Жуков 4. На смертный бой

Глава 1

Ледяное спокойствие начальника особого оперативного отдела было убедительнее любых слов. В его глазах не было ни тени юмора, лишь полная убежденность в своей правоте. Я подавил в себе желание послать его к черту вместе с планом прикрытия, который он придумал.

Как ни крути, а Грибник был прав. На долгую игру с противником у нас не было времени. Мой псевдоарест должен был убедить гитлеровские спецслужбы в действенности их методов, а следовательно усыпить бдительность.

— Сколько времени продлится этот «арест»? — спросил я так же сухо, отстегивая кобуру с наградным «ТТ» и выкладывая его на стол.

— Достаточно, чтобы они активизировались, — ответил начальник ООО, принимая оружие. — Мы засечем их каналы связи, выявим паникующих, тех, кто побежит срочно «заметать следы» или, наоборот, торопливо докладывать об успехе. И главное, мы вынудим их сменить план. Они готовились к долгой кампании клеветы. Арест командующего для них станет неожиданностью. Они либо свернут операцию, либо начнут действовать слишком грубо. Нам нужен второй вариант.

Я протянул ему планшет с документами. Конечно, высока вероятность, что немцы, проводящие операцию по моей дискредитации, насторожатся. Да и в наших военных кругах может начаться брожение. Ведь круг посвященных, наверняка, чрезвычайно узок.

— Говоришь, на глазах у всего штаба? — уточнил я.

— Совершенно верно, — кивнул Грибник. — У дверей вашего кабинета ждут мои сотрудники в форме. Они будут вести себя, как при реальном задержании. Вас выведут через центральный коридор к черному «воронку». Никаких разговоров, никаких объяснений охране. Вы должны выглядеть растерянным и подавленным, как будто вам предъявили что-то серьезное. Через пятнадцать минут об этом будет знать весь Киев. Через час, глядишь, и посольство Германии в Москве.

Мне не нравилось это. Не нравилось чувство беспомощности, даже если оно было чистым наигрышем. И все-таки я понимал, иногда, чтобы ввести противника в заблуждение, надо притворится беспомощным.

— Хорошо, — сказал я. — Однако у меня есть условия. Я должен иметь прямой защищенный канал связи с Ватутиным. Только с ним. Он будет исполнять обязанности командующего, но все оперативные решения по учениям и строительству УРов остаются за мной. И второе. Обеспечить мою семью в Москве дополнительной охраной. Если немцы поверят в арест, они могут решить, что теперь можно безнаказанно нанести удар по моим близким, чтобы окончательно морально меня обезвредить.

— Согласен, — Грибник сделал пометку в блокноте. — Связь уже налажена. Охрана семьи будет усилена под предлогом вашего «особого статуса». Что касается Ватутина, он уже предупрежден о таком развитии событий и проинструктирован.

Значит, все было подготовлено заранее. Я был последним, кого поставили в известность. В ином случае я бы счел это оскорблением. Сейчас же признал, что такой подход достаточно эффективен.

— Ну что ж, едем.

— Хорошо, товарищ командующий. Мои люди уже в соседней комнате. Дайте мне две минуты, для того, чтобы отдать распоряжения по штабу о вашем срочном отбытии на совещание в Москву. Затем я вернусь. Пожалуйста, не смотрите в окно, когда подъедет машина. Это может выглядеть, как ожидание.

Он вышел. Я остался один в кабинете, подошел к карте КОВО. Огромная территория, которой предстояло принять на себя первый удар. У моего «ареста» была еще одна задача. Не дать Гитлеру отказаться от своих первоначальных намерений и целей по плану «Барбаросса».

Дверь открылась. Вошли Грибник и двое крепких оперуполномоченных в форме сотрудников ГУГБ НКВД. Следом за ними вбежал испуганный дежурный адъютант. Он вопросительно посмотрел на меня. Я поднял руку, чтобы он не сделал какой-нибудь глупости.

— Гражданин Жуков, — Начальник особого оперативного отдела произнес это нарочито громко, так, чтобы было слышно и за дверью. — Вы арестованы. Следуйте за нами.

— На каком основании? — также нарочито громко спросил я.

— Там все узнаете.

Опера положили ладони на рукояти своих наганов. А один из чекистов даже сделал шаг вперед. В руке у него звякнули наручники, но Грибник помотал головой и тот убрал их. Я молча заложил руки за спину и направился к выходу.

Коридор штаба, обычно бурлящий голосами и звонками телефонов, замер. Командиры, адъютанты, курьеры застыли, вжавшись в стены, с недоумением наблюдая, как чекисты ведут по коридору командующего. У многих в глазах застыли немые вопросы.

Неужто повторяется тридцать седьмой? Кто следующий? Стук каблуков особистов гулко отдавался в мертвой тишине. Я шел, глядя прямо перед собой, сжав челюсти, изображая с трудом сдерживаемую ярость. Это была самая трудная игра в этой моей жизни.

У парадного выхода, у самых ступеней, уже стоял черный, пузатый «воронок» с открытыми задними дверями. Грибник грубо взял меня под локоть, для зрителей это выглядело жестким захватом, и помог сесть в кузов. Дверь захлопнулась. Машина тронулась.

Только когда мы выехали за ворота и покатили в сторону известных всему городу Лукьяновских казарм, начальник особого оперативного отдела, сидевший рядом со мною, выдохнул и снял фуражку. Было видно, что ему этот спектакль тоже дался нелегко.

— Уф… Теперь посмотрим, кто зашевелится во вражеском муравейнике первым.

Машина еще долго петляла по киевским улицам. Вряд ли кто-нибудь рискнул бы проследить за ее движением, но в любом случае надо было сбить с толку потенциальных преследователей.

Да и нужно было время, чтобы известие о моем аресте разлетелось по городу. Грибник, достав портсигар, молча протянул его мне. Я отказался. Он закурил сам, выпуская струйки дыма в приоткрытое зарешеченное окно.

За городом мы сменили «воронок» на ничем не примечательную «эмку». В нее сели только мы с начальником особого оперативного отдела. Автомобильчик покатил дальше в направление Чернигова.

— Вас расположат в загородном пансионата для сотрудников НКВД, — тихо пояснил Грибник, когда город остался позади. — Он очень удачно закрылся на ремонт. Полная изоляция, но все удобства. Связь с начштаба уже работает.

Я молчал, глядя на мелькающие за окном придорожные сосны. В голове прокручивалась череда лиц моих штабных. Кое-кто испугался искренне, а в чьих-то глазах мелькнуло что-то иное. Облегчение? Злорадство? Нетерпение? Контрразведке предстояло разобраться.

Через три часа мы свернули с шоссе на грунтовую дорогу, ведущую в глухой смешанный лес. В конце ее, за высоким забором с колючей проволокой, стоял двухэтажный кирпичный особняк дореволюционной постройки.

Место было уединенным и усиленно охраняемым. Меня проводили на второй этаж, в просторный кабинет с зарешеченными и плотно занавешенными окнами. На столе уже стояли два телефона — обычный и аппарат ВЧ.

Рядом лежала стопка свежих газет и последних оперативных сводок по округу без грифа секретности. Для начала сойдет. Хотя ощущение, что этот псевдоарест сильно напоминает настоящий, меня не покидало.

Первым делом я подошел к ВЧ и набрал номер штаба. Ватутин ответил немедленно.

— Николай Федорович, — сказал я. — Доложите обстановку.

— Георгий Константинович, — откликнулся начальник штаба и в его голосе прозвучало неподдельное облегчение. — В штабе царит полное недоумение. Через пятнадцать минут после вашего… отбытия, позвонил товарищ Маленков из Москвы, потребовал объяснений. Я ответил по инструкции: «Командующий вызван в Центр для дачи объяснений. О деталях не информирован». Он бросил трубку. Затем было три звонка от разных командующих армиями. Волнуются. Я успокоил, сказал, что это временные организационные вопросы, боевая подготовка продолжается по плану.

— Хорошо, действуйте так и дальше. Утвердите график учений по противотанковой обороне для 6-й армии. И запросите у Москвы те самые недостающие бронебойные снаряды, о которых я докладывал. Сделайте это сегодня. Пусть видят, что работа идет.

Положив трубку, я углубился в изучение сводок. Я не собирался предаваться хандре. Большую часть своей службы в качестве командующего КОВО я проводил не в собственном кабинете в штабе, так что эта временная смена дислокации ничего не меняла.

Вечером Грибник, который тоже оборудовал себе кабинет в «ремонтирующемся пансионате», доложил мне о первых результатах. Он разложил на столе фотографии и расшифровки.

— Через сорок минут после нашего отъезда, из штабного гаража позвонили на городскую квартиру в Печерске. Разговор был короткий: «Хозяина увезли. Ждать указаний». Квартира принадлежит дальнему родственнику одного из заместителей начальника тыла округа. За родственником уже установлено наблюдение. Он никуда не выходил, но через два часа после звонка вышел во двор и выбросил в урну окурок, обернутый в белую бумажку. Окурок подобрал дворник. Это наш человек. На бумажке была нарисована точка.

Я смотрел на фотографию ничем не примечательного мужчины в штатском.

— И что она означает?

— Возможно, что это оповещение о вашем аресте. В любом случае, факт передачи шифровки налицо. Цепочка заработала. Это первое. Второе. Сегодня вечером, ваш бывший адъютант по хозчасти, который после последней проверки был переведен в управление кадров, попытался получить доступ к журналу учета входящих документов за последний месяц. Был взят под наблюдение.

Я кивнул. Понятно, агентура зашевелилась.

— И третий момент, самый интересный, — продолжал начальник ООО и положил на стол листок с текстом радиоперехвата. — Сегодня в 18:30 из Киева в эфир вышла короткая шифровка. Направление, предположительно, Бухарест или София. Ключ нестандартный, наши дешифровщики работают, но сама активность показательна. Они вышли на связь с центром, чтобы доложить о «успехе» и запросить инструкции. Мы эту связь пеленгуем и глушим не сразу, а создаем помехи, имитирующие плохие погодные условия. Пусть думают, что мы просто пытаемся наладить свою работу после встряски.

— Понятно, что работы, после ареста командующего, у особого отдела должно быть по горло, — сказал я. — И противник постарается воспользоваться «переполохом» в наших рядах.

— Достаточно, чтобы он совершил роковую ошибку, — ответил Грибник. — Они уже паникуют. Завтра или послезавтра они попробуют либо уничтожить следы, либо вывезти из округа ключевого связного. Вот тогда мы и возьмем всех. И с «уликами» против вас, и с их реальными шпионскими материалами. Тогда ваш «арест» превратится в блестящую контрразведывательную операцию.

— Контрразведка это ваша забота, майор государственной безопасности, — сказал я. — Моя забота готовность войск округа. Так что давайте заниматься каждый своим делом.

***

После шумного штаба, пансионат мне казался стеклянным колпаком, из-под которого откачали воздух. До того здесь было тихо, что каждый шорох за дверью отдавался гулким эхом. И как ни странно, именно в этой тишине работалось превосходно.

Наконец у меня появилось время, чтобы разобраться с состоянием системы укрепленных районов, которую на Западе называли «Линией Сталина». Она пролегала по старой границе. Коростеньский, Новоград-Волынский, Летичевский укрепы были не просто законсервированы.

Они были разоружены. Пулеметные установки, артиллерийские орудия, системы фильтрации, оптические приборы, буквально все, что можно было демонтировать и перевезти, теперь ржавело на складах в глубине страны или медленно монтировалось на новой границе.

Бетонные коробки ДОТов стояли пустые, с зияющими амбразурами. Подходы к ним заросли бурьяном, минные поля были сняты. Так это выглядело на момент моего вступления в должность командующего округом.

Теперь же картина была иная. Долговременные огневые точки и другие оборонительные сооружения были не просто отремонтированы. Их заново перевооружили, снабдили всеми необходимыми коммуникациями.

Была оборудована система настоящих и ложных аэродромов. Проложены дороги, которые в мирное время использовали в интересах народного хозяйства. Устроили хорошо замаскированные, а частью надежно защищенные склады ГСМ и других расходных материалов.

Будущая, так называемая «Линия Молотова» на новой границе, представляла собой гигантскую стройплощадку. Отчеты инженерного управления были преисполнены героического оптимизма, но я научился читать между строк.

«Объем бетонных работ выполнен на 35%» означало, что две трети ДОТов — это ямы в земле, огороженные дощатой опалубкой. «Идет монтаж бронеколпаков» — колпаки лежат в кучах у железнодорожной станции в Станиславе, потому что нет кранов для их установки.

«Укомплектованность гарнизонов — 60%» — в недостроенные коробки загнали стрелковые взводы, не имеющие ни малейшего понятия о тактике долговременной обороны. И это не считая работ по проекту «Фундамент».

Я откинулся в кресле, закрыв глаза. Не трудно было представить, как противник прорывает танковыми клиньями редкую цепь недостроенных огневых точек, как это мы моделировали на учениях. Вместо того, чтобы уткнуться в мощные УРы.

Они с ходу, с марша, пройдут сквозь редкую цепь оборонительных сооружений на новой границе. А затем, на оперативном просторе, их встретит не оборудованная в инженерном отношении местность и наши части, отступающие в беспорядке.

Я позвонил по ВЧ. Ватутин ответил почти мгновенно. Видать, не отходил от аппарата.

— Николай Федорович, слушайте. Все, что я скажу — под вашу личную ответственность и через проверенных людей. Никаких записей.

— Слушаю, Георгий Константинович.

— По «новой границе». Немедленно, но без лишнего шума, сформировать инженерно-разведывательные группы из сотрудников штаба округа и доверенных командиров УРов. Их задача объехать каждый ДОТ, каждый КП. Проверить состояние стройки не по документам, а по факту. Составить подробнейшую опись, какое оборудование до сих по не завезено, каково состояние подъездных путей, источников воды, связи.

— Понял, но, Георгий Константинович, состояние новых УРов нам и так более менее известно, а вот что касается оборудования…

— Понял. Поэтому второе. Пока идет разведка, начинаем работу по второму эшелону. Берем все саперные батальоны, все стройбаты, привлекаем местное население через райкомы. Необходимо отрыть окопы полного профиля, противотанковые рвы с эскарпами, организовать лесные завалы на танкоопасных направлениях. Коротко говоря, создать полосу обороны глубиной 10-15 километров между старой и новой границами. Основные районы — здесь, здесь и здесь. — я продиктовал координаты, которые заранее вычислил по карте. — Это будет наш неприкосновенный запас… Третье. Разработайте со штабами армий варианты отхода на подготовленные полевые рубежи и в районы старой границы. Чтобы каждый командир дивизии знал не только куда наступать, но и на каком рубеже закопаться в землю и драться насмерть, если прорвут новую границу. Учения на эту тему начать через две недели. Без лишнего шума.

Ватутин долго молчал, видимо, пытаясь осознать масштаб моего замысла. Я понимал, что это попытка в авральном порядке построить то, что должно были воздвигнуть годы назад. Минимум, в 1933, когда в Германии к власти пришел Гитлер.

— Рискованно, Георгий Константинович, — наконец сказал начальник штаба округа. — Если в Москве узнают, что мы, по сути, готовимся к обороне на старой границе, это сочтут пораженчеством и неверием в мощь новых УРов. И, прочности нашего договора с Рейхом.

— В Москве должны верить в то, что дает нам шанс устоять, — жестко парировал я. — А новые УРы, в их нынешнем виде, этого шанса не дают. Возникнут вопросы, отбояривайтесь необходимостью создания тыловых учебных полигонов и инженерной подготовки местности. Вы поняли меня, Николай Федорович?

Берлин. Штаб-квартира СД на Принц-Альбрехт-штрассе

Отто Скорцени не любил кабинетной работы. Его стихией было действие, прямой приказ, хлесткий удар. Однако сейчас он сидел в кабинете шефа VI управления РСХА бригадефюрера Хайнца Йоста, прижимая широкой ладонью дешифрованную радиограмму.

На листке было всего несколько фраз: «Дуб зеленый. Садовник удален. Земля готова к посеву». Йост наблюдал за ним через столешницу, украшенную единственной бронзовой статуэткой Фридриха Великого.

— Из Киева? По вашему каналу? — уточнил он. — «Садовник» это, полагаю, Жуков.

Обершарфюрер кивнул, не отрывая глаз от строки. Он понимал, что «удален» еще не значит «устранен». Изъят, выведен из игры… Первые сигналы агентурной сети в штабе КОВО свидетельствуют лишь о том, что командующего арестовали сотрудники ЧК. Не более.

— Это подтверждает первичные данные, — произнес обершарфюрер глухим басом. — Их система сработала быстрее, чем мы ожидали. Они поверили в наш намек на «бонапартизм» и перешли к зачистке.

— Это хорошо, — заметил бригадефюрер. — Ваша операция «Обернутый кинжал» дала результат. Ключевой командир нейтрализован. Без громкого скандала, без создания ореола мученичества. Теперь в Киеве начнется борьба за власть, неразбериха…

— Нет, бригадефюрер, — неожиданно резко оборвал его Скорцени. — Слишком быстро все произошло. Слишком чисто сработано. По нашим данным, Жуков имел покровительство самого Берии. Такого человека просто так, по анонимке, не берут. Это должен был быть долгий процесс сбора компромата и подковерных интриг в Москве. А здесь раз, и готово. Как по команде.

Йост приподнял бровь.

— Вы предполагаете провокацию? Допускаете, что его «арест» просто спектакль?

— Я предполагаю, что мы имеем дело не с идиотами, — мрачно сказал обершарфюрер. — Их контрразведка, этот… Грибник, уже показал зубы, раскрыв нашу сеть. Они могли вычислить направление атаки. И решили сыграть на опережение.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Представьте, бригадефюрер, они понимают, что мы хотим опорочить Жукова. Вместо того чтобы оправдываться, они сами его «арестовывают». Каковы их цели? Первое. Вывести его из-под нашего прицела, спрятав в надежном месте. Второе. Спровоцировать нашу агентуру на активные действия. В состоянии паники или, наоборот, эйфории от «успеха», наши люди начнут делать ошибки. Выйдут на связь, попытаются уничтожить следы, передать накопившиеся материалы. Третье. Они могут попытаться через подконтрольные нам каналы дезинформировать нас о чем-то более важном, пока мы празднуем победу.

Шеф внешней разведки Третьего Рейха задумался. Версия этого австрийского выскочки была дерзкой, но не лишенной логики. Русские были мастерами таких многоходовок. Поэтому к словам Скорцени стоило прислушаться.

— Что вы предлагаете? — спросил он наконец.

— Двойную проверку, — отчеканил Скорцени. — Первое. Нашему агенту в Киеве дать задание не радоваться прежде времени, а залечь на дно. Никаких лишних движений. Пусть наблюдает. Второе. Активировать «спящий» резервный канал, который не связан с этой операцией. Пусть попробует осторожно прозондировать, действительно ли Жуков в тюрьме, или его видели где-то еще. Третье. Нам нужно «удостовериться» в их успехе. Передать через нейтральные дипломатические каналы, скажем, болгарские, «сочувствие» по поводу «внутренних проблем в Красной Армии». Посмотреть на реакцию. Если они начнут бурно опровергать, значит, им невыгодно, чтобы эта информация распространялась. И тогда арест Жукова всего лишь спектакль. Если промолчат или ответят сухо, возможно, что это правда.

— Рискованно, — заметил бригадефюрер. — Мы можем раскрыть дополнительные каналы.

— Куда больший риск это попасть в их ловушку и потерять всю агентурную сеть в КОВО, которую мы с таким трудом восстанавливаем после провала фон Вирхова, — парировал обершарфюрер. — Фюрер приказал дискредитировать Жукова, но если мы станем действовать, веря в его арест, а он в это время будет готовить войска, сидя где-нибудь в секретном бункере, то наша операция обернется против нас. Мы упустим реальную угрозу.

Он встал и его тень накрыла карту Европы на стене.

— Я не верю в такие подарки судьбы, бригадефюрер. Особенно от русских. Отдайте приказ, чтобы все агенты, связанные с делом Жукова, соблюдали режим максимальной осторожности. Никаких передач, кроме сигналов «все спокойно». Мы будем наблюдать. Если это ловушка, русские рано или поздно захлопнут ее впустую, и мы это увидим. Если же Жуков действительно арестован… Тогда нам нужно срочно менять план. Искать нового «садовника», которого можно будет склонить к сотрудничеству или дискредитировать, но на это потребуются месяцы.

Йост кивнул, внимательно глядя на обершарфюрера. При всей грубоватости манер, этот австриец, которого удостоил аудиенцией сам фюрер, обладал звериным чутьем на опасность. Его инстинкты нередко оказывались ценнее аналитических отчетов.

— Хорошо. Отдайте соответствующие распоряжения. Однако помните, фюрер ждет результатов. Он не любит, когда операции затягиваются.

— Он еще больше не любит провалов, — мрачно бросил Скорцени и выбросил правую руку вперед и вверх. — Хайль Гитлер!

Проводив австрийца недоброжелательным взглядом, Генрих Мария Карл Йост, протянул руку к телефонной трубке. Поднял ее и услышав в наушнике квакающий голос своего личного порученца, сказал:

— Найдите мне Эрлиха фон Вирхова. Хоть из-под земли!

Глава 2

Осень вдали от Киева казалась еще мокрее и безнадежнее, чем в городе. Деревья в саду, что окружали здание пансионата, облетали со скоростью холодного ветра. Необходимое добровольное заточение уже начало мне надоедать, но контрразведке я доверял.

Да и некогда мне было хандрить. На столе передо мной, рядом со сводками о нехватке бронебойных снарядов и графиками учений, лежали другие отчеты. Без грифов, написанные от руки на кальке или плотной миллиметровке.

Чувствовалось, что над ними работали не в кабинетах, а прямиком на стройке. Ощущалась сырость камня, запах цементной пыли, пополам с тленом старых архивов. И та, что работала над этими чертежами вот-вот должны была появиться здесь.

Семенова вошла в кабинет в точно назначенное время. Я заметил, что со времени нашей предыдущей встречи, она похудела, загорела и одновременно осунулась. В ее глазах, всегда внимательных и строгих, сквозила уверенность человека, который знает, что делает.

Я поймал себя на мысли, что хочу сказать ей что-нибудь неслужебное, чисто человеческое, но вовремя вспомнил, что когда-то эта женщина готова была разделить со мною не только тяготы службы. Поэтому я пожал ей руку с неухоженными ногтями и сказал:

— Здравствуйте, Галина Ермолаевна. Слушаю вас!

— Добрый день, Георгий Константинович! — нарочито сухо отозвалась она, видать, уловив мои мгновенно угасшие побуждения. — Разрешите доложить о ходе работ, осуществляемых по проекту «Фундамент».

— Докладывайте.

Она принялась истолковывать свои чертежи, больше похожие на разрезы геологических пластов. Впрочем, это и были естественные карстовые полости в районе Ровно, Луцка и Владимира-Волынского, то есть, именно там, куда должен быть нанесен главный удар врага.

— Первый объект, мы условно обозначили, как «Улей» в районе Дубно, — начала Семенова, указав на схему, напоминающую пчелиные соты. — Полость переоборудованная на трех уровнях. Верхний полностью оборудован под наблюдательно-связной пункт с выходом на четыре бронеколпака, замаскированных под гранитные валуны. Подведено электропитание от дизель-генератора, смонтирован резервный ручной вентилятор. Запас воды, продовольствия, боеприпасов на месяц автономной жизни гарнизона в двадцать человек. Спуск на средний уровень осуществляется по винтовой лестнице в скальной шахте.

— Средний уровень? — спросил я.

— Представляет собой командный пункт узла обороны. Помещение для картографии, узел связи с дублирующими радиостанциями, проложен кабель для полевого телефона. Отсюда же ведет выход по потайной штольне, длиной в сорок метров, в овраг. Для скрытной эвакуации или вылазки разведгруппы. Нижний уровень занимает склад ГСМ и резервный генератор. Работы завершены на восемьдесят процентов. Осталась внутренняя отделка и маскировка входов.

Я кивнул. Что ж теперь это была не просто «дыра в земле», а целый подземный форт, незаметный с воздуха и с земли, способный управлять боем на ключевом направлении даже в случае прорыва фронта.

— Темпы? — спросил я.

— Отстаем от графика на неделю, — ответила Семенова без обиняков. — Не хватает бронедверей. Те, что прислали из Москвы, не подходят по размерам проемов. Пришлось резать и варить на месте, что демаскирует объект днем. И вторая проблема заключена в людях. Саперы молодцы, но для работ по монтажу оборудования связи и вентиляции нужны квалифицированные гражданские специалисты. Кандидатуры есть, только список все еще на утверждении товарища Суслова.

— Я с ним поговорю, — сказал я. — Пусть берет с этих специалистов более жесткую подписку, а вы им обещайте льготы, но сроки срывать нельзя. Что по Киеву?

Архитектор переложила кальку. На ней были нанесены хорошо знакомые мне очертания Печерска, Липок, берега Днепра и других киевских районов, но испещренные тонкими, словно паутина, линиями.

— Киевские катакомбы и служебные тоннели, — сказала она. — План в целом завершен. Основные магистрали, связывающие штаб округа с Домом СНК УССР и зданием НКВД, расчищены и укреплены. Мы восстановили вентиляционные колодцы и сделали скрытые люки. — Семенова указала на несколько точек. — Главное достижение заключается в том, что мы нашли и расчистили старый канализационный коллектор диаметром полтора метра, ведущий от здания нашего штаба прямо к берегу Днепра, в район Выдубичей. Это гарантированный путь скрытной эвакуации в случае крайней необходимости. На это ушло больше всего времени — тоннель был полузатоплен и завален.

— А как обстоит с секретностью? — спросил я. — Все-таки работы в центре города. Люди все видят.

— Легенда работает, — уверенно сказала Семенова. — Все работы ведутся под видом строительства ливневой канализации и инспекции старых коммуникаций перед прокладкой метро. На объектах развешены таблички «Киевметрострой». Саперы работают в гражданском. Обращаются к друг другу не по Уставу, но… — она замялась.

— Что — но?

— Масштабы большие. И технику, бетон, трубы — все это нужно завозить ночью, что само по себе привлекает внимание. Я опасаюсь не столько обывателей, сколько… — она помолчала, подыскивая нужное слово, — возможных наблюдателей с другой стороны. Немецких дипломатов или их агентов, которые могут заинтересоваться, почему «Киевметрострой» ведет работы в районе государственных учреждений.

Она была права. Любая деятельность, даже самая засекреченная, оставляет след. Я вспомнил доклад Грибника о возобновившейся активности вражеской агентуры после моего якобы ареста.

Эти подземные ходы могли стать местом проведения тайных операций, проводимых советскими органами госбезопасности или смертельной ловушкой, если противник узнает о них и устроит засаду.

— Передам Суслову, чтобы усилил режим, — сказал я. — Вы тоже учтите, что все работы в черте города должны проводится только с 22:00 до 04:00. Грузовики должны быть исключительно гражданские. Часть работ можно замаскировать под ремонт подвалов жилых домов, расклеивая соответствующие объявления для жильцов. Ну это вас не касается, а вот то, что имеет отношение к вам, Галина Ермолаевна. Посоветуйтесь с товарищем Зайцевым и разработайте при его участии план минирования для каждого подземного хода, на случай, если придется его уничтожить, чтобы не оставить противнику. Это должно быть сделано в первую очередь.

Архитектор кивнула, делая пометки в своем блокноте. Мы еще обсудили с ней подробности обоих проектов. Потом я заметил, что ей не слишком хочется уходить. Пришлось вежливо, но решительно выставить, сославшись на неотложные дела.

Тем более, что они у меня действительно были. Из штаба округа вот-вот должны были доставить свежие депеши. Семенова ушла, обиженно стуча каблуками. И следом явился Грибник с новой порцией информации по шпионским делам.

Берлин. Кабинет начальника VI управления РСХА бригадефюрера СС Хайнца Йоста

Когда Отто Скорцени вошел в кабинет начальника VI управления РСХА, он заметил, что на стене висит новый портрет фюрера, а слева от сейфа — огромная карта Европы, испещренная разноцветными булавками.

А вот бронзовая фигурка Фридриха II Великого со столешницы убрана. Сам Йост, поблескивая глазками за стеклами очков, встретил обершарфюрера стоя. На лице у него застыло выражение глубочайшего неудовольствия.

— Вы опять пришли, чтобы предложите мне бездействие, обершарфюрер? — ломким, словно детским голосом осведомился начальник VI управления, выслушав его доклад. — После того, как мы получили столь явный сигнал об успехе?.. Фюрер ждет результатов операции «Обернутый кинжал». А вы говорите о «ловушке» и предлагаете затаиться.

Скорцени, стоял на вытяжку, только зубы сцепил. Похоже, этот надутый патефон запустил ту же пластинку.

— Я предлагаю осторожность, бригадефюрер, — ответил он, чувствуя, как его доводы разбиваются о стену чиновничьего высокомерия. — Русские не дураки. Их контрразведка…

— Их контрразведка, — перебил Йост, сняв очки и медленно протирая их платком, — только что получила сокрушительный удар. Они вынуждены были арестовать своего лучшего оперативного командующего. Это свидетельствует не об их силе, а об их панике. Они поверили в нашу дезинформацию и, в лучших традициях их кровавого НКВД, бросились резать свою же глотку. Ваша мнительность неуместна.

Обершарфюрер молчал, стискивая кулаки за спиной. Он знал этот тип кабинетного стратега, оценивающего живую, опасную работу по бумажкам. Начальник VI управления видел лишь удачный результат, но не хотел видеть внутренних пружин происходящего.

— Моя задача, бригадефюрер, — попытался он в последний раз достучаться до этого «патефона», — не просто получить сигнал, а добиться стратегического результата. Если это ловушка…

— Довольно! — Йост резко надел очки, и его взгляд стал остекленевшим, не терпящим возражений. — Ваш пессимизм ставит под угрозу всю операцию. Мы не можем позволить себе роскошь ждать, пока русские опомнятся и выпустят Жукова. Нет. Их паника это наш шанс. И нужно ее подкрепить.

Он подошел к сейфу, покрутил циферблат и достал тонкую папку с грифом «Только для высшего руководства».

— Ваши сомнения заставили меня искать альтернативное решение. Прямое и бесповоротное. Отыскать и активировать старый актив, не связанный с текущими задачами. Человека, который ненавидит Жукова лично.

Бригадефюрер положил папку на стол. На обложке была приклеена фотография, изображавшая холодное, аристократичное лицо с безупречно зачесанной челкой «под фюрера» и остекленевшим взглядом. Под фотографией значилось имя: «Эрлих фон Вирхов».

— Резидент «Вирсхафт», — скривился Скорцени. — Его сеть в Киеве была разгромлена русской контрразведкой. Он был отозван, разжалован, отправлен в отставку. Это битая карта.

— Именно поэтому он больше всего подходит, — усмехнулся Йост. — Его карьеру сломать невозможно. У него осталась только жажда мести. И он знает Киев, знает обстановку. Контрразведка русских вряд ли ожидает увидеть его в России, он и для них битая карта. Мы же предоставим ему все необходимые ресурсы. И поставим одну единственную задачу, а именно физическое устранение Жукова. Пока тот находится «под стражей» или сразу после его возможного, но уже бесславного возвращения.

Обершарфюрер ощутил ледяную волну ненависти. Это был идиотизм высшей пробы. Использовать неудачливого, сломленного агента для ликвидации человека, охраняемого всей мощью НКВД, да еще в ситуации полной неопределенности…

— Бригадефюрер, это же чистое самоубийство. Для Вирхова и для всей операции. Если он попадется…

— Если попадется, — холодно парировал тот, — он будет всего лишь обиженным отставником, действующим по личным мотивам. Никакой связи с управлением, с текущими операциями. Его действия дискредитируют не нас, а его самого и, в крайнем случае, Абвер, откуда он родом. Мы останемся чисты. А главное, фюрер об этом узнает в последнюю очередь, только в случае успеха. Это наша с вами инициатива по доведению начатого дела до логического конца. Вы поняли меня, обершарфюрер?

Собеседник начальника VI управления все понял. Йост, недовольный его осторожностью, решил перехватить инициативу и добиться ошеломляющего успеха в обход всех правил и санкций сверху. А в случае провала, свалить все на него, и на неудачника фон Вирхова.

— Слушайте мой приказ, обершарфюрер, — продолжил бригадефюрер, возвращаясь к своему креслу. — Вы готовите фон Вирхова, предоставляете ему канал связи, оружие, деньги, но в процесс выполнения задания вы не вмешиваетесь. Лишь наблюдаете. И следите, чтобы наши текущие агенты в Киеве не были задействованы. Это его личная вендетта.

Скорцени отчетливо щелкнул каблуками и коротко дернул головой, сверкнув лоснящимся шрамом. Человек, отмеченный вниманием самого фюрера, чувствовал, как ярость и профессиональное отвращение борются в нем с привычкой послушания.

— Будет выполнено, бригадефюрер, — процедил он сквозь зубы.

— Отлично. Приступайте. Фон Вирхов уже ждет вас в соседнем кабинете. И помните, обершарфюрер, в случае успеха, вся слава достанется нам, а не Абверу. В случае же провала… Полагаю, вы сами хорошо понимаете, на чьи плечи ляжет вся ответственность за подключение к операции скомпрометированного агента.

Обершарфюрер щелкнул каблуками, развернулся и покинул кабинет начальства. Перед тем, как перейти в соседний кабинет, он постоял стискивая виски ладонями. Идиоты. Самодовольные, трусливые идиоты, готовые ради сиюминутного триумфа угробить все.

Вирхов этот напыщенный аристократ теперь мог стать ходячей миной замедленного действия. Его появление в Киеве и неизбежное разоблачение может разрушить карьеру обершарфюрера Отто Скорцени на самом взлете. И мысль об этом была невыносима.

Пансионат для сотрудников НКВД. Октябрь 1940 года

Рабочий день я обычно заканчивал изучением сводок о проблемах. Нехватка, износ, отставание. Однако сегодняшний пакет, доставленный курьером из Москвы за личной подписью наркома Тимошенко, содержал материалы иного рода.

Я открыл ее, отодвинув в сторону карты укрепрайонов. Первые же страницы заставили меня забыть о накопившейся усталости. Итак, реактивные системы залпового огня. Описание их было сухим и сугубо техническим.

«Пусковая установка „БМ-13“ на шасси ЗИС-6 для 132-мм реактивных снарядов М-13». Будущая «Катюша», предназначенная для выпуска залпом 16 снарядов за 7-10 секунд. Дальность стрельбы до 8,5 километров.

Прилагались и фотографии. На одном снимке знакомые мне по прежней жизни длинные рельсовые направляющие, установленные на грузовике. На другом они же, но зачехленные брезентом. Представляю, как необычно это выглядит для моих нынешних современников.

Это вам не артиллерия в привычном смысле. Это оружие предназначенное для создания огненного шквала, для уничтожения вражеской техники, укреплений, транспортных узлов, для подавления переднего края обороны противника и его деморализации.

Сразу представил тихую лесную дорогу на рассвете, колонна грузовиков, похожих на лесовозы, и внезапный рев и сплошная стена огня и дыма там, где только что находились вражеские позиции. Потенциал оружия огромный. Перспектива ослепительная.

Вот только пока снарядов кот наплакал, расчеты не обучены, шасси не слишком надежное для бездорожья, а главное, секретность сохраняется до первого залпа. Оружие это можно использовать один раз, внезапно и сокрушительно.

А потом немцы сделают все, чтобы такие установки никогда больше не сделали второго залпа. Следовательно нужно научить расчеты быстро покидать место, откуда был произведен залп, чтобы не оказаться под угрозой захвата.

Та-ак… Теперь танки. О них были данные в отдельной папке. Любимые детища конструктора Кошкина «Т-34». Уже не новость, но теперь это не единичные экземпляры, а серийное производство. Наконец-то.

76-мм пушка, наклонная броня, дизельный двигатель поперечного расположения, широкие гусеницы, командирская башенка. Отличная машина для наших распутиц и равнин. Увы, все еще не без конструктивных недостатков, но уже годная для массового использования.

Таких машин нужно не десятки, а тысячи, и нужно было научить на них не просто ездить, а воевать сходу, переходя с марша в атаку, во взаимодействии с пехотой. А их пока капля в море устаревших хотя и неплохих «БТ» и «Т-26».

Второй красавец «КВ», он же «Климент Ворошилов», показавший себя при прорыве линии Маннергейма. Фотография внушает уважение. Тяжелый, угловатый, настоящий подвижной дот. 76-мм пушка. Пока. Позже обещали 152-мм гаубицу.

Превосходная броня, которую не должна брать ни одна немецкая пушка 1940–1941 годов. Одна беда, вес. Проклятие для мостов и тем более, временных переправ. Наша собственная военно-инженерная служба будет плакать, проклиная эту махину.

Уже не штучная, не экспериментальная машина. Серийное производство начато. И слава труду! Целая рота таких монстров, введенная в прорыв в нужный момент, могла бы в корне переломить ход боя.

Что у нас по авиации? «Ил-2». Тоже испытанный в Финляндии, с бронекорпусом, прикрывающим летчика и двигатель. «Летающий танк», предназначенный для уничтожения техники и живой силы на марше и в процессе развертывания.

Опять же идеальное оружие против танковых клиньев. Если оно будет летать. Вот только отзывы с испытаний не радуют. Тяжелая машина, маневренность слабая, без истребительного прикрытия это легкая добыча.

И опять же главная проблема в количестве. Мне нужна не эскадрилья, а целые полки и дивизии таких штурмовиков. Обученные экипажи. Неиссякаемый боекомплект бомб и реактивных снарядов.

Следующая крылатая машина «МиГ-1». Стремительный, высотный истребитель. По крайней мере, на бумаге, скорость выше, чем у любого известного «мессера». Вот только пилоты, те самые Кожедуб и Покрышкин, докладывали.

Машина строгая, на малых высотах и в горизонтальном маневре проигрывает, двигатель перегревается. Это был перехватчик, хищник для высот, а не для «собачьей свалки» у земли. Значит, нужна новая тактика. Заходить противнику не в лоб, а бить сверху, как сокол.

Я откинулся в кресле, дав глазам отдохнуть от мелкого шрифта и чертежей. Чувство было двойственным. С одной стороны реальная, осязаемая мощь страны, которую удалось, наконец, направить в нужное русло.

Эти образцы техники не уступали, а кое в чем и превосходили немецкие машины. На них была вся надежда. С другой стороны всего этого пока мало. Таких машин крылатых и наземных мне нужно сотни и тысячи. И пока такой роскоши я позволить себе не мог.

А если не мог, следовательно нужно рачительно распорядиться тем, что уже дает наша промышленность. Реактивные минометы нужно было спрятать, как драгоценность, и ударить ими в самый критический момент, там, где их использование посеет настоящую панику.

Танки следовало не просто распределить по частям, а создать из них ударные кулаки, обучить командиров корпусов массированно применять их, а не растрачивать поодиночке. И обязательно вместе с пехотой.

Штурмовики обязательно обеспечить истребительным прикрытием и научить взаимодействовать с наземными войсками, а не бросать их на убой. Пилотов истребительной авиации научить новой тактике, сломать старые привычки.

По сути мне нужно было создать армию нового типа из разрозненных элементов, которые сами по себе были лишь железом, в которое необходимо вдохнуть жизнь, волю, умение воевать. И времени на это, как всегда, не было.

Я снова взял карандаш и принялся набрасывать проект приказа о формировании первой отдельной экспериментальной батареи реактивных минометов. А следом и о создании учебного центра для экипажей «Т-34» и «КВ». И так далее.

И так увлекся я этой работой, что не сразу заметил небольшой конверт, который оказался под последним листом в последней папке. Взяв его в руки, я успел прочитать «Комкору Жукову, лично». Удивило, почему комкору, ведь я давно уже…

Додумать не успел, вдруг раздалось громкое шипение и из конвертика повалил белый дым. Отшвырнув его от себя, я вскочил и бросился к выходу из кабинета. Мне хватило сил всего лишь на несколько шагов…

Глава 3

Всего несколько шагов до двери. Я потянулся к массивной латунной ручке, когда колени вдруг стали ватными. Пол под ногами, казалось, накренился, уплыл куда-то в сторону. Я услышал хрип, но не смог понять, издал ли я его сам.

Перед глазами заплясали темные и светлые пятна. Шипение вещества, вырвавшегося из отброшенного конверта, превратилось в назойливый, все заполняющий звон в ушах. Сила покинула ноги мгновенно, и я обрушился, на паркет, ударившись плечом о косяк двери.

Удара не почувствовал. Только услышал глухой, отдаленный стук. Сознание гасло не сразу. Оно сужалось, как прожекторный луч, выхватывая обрывки. Пол, по которому расползается белый дым, свалившаяся на пол папки с данными по новым танкам…

Падая, я зацепил ногой стул и с него свалилась брезентовая сумка с противогазом. На последних проблесках сознания выдернул резиновую маску, натянул ее на голову. и только тогда позволил себе вдохнуть.

Все же на мгновение я, видать, свалился в обморок. Очнувшись, увидел сквозь окуляры противогазной маски яркий свет лампы из-под абажура и белый порошок, оставшийся от газа, который расползся по комнате.

Паралич охвативший мышцы, но не остановивший сердца, постепенно проходил. Голова работала. Черт, неужели нервно-паралитический… Отравить хотели, сволочи… Кто это сделал? Конверт был в пакете из Москвы, доставленном официальным курьером.

Он прошел все проверки… «Комкору Жукову». Прежнее звание. Не ошибка. Это был сигнал. Кому? Кому-то внутри самой системы доставки секретных документов или кому-то из охраны пансионата?..

Сотрудник канцелярии штаба, имевший доступ к почте перед тем, как она легла ко мне на стол? Или, хуже… Человек в Москве, в самом аппарате Наркомата… Как же они меня достали, эти интриганы… Все им неймется…

Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял капитан Валерьев, исполнявший обязанности начштаба во время моего добровольного заточения. За его спиной мелькнуло лицо моего нового постоянного ординарца, сержанта Сироткина.

— Товарищ командующий! — крикнул тот и кинулся было ко мне.

— Назад! — промычал я. — Газ!

Они не испугались. кинулись ко мне, выволокли в коридор.

— Тревога! — выкрикнул капитан. — Надеть противогазы! Санитары!

По коридору уже мчалась пара парней в противогазах и с носилками. Все-таки охрана в пансионате работала четко. Меня отнесли в изолятор, сняли маску. Врач внимательно прослушал меня стетоскопом.

— Повреждений кожи и слизистой не наблюдается, — сказал он. — Хрипов тоже не слышу. И все-таки я бы рекомендовал полное обследование в госпитале.

— Благодарю, товарищ врач, — сказал я, садясь на кушетке. — Вызовите сюда начальника особого оперативного отдела.

Проворчав что-то, доктор вышел. И тут же ворвался Грибник. Видать, караулил за дверью.

— Живы, Георгий Константинович! — выдохнул он.

— Вроде того, — сказал я. — Хотя доктор рекомендует провести полное обследование в госпитале.

— Мы немедленно доставим вас туда, товарищ командующий. Инкогнито, разумеется. Ну и проведем расследование.

— Я в порядке… А насчет, доставим, идея правильная. Возвращаемся в Киев. С соблюдением всех предосторожностей. Кстати, товарищ майор госбезопасности, что там у вас по делу о моем «аресте»?

— Судя по сегодняшней попытке вас отравить, Георгий Константинович, Абвер или СД в «арест» уже не верят, но все еще не отказались от идеи вашего устранения.

— Возможно, — кивнул я. — Если сегодняшнее покушение дело рук немцев. А если — «своих»?

— Это хуже, — задумчиво пробормотал Грибник. — Здесь нужны экстраординарные меры… А что если?..

— Устроить мои торжественные похороны? — догадался я, куда он клонит.

— Было бы неплохо, — согласился начальник ООО, — но слишком сложно в плане прикрытия. Может быть, имитация психического заболевания?

Я отклонился на кушетке, все еще чувствуя слабость в мышцах, но разум работал с кристальной ясностью.

— Безумие — это тупик, — сказал я. — Враги, кем бы они ни были, не поверят. А если и поверят, то вряд ли они просто вычеркнут меня из списка угроз. Нужно, чтобы они считали меня опасным, но ограниченным в возможностях. Чтобы агентура врага и враги внутренние немного успокоились бы, но оставались в напряжении.

Майор нахмурился:

— Что именно вы предлагаете?

— Представить дело так, что отравление имело серьезные последствия, но не психические, а физические. — Я поднял руку, заметно дав ей дрогнуть. — Частичный паралич нервной системы, или что будет выглядеть убедительнее, проблемы с сердцем. Неизлечимая стенокардия, усугубленная ядом. Генерал армии, который не может пробежать и ста метров, не может подняться на третий этаж без одышки, но остающийся в своем уме и по-прежнему опасен. Он больше не может лично объезжать войска, проводить многочасовые учения в поле, вести за собой в атаку. Он прикован к кабинету, к телефону, к картам. Он половина себя прежнего. Стратег, но не тактик. Мозг, но не кулак.

В глазах Грибника появилось понимание.

— Интересная идея, — сказал он. — Это заставит их пересмотреть свои оценки вашей эффективности, но не отбросить их. Они будут считать, что вы управляете округом из кресла, через начштаба Ватутина и других командиров. Вражеская агентура, чья бы она ни была, получит команду не торопиться, ведь непосредственная угроза в лице прежнего Жукова миновала. Там начнут гадать, насколько вы эффективны в таком состоянии? Не ослабит ли это КОВО? Не стоит ли им, наоборот, ускорить осуществление своих планов, пока вы не восстановились или пока Наркомат не прислал вам полноценную замену? Это вызовет разброд в их рядах.

— Именно, — кивнул я. — И это даст нам время. Я буду работать, но делать это буду в основном в своем кабинете, под «строгим присмотром врача». Начните немедленно. Официальное медицинское заключение о тяжелом состоянии здоровья после покушения. А потом мы организуем мое появление на совещании. Там я буду бледным, с палочкой, экономящим силы. Нужно создать утечку о том, что врачи запретили мне любые поездки и нагрузки. Что я руковожу только самыми важными, стратегическими вопросами. Всю текучку, все перемещения, все контакты с войсками взял на себя Ватутин.

***

Через пару дней я появился на коротком совещании в штабе. Вошел, опираясь на палку, двигался медленно, лицо было нездорово бледным, в чем помог грим. Говорил я нарочито тихо, с паузами, часто прикладывал руку к груди.

Я видел, как замирают командиры, глядя на меня с плохо скрываемым сочувствием. Сироткин, которого я взял себе в адъютанты, суетливо пододвинул мне кресло. Ватутин, введенный в курс дела, взял на себя ведение совещания.

Он лишь изредка тихо что-то уточнял у меня. Мне, как сердечнику в прошлой жизни, не трудно было сыграть инвалида. Через час после совещания по штабу уже ползли шепотки, дескать, командующего едва не угробили, сволочи, еле ходит.

Официальное заключение врачебной комиссии, за подписью нескольких авторитетных профессоров, гласило: «Токсическая миокардиодистрофия, тяжелая форма. Полный запрет на физические нагрузки, стрессы, длительную работу. Рекомендовано санаторно-курортное лечение с ограничением служебной деятельности».

После обследования и показушного совещания, я вернулся в тот же загородный пансионат НКВД, снова превратив его в свой штаб. Сюда привозили карты, сводки, чертежи «Фундамента». Я работал по 12 часов в сутки, но делал это один, «оставаясь в полном покое».

Все приказы и директивы шли через начальника штаба, как будто от его имени, но с моими визами. Для внешнего мира Ватутин был действующим командующим КОВО, а я его тяжело больным, но уважаемым консультантом.

Через Грибника мы «подбросили» информацию человеку, который как нам было известно, переправит ее в Абвер, мол, Жуков подавлен, смирился с ролью кабинетного стратега, но его анализ по-прежнему точен, а воля не сломлена.

Как мы и предполагали, реакция была двойственной. Радиоперехват выявил две линии в сообщениях из Берлина. Первая, видимо, исходила от аналитиков Абвера. Я не без удовольствия прочел расшифровку:

«Физическая нейтрализация достигнута. Оперативная активность объекта снижена до минимума. Прямая угроза купирована».

Вторая, более тревожная, стала плодом раздумий, надо думать, штабных голов вермахта:

«Потеря для русской армии военачальника уровня Жукова для нас лишь тактический выигрыш, но его стратегический ум по-прежнему в игре. Необходимо ускорить подготовку, пока русские не оправились от потери и не нашли полноценную замену».

Вражеский агент в штабе, за которым уже велось наблюдение, резко снизил активность. Зато активизировались другие попытки получить информацию о реальном состоянии дел в округе, о том, кто фактически принимает решения. Это и была наша цель.

Мы подготовили для них «лакомый кусок». Через подставного «недовольного интенданта Зайцева», то есть агента Грибника, была слита информация о якобы «стратегических разногласиях» двух военачальников.

А точнее, между мною, якобы сторонником жесткой обороны на старой границе, и Ватутиным, как будто бы сторонником рискованных контрударов в районе новой. Легенда гласила, что это противоречие парализует штаб, создает неразбериху в планировании.

Расчет был прост. Противник, стремясь усугубить этот «раскол» и окончательно дезорганизовать управление КОВО, попытается выйти на контакт с кем-нибудь из нас. И, наверняка, выберет для этого, «ослабленного и изолированного» Жукова.

Ловушка была готова. Я, «тяжело больной стратег», сидел в своем кабинете, напоминавшем палату, ожидая, когда через моего «недовольного интенданта» ко мне попробуют выйти с предложением, от которого я «не смогу отказаться».

***

Однако то, что произошло дальше, показало, что противник способен на куда более сложные многоходовки, чем мы предполагали. Дверь открыл не Зайцев. Вошел сам Грибник, хотя я совсем не ждал его появления.

— Георгий Константинович. Контакт состоялся. Вам поступило предложение, я бы сказал, нестандартное.

— Любопытно.

— Вас хочет осмотреть немецкий врач-антифашист товарищ Вольф.

— И что это за товарищ Вольф? — спросил я.

— Зайцев видел этого «немецкого антифашиста доктора Вольфа», и уверяет, что внешне тот очень напоминает бывшего резидента Абвера Эрлиха фон Вирхова.

Та-ак… Бывший резидент, чью шпионскую сеть мы разгромили. Человек, который должен был меня ненавидеть. Видимо тот, кто снова заслал его, решил эту ненависть использовать. Чувствуется рука СД. Кто у них там сейчас главный? Кажется, Йост.

— Они хотят меня завербовать, — сказал я. — Превратить якобы сломленного, больного, обиженного генерала армии в своего агента. Предложат стать ни больше, ни меньше, спасителем России от «бездарного советского руководства», который в обмен на сотрудничество получит лечение у лучших немецких врачей и почетное место в «Новой Европе».

Грибник мрачно кивнул:

— Риск с их стороны запредельный, но и потенциальная выгода — тоже. Если бы вы и вправду были тем, за кого мы вас выдаем, это был бы гениальный ход. Жду вашего решения!

Я прокручивал в голове варианты. Поступившее предложение все меняло. Мы готовились к тому, чтобы перевербовать вражеского агента для того, чтобы начать игру с разведкой противника. А они вышли к нам, можно сказать со встречным предложением.

— Соглашаемся, — сказал я твердо. — Пусть приходит. Поговорим с глазу на глаз. Только я и Вирхов. Легенда вполне подходящая, я больной, а он доктор. Вы подготовите помещение. Каждое слово должно быть записано.

— Получается, ловушка в ловушке, — кивнул начальник ООО. — Слишком опасно. Он может быть террористом-смертником.

— Не думаю, что немецкая разведка послала Вирхова меня убить. Его послали договориться. Это наш шанс. Мы выйдем на сотрудника Абвера, либо СД, который настолько восстановил доверие собственного руководства, что его опять заслали к нам. И если вербовка пройдет успешно, мы сможем начать накачивать Берлин такой дезинформацией, которая заставит Гитлера усомниться в осуществимости его планов.

— Хорошо, товарищ командующий, — кивнул начальник ООО. — Я организую прослушку и наблюдение. И группу захвата в соседней комнате. Малейший намек на угрозу…

— И вы врываетесь, — продолжил я. — Только по моему сигналу или при явной угрозе. Мне нужно вытянуть из него максимум. Не только оперативные детали. Мне нужно понять, как думает его начальство. Какие у него полномочия? Где слабое место в этой новой структуре, которую они начали выстраивать?

— Вас понял, товарищ командующий, — сказал Грибник. — Только с вашего позволения, прослушку и запись буду вести лично я.

***

Встреча была назначена на глубокую ночь. Кабинет подготовили соответственно. Приглушенный свет, лекарства на тумбочке, я — в халате, бледный, с теплым пледом на коленях. Все должно было работать на образ тяжело больного генерала армии.

Ровно в назначенный час дверь бесшумно открылась. В проеме стоял, судя по описанию, Эрлих фон Вирхов, который уже не выглядел тем писанным красавчиком, который вербовал Мимозу и актера Левченко. Оружия при нем не было. Его обыскали до нитки на входе.

— Здравствуйте, товарищ генерал армии, — тихо сказал он на безупречном русском, слегка склонив голову. — Благодарю, что согласились принять меня.

— Садитесь, доктор Вольф, — ответил я, жестом указав на стул. — Говорите. У меня, как вы видите, не так много сил.

Он сел, сложив руки на коленях. Не похоже, что этот «доктор Вольф» уверен в успехе, он больше был похож на разоблаченного агента, чем на вербовщика иностранной резидентуры. Впрочем, он и был разоблаченным агентом.

— Я пришел не как враг, — начал он, избегая прямого взгляда. — Я пришел как человек, который оказался в тупике. Как и вы, если верить слухам.

— Слухи преувеличены, — сухо парировал я, и рука моя, лежавшая поверх пледом, слегка дрогнула. — Я болен. Меня перевели почти на постельный режим, но и только.

— Болезнь можно вылечить. Забвение — преодолеть, — заговорил фон Вирхов и в его голосе зазвучали нотки нордического превосходства, правда, не слишком уверенные. — На Западе есть хорошие клиники… Есть люди, которые ценят ум и волю человека, даже если он временно… стал жертвой обстоятельств.

Я сделал вид, что с интересом вглядываюсь в его лицо.

— Вы говорите, не как врач, герр Вольф, — произнес я с усмешкой, — скорее, как агент вражеской разведки.

Он попытался выразить обиженное недоумение, но я не дал ему разыграть оскорбленную невинность.

— А может, не Вольф, а фон Вирхов?

И тут нервы вербовщика не выдержали. Он вскочил, шаря по карману, где и не могло оказаться оружия, но замер, когда увидел ТТ в моей не дрожащей руке.

— Сядьте! — приказал я. — Вы в очередной раз провалили свое задание, красавчик Эрлих. Лучше поведайте, кто эти «люди», которые вдруг так озаботились моим здоровьем? Те же, кто отправил вас на верную гибель в прошлый раз?

Он вздрогнул, как от удара. Мои слова попали в цель. Опустился. Пробормотал обреченно:

— Прошлый раз… было все иначе. Другое руководство, другие задачи. — Он замялся, и в этой паузе я различил не актерскую игру, а подлинную горечь. — Абвер и VI управление… Они грызутся между собой, как псы. Одни считают меня виновным в провале, другие… видят лишь отработанный материал.

— Отработанный материал, — медленно повторил я. — Вот кто вы теперь. И вот кем они хотят сделать меня. Отработанным материалом. Вы пришли завербовать «отработанный материал» для другого «отработанного материала» из гестапо? Это смешно.

— Не гестапо! — выкрикнул фон Вирхов, резко подняв голову, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который, видимо, когда-то делал его хорошим оперативником. — И не Абвер в старом понимании. Это… особая команда. Личная инициатива. Они действуют в обход своих же. Йост, начальник внешней разведки СД, приказал меня найти, чтобы ликвидировать вас. Просто и примитивно. Однако человек, который готовил меня, понял, что это не рационально. Он увидел большой потенциал в нашем сотрудничестве с вами.

Теперь интересно стало по-настоящему. Враги грызутся между собой, следовательно этим можно воспользоваться.

— Какой человек? — спросил я, делая вид, что поправляю одеяло.

— Обершарфюрер СС. Отто Скорцени. Он из аппарата СД, но он… не похож на них. Он мыслит как солдат, а не как чиновник. Он сказал, что убийство такого командира, как вы, тем более больного, создаст из вас образ мученика. А вот дискредитация, вербовка… это оружие тоньше и страшнее. Он нарушил прямой приказ Йоста, чтобы попробовать этот вариант. Меня он рассматривает не как исполнителя, а как… приманку и разменную монету. Если я провалюсь — виноват буду я, отставник-неудачник. Если сорвусь и убью вас — виноват буду я. Если же вербовка удастся… Вся слава достанется ему.

Он выложил это с такой откровенной, обжигающей ненавистью не ко мне, а к своим хозяевам, что в этом нельзя было усомниться. Вот она, та самая трещина, которая во время войны будет становиться все шире.

Я откинулся на спинку кресла, изобразив крайнюю усталость.

— И вы, зная, что вы расходный материал, все равно пришли. Значит, вам уже нечего терять. Или… вы надеетесь на что-то другое.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В нем шла борьба.

— Мне предложили сделку. Если я завербую вас, мне вернут положение, чины, может, даже направят на работу в западном направлении. Если нет, то моя семья в Германии останется в заложниках. Только я не дурак. Мне известно, как работают эти «сделки». Даже в случае успеха, я знаю слишком много. Я живой свидетель того, что Скорцени действует в обход Йоста. В лучшем случае меня ждет концлагерь, а в худшем…

Фон Вирхов махнул рукой. Наступила тишина. В ней зрел его внутренний перелом. Я дал ему время.

— Вы говорите правду, — наконец тихо сказал я. — Вы — пешка. И я в их глазах — пешка, которую можно передвинуть, но у пешек, барон, есть одно свойство. Дойдя до края доски, они могут превратиться в любую фигуру. Даже в ферзя.

Он насторожился.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю вам не сделку с палачами, которые вас же и предали. Я предлагаю вам реальный шанс, если не стать ферзем, то хотя бы выжить. И спасти тех, кого вы оставили в Рейхе. Это станет возможным, если будете действовать не как резидент, которого списали, а как разведчик, который переиграл всех.

— Переиграл? — переспросил барон. — Каким образом, если я в ваших руках?

— В моих, но именно потому вы сможете выйти отсюда свободным, и вернуться к Скорцени с сообщением, что вербовка удалась. Что я сломлен, зол на свое начальство, и что я согласен на осторожный, минимальный контакт. Что мне нужно доказательство серьезности намерений герра Скорцени. Например, точные, но не критичные данные о сроках переброски новых немецких дивизий в Польшу. Что-то, что я могу проверить через свою разведку и убедиться в точности этих сведений.

Он смотрел на меня, не веря своим ушам.

— Вы хотите, чтобы я… стал двойным агентом? Работал на вас?

— Я хочу, чтобы вы работали на себя. На свое выживание. Вы будете передавать им от меня ту информацию, которую я вам дам. И получать от них то, что мне нужно. А я, в свою очередь, гарантирую вам и вашей семье жизнь. Не сегодня, но когда это станет возможным. И дам вам то, чего у вас больше нет, уважение, относясь к вам не как к неудачнику, а как к профессионалу, который сумел провернуть сложнейшую операцию.

Я видел, как в его глазах бледный отблеск надежды боролся с годами выучки и страха. Фон Вирхов мнил себя профессионалом, который служит своей стране, но семья, унижение, предательство со стороны своих, это были сильные аргументы.

— А если Скорцени заподозрит? Он не дурак.

— Тогда вы скажете ему правду. Почти правду. Что я вас перевербовал. Что вы теперь работаете на советскую разведку. И что единственный способ сохранить вам жизнь и продолжить игру — это сделать то же самое, что я предлагаю. Только с его стороны. Он нарушил приказ. Ему тоже есть что терять. Возможно, он увидит выгоду в том, чтобы иметь свой, секретный канал, о котором не знает Берлин. Канал, через который он сможет получать «блестящие результаты» и укреплять свое положение.

Это был риск. Колоссальный. Однако игра стоила свеч. Мы выходили не на мелкого связного, а на целую спецоперацию противника, и поворачивали ее острие против ее же организаторов.

Вирхов долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Я… согласен. У меня нет выбора, но я буду делать это только ради семьи. И я буду передавать вам все, что узнаю. Все.

— Этого пока достаточно, — сказал я. — Вскоре вы уйдете отсюда. А теперь давайте обсудим детали вашего первого «успешного» доклада Скорцени.

— Только, если вы позволите себя осмотреть, товарищ Жуков, — сказал он и вдруг схватил меня за руку.

Глава 4

— Вы заигрались, Вирхов, — хмыкнул я, легко вынимая из его жестких пальцев свое запястье. — Никак не выйдете из образа доктора Вольфа?

— Простите, товарищ Жуков, но по образованию я врач, а обершарфюреру нужны доказательства того, что вы действительно больны.

— Зарубите себе на носу, Вирхов, — сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово вошло ему ему в башку, словно гвоздь. — Не Скорцени мне ставит условия, а я ему. И первое мое условие, либо ваш босс принимает правила игры, либо он идет к своему нацистскому черту. Вместе с вами. Вам понятно?

Фон Вирхов обреченно кивнул.

— Второе условие, — продолжал я. — Вы доложите Скорцени не то, что он хочет услышать, а то, что скажу я. И вы сообщите, что я, хоть и болен, но не сломлен, и более того, очень зол. Что для меня контакт с ним, это возможность повысить свое влияние. И третье мое условие это информация. Конкретная, проверяемая, и свежая. Если ваш босс согласен на эти условия, мы работаем. Нет. Пусть пеняет на себя. Я сумею передать начальнику VI управления РСХА о том, что обершарфюрер Отто Скорцени работает на русскую разведку.

По лицу фон Вирхова было видно, что он угодил в ловушку, в которую думал заманить меня. Выбор у него был небогатый. Если он откажется работать на нас, будет арестован. Если согласится для виду, но не даст явного результата, Скорцени его ликвидирует сам.

— Но… он не поверит без доказательств того, что мой контакт с вами состоялся, — пролепетал, загнанный в угол шпион. — Нужно предоставить обершарфюреру надежные свидетельства и документы.

— Лучшим свидетельством послужит то, что вас выпустят из СССР, — отрезал я. — Иного я вам предложить не могу. Выбирайте!

— Мне выбирать нечего, — ответил шпион. — Я ваш с потрохами.

— Превосходно. Вы сообщите Скорцени, что в пылу гнева я проговорился. Будто бы сорвалось с языка: «Вы думаете, я не знаю о сосредоточении вашей 9-й танковой дивизии под Седльце? Вы думаете, мы не видим, как вы расширяете аэродромы в Радоме?» Это ваш козырь. Эта информация точна, но не критична. Ее легко проверить, и она подтвердит, что контакт был, и что я выболтал нечто ценное, находясь в состоянии аффекта. Этого Скорцени хватит. А потом вы скажете, что в конце я все же остыл и сказал: «Принесите мне расписание железнодорожных перевозок из Кракова за прошлый месяц. Тогда, может быть, я решу, есть ли смысл разговаривать дальше».

Я видел, что фон Вирхов меня понял. Ведь я предложил ему сделать гораздо более сильный и изощренный ход, чем он мог бы добиться в результате мелкой провокации, схватив меня за руку, чтобы проверить, насколько я действительно слаб.

— И все же, что мне доложить по поводу состояния вашего здоровья?..

— Через час у меня будет самый настоящий, документально подтвержденный врачами «гипертонический криз». Со всеми вытекающими. Стресс от встречи с врагом, понимаете? Естественная реакция. Моя собственная, а не инсценированная вами.

Вирхов глубоко вздохнул и кивнул.

— Скорцени примет это, — сказал он. — Такой подход… он оценит. Это даже лучше, чем слепая покорность.

— Конечно оценит, — сказал я. — Потому что он, как и я, солдат. И понимает язык силы и контроля. Теперь идите. С вами теперь будет работать сотрудник, который представится вам, как Грибник. Вам ясно, «герр Вольф»?

— Ясно, товарищ генерал армии, — отчеканил он, поднимаясь и щелкая каблуками щегольских туфель.

Когда он ушел, я вызвал Грибника и врача, отдав распоряжения насчет «криза». Ловушка захлопнулась. Осталось удостовериться, что ее главная жертва обершарфюрер Скорцени, любимчик Гитлера, действительно станет работать на нас.

Покуда начальник особого оперативного отдела раскручивал фон Вирхова, он же «доктор Вольф», до нужного нам состояния, я составил документ, который должен был обратить внимание руководства страны на нужные в преддверии большой войны моменты.

«Сводный доклад по предложениям по техническому перевооружению и снабжению РККА

1. Инженерное имущество и средства маскировки

Арматурный жгут НИИСИ РККА. Требуется срочная доработка. Замена стальных скрепляющих элементов на бакелит, армированный проволокой, для устранения налегания и соскальзывания с ткани на морозе. Обшивка наружного слоя брилентом и пропитка всего тканевого пакета вощиной для повышения долговечности и маскировочных свойств.

Транспортировка. Оснастить рюкзаки РПС дополнительными кормашками слева и справа для укладки по одному такому жгуту вместе с ИПП (индивидуальным перевязочным пакетом).

2. Медицинское обеспечение (противошоковые наборы и средства)

Развитие системы. Опираться на довоенные наработки Института переливания крови (с 1926 г.) по физрастворам (от ампул 5-20 мл до флаконов 0.5-1 л) для компенсации кровопотерь.

Инструментарий. Внедрить многоразовый карпульный шприц НИИСИ для инъекций. Лекарства в специальных кассетных ампулах со встроенным поршнем. Замена иглы — и готово к применению.

Примерный состав полкового/батальонного противошокового набора:

1. Указанный карпульный шприц в металлическом футляре с 2-3 сменными иглами.

2. Обезболивающее. Ампулы с морфином (1%) — 4-6 шт.

3. Стимуляторы. Ампулы с кофеином — 4 шт.; ампулы с камфорой — 4 шт. (для нейтрализации угнетения дыхания от морфина).

4. Для инфузий. Флаконы с физраствором (200-400 мл) или стерильная пипетка для подкожного введения.

5. Противовоспалительные и обеззараживающие средства. Сульфаниламидный порошок (стрептоцид, «Пронотозил») в стерильных пакетиках (производство с 1935 г.); Йодная настойка; Карболовая кислота в марлевых «карандашах».

6. Сыворотка. Ампулы с противостолбнячной сывороткой (1-2 дозы, производство Института им. Тарасовича).

7. Перевязочные материалы. Стерильный бинт, вата.

8. Инструкция на плотной бумаге.

3. Средства индивидуальной бронезащиты

Эволюция и массовизация:

Бронежилет из стального нагрудника и жилета из многослойной ткани. Сложен в производстве.

Предложение для массового внедрения. Упрощенный стальной нагрудник. Изготовление из цементированной стали марок И-1 или 36Х2Н2М. Толщина цементации 0.3-0.5 мм с последующей закалкой.

Конфигурации:

Базовая (пехотинец). Передняя и задняя грудные пластины с 3-см войлочной подкладкой (валики) для снижения забойного действия. Вес ~2 кг. Защита: от осколков, пули 9 мм с 30 м.

Штурмовая (сапер, разведчик). Полный комплект с паховой защитой. Вес 4-5 кг. Возможность ношения поверх ватника зимой без подкладки.

4. Минометное и пехотное вооружение

Ротный 50-мм миномет РМ-50 и его боеприпасы:

Проблема. Низкая эффективность штатных мин (чугун/сталь, 100-120 г тротила, дальность до 800 м).

Решение. Срочная разработка и внедрение улучшенных мин из бесшовных труб (толщина стенки 2.5 мм):

1. Основная мина (~730 г): С готовыми поражающими элементами (навитая/рубленая проволока), 200-240 г тротила. Дальность до 1200 м.

2. Легкая мина (500-600 г): Для контрбатарейной борьбы, с 8-перьевым оперением и увеличенным вышибным зарядом. Дальность 1500-1900 м.

Легкие гранатометы:

1. 37-мм ручной гранатомет на базе РМ-50: Переломная конструкция, стволы из списанных 37-мм пушек. Использование оперенных гранат (по типу японского «Тип 3»). Высокая кучность для горных, пограничных частей и ВДВ. Оснащение бандольерами для переноски боеприпасов.

2. Возобновление производства динамо-реактивного ружья Петропавловского (аналог «Panzerschreck»): 300 шт. уже произведено до 1933 г. Ключевое средство для борьбы с бронетехникой на уровне взвода.

Тяжелые минометы: Ускорить доводку и принятие на вооружение 160-мм и 205-мм минометов («похоронный колокол»). Прототипы существуют с 1938 г. В качестве тягачей использовать требующие капитального ремонта Т-26 и БТ-5 (в наличии ~4000 ед.).

5. Бронетехника и машины обеспечения

Танки:

Т-34. Главная проблема — подвеска Кристи, не позволяющая существенно наращивать броню без потери внутреннего объема. Необходимо форсировать переход на торсионную подвеску и трехместную башню (проект Т-34М/Т-43). Как временная мера — усиление бронирования лобовой проекции.

Альтернатива. Рассмотреть усиление и массовую радиофикацию Т-28 с установкой двигателя В-2.

Машины обеспечения на базе ремонтного фонда:

Бронированные ремонтно-эвакуационные машины (БРЭМ): На базе шасси Т-26 (~400 ед.) и Т-28 (~150 ед.). Оснащение кранами, лебедками, инструментом. Эффект равнозначен увеличению выпуска новых танков на 30-40% за счет восстановления подбитых.

Передвижные командные/наблюдательные пункты: Развитие опыта завода № 37 (1934 г.) по созданию БНП на базе Т-26. Оснащение: радиостанции, перископы, средства связи, зенитные пулеметы (Максим на лафете Калашникова).

Бронетранспортер. Для массового производства использовать максимально упрощенное шасси, например, «Малый Т-34» или иное, с возможностью сборки в полукустарных условиях. Добавление одной тележки для увеличения десантного отделения.

6. Связь

Тактические радиостанции. Наладить массовый выпуск портативных УКВ-радиостанций на отечественных радиолампах (2П-1, 2К-2, 6П6С и др.).

Пример схемы «наладонной» рации. Регенеративный приемник на 1-2 лампах (2К-2, 2Ж-2), передатчик на 1-2 лампах (2П-9, 6П6С). Питание анодное от батареи БАС-80 (80 В), накал от аккумуляторов 2В или элементов 3С.

7. Стрелковое вооружение

Принцип оснащения:

Пограничные войска, сержанты, командиры отделений/взводов. Самозарядные винтовки СВТ-40. Автоматические винтовки АВС-36 и АВТ-40 — только для специальных подразделений и разведки.

Мобилизационная пехота. Основная масса — магазинные винтовки обр. 1891/30 г. Командиры — самозарядные.

8. Прочие усовершенствования

Тыл и ремонт. Развитие сети подвижных авторемонтных мастерских «Модель А/Б» на базе ЗИС-5 и легких ремонтных машин.

Бытовое обеспечение. Внедрение полевых кухонь нового образца (ППК-50, КП-42, ОКП-150) на шасси грузовиков ГАЗ-ММ.

Предложенный комплекс мер направлен на «точечную» модернизацию РККА в сжатые сроки. Акцент делается не на революционные, но отсутствующие образцы, а на доводку, упрощение и массовизацию уже существующих или опробованных в опытных партиях разработок. Ключевые принципы, повышение выживаемости пехоты (бронезащита, медицина), рост огневой мощи на батальонном уровне (минометы, гранатометы), увеличение ресурса бронетехники (ремонтные средства) и улучшение управляемости (связь). Реализация даже части этих предложений способна существенно повысить устойчивость войск в оборонительных операциях начального периода войны».

Токио. Район Сибуя. Поздний вечер, ноябрь 1940 года

Квартира Юсио Танаки, сотрудника отдела внутренней безопасности Кэмпэйтай по документам «капитана Ватанабэ», была образцом аскетизма. Ничего лишнего, татами, низкий столик, походная ширма, стопка военных справочников на полке.

Танака не спал. Перед ним на столике лежал десяток фотографических отпечатков, разложенных в образцовом порядке, хотя изображения на них не укладывались в сознании человека, воспитанного в представлении о небесной гармонии.

Груды тел у древней городской стены, застывшие в гримасе ужаса лица, солдаты в японской форме, но творящее то, что не имело ничего общего с кодексом «бусидо». Они убивали не вражеских солдат, а безоружных мирных жителей.

Юсио Танака, под личиной сотрудника Кэмпэйтай, извлек эти снимки из сейфа одного из штабов экспедиционных сил в Китае, куда был допущен для «проверки лояльности персонала». Разумеется, оригиналы остались на месте.

Переснять их удалось с помощью браслета с крошечным фотообъективом и микропленкой, изготовленного одним из молодых инженеров, влившимся в растущие ряды «Красной Хризантемы».

А потом снимки были проявлены, долгими ночами, в фотолаборатории, оборудованной в чулане квартиры фотографа, такого же молчаливого участника их мирного заговора. Проявитель, закрепитель, вода для промывки, сделали правду безжалостно зримой

«Красная Хризантема», созданная Танакой и его дядей генерал-майором Катаямой после Халхин-Гола, перестала быть философским кружком. Кроме профессора Итиро Като, нескольких студентов и молодых специалистов, в нее теперь входили и военные.

С «Акаи Кику» сотрудничали интендант, чиновник военного министерства, два ротных командира в запасе, в любой момент готовые применить свои навыки, связи и боевой опыт во благо новой, мирной Японии. И фотографии Нанкинской рези лишь укрепили их решимость.

Отпечатки, сделанные в нескольких экземплярах, были упакованы в толстые конверты из плотной бумаги. На них не было обратного адреса, только короткие, отпечатанные на пишущей машинке фразы на чистейшем литературном японском:

«Это ли лицо нашей славы?», «Императору должно знать это», «Во имя истинной Японии, остановите безумие».

Танака понимал, что каждый конверт, отправленный в редакцию «Асахи» или «Майнити», в дом либерального депутата или прямо в канцелярию премьер-министра, станет в случае провала его смертным приговором.

Кэмпэйтай, в котором он служил, не знал пощады к предателям, но Танака уже не считал себя таковым. Он считал себя врачом, пытающимся выжечь раковую опухоль лжи, выросшую на теле нации Страны Восходящего Солнца.

На следующее утро он, безупречный служака «капитан Ватанабэ», вышел из дома и совершил долгую, бесцельную на первый взгляд поездку по Токио. Конверты один за другим исчезали в разных почтовых ящиках в отдаленных районах.

Последний, самый важный, с пометкой «Лично. Совершенно секретно», был передан через доверенного курьера, а именно, старого слугу семьи Катаяма, для передачи в свиту принца Коноэ.

Через три дня по Токио поползли слухи, тревожные как подземные толчки. В редакциях ведущих газет царила паника. Там понимали, что публиковать такое, означает, навлечь гнев контрразведки.

Не публиковать, зная об этом, значит, потерять часть подписчиков. В кабинетах политиков шепотом велись тайные дискуссии. Желтые лица их участников были пепельно-серыми от ужаса за свои шкуры.

На Императорской площади несколько студентов устроили молчаливую акцию, развернув самодельные плакаты с одним иероглифом: «Стыд». Полиция быстро разогнала сборище, но многие прохожие успели заметить манифестацию.

Военное министерство и Кэмпэйтай впали в ярость. Был отдан приказ о немедленном начале расследования высшей степени секретности. Подозрение пало на коммунистов, на китайских шпионов, на американских агентов.

Идея, что это работа своих же, в том числе и офицеров Императорской армии, казалась настолько кощунственной, что ее даже не рассматривали в первые дни. Это дало «Красной Хризантеме» драгоценное время.

В тот же вечер, на тайной встрече в загородном храме, генерал-майор Катаяма, глядя на Танаку, сказал всего одну фразу:

— Теперь пути назад нет. Мы объявили войну войне. Или она уничтожит нас, или мы, показав нации ее отражение в окровавленном зеркале, заставим ее очнуться.

Танака молча кивнул. Его мысли были уже далеко, у границ Монголии, где он впервые увидел не врага, а такого же солдата, и где понял, что настоящий враг это безумие, пожирающее его страну изнутри.

Добытые им фотографии были не просто разведданными для русских, хотя копии уже лежали в сейфе военного атташе СССР, становясь самым весомым аргументом в тайных переговорах.

Это было оружие в другой, духовной битве. Битве за душу Японии, исход которой мог на год, на два, а может и навсегда, отвести ее армии от границ Советского Союза, дав тому драгоценную возможность сконцентрировать всю ярость на одном, западном направлении.

Киев. Штаб КОВО. Конец ноября 1940 года

Рассвет бился в стекло сизыми, морозными крыльями. Я сидел за столом, отложив в сторону папки с донесениями Грибника и сводками по радиоигре. Насколько она была эффективна, пока судить было трудно, но мне и без нее забот хватало.

Передо мной лежал плод месяцев кабинетного труда, бессонных ночей и жестких полевых учений, а именно, предварительный план прикрытия государственной границы войсками Киевского Особого военного округа.

Я водил пальцем по прочерченным жирным карандашом линиям. Вот она, новая граница, с ее недостроенными пока УРами, а вот старая линия обороны. Не совсем та, что на карте Генштаба, но обновленная, фактически заново введенная в строй.

Первый эшелон это армии прикрытия. Им придется принять на себя начальный, сокрушительный удар. Их задача не удержать, а измотать противника. Сковать силы врага. Заставить его развернуться, раскрыть свои карты.

И только тогда отступить. И не куда попало, а на заранее подготовленные рубежи. Раздаться в стороны, подставляя фланги танковых клиньев противника под наш контрудар. Я скользнул пальцем туда, где стояли условные знаки наших механизированных корпусов.

Вот они наши кулаки. 4-й, 8-й, 15-й, 22-й… Теперь их не нужно растаскивать по границе. Их нужно спрятать. Как зверя в засаде. И бросить в бой, когда немцы, увлекшись преследованием наших отступающих армий прикрытия, сами подставят бока.

Здесь, у Дубно. Или здесь, под Луцком. Ударить во фланг, срезать эти наглые стальные стрелы. Превратить их прорыв в котел. Однако план был хрупким, как лед на Днепре в ноябре. Он держался на трех вещах, которых не хватало.

Первое это связь. Без нее все это красивое построение рассыплется в пыль. Второе, понятно, скорость. Наши штабы думают и отдают приказы медленнее, чем немецкие танки едут. Третье, как ни странно, воля.

Воля командиров корпусов и дивизий, вчерашних майоров и полковников, не дрогнуть в первый, самый страшный час и нанести по врагу ответный сокрушительный удар, когда вся обстановка требует отступать.

Я откинулся в кресле, закрыв глаза. Представил лица подчиненных. Командарм Потапов. Упрямый, волевой командир, но упертый. Генерал-майор Рокоссовский. Спокойный, с хитринкой в глазах, освобожденный из-под ареста в том числе и по моему ходатайству.

Уверен, что они смогут сделать все, как надо?.. А смогу ли я сам, за оставшиеся месяцы, выковать из них не просто исполнителей, но полководцев, способных на самостоятельную, ответственную роль? Смогу. Обязан смочь.

Раздался осторожный стук. Вошел Ватутин с еще одной папкой. Лицо у него было сегодня странное, не озабоченное, как обычно, а почти торжественное.

— Георгий Константинович, только что по ВЧ из Москвы. Срочное, лично вам.

Он положил передо мной телеграфную ленту. Я развернул ее. Обычный бланк, сухой канцелярский шрифт, вот только текст… Сказанное заставило кровь прилить к голове. Это была не похвала и не выговор. Это была директива.

«…на основании решения Главного Военного Совета и личного указания Товарища Сталина… в кратчайшие сроки подготовить и представить на утверждение в Генштаб… ПЛАН ОПЕРЕЖАЮЩЕГО УДАРА по сосредоточивающимся войскам противника в полосе ответственности КОВО… с целью срыва возможного нападения и переноса боевых действий на территорию врага…»

Я перечитал текст еще раз. Мозг, заточенный на оборону, на контрудары, на сдерживание, на секунду отказался воспринимать смысл. Опережающий удар. Атака, которую мы должны нанести первыми. Я посмотрел на Ватутина.

Тот стоял, не шелохнувшись, но по глазам его я видел, что он разделяет охватившие меня чувства. Ведь не только вся Рабоче-Крестьянская Красная Армия и Рабоче-Крестьянский Флот готовились к обороне, но и весь народ. К обороне, а не к нападению.

Весь мой только что выстроенный, сложный, многослойный план в одно мгновение не то, чтобы рухнул, а перевернулся вверх тормашками. Стал другой стороной медали. Теперь нужно было думать не о том, как принять удар, а о том, как его нанести.

— Николай Федорович, — хрипло произнес я. — Все предыдущие наработки пока откладываем. С этого момента мы работаем только над этим. Никаких черновиков. Никаких лишних копий. Вы и я. И те, кого мы назначим. Как поняли?

— Вас понял, товарищ командующий.

— И найдите мне Семенову. Немедленно.

Ватутин вышел. Я остался один в кабинете, где на стенах висели карты с нашими оборонительными рубежами. Вот так сходу нелегко было оценить все последствия принятого наверху решения. По крайней мере, понятно, что Сталин видит, что нападение неизбежно.

Он выбрал не пассивную оборону, а опережающий удар. Готовы ли к этому наши танки, наши самолеты, наши бойцы, в конце концов, наши командиры? И самый главный, самый страшный вопрос, который жег меня изнутри. А что, если мы опоздаем?

В дверь постучали.

— Войдите!

Скрипнули петли. Раздались твердые, уверенные шаги. Я поднял голову.

— Вас-то сюда каким ветром занесло?

Глава 5

— Давненько мы с вами не виделись, Георгий Константинович, — проговорил Зворыкин, держа шапку-пирожок на отлете. — Слышал о вашей болезни. Прискорбно. Привез вам лекарство от наших друзей-американцев. Охрана изъяла при обыске.

— За лекарство спасибо! — сказал я. — А вот насчет друзей ошибаетесь. Никогда мне американцы не были друзьями и не будут… Впрочем, снимайте пальто. Садитесь.

— Благодарю! — откликнулся этот непотопляемый деляга, снимая дорогое коверкотовое пальто и вешая его на рогатую вешалку. — Рад, что при всех своих недугах вы по-прежнему сильны духом. И у меня есть новости, которые его укрепят.

— Любопытно будет услышать, — проговорил я.

Снял трубку и попросил адъютанта принести нам чаю.

— Американские промышленники все охотнее налаживают сотрудничество с нашей промышленностью. Более того, в Москву прибыл спецпредставитель американского президента, господин Гарриман. Насколько мне известно, речь пойдет о программе широкомасштабных поставок стратегического сырья, материалов, станков и готовых изделий в СССР со стороны Соединенных Штатов.

— И что, по-вашему, они от чистого сердца помогать собрались? — спросил я, откидываясь в кресле.

Зворыкин усмехнулся, аккуратно поправляя галстук. Его улыбка была мягкой, как масло, и столь же липкой.

— Георгий Константинович, в большой политике, как и в большом бизнесе, люди с чистым сердцем не выживают. Учитывается не чистосердечность, а лишь взаимные интересы. Гитлер бряцает оружием по всей Европе. Англия стоит на коленях. Японцы ведут себя все наглее на Тихом океане. Америка пока в стороне, но обладатели ее капиталов уже нервно ерзают. Им нужен, скажем, противовес. Кто, как не мы, можем им стать? Сильная Красная Армия на востоке Европы — это гвоздь в сапоге у Берлина, который не даст ему развернуться на полную катушку. Наши потребности — это их прибыль. Наша сила — это их безопасность. Гарриман везет не благотворительность, а счет. Очень длинный счет.

В его словах была доля правды. Предложенный к разработке план опережающего удара требовал ресурсов, которых у нас не хватало. Алюминий для самолетов. Тонкостенные трубы для реактивных установок. Высокооктановый бензин. Прессовое и станочное оборудование, чтобы разогнать выпуск тех же «Т-34» и «КВ» до нужных тысяч в месяц.

— И что они хотят в обмен? — спросил я прямо. — Золото? Лес? Пшеницу, которую у колхозника и так последнюю выгребают?

— Все перечисленное наши заокеанские партнеры примут с благодарностью, — кивнул Зворыкин. — Однако главная валюта, Георгий Константинович, — это время. Они выиграют время, пока мы будем сковывать Германию. А нам они дадут время, чтобы подготовиться. Чтобы эти станки заработали, чтобы этот алюминий пошел на крылья, а не на кастрюли. Они кредитуют нашу оборону. А мы расплатимся кровью. Немецкой, в первую очередь. Это и есть сделка.

Я понимал, куда он клонит, дескать РККА должна стать наемной армией американского капитала в будущей войне с Германией. По крайней мере, так это звучало. Однако не стоило отказываться от шанса получить инструменты для победы, пусть и с чужим клеймом.

— И что, они поверят в то, что мы просто так возьмем и пойдем на Гитлера по их первому зову? — спросил я.

— Они верят в то, что у нас нет другого выхода, — откликнулся Зворыкин. — Как и у них. Это брак по расчету, Георгий Константинович. А в таких браках главное это четко определить, кто и что принесет в общий дом. И что получит при разводе.

Раздался стук в дверь. Вошел адъютант с подносом и доложил:

— Товарищ командующий, срочная телефонограмма из Москвы.

Я взял протянутую телеграфную ленту. Прочитал и сразу понял, почему Зворыкин приперся именно ко мне. Отнюдь не «по старой дружбе», которой у нас с ним никогда не было и не из-за заботы о «болящем».

«В связи с необходимостью срочного обсуждения совместных действий в рамках новой оборонной стратегии, прибытие спецпредставителя США господина У. А. Гарримана в Киев для встречи с командованием КОВО ожидается 5 декабря. Необходимо обеспечить соответствующий уровень безопасности и конфиденциальности. Тимошенко»

Я медленно положил ленту на стол рядом с нетронутым чаем. Зворыкин, внимательно наблюдавший за мной, тихо выдохнул.

— Ну вот. Игра начинается. И не только в Москве, но и здесь. Они хотят посмотреть не на политиков, а на полководца. Оценить инструмент, в который собираются вкладываться.

Я посмотрел в окно, на серое ноябрьское небо. Сначала поступила директива о подготовке плана опережающего удара. Следом в Москву прибыл американский эмиссар с портфелем, набитым обещаниями поставить сырье, бензин и оружие. Теперь вот эта телефонограмма.

Мир стремительно летел в пекло большой войны, и СССР выставляли на самое острие удара. Нужно было готовиться не только к бою с немцами. Нужно было готовиться к схватке за ресурсы, за время, за право распорядиться и той, и другой помощью так, чтобы это принесло победу нашей стране, а не служило исполнению чужих планов.

— Сироткин! — резко обернулся я. — Немедленно вызвать ко мне начальника штаба, начальника тыла и особого оперативного отдела.

Адъютант удалился, а я вновь повернулся к посетителю.

— У вас все, товарищ Зворыкин?

— Нет, Георгий Константинович, — сказал тот. — Собственно у меня к вам личная просьба.

— Неужели вам все еще требуется защита? — удивился я. — Загнанным в угол вы не выглядите.

— Нет, что вы! Вы меня неправильно поняли, — всполошился Зворыкин. — Я передаю вам просьбу американских партнеров. А именно, корпорации «Крайслер».

— И чего же хочет это компания?

— Они готовы передать вам, то есть Киевскому Особому военному округу, партию автомобилей марки «Dodge ¾» для испытания в условиях здешнего бездорожья и климата.

— Наш здешний климат не жестче их аляскинского. Так в чем проблема?

— Да, но на Аляске не ожидается военных действий.

— Вот куда вы клоните, — кивнул я. — Даже если я не против, но без согласования с Москвой я такое решение не приму.

— Согласование я обеспечу.

— Тогда пусть присылают партию в десять тысяч машин, не меньше. И комплект запасных деталей. И парочку инженеров, которые могли бы обучить наших ремонтников.

— Десять тысяч?! — ахнул он. — Узнаю Жукова. Что ж, постараюсь утрясти это количество.

— Давайте, товарищ Зворыкин. Действуйте!

Зворыкин, поняв, что аудиенция окончена, поднялся, снова надевая свое дорогое пальто.

— Желаю успеха, Георгий Константинович. Думаю, мы скоро увидимся.

***

Десять тысяч «Доджей ¾». Полуторки, на которых можно было бы перевозить пехоту, таскать легкие орудия, организовывать связь. У этих машин хорошая скорость, та которой нам так не хватало. Пусть хоть черт принесет их на рогах, лишь бы были к июню следующего года.

Вот только один Зворыкин не приехал бы с таким предложением. За ним стоит чей-то интерес. Не американский, там просто бизнес. Наш, местный. Кто-то в Москве или здесь, в Киеве, через эти поставки хочет обтяпать свои делишки. Черт их разберет.

Сироткин доложил о прибытии вызванных военачальников и широко распахнул двери. В кабинет вошли Ватутин, начальник тыла генерал-майор интендантской службы Карпов и начальник ООО майор госбезопасности Грибник.

— Садитесь, — кивнул я, не отрываясь от карты. — Товарищ Тимошенко прислал сообщение, что нас намерен посетить представитель президента США. Речь идет о поставке для нашей армии продукции американских компаний. В связи с чем, товарищ Карпов, к пятому декабря подготовьте подробнейшую сводку по всем критическим нехваткам в тыловом обеспечении, что именно мы до сих пор не можем получить для нужд округа.

Карпов уточнил:

— Для доклада в Наркомат, товарищ командующий?

— Для гостя из-за океана, — сухо ответил я. — Хотят помогать, пусть помогают тем, что нужно, а не тем, что у них лишнее. Второй вопрос — это безопасность. Товарищ Грибник, с пятого числа в Киеве будет находиться американская делегация во главе с господином Гарриманом. Нарком сообщает, что он и его сопровождающие собираются встретиться с командованием КОВО, то есть, с нами. Ваша задача сделать так, чтобы они видели только то, что им можно видеть. И чтобы к ним не пробрался никто, кого мы не хотим рядом с ними видеть. Особенно, сами понимаете, наших «друзей» из немецкой резидентуры. Как поняли?

— Вас понял, товарищ командующий, — кивнул начальник ООО. — Легенду и маршруты продумаю.

— Николай Федорович, — повернулся я к Ватутину. — Самый главный вопрос. План, над которым мы начали работать. Не сохранять никаких черновиков. В итоге должен остаться лишь один экземпляр. Он будет храниться у меня в сейфе. Работа над планом будет проходить только в этой комнате. Работать будем втроем — я, вы, и товарищ Карпов, по своей части. Никаких стенографисток. Никаких курьеров. Товарищ Грибник отвечает за сохранение секретности.

— Какие сроки, товарищ командующий? — осведомился начштаба.

— До конца года должен быть готов предварительный вариант, предназначенный для внутреннего анализа, чтобы мы понимали, что можем, а чего нет. Исходя из того, что имеем на сегодняшний день. И из того, что может еще появиться.

Под последним я имел в виду и американские поставки, и те смутные возможности, которые сулила подготовка к опережающему удару.

— Будет сделано, Георгий Константинович.

— И еще одно, — остановил я их, когда они уже поднялись. — Все, что связано с «Фундаментом» и подземными работами в городе под особый контроль. Никакой информации, даже косвенной. Для гостей из-за океана и для всех прочих, в городе идет строительство метрополитена и укрепление берега Днепра от оползней. Все.

Когда они вышли, я подошел к окну. За стеклом Киев жил своей зимней, сонной жизнью. Тишина была обманчива. Где-то там, в этих домах, могли сидеть все еще невыявленные агенты отпущенного нами Вирхова или люди Скорцени.

Я не считал, что решение вождя о нанесении опережающего удара по скапливающимся у наших границ немецким войскам являлось окончательным. Скорее, это была своего рода проверка нашей общей готовности действовать и по такому сценарию.

Мое дело держать войска в постоянной готовности выполнить любой приказ политического руководства. Гигантская, почти неподъемная работа. Как будто мне дали гору необожженного кирпича, мешок цемента, ведро воды и приказали к утру построить крепость.

Раздался телефонный звонок. Взяв трубку, я услышал голос дежурного генерала Генштаба. Сухим, сугубо официальным тоном он произнес:

— Товарищ Жуков. Поступило дополнение к директиве. К рассмотрению плана необходимо приложить расчет потребности в стратегических материалах и оборудовании иностранного производства. Срок исполнения десять дней.

— Будет исполнено.

Я положил трубку. Все сходилось. Американцы не просто так ехали. Они хотели увидеть округ, который окажется на острие удара в июне следующего года. Следовательно, мы должны были показать визитерам свою готовность к его отражению.

От того, как мы примем этих Гарриманов, что им покажем, во многом зависел ход дальнейших переговоров по ленд-лизу, решение о котором может быть принято раньше, нежели в известной мне версии истории.

Что ж, америкосам будет на что посмотреть в Киеве. Пусть увидят, что мы готовы к войне, которая уже стучится в наши двери. И поймут, что стоит вкладываться в нашу обороноспособность, прежде чем огонь перекинется и на их собственный дом.

***

Поезд из Москвы прибыл минута в минуту, но на перроне киевского вокзала не было никакой толчеи и суеты. Американская делегация, в сопровождении заместителя наркома иностранных дел, товарища Вышинского, прибыла без всякой официальной шумихи.

Первым из международного вагона вышел Уильям Аверелл Гарриман — специальный представитель президента Рузвельта. Высокий, подтянутый, в безупречном темном пальто и котелке, он выглядел как должно богатому иностранцу, гостю столицы советской Украины.

Помимо Вышинского, его сопровождала группа соотечественников, а именно переводчик из американского посольства, военный атташе в штатском и два секретаря. Встречала прибывших скромная, но представительная делегация.

Жукова на перроне, пропахшем паровозным дымом, не было. Командующий округом, согласно легенде, был тяжело болен и находился на лечении. Поэтому встречающих возглавлял генерал-лейтенант Николай Ватутин, исполняющий обязанности командующего КОВО.

Он был в генеральской шинели и папахе, отчего выглядел весьма внушительно. Рядом с ним топтался чиновник из НКИД УССР и, что важнее, майор госбезопасности Суслов, молчаливо, но красноречиво напоминая о том, кто на самом деле курирует этот визит.

— Добро пожаловать в Киев, мистер Гарриман, — произнес Ватутин по-русски, отдавая честь. Переводчик тут же перевел. — Надеюсь, ваша поездка будет полезной для обеих стран.

Гарриман кивнул, оценивающим взглядом окидывая перрон, здание вокзала, выстроенную на платформе роту почетного караула, сверкающую стальными шлемами и начищенными трехгранными штыками.

Это было единственной демонстрацией того значения, которое военные власти придавали визиту американцев. Не было толп ликующих граждан, цветов и плакатов. Иностранцам сразу дали понять, чего от них здесь ждут.

— Благодарю вас, господин генерал. Вижу, вы встречаете нас по-деловому, — ответил спецпредставитель Рузвельта, через переводчика.

Кортеж из нескольких черных «эмок» и одного американского «Паккарда», в котором ехал Гарриман, двинулся по запруженным прохожими и автомобилями в будничной суете улицам Киева. Шторы на окошках машины Гарримана были слегка приоткрыты.

Он видел широкие проспекты, монументальные здания, воздвигнутые за несколько эпох, киевлян, спешащих по своим делам, и полное отсутствие признаков паники или военной истерии, о которой рассказывали авторы репортажей в западной прессе.

Цель визита, как утверждал Гарриман, была сугубо гуманитарной и экономической. Она включала обсуждение перспектив поставок по будущему ленд-лизу, оценку проходимости транспортных узлов, возможные маршруты через Иран и Архангельск.

Однако истинная цель, ради которой Рузвельт отправил своего доверенного человека так далеко на восток, была иной. Один из богатейших людей Америки должен был на месте оценить способности СССР к сопротивлению германской военной машине.

Устоит ли Красная Армия, если Гитлер ударит первым? Стоит ли Соединенным Штатам, которые лишь недавно выбрались из Великой Депрессии, вкладывать миллиарды в страну, которая может рухнуть за считанные недели, как это произошло с Францией?

Программа первого дня была насыщенной. Делегация, едва заселившись в «Гранд-Отель» и позавтракав в ресторане, тут же отправилась на завод «Арсенал», где собирали оптические приборы, а затем в одну из казарм в Печерске.

Красноармейцы на занятиях по штыковому бою и разборке пулемета «Максим» произвели на Гарримана и сопровождающих впечатление своей выучкой и суровой решимостью, но опытный промышленник и дипломат, высматривал другое.

Его интересовали не доблесть и умелость русских военных, после боев на Халхин-Голе и прорыва линии Маннергейма в Финляндии, в этом ни один разумный человек не сомневался, а признаки технологической отсталости или, наоборот, скрытые резервы.

Вечером в Доме офицеров состоялся ужин. Столы были накрыты с азиатской щедростью. Тосты произносились часто. Гарриман говорил о растущей дружбе советского и американского народов, Ватутин — о взаимовыгодном сотрудничестве.

Однако за десертом Гарриман, изрядно хлебнув грузинского коньяка, задал вопрос, который волновал его с самого приезда:

— Господин генерал, я видел ваших солдат. Они выглядят стойкими и хорошо обученными, но современная война ведется техникой. Меня интересует, как обстоят дела, например, с готовностью ваших танковых войск? Немцы имеют серьезный опыт их применения.

Ватутин, не моргнув глазом, ответил по-военному четко:

— Танковые войска округа проходят интенсивную подготовку. Осваивается новая техника. Мы учимся на опыте, в том числе и немецком. Наш ответ, в случае конфликта, будет адекватным.

Американец кивнул, хотя ответ генерала-лейтенанта был скорее уклончивым, нежели содержательным. Однако звучал он уверенно. Гарриман понял, что русские так просто свои карты не выложат, а будут водить его за нос, насколько сочтут необходимым.

Главное, однако, произошло на следующий день. По настоятельной просьбе спецпредставителя, поддержанной товарищем Вышинским, ему устроили поездку на один из полигонов под Фастовом. Правда, новейшие «Т-34» или «КВ» иностранцам не показали.

На заснеженном поле шли учения стрелковой дивизии, но не обычные. Это была отработка противотанковой обороны. Солдаты рыли позиции в мерзлой земле с лихорадочной скоростью. Буксируемые 45-мм и 76-мм пушки меняли позиции после нескольких выстрелов.

Командиры с рациями РБ руководили действиями своих подчиненных. Гарриман увидел, как пехота организует импровизированные засады с бутылками с зажигательной смесью и противотанковыми гранатами на предполагаемых направлениях атаки «противника», роль которого играли несколько устаревших танков БТ.

Это была ожесточенная, сосредоточенная работа по уничтожению танков. Красноармейцы демонстрировали не только выучку, но и психологическую готовность встретить знаменитые германские танковые клинья во всеоружии.

Итон, американский военный атташе, комментируя спецпредставителю Рузвельта происходящее, не скрывал восторга. По его словам, русские солдаты и офицеры не играли в войну. Они готовились к мясорубке. И эта готовность была видна невооруженным глазом.

Возвращаясь вечером в «Гранд-Отель», Гарриман задумчиво молчал. Капитан Итон спросил у него:

— Каковы ваши впечатления от увиденного, сэр?

Спецпредставитель смотрел в темнеющее окошко «Паккарда».

— Русские не похожи на французов, — тихо сказал он. — У русских нет мишурного блеска, свойственного лягушатникам, но есть железная решимость драться за свою землю, которой у них очень много. И они готовы зарыться в нее и драться за каждый клочок. Немцы наступят на грабли. Очень тяжелые грабли, которые расшибут их упрямые тевтонские лбы.

— Выходит, мистер Гарриман, что русским стоит помогать?

— Полагаю, что стоит, — ответил Гарриман, обернувшись к атташе. — Понятно, что легкой борьба с немцами для русских не будет. И все-таки они сумеют измотать и обескровить вермахт. А для нас это сейчас главное. Доложите в Вашингтон, что эти люди будут драться. Им можно помогать. Это будет хорошей инвестицией.

— Совершенно согласен с вами, сэр. Мой предшественник, Файмонвилл, неверно оценил потенциал советских вооруженных сил.

— Да, тем более что информации о нем у нас недостаточно. Ведь и сейчас они нам показывают лишь то, что хотят. А мне хотелось бы знать гораздо больше.

У въезда в город, кортеж спецпредставителя американского президента остановил военный патруль. Ехавший в следующей машине майор госбезопасности Суслов, вышел, чтобы узнать в чем дело. Выслушав командира патруля, он кивнул и подошел к «Паккарду».

— В чем дело, господин майор? — осведомился Итон, выйдя навстречу.

— Господина Гарримана хочет видеть командующий округом.

Глава 6

Я принял Гарримана в своем кабинете в штабе КОВО. Малейшие признаки, что здесь работает сраженный недугом командующий, были убраны. Такие люди, как спецпредставитель американского президента не должны замечать признаков слабости, даже если они липовые.

— Мистер Гарриман, — сказал я, не давая гостю опомниться. — Вы видели готовность подчиненных мне войск. Теперь давайте о деле. У меня нет времени на светские беседы.

Он сел, приняв правила игры, ощупывая умными глазам и обстановку и меня.

— Я слушаю вас, господин генерал, — ответил спецпредставитель через переводчика.

Я открыл папку, вынул и положил на стол несколько страниц текста, напечатанного на машинке. Документ был составлен на безупречном английском. Так что у американцев не было шанса «потерять» что-нибудь при переводе.

— В дополнение к тем материалам, которые вы, видимо, получите в нашем НКИДе. Первое, взрывчатка и порох. Наши заводы не могут произвести требуемого количества, а главное — качества. Без снарядов артиллерия мертвое железо. Без тротила и аммотола саперы не могут минировать танкоопасные направления как следует. Нам нужны готовые взрывчатые вещества и пороховые заряды. Тысячи тонн. К весне следующего года. Второе. Высокооктановый авиабензин. Без него мы не сможем в полную силу использовать нашу авиацию. Третье. Полевые радиостанции для наших танковых батальонов и артиллерийских дивизионов. Чтобы командир танковой роты мог слышать командира батальона, а не выскакивать с флажками под огонь. Рации нужны коротковолновые, и весьма надежные. Количество в заявке указано. Четвертое. Автомобили. «Студебеккеры», «Доджи». Последние уже предложены нам для испытания корпорацией «Крайслер». Мы готовы испытать их в реальном бою. Моя пехота отстает от танков на марше. Тылы не поспевают. Дайте мне нужное количество грузовиков, и я переброшу дивизию на угрожаемый участок на сутки раньше. Это решит исход боя. Пятое. Консервы. Мясные, овощные, рыбные концентраты. Боец с пустым желудком — это плохой боец. Наш пищепром не поспеет за мобилизационным развертыванием. Это вопрос не комфорта, а выносливости.

Гарриман слушал, не перебивая. Его взгляд стал жестче и деловитее. Номенклатура товаров, их количество, возможная выгода, видимо, это был язык, который он хорошо понимал. А если не он, так американские корпорации, которые этот господин представлял на самом деле.

— Это весьма впечатляющий перечень, господин генерал, — вкрадчиво произнес он. — Хочу предупредить, что некоторые позиции даже у нас могут оказаться в дефиците.

— В дефиците у вас мирное время, мистер Гарриман, — перебил я. — У меня в дефиците время, оставшееся до войны. Каждый грузовик, каждая бочка бензина, каждая рация, что придет в течение следующих нескольких месяцев, будут использованы для победы. Каждая, что придет после начала войны, может стоить тысячи жизней американцев, когда придет срок вступить в сражение Соединенным Штатам. Вы не просто поможете вооруженным силам СССР, вы создадите дополнительный эшелон обороны собственной страны прямо здесь, на Днепре. И этот эшелон обойдется вам дешевле, чем один авианосец.

Я встал и подошел к карте, не глядя на него.

— Сообщите вашему президенту, господину Рузвельту, что Жуков, разгромивший японцев на Халхин-Голе и финнов под Выборгом, не просит помощи. Он запрашивает материальную часть для выполнения боевой задачи. Задачи по сковыванию и разгрому основной группировки вермахта на континенте. Выполним мы ее или нет, зависит и от ваших решений тоже. Без этого будет тяжелее, дольше, и линия фронта к зиме может оказаться не здесь, — я ткнул пальцем в район Смоленска, — а здесь.

Я указал на Волгу. В кабинете воцарилось молчание. В глазах гостя читался не праздный интерес, а холодный расчет риск-менеджера, оценивающего актив, который не поддавался однозначной оценке.

— Господин генерал, — наконец, произнес он. — Вы даете список того, что вам нужно. Я передам его президенту, но в Вашингтоне спросят не только «что» и «сколько», а и «зачем»? Как эти грузовики и рации изменят положение дел на земле? Проще говоря… каков ваш оперативный прогноз?

Вопрос был острым, как штык. Он спрашивал о нашем боевом духе и воле к сопротивлению, а не о потребностях. По сути, этой акуле капитала, как и всем им, плевать было на наши потребности. Его интересовало, как мы распорядимся переданным имуществом.

— Прогноз? — переспросил я, и в моем голосе прозвучала плохо скрываемая усталость от необходимости это объяснять. — Мой прогноз прост. Немец ударит всей силой. Мы примем удар. Будем отступать. Не потому, что трусы, а потому, что того требует тактика. Тактика немецких нацистов заключается в прорыве и окружении наших войск. Наша на первом этапе заключается в том, чтобы не дать ему нас окружить, а затем измотать немцев, заставив растратить силу первого броска впустую.

Я помолчал, дав время переводчику перевести, а собеседнику осознать сказанное. Потом продолжил:

— Ваши грузовики — это мобильность моей пехоты и тылов. Возможность отступать не беспорядочной толпой, а организованно, с боями, успевая закрепляться на новых рубежах. Ваши рации это управление войсками на каждом этапе, чтобы командир батальона знал, где его роты и куда бьет враг. Ваш бензин и снаряды — это возможность моим резервам наносить контрудары, а не просто латать дыры. Вы спрашиваете, что они изменят? Они повысят цену, которую заплатит вермахт за каждый километр нашей земли. Они превратят наше отступление в организованное сопротивление, в конечном счете превратив «блицкриг» в затяжную, кровавую кампанию, на которую у Гитлера не хватит ни ресурсов, ни людей.

Гарриман внимательно меня слушал, кивая.

— Сколько продержимся, спрашиваете вы? — продолжал я. — Столько, сколько понадобится, чтобы сломать им хребет. Точные сроки предсказать трудно, но каждый ваш танкер с бензином, каждый эшелон со снарядами — это еще неделя, еще десятки тысяч немецких трупов, оставшихся на поле боя, еще шаг к тому дню, когда гитлеровцы упрутся в предел своих сил. А наш предел… — Я чуть заметно качнул головой, — наш предел — это Волга, Урал, Сибирь. И за эту черту немцам ходу нет. Там и ждет только гибель. Так что ваш выбор, мистер Гарриман, заключается не в том, спасать нас или нет. Ваш выбор — в том, где и за чей счет будет выбита самая мощная армия мира. Здесь, на нашей земле, нашими руками и вашим металлом? Или позже, на вашей, вашими сыновьями и вашей кровью.

В комнате снова наступила тишина, но теперь в ней был иной смысл. Гарриман не смотрел на список, который я ему всучил. Он смотрел на меня. И в его взгляде я, наконец, увидел не дипломата, а человека, который понял, что я ему предлагаю на самом деле.

Сообразил, что имеет дело не с докучливым просителем, а с командующим фронтом будущей битвы, который уже мысленно ведет ее и требует ресурсов для победы. Он медленно кивнул, без улыбки, поднялся. Взял список.

— Я вас понял, господин генерал. Сообщу господину Рузвельту о вашей решимости разгромить этих омерзительных нацистов с нашей материальной помощью.

Москва, Кремль. Кабинет Сталина

Кабинет вождя поразил заморского гостя своей аскетичностью. Большой стол, покрытый зеленым сукном, несколько телефонов, большая карта мира, портреты Ленина, Маркса и Энгельса. Никакой азиатской роскоши, о которой писала желтая западная пресса.

Удивил спецпредставителя американского президента и сам хозяин кабинета, который при всей своей непритязательной внешности, просто излучал уверенность и силу воли. Такой человек явно не позволит эмоциям взять верх над логикой.

Иосиф Сталин медленно прохаживался, раскуривая свою знаменитую трубку. Его взгляд, скрытый за тяжелыми веками, был обращен на Уильяма Аверелла Гарримана, сидевшего за столом, словно примерный школьник в ожидании того, что скажет учитель.

Разговор шел о маршрутах поставок, количестве грузов и транспорте. Генеральный секретарь говорил негромко, иногда проводя по карте мира мундштуком трубки, словно намечая направления движения будущих конвоев.

Гарриман, сохраняя безупречную вежливость, выслушивал переводчика, кивал, но помалкивал, когда его не спрашивали, чувствуя, что главное еще впереди. Наконец, Сталин остановился у своего кресла, но не сел в него.

— Вы посетили Киев, господин Гарриман, — сказал, наконец, вождь. — Видели готовность войск округа. Каково ваше впечатление?

Гость понимал, что вопрос задан не из праздного любопытства. У Сталина был свой интерес к оценке, которую мог дать сторонний, но не глупый наблюдатель. К тому же капиталист и большая шишка в Вашингтоне.

— Впечатляет организация и дисциплина, господин Генеральный секретарь, — осторожно начал Гарриман. — Чувствуется серьезная подготовка.

— Гм, — крякнул Сталин, присаживаясь и начиная вытряхивать в пепельницу пепел из погасшей трубки. — Дисциплина — это хорошо. Однако дисциплина без инициативы бесполезна. Вам довелось встретиться с командующим округом? С товарищем Жуковым?

Вопрос прозвучал буднично, но Гарриман понял, что они подошли к едва ли не главной теме их сегодняшней встречи.

— Да, мне была оказана честь принять участие в краткой беседе с генералом армии Жуковым, — дипломатично ответил он.

— И что же вы можете сказать о товарище Жукове? — спросил Сталин, не глядя на него, сосредоточенно утрамбовывая табак, но вся его поза выражала предельное внимание.

Гарриман, выслушав переводчика, откашлялся. Он понимал, что каждое слово сейчас будет взвешено на невидимых весах, поэтому старался подобрать слова, которые бы максимально точно передали его впечатление от встречи с полководцем.

—Генерал армии Жуков человек исключительной прямоты и сосредоточенности, господин Генеральный секретарь. Он произвел на меня впечатление не дипломата, а солдата, который мыслит категориями предстоящего сражения. Его запросы были очень конкретны и касались именно оперативных нужд войск.

— Прямота, — повторил Сталин, наконец подняв глаза, в них мелькнул огонек то ли усмешки, то ли раздражения. — Да, товарищ Жуков отличается прямотой. Иногда даже чрезмерной… Он вам, наверное, говорил про отступление и тяжелые потери?

Спецпредставитель Рузвельта почувствовал, как по спине его пробежал холодок, будто он внезапно оказался на минном поле.

— Генерал армии Жуков дал реалистичную оценку характера будущих боев, подчеркнув необходимость в материальных ресурсах для повышения сопротивляемости войск, — ответил он, выбирая максимально нейтральные формулировки.

Сталин закурил, выпустил струйку дыма и снова встал, медленно проходя за креслом Гарримана. Тот не оборачивался.

— Реалистичную, — сказал вождь, и в его голосе прозвучало усталое признание. — Жуков всегда реалист. Иногда это раздражает тех, кто хочет слышать только о победах, но война любит реалистов. Он сказал вам, сколько мы продержимся в случае начала войны?

— Он выразил уверенность, что Красная Армия будет сражаться до победного конца и что каждая поставка от наших промышленников повысит цену для противника, — ушел от прямого ответа Гарриман.

— Уверенность, — Сталин остановился у глобуса, покрутил его. — Хорошо. А что насчет его здоровья? Говорят, он болен.

Вопрос был поставлен с такой небрежной ловкостью, что Гарриман на секунду запнулся. Вспомнилась мощная, собранная фигура человека в штабном кабинете, ничем не напоминающая о болезни.

— При нашей встрече генерал Жуков выглядел предельно собранным и энергичным. О болезни я не могу судить, но как командующий он производит впечатление человека, полностью поглощенного своей работой.

Сталин кивнул, словно получив подтверждение чему-то для себя важному.

— Работой, да. Он поглощен работой. И требует для этой работы много. Очень много. — Вождь повернулся к гостю. — Господин Гарриман, вы человек деловой, понимаете, что такое инвестиции. Жуков это наша большая, очень дорогая и очень рискованная инвестиция. Мы вложили в него доверие, поставили на самый опасный участок. Он жесток, требователен, он не щадит ни других, ни себя. Он ломает устаревшее, чтобы построить новое. Иногда при этом разбиваются не только устаревшие танки, но и карьеры, и даже упрямые лбы… Американские машины, бензин, порох, вооружение — это не столько помощь СССР, сколько, как вы понимаете, вложение в разгром немецких нацистов, подмявших под себя всю Европу. Так вот, генерал армии Жуков тот человек, который сумеет сделать так, чтобы Гитлер и его приспешники заплатили самую высокую цену за свои бесчинства. Самую высокую. Он превратит ваше железо в немецкую кровь, но за это потребует полной отдачи и от своих, и от чужих. В том числе и американских промышленников. Как вы оцениваете надежность такой инвестиции?

Американский гость задумался. Перед ним был не просто советский лидер. Это был главный акционер, решающий, стоит ли продолжать финансