. Отлично придумано.

— Зравствуйте, товарищ Сталин. Спасибо!

— Вылетайте в Москву. Обсудим ваши дальнейшие действия. Командование передайте товарищу Маландину.

— Вас понял, товарищ Сталин. Вылетаю немедленно.

— Мы будем ждать вас.

На том конце провода дали отбой. Я положил трубку и подошел к окну. Поливальная машина дяди Вани разворачивалась на площади, готовясь ко второму заходу. Вода сверкала на солнце, которое разгоняло последние тучи на городом.

Лужский рубеж, участок 42-й армии. 19 сентября 1941 года.

153-й стрелковая дивизия, под командованием полковника Гагена, вышла к реке Плюсса. Немцы взорвали мост — старый, деревянный, построенный еще при царе. Теперь на том берегу дымились разбитые машины, валялись вражеские трупы, стояли брошенные орудия.

Командир дивизии, встретил командующего 42-й армии на переправе.

— Товарищ генерал-майор, саперы наводят понтонный мост. Будет готов через час.

— Через час немцы уйдут, — сказал Федюнинский. — Где брод?

— Брод здесь, — откликнулся Гаген. — Вот только река быстрая, дно илистое. Танки не пройдут.

— Пехота пройдет.

— Пехота пройдет, — согласился полковник, — но без танков и пушек…

— А немцы тоже без танков и без пушек, — ответил Федюнинский. — Они бегут. У них нет ничего. Приказываю. 1-му полку — форсировать реку в брод. 2-му — помогать саперам восстанавливать переправу. 3-му — прикрывать ее.

— Вас понял, товарищ командующий.

Гаген отправился на свой временный КП. Федюнинский остался на берегу и видел, как бойцы раздевались, связывали гимнастерки в узлы, поднимали над головой винтовки. Первая шеренга вошла в воду. Вода была холодной, конец сентября, вода была не теплее десяти градусов.

— С богом! — крикнул кто-то.

— Не с богом, с водяным! — весело откликнулся другой.

Люди пошли. Вода доходила до пояса, до груди, до шеи. Кто-то оступился, упал, товарищ подхватил его под руку. На том берегу застрочил пулемет. Далековато, правда, скорее из расчета запугать, чем нанести реальный ущерб.

— Вперед! — крикнул командир одного из наступающих батальонов.

Красноармейцы продолжали переправу, стреляя на ходу, пытаясь подавить огневую точку, хотя и не могли до нее добить. За ними входили в воду все новые батальоны 1-го полка 153-й стрелковой дивизии.

— Артиллерия! — крикнул генерал-майор. — Подавить огневые точки противника!

Ударили сорокапятки — два орудия, которые успели переправить на понтоне. Били сходу, толком не прицелившись, и разрывы первых снарядов поднялись в сотне метров от пулеметного гнезда.

— Левее! Левее! — кричал корректировщик.

Раздался второй залп. На этот раз это было прямое попадание, потому что вражеский пулемет замолк. Со стороны траншей наспех окопавшихся немцев стреляли, но не столь уверенно. Оставленным прикрывать отход основных сил, пехотинцам не хотелось умирать.

— Вперед! — снова крикнул командир, уже переправившегося батальона.

Красноармейцы, залегшие было на том берегу, поднялись, побежали, разворачиваясь цепью. Первые из них вскоре были уже в немецких траншеях. Орудуя штыками, они быстро зачистили окопы, не беря пленных и преследуя отступающих.

— Товарищ командующий армией! — крикнул связист с полевым телефоном в руках. — Командующий Северо-Западным фронтом, генерал-лейтенант Попов на связи.

Федюнинский взял трубку.

— Слушаю вас, Маркиан Михайлович!

Глава 5

Голос командующего Северо-Западным фронтом звучал глухо, с хрипотцой — не то простудился, Маркиан Михайлович, не то устал, или то, и другое вместе. Попов говорил быстро, без обычных своих присказок, и Федюнинский понял, что случилось нечто серьезное.

— Иван Иванович, — сказал Попов, — Немцы подвергли город жесточайшей бомбардировке. Уже третий налет отражаем. Город горит. Есть жертвы среди мирного населения.

— Вас понял, — ответил Федюнинский.

— Этим не ограничится. Разведка докладывает, что Геринг перебрасывает в Прибалтику дополнительные эскадры. Аэродромы расположены под Нарвой, Тарту и Пярну. С них они будут бомбить Ленинград. Систематически, каждый день.

— Какие будут приказы, Маркиан Михайлович?

— Приказ такой, товарищ генерал-майор, 42-й армии прекратить преследование отступающего противника и повернуть на северо-запад. Выйти к аэродромам, захватить их и уничтожить. Как поняли?

— Вас понял, товарищ командующий фронтом, — откликнулся Федюнинский. — Только люди у меня устали. Техника требует ремонта. Боеприпасы на исходе.

— Я знаю, — ответил Попов. — Вот только пока мы будем отдыхать, Ленинград может погибнуть. Если мы не остановим люфтваффе, город будет разрушен. До основания.

— А если немцы контратакуют? — спросил командующий 42-й армией. — Если они ударят нам во фланг?

— Не ударят. Им сейчас не до этого. Рейнхардт бежит. Фон Лееб отводит войска к границе. Сейчас главное уничтожить прибалтийские аэродромы.

Федюнинский посмотрел на карту. Нарва… Тарту… Пярну… До них были сотни километров. Армии предстояло двигаться по бездорожью, лесам и болотам. К тому же немцы, наверняка, постараются подтянуть резервы, чтобы защитить свои аэродромы.

— Маркиан Михайлович, — сказал он, — разрешите хотя бы сутки на подготовку. Людям дать передышку, технику отремонтировать, снаряды подвезти.

— Нет, — ответил Попов. — Суток дать не могу. У вас есть шесть часов. В двадцать ноль ноль вы начнете марш. К утру двадцатого сентября вы должны быть на исходных позициях.

— А если не успеем?

— Успеете. Я в вас верю, Иван Иванович.

— Есть, товарищ командующий фронтом.

Федюнинский положил трубку. Повернулся к своему начальнику штаба, полковнику Ушакову.

— Слышали?

— Так точно, товарищ генерал-майор.

— Готовьте приказ. Всем частям и подразделениям 42-й армии прекратить преследование. Поворот на северо-запад. Цель — аэродромы противника в районе Нарвы, Тарту и Пярну.

— А как же отступающие немецкие части? — спросил начштаба. — Они успеют закрепиться и получить пополнение.

— Если фон Лееб не дурак, он так и сделает, — перебил Федюнинский, — но сейчас Ленинград важнее. Выполняйте.

Небо над Ленинградом, 19 сентября 1941 года.

Обер-лейтенант Ганс Шульц сидел в кабине своего «Юнкерса-88» и ждал сигнала к взлету. Мотор прогревался, стрелки приборов дрожали в заданном режиме. Самолет слегка подрагивал, словно гончая, готовая сорваться с поводка.

За фонарем кабины тянулась бетонная полоса, по которой сновали бензозаправщики, подвозили бомбы, бегали механики в черных комбинезонах. Машина люфтваффе, созданная рейхсмаршалом Герингом, как всегда, работала безупречно.

Шульц летал с первого дня войны. Бомбил Таллин, Минск, Смоленск. Видел горящие города, бегущих людей, столбы дыма, которые поднимались на тысячу метров. Однако Ленинград был особенной целью. Фюрер приказал стереть его с лица земли.

— «Штурмфогель-семь», вы готовы? — раздалось в наушниках.

— «Штурмфогель-семь» готов, — ответил Шульц.

— Взлет разрешаю.

Он дал газ. Самолет побежал по полосе, оторвался от земли, набирая высоту. Справа и слева шли другие машины — эскадрилья за эскадрильей. Пятьдесят бомбардировщиков. Над ними — истребители прикрытия, «Мессершмитты», с раскрашенными желтым носами.

— Держать строй, — сказал ведущий. — Высота — шесть тысяч.

Шульц включил автопилот, достал карту. Ленинград был в двухстах километрах. Двадцать минут лету. Недолго, по меркам бомбардировочной авиации. Главное, прорваться сквозь все заслоны и выполнить приказ.

Он смотрел на облака, на проплывающие внизу леса, реки, деревни. Там, внизу, шла война, гибли дивизии фон Лееба. А он, Шульц, сидел в теплой кабине, курил сигарету и ждал команды «Сброс». Таковы привилегии профессии военного летчика.

— «Штурмфогель-семь», цель видна.

Обер-лейтенант глянул в нижнюю полусферу фонаря. Впереди, на горизонте, угадывались очертания города. Над ним поднимался дым. Ленинград уже горел — его бомбили вчера, позавчера, неделю назад. Правда, не столь масштабно, как было задумано теперь.

— Заходим с юга, — сказал ведущий. — Цель номер один Кировский завод. Бомбы — фугасные. Зажигательные оставить для жилых кварталов.

— Вас понял, штурмфогель-один, — откликнулся Шульц.

Он сбросил скорость, снизился до четырех тысяч. Внизу проплывали окраины — бараки, огороды, трубы фабрик. И позиции зенитчиков. Русские не дремали. Справа и слева стали вспухать облачка разрывов. Только бы не задело!

— Огонь! — скомандовал ведущий.

Шульц нажал кнопку сброса. Самолет дрогнул, освобождаясь от груза. Двадцать фугасных бомб полетели вниз. Через несколько секунд земля вздрогнула. Взрывы вставали черными грибами один за другим. Сквозь дым и огонь, виднелись человеческие фигурки.

— Есть попадание! — крикнул бомбардир-навигатор.

Шульц смотрел вниз. Горели заводские цеха и административные здания. Однако русские и не думали сдаваться. Разрыв зенитного снаряда раздался совсем рядом. «Юнкерс» обер-лейтенанта Шульца только качнуло взрывной волной.

А вот «штурмфогелю-четыре» повезло меньше. Ганс своими глазами видел, как надломилась левая плоскость бомбардировщика, командиром которого был его гимназический приятель Макс Гринберг. Его «Ю-88» завертелся и пошел к земле.

— Прощай, Макс,

— Заходим на второй круг, — приказал «штурмфогель-один».

— Есть.

Не оглядываясь на огненный шар, поднявшийся на месте гибели «штурмфогеля-четыре», Ганс развернул самолет, снова пошел на город. Теперь внизу были уже не заводские цеха, а жилые кварталы. Дома, школы, больницы. Детские сады. Цели.

— Зажигательные, — напомнил ведущий.

Нисколько не сомневаясь в приказе, Шульц нажал кнопку. Тысячи маленьких бомб посыпались вниз, сверкая на солнце алюминиевыми корпусами. Они падали медленно, вращаясь, падали на крыши и в детские песочницы, вспыхивали, как бенгальские огни.

— Возвращаемся, — приказал «штурмфогель-один». — Топливо на исходе.

Шульц развернул самолет. Вскоре, Ленинград остался позади — горящий, дымящийся, но не сдающийся. Обер-лейтенант окинул взглядом поредевший строй «штурмфогелей». Даром налет на этот рассадник большевизма не прошел.

— Хорошая работа, — сказал бомбардир-навигатор.

— Что бы ты понимал, — проворчал Шульц.

Он выключил автопилот, взял штурвал. Внизу проплывали леса, поля, реки, хутора. Там жили латыши и эстонцы, ненавидящие русских и страшащихся их возвращения. Через час «штурмфогель-семь» благополучно сел на аэродроме под Нарвой.

Едва застыли винты, как механики бросились к самолету, открыли бомболюки, проверяя, все ли сброшено. Правильно. А то случалось, что при посадке детонировал заряд оставшейся на подвеске бомбы.

Обер-лейтенант отстегнул привязные ремни, выбрался через нижний люк на бетонку. Снял кожаный шлем, похлопывая им по штанине, направился на КП, где его встретил командир эскадрильи.

— Обер-лейтенант Шульц, — сказал тот, когда Ганс сообщил о выполнении задания, — вы будете представлены к Железному кресту.

— Благодарю вас, господин майор, — ответил Ганс. — Хайль, Гитлер!

Он вышел из палатки. Над аэродромом кружили самолеты — возвращались другие эскадрильи. Тоже изрядно поредевшие. Один заходил на посадку с дымящимся правым мотором. Точнее — падал. Потому что экипаж покинул машину заранее.

Шульц, задрав голову, увидел белые купола парашютов, раскрывшихся в небе. Завыла сирена. Механики и пилоты уже приземлившихся машин, кинулись в поле. Ганс с ними. И вовремя, потому что пылающий самолет врезался в землю неподалеку от взлетки и взорвался.

— Ничего не скажешь, хорошая работа, — усмехнулся механик.

— Да уж, — согласился Шульц.

Он закурил сигарету, глядя на горящие обломки.

Возвращение командующего Западным фронтом в Москву. 19 сентября 1941 года.

Самолет, Ли-2, переоборудованный под штабной, стоял на бетонной полосе, прогревая моторы. У трапа толпились провожающие. Маландин, Мехлис, Грибник, несколько командиров из штаба. Все молчали — говорить было не о чем, все уже было сказано накануне.

— Георгий Константинович, — сказал Мехлис, — передайте товарищу Сталину, что Западный фронт готов к выполнению любых приказов.

— Передам, — ответил я.

Пожал руку начштаба, кивнул армейскому комиссару 1-го ранга, поднялся по трапу. Один. Начальник ООО оставался в Минске, а новым адъютантом я пока не обзавелся. В Москве наведу справки о Трофимове, мы с ним Финскую прошли. Если жив, возьму обратно.

— Взлетаем, — сказал я.

Винты взвыли. Самолет оторвался от земли. Минск остался позади, еще не отстроенный, но живой. За ним потянулись леса, поля, заметаемые палой листвой. Нити шоссейных и железных дорог, по которым сейчас не двигались грузовики и вагоны с немецкими солдатами.

Мы отстояли родную Белоруссию, очищали Украину и Псковщину. Предстояло выбить фрицев из Советской Прибалтики, освободить Восточную Пруссию, навсегда сделав ее частью России. Принести свободу полякам, болгарам, чехам, словакам, румынам, югославам. Немцам.

Надо было как-то убедить советское руководство, что не только Восточная, но и вся Германия должна стать социалистической. Возможно американцы спохватятся и решат открыть второй фронт прямо сейчас, но до Западной Германии им уже не добраться.

В Смоленске я пересел в другой «Ли-2» и к ночи был в Москве. С Центрального аэродрома сразу поехал на квартиру. Чтобы попасть в нее, пришлось предъявить документы охране. Не думаю, что госбезопасники не узнали меня, но порядок есть порядок.

А вот родные точно узнали. Несмотря на позднее время, дочери услышав наши с Шурой сдержанные голоса в прихожей, выскочили в пижамках из детской и кинулись мне на шею. Обвешанный ими, я прошел в комнаты, ссадил дочек на диван и стал распаковывать подарки.

Они не были покупными. Эти вещицы изготовили белорусские мастера и мастерицы. Для жены несколько полотенец и кружевной воротник на платье. Дочкам вязанные шарфы и варежки к грядущей зиме.

Потом супруга уложила дочерей спать и мы с ней поужинали. Александра Диевна рассказала о том, как они живут. Первые недели немецкая авиация еще пыталась прорваться к столице и потому время от времени объявлялась воздушная тревога.

Теперь же стало тихо. Конечно, война в Москве ощущалась. То и дело приходили похоронки. Особенно часто на тех, кто воевал в ополчении. Шура утверждала, что иногда ей становится не по себе, ведь она знает мой характер и понимает, что в тылу я не засиживаюсь.

После ужина, мы тоже пошли спать. Разумеется, в спальне нам стало не до разговоров. А утром позвонили из Кремля и сообщили, что к двенадцати часам мне предстоит принять участие в совещании у вождя.

Ленинград, Кировский завод, 20 сентября 1941 года.

Сирена завыла, когда Алексей Степанович Коршиков, старый токарь с дореволюционным стажем, заканчивал точить деталь для «КВ-1». Он не побежал. Куда бежать? В убежище? Там пусть женщины из заводоуправления отсиживаются. Он остался у станка.

— Лексей Степаныч! — окликнул его Мишка, ученик, который стоял у соседнего станка. — Идемте!

— Иди, — ответил старик. — Я сейчас.

Первый самолет пролетел низко, с воем, который было слышно даже сквозь шум в цеху. За ним — второй, третий. «Юнкерсы» шли со стороны Финского залива. Их было много. Сквозь верхнее остекление было видно, что в небе, насколько хватало глаз, чернели кресты.

— Кончай работу! — крикнул кто-то.

Коршиков опять было повернулся к станку, но тот уже не работал. Цех обесточили. Снял незаконченную деталь, положил в ящик. Кончится налет, можно будет доточить. Захватил пиджак и вышел во двор.

Бомбы сыпались на завод. Пламя вырывалось из окон инструментального и литейного цехов. Земля дрогнула под ногами, когда одна из бомб угодила в столовую. Алексей Степанович устоял.

— Есть раненые! — крикнул кто-то. — Помогите!

Он побежал на голос. И через десятков шагов увидел парня, что лежал, придавленный рухнувшей балкой. Старый токарь подошел к нему, нагнулся. Лицо паренька было бледным до синевы, но он пытался улыбнуться.

— Живой? — спросил Коршиков.

— Живой, — простонал тот. — Ногу придавило.

Послышался топот. Старик оглянулся. Это подскочили еще двое рабочих, по возрасту не старше придавленного мальчишки. Ухватились за конец балки, пытаясь ее поднять. Бесполезно. Она была тяжелая, чугунная.

— Сбегайте за ломом, — велел Алексей Степанович. — Быстро.

Один побежал, второй остался.

— Как звать? — спросил старик у пострадавшего.

— Колька.

— Держись, Колька. Сейчас мы тебя вытащим.

Вернулся тот паренек, что бегал за ломом. С ним еще девчушка в беретике и с сумкой с красным крестом. Коршиков знал ее. Это была Танька, медсестра из заводского медпункта. Он отнял лом у мальчишки. Поддел балку. Двое помощников тоже в нее вцепились, приподняли.

— Тащи! — крикнул Алексей Степанович.

Танька ухватила Кольку за воротник, напрягая девичьи свои силенки, выволокла. С первого взгляда стало понятно, что дело худо. Нога была сломана — кость торчала наружу. Медсестричка велела пацанятам притащить дощечки от ящиков.

Ловко орудуя ими и бинтами, зафиксировала перелом и остановила кровотечение. Тем временем, ее помощники сбегали за носилками. Старик помог переложить раненого на них. Колька стонал сквозь стиснутые зубы, но держался.

— В медпункт его, — сказала Танька. — Потерпи, милый.

Носилки подхватили, понесли. Старый токарь посмотрел на задымленное небо. Налет кончился так же внезапно, как начался. «Юнкерсы» ушли на запад, оставив за собой разрушения и пожары.

— Лексей Степаныч! — окликнул его Мишка, который то ли уже выбрался из убежища, то ли так до него и не добрался. — Целы?

— Цел, — кивнул старик. — А ты?

— А что мне сделается… — отмахнулся тот. — Мы с пацанами из столовой продукты спасали…

— Молодцы, — Алексей Степанович, доставая было пачку папирос, но потом снова сунув ее в карман. — А ну, пошли. Надо помочь.

Они кинулись к столовой, которая все еще горела. Там уже копошились люди. Одни перевязывали раненых, другие тушили пожар. Выстроились в цепочку, передавая в одну сторону полные ведра, а обратно — пустые.

— Еще воды! — торопили тушившие.

— Сейчас, — ответил Коршиков, словно обращались непосредственно к нему.

Он подбежал к колонке. Отнял ведро у пожилой уборщицы из заводоуправления, которой трудно было удерживать полные ведра. Подставил емкость под ледяную плещущую струю. Вода и впрямь была холодной и обжигала руки. Он набрал полное ведро, передал дальше.

Когда пожар потушили, Алексей Степанович сел на бревно, отдышаться. Руки, застывшие на сентябрьском ветру, ломило, болела спина, натруженная при подъеме балки, в глазах темнело.

— Алексей Степаныч, — обратился к нему мастер, — шли бы вы домой. Отдыхали.

— Нельзя, — ответил старик. — Работать надо.

Москва, Кремль, кабинет Сталина. 20 сентября 1941 года.

Я вошел в приемную без трех минут двенадцать. Поскребышев отворил верь кабинета, пропуская меня. Все уже собрались. Сталин курил трубку, сидя во главе стола, по обе стороны которого расположились Ворошилов, Молотов, Берия, Тимошенко, Шапошников и Кузнецов.

— Товарищ Сталин, — сказал я, — командующий Западным фронтом генерал армии Жуков по вашему приказанию прибыл.

— Садитесь, товарищ Жуков, — ответил он, указывая на свободный стул. — Докладывайте.

— Если можно, я это сделаю стоя. — Вождь кивнул, а я продолжил. — Западный фронт, завершил разгром группировки противника в Советской Белоруссии. Остатки немецких войск отброшены за государственную границу. Освобождены Минск, Брест, Гродно, все областные центры республики.

— Потери противника? — спросил Тимошенко.

— Уточняются. По предварительным данным — до ста тысяч человек убитыми и ранеными. Уничтожено до тысячи танков, двух тысяч орудий, пяти тысяч автомашин. Взято в плен тридцать тысяч солдат и офицеров.

— Где они сейчас? — спросил Молотов.

— В лагерях. Под Минском, Оршей и Могилевом.

— Дорого они вам обходятся? — осведомился Шапошников.

— В основном — кормежка, товарищ Маршал Советского Союза, — ответил я. — По красноармейской норме потчуем.

Сталин усмехнулся, выпустил дым, запутавшийся в усах.

— После парада банкет их генералам не стали устраивать? — спросил он.

— Обойдутся, товарищ Верховный главнокомандующий, — ответил я и добавил. — Эти дармоеды.

— Товарищ Берия, — произнес вождь. — Организуйте доставку немецких генералов, оказавшихся в нашему плену, в Москву. Присоедините их к Хубицки. Пусть внесут свой вклад к подготовку будущего процесса. А остальных нужно приобщить к труду по восстановлению ими разрушенного.

— Будет сделано, Иосиф Виссарионович, — откликнулся наркомвнудел.

— Какие у вас планы, товарищ Жуков? — снова обратился ко мне вождь.

— Планы прежние, товарищ Сталин, — сказал я, — Бить врага. Освободить Варшаву, а оттуда пойти на Берлин.

— Варшава — это хорошо, — проворчал Шапошников, — но есть еще и Прибалтика.

— Освобождение Прибалтики, как часть общей задачи по разгрому врага, мы обсудим отдельно, Борис Михайлович, — сказал Верховный главнокомандующий. — Когда Попов доложит о состоянии дел на Северо-Западном фронте. У нас сегодня несколько иная повестка.

— А что ему там докладывать, — проговорил Ворошилов. — Ему сейчас нужно разгромить немецкую авиацию, бомбящую Ленинград.

— Я готов помочь Северо-Западному фронту, — сказал я. — Немецкие аэродромы несомненно надо уничтожить. Иначе Ленинград не спасти.

— Этот вопрос мы обсудим с Маландиным, — отрезал Сталин.

Я осекся, пытаясь понять, что он хочет этим сказать? Что меня снимают с командования Западным фронтом? Почему? Новое назначение или отставка? Не хотелось, чтобы последнее. Сейчас самый решающий момент Великой Отечественной.

— Готов служить, где прикажет партия и правительство, товарищ Сталин, — сказал я.

— Товарищ Жуков вообразил, что мы собираемся отправить его в отставку, — проницательно заметил вождь. — Не дождетесь. Вы нам нужны… — Он встал из-за стола, прошелся вдоль стены, на которой висела карта. — Ставка приняла решение, что после того, как только прекратим налеты на Ленинград и освободим Прибалтику, следует немедленно начать освобождение Польши и Восточной Пруссии. Ставка предлагает следующий план. Войска Западного фронта наступают на Варшаву. Северо-Западного — на Кенигсберг. Юго-Западного — на Краков и Будапешт. Операция должна быть осуществлена до конца текущего года. Ответственным за проведение операции назначается новый заместитель начальника Генерального штаба…

Он умолк и все повернулись ко мне.

Глава 6

Скрипнула дверь и вошел человек, которого я не ожидал здесь встретить. Это был генерал-майор Александр Михайлович Василевский. Увидев его, вождь благожелательно усмехнулся в прокуренные усы и закончил свою фразу:

— Назначается генерал-майор Александр Михайлович Василевский. Для координации действий трех фронтов вводится должность заместителя начальника Генерального штаба по руководству стратегическими операциями на западном направлении. На эту должность назначается товарищ Жуков с сохранением за ним должности командующего Западным фронтом.

Я молча встал, виду не подав, что удивлен. Верховный главнокомандующий горазд был эффектные жесты. Новое назначение мое было неожиданным, но логичным. Сталин не любил складывать все яйца в одну корзину, но и распылять должности — тоже.

— Товарищ Василевский, — продолжал вождь, — вы обеспечиваете связь и снабжение задействованных в операции армий и соединений. Товарищ Жуков отвечает за планирование и проведение наступательных операций. Вопросы?

— Вопросов нет, товарищ Сталин, — ответил Василевский.

— Товарищ Жуков?

— Вопросы есть, товарищ Верховный главнокомандующий, но полагаю мы их обсудим с товарищем Василевским.

— Тогда отправляйтесь в Наркомат обороны, товарищи заместители.

— Георгий Константинович, поздравляю, — сказал Василевский, когда мы покинули Сенатский дворец Кремля и сели в автомобиль. — Теперь вы у нас главный стратег.

— Спасибо, Александр Михайлович, — ответил я. — Только стратег без хорошо оснащенной армии — не воин.

— Согласен.

После этого обмена репликами, мы молчали пока не доехали до здания Народного комиссариата обороны, во двор которого въехали через Антипьевский переулок. Видать, назначение Василевский получил несколькими днями раньше, потому что сразу провел меня в свой кабинет.

— Начнем с общей картины, — сказал я. — Согласно решению Ставки, войска Западного фронта должны наступать на Варшаву, Северо-Западного — на Кенигсберг, а Юго-Западного соответственно — на Краков и Будапешт. Срок проведения операции до конца года.

— Это мне известно, — кивнул Василевский. — Вопрос, как будем осуществлять управление? Я в Москве, вы в Минске.

— Нужно создать единый центр управления операцией, который во-первых, будет находится ближе к действующим армиям, чем Ставка Верховного главнокомандования, во-вторых, он должен быть не стационарным, а иметь возможность передвигаться вместе с войсками, в-третьих, поддерживать постоянную связь с Генштабом.

— Вам не кажется, Георгий Константинович, что в ваших словах есть некоторое противоречие? С одной стороны этот ваш центр управления должен быть подвижным, а с другой — поддерживать постоянную связь с Москвой.

— Нет, не кажется, Александр Михайлович. Центр управления войсками или ЦУВ — назовем его так — должен иметь мощную мобильную радиостанцию для поддержки шифрованной связи с Генштабом. Да и сам должен располагаться на борту самолета.

— Воздушный штаб? — удивился генерал-майор.— Что ж, это интересная мысль, но ее придется согласовать со Ставкой и заказать нашим авиастроителям соответствующую поставленной задаче машину.

— И даже не одну, Александр Михайлович. Нужен резервный самолет и отдельную машину для охраны, медиков и технических сотрудников штаба.

— У вас, как всегда, масштаб, Георгий Константинович. Хорошо, составьте требование, а я его согласую.

— И как можно скорее, Александр Михайлович, времени у нас в обрез.

— Вы, вероятно, вернетесь в Минск? — спросил Василевский.

— Разумеется, — ответил я. — С командования Западным фронтом меня пока никто не снимал.

— Что думаете о противнике, Георгий Константинович. Есть ли у него резервы?

— Резервы у него есть, — сказал я. — Во Франции, в Германии, в Северной Африке… Как только Гитлер поймет, что угроза нависла непосредственно над Рейхом, он начнет снимать войска с участков борьбы с Англией. Наша задача, не дать ему их перебросить. Перерезать железные дороги действиями ДРГ и партизанских отрядов, контролировать передвижения вражеских сил с воздуха.

— Верно, — кивнул Василевский. — Теперь о главном. Когда начинаем?

— Первого октября, — ответил я. — До этого дня войска Северо-Западного фронта при поддержке с моря и воздуха должны не только остановить вражескую бомбежку Ленинграда, но и освободить Прибалтику с выходом в Восточную Пруссию.

— Каковы ваши планы по вверенному вам Западному фронту?

— В оставшиеся дни сентября, мы переходим государственную границу и тремя армиями — Лукина, Филатова, Коробкова, а также двумя мехкорпусами — Фекленко и Кондрусева, наносим удар в направлении Варшавы. В резерве остаются армии Голубева и Кузнецова.

— Какими вам видятся действия Юго-Западного фронта?

— Ватутин должен ударить на Краков. Если успеет — на Будапешт. Как решит Ставка.

Василевский записывал.

— Сколько вам нужно снарядов? — спросил он. — Горючего? Боеприпасов?

— Маландин пришлет вам список, — ответил я.

— Хорошо, — сказал Василевский. — Лично прослежу, чтобы все потребности фронта были обеспечены.

— И еще личная просьба. Был у меня в Финскую ординарец, Трофимов Иван Александрович, нельзя ли его отыскать. Если жив, конечно.

— Сделаю, Георгий Константинович.

— Тогда до связи, Александр Михайлович, — сказал я.

Мы поднялись, пожали друг другу руки. На улице меня ждала машина. За рулем оказался старый знакомый, шофер из гаража Наркомата обороны, который возил меня, когда я работал здесь после Халхин-Гола.

— Товарищ генерал армии, куда едем?

— Домой, — сказал я.

Машина тронулась. Я смотрел в окно на московские улицы и думал о Трофимове. Где он сейчас? Жив ли? Старый служака, прошедший Финскую, знающий, что такое война. Такой не подведет. В отличие от некоторых.

Прибалтика, вражеские аэродромы. 21 сентября 1941 года.

Федюнинский поднялся на пригорок, когда небо на востоке только начало сереть. Внизу, в лощине, угадывались очертания взлетно-посадочных полос. Немецкий аэродром. Первый из тех, откуда «юнкерсы» летали бомбить Ленинград.

Разведка подтвердила, что здесь, под Тарту, у фрицев базируются три эскадрильи, сорок тяжелых бомбардировщиков. Охраняют аэродром зенитные батареи, расположенные по периметру взлетно-посадочного поля.

— Товарищ генерал-майор, — обратился к командующему 42-й армией начальник штаба, полковник Ушаков, приложив к глазам бинокль. — Охрана — до батальона пехоты. Зенитки — шесть стволов.

— Артиллерия готова?

— Да, восемьдесят стволов.

— Начинайте.

В шесть пятнадцать утра началась артподготовка. На стоянках самолетов, на позициях зенитных расчетов, в казармах вставали черно-алые грибы разрывов. Немцы не ожидали нападения — зенитки замолчали после третьего залпа, пехота залегла, не успев организовать оборону.

— Вводите танки, — приказал Федюнинский.

Тридцать «БТ» и пять «Т-34» вышли из леса, развернулись веером. Они шли через поле, стреляя на ходу, срывая проволочные заграждения. За ними пошла пехота. Цепью, бегом, строча на ходу из из автоматического стрелкового оружия.

Первый танк ворвался на летное поле Тартусского аэродрома через десять минут после начала атаки, развернулся, начал таранить самолеты. «Юнкерсы» горели один за другим. Взрывались бензобаки, отлетали крылья, лопасти винтов вонзались в землю.

— Вторая группа — на зенитки, — приказал командующий 42-й армией.

Колонна танков свернула к позициям зенитной батареи, которая пыталась развернуться на прямую наводку. Три орудия успели сделать по выстрелу — один танк задымил, экипаж покинул машину, но остальные ворвались на позиции, смяв расчеты гусеницами.

Пехота зачищала окопы боевого охранения аэродрома. Автоматчики стреляли короткими очередями, забрасывали гранатами блиндажи. И немцы быстро поняли, что сопротивление бесполезно. К восьми утра все было кончено.

— Доложите обстановку, полковник, — велел Федюнинский начштаба.

— Уничтожено тридцать самолетов на земле. Еще десять сбиты истребителями прикрытия в воздухе. Зенитки подорваны. Пехота уничтожена. Взято в плен до двухсот человек.

— Сколько захвачено техники?

— Двадцать грузовиков. Пять бензозаправщиков. Склад боеприпасов.

— Взять все, что можно. Остальное — сжечь.

Ушаков козырнул, ушел. Федюнинский спустился на летное поле. Горели самолеты, чадили грузовики. Пленные сидели в кювете, подняв руки. Красноармейцы обыскивали их, отбирали документы и личное оружие.

— Товарищ генерал-майор, — сообщил молодой лейтенант, — связисты перехватили радиограмму. Соседний немецкий аэродром вызывает подмогу.

— Передайте, что помощи не будет.

— Есть.

Федюнинский подошел к пленному офицеру. Увидев русского генерала, тот нехотя поднялся. Судя по знакам различия — это был летчик в звании обер-лейтенанта. На командующего он смотрел с угрюмым вызовом.

— По-русски понимаете? — спросил тот.

— Немного, — ответил немец.

— Как вас зовут?

— Ганс Шульц.

— На Ленинград летали?

— Таков был приказ.

— Больше не будете.

Генерал-майор повернулся и пошел к машине.

— Куда теперь, товарищ генерал-майор? — спросил Ушаков.

— На следующий аэродром. Этот не последний.

Второй аэродром был укреплен лучше. Бетонные укрытия для самолетов, минные поля, ДОТы. Немцы ждали. Однако наступающие дивизии 42-й армии ударили не с фронта, а с флангов. Танки обошли минные поля по болоту, вышли к стоянкам с тыла.

Немцы не успели поднять самолеты в воздух. Одни «юнкерсы» горели на взлетных полосах. Другие — в бетонных капонирах. ДОТы подавлялись артиллерией. Саперы проделали проходы в минных полях. Пехота пошла в атаку.

На этот раз было уничтожено пятьдесят самолетов. Сожжено семь складов с боеприпасами и три бензохранилища. В плен взяли триста человек. Их и трофеи передавали тыловым частям. Армия командарма Федюнинского продолжала рейд.

Под Ригой немцы бросили свой аэродром. Драпали так быстро, что технику не успели ни вывезти, ни толком сжечь. Два десятка самолетов остались на стоянках. Генерал-майор прошел по летному полю, глядя на «юнкерсы», которые только вчера бомбили Ленинград.

— Товарищ генерал-майор, разведка докладывает, что немцы отводят авиацию из Прибалтики. Остатки эскадр перебрасываются в Восточную Пруссию, — доложил Ушаков.

— Значит, Ленинград больше не бомбят?

— Не бомбят.

— Передайте в Ставку, что задача выполнена. Аэродромы уничтожены. Ленинград в безопасности.

Москва, 21 сентября 1941 года.

Вечером позвонил Василевский и сообщил, что сержант Трофимов, Иван Александрович, 1919 года рождения, жив. Воевал на Северо-Западном фронте. Был контужен, находится на излечении в одном из столичныхгоспиталей.

Я не стал медлить. Вызвал машину и поехал по указанному адресу. Увидев мои петлицы, а скорее всего, узнав по газетным фотографиям, меня пропустили в палату, несмотря на поздний час. Я вошел и сразу узнал ординарца. Тот лежал на койке, смотрел в потолок.

— Здравствуй, Трофимов, — сказал я, входя в палату.

Он вскочил, вытянулся. Другие бойцы, находящиеся в ней, тоже попытались встать, но я велел им лежать. Все-таки в госпитале свои порядки. Да и не пристало красноармейцам, раненым в боях за Родину, вставать, если военврач не разрешил.

— Здравствуйте, товарищ генерал армии!

— Вольно, — сказал я Трофимову. — Как здоровье?

— Спасибо, товарищ генерал армии, я здоров.

— Поедешь со мной на фронт, ординарцем, как в Финскую?

— С удовольствием, товарищ генерал армии.

— А врачи отпустят?

— Куда они денутся, — усмехнулся Трофимов. — Я здесь только зря кашу ем.

— Хорошо, переговорю с твоим лечащим. Разрешит, тогда выписывайся.

— Есть.

Лечащий разрешил. Оформили документы тут же. И через час мой новый старый ординарец уже садился в мою машину. Домой я вернулся, когда уже стемнело. Александра Диевна хлопотала на кухне, дочери возились с куклами. Услышав мои шаги, выскочили в прихожую.

— Папа! — Элла повисла на шее, Эра стояла рядом, улыбалась, но держалась с достоинством.

— Здравствуйте, дочки, — сказал я, обнимая младшую и гладя по голове старшую.

Жена вышла из кухни, вытирая руки о фартук.

— Георгий, ты голоден?

— Еще как, — ответил я, — но сначала дело.

— Какое дело?

— Собраться надо. Завтра улетаю.

— Опять? — огорчилась жена.

— Опять, — ответил я. — Но не один. Со мной поедет Трофимов. Ты помнишь его?

— Ивана? — удивилась жена. — Конечно, помню. Он в Москве остался, когда мы в Киев переехали.

— А вот теперь я нашел его в госпитале.

— Что с ним?

— Контузия. Доктор сказал — баротравма.

— Звучит ужасно.

— Ничего, подлечили вроде.

— Где он сейчас?

— Ждет внизу, в машине. Я хочу, чтобы он переночевал у нас. Завтра рано утром вылетаем.

— Само собой. Зови, — сказала Шура. — Я накрою на стол.

Я вышел на балкон, крикнул вниз:

— Трофимов! Поднимайся!

Через минуту он вошел — коренастый, неуклюжий, в новеньком с иголочки не обмятом обмундировании.

— Здравствуйте, Александра Диевна! — гаркнул он, вытягиваясь.

— Здравствуй, Иван, — ответила жена. — Проходи. Мой руки и садись за стол.

Эра и Элла смотрели на него с любопытством. Старшая помнила моего ординарца, который бывал у нас в конце 1939 года, а младшая таращилась так, словно видела впервые. Не удивительно, ей тогда было всего два года.

— Это тот самый дядя Ваня, который спас папу? — спросила вдруг Элла.

— Не спас, — смутился ординарец, — а только подсобил немного. Папа ваш сам всех спас…

— Все к столу, — напомнила Александра Диевна.

Мы сели за стол. Жена подала щи, жареную картошку, соленые огурцы. Потом чай со сладкими пирожками. И я и Трофимов лопали аж за ушами трещало. Отвыкли от домашней снеди на фронте.

— Как голова? — спросил я у ординарца.

— Не болит, Георгий Константинович.

— Смотри у меня, — сказал я. — Если почувствуешь ухудшение, сразу докладывай.

— Есть, — ответил он.

— Дядя Ваня, — спросила младшая, — а вы убьете Гитлера?

— Не я, — ответил Трофимов. — Наши бойцы, ну и я, если рядом буду.

— Правильно, — сказала Элла.

Александра Диевна покачала головой, но ничего не сказала. После ужина я ушел в кабинет. Трофимов остался с девчонками, начал там им что-то смешное рассказывать. По крайней мере, до меня то и дело доносились взрывы смеха.

Я напомнил ему:

— Трофимов, завтра в пять утра — вылет.

— Есть, Георгий Константинович.

— Спать ляжешь на диване в гостиной.

— Спасибо.

Уже в спальней Шура сказала мне:

— Иван хороший человек. Мы рады, что он с тобой.

— Знаю, — ответил я.

— Он будет беречь тебя?

— Меня не надо беречь, — сказал я. — Мне надо помогать.

— Это одно и то же, — ответила жена.

Я не стал спорить. Утром, в четыре мы вышли из дома. Трофимов нес мой чемодан, я — планшет с картами. Александра Диевна и дочери стояли у окна, смотрели вслед. Мы оба помахали им рукой.

Берлин, 21 сентября 1941 года.

Канарис сидел в своем кабинете на Тирпиц-набережной и перебирал донесения от своих агентов. С фронта приходили только плохие новости. Точнее было сказать — плохие для Гитлера, Геринга, Гиммлера, Гебельса и их приспешников.

Утром сообщили, что русские разгромили аэродромы под Тарту, а днем пришла весть о том, что аэродромы под Пярну уничтожены. Вечером — что остатки эскадр отведены в Восточную Пруссию. Авиация, бомбившая Петербург, больше не существовала.

— Остер, — позвал адмирал по внутренней связи.

Помощник главы Абвера, полковник Ханс Остер вошел, закрыл дверь.

— Слушаю, мой адмирал.

— Что с нашими агентами в Прибалтике?

— Двое арестованы. Один бежал, но его перехватили на границе.

— А минские?

— Об этих ничего неизвестно.

Канарис усмехнулся.

— Значит контрразведка русских нам поверила, — сказал он.

Оберст внимательно посмотрел на своего патрона. Не ведет ли адмирал двойную игру? Может, вся эта возня с личной встречей с самим Жуковым и последующая поездка его, Остера, в Россию — это лишь часть хитро задуманной операции по дезинформации русских?

Не то что бы Канарис давал повод сомневаться в своей искренности, но его готовность служить врагам Рейха поневоле вызывала подозрения. Сам Остер искренне желал нацистам поражения, но можно ли ждать того же от адмирала?

— Жду ваших приказаний, мой адмирал?

— Передайте нашего другу координаты аэродромов под Кенигсбергом.

— Когда?

— Сегодня. Выполняйте.

Остер щелкнул каблуками и вышел. В своем кабинетике он подошел к сейфу, открыл, достал папку без надписи. Перелистал. Фотографии, схемы, коды. Все, что нужно, чтобы уничтожить немецкую авиацию в Восточной Пруссии.

Если эти сведения точны, то за одну только эту папку и адмирала и его, полковника, можно повесить. А если — нет. Как узнать? Ханс Остер вспомнил свои разговоры с Грибником. Начальник особого оперативного отдела Жукова человек умный.

Он не должен позволить ввести себя и своего шефа в заблуждение. Вот только нужно дать Грибнику знать, что у оберста Остера появились сомнения в искренности своего собственного начальника. И передать эту информацию вместе с координатами аэродромов.

Составив донесение, оберст сложил все документы в пакет и покинул здание и отправился в Шарлоттенбург. Остер поднялся на третий этаж, открыл дверь своим ключом. В потайной комнате конспиративной квартиры его ждал человек в штатском.

— Полковник, — сказал он, вставая.

— Сидите, — отмахнулся тот. — Как добрались?

— Все благополучно.

— Хорошо. Передайте нашему другу вот это.

И Остер протянул ему конверт.

Минск, штаб Западного фронта. 22 сентября 1941 года.

Когда по прибытию в Минск, я пришел в штаб фронта, его начальник генерал-лейтенант Маландин разложил на столе карту. На ней было отмечено расположение войск на текущий момент. Я сразу почувствовал себя как дома.

— Докладываю, товарищ командующий, — начал начальник штаба. — 19-й мехкорпус Фекленко сосредоточен в районе Бреста. 22-й мехкорпус Кондрусева — восточнее, в резерве. 13-я армия Филатова — на рубеже Барановичи — Слоним. 16-я армия Лукина — у Волковыска. 4-я армия Коробкова — под Пинском.

— Что с Голубевым и Кузнецовым?

— 10-я армия Голубева выходит к Беловежской пуще. 3-я армия Кузнецова — за ней, во втором эшелоне.

— Снаряды? Горючее?

— Подвезли. Хватит На десять дней активных боев.

— Ничего, новый зам Шапошникова, Василевский еще подбросит.

— Авиация?

— Копец доложил, что Ставка перебрасывает в наше распоряжение вновь формируемую 9-ю воздушную армию.

— Ну это не только для нас подарок, — сказал я. — 9-я воздушная будет поддерживать все наступление на западном направлении.

— И все же нам тоже кое-что перепадет.

— Безусловно, — кивнул я. — Готовьте общий приказ о наступлении, Герман Капитонович.

— Есть готовить общий приказ о наступлении, товарищ командующий.

Маландин собрал карты, вышел. Через час вошел Грибник.

— С приездом, Георгий Константинович! Только что вернулся курьер из Берлина.

— Что привез?

— Координаты немецких аэродромов в Восточной Пруссии.

— Прекрасно. Передайте их в распоряжение штаба генерал-майор Копца. Неплохо будет разбомбить эти аэродромы к чертовой матери перед началом наступления.

— К сожалению, есть одна проблема, Георгий Константинович.

— Какая?

— Остер выразил сомнение в искренности своего начальника. Полагает, что адмирал может вести двойную игру.

— Вот как? А насколько мы уверены в искренности самого Остера?

— Да, у меня тоже возник этот вопрос. Надо бы их проверить.

— Верно, — сказал я. — Я даже знаю — как.

— Слушаю вас со всем вниманием.

— Мой бывший адъютант, «Путеец» и их связной по кличке Высокий все еще в вашем распоряжении?

— Да, товарищ командующий.

— И послание от Папаши — тоже?

— Верно, Георгий Константинович.

— Ну тогда смотрите сюда…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге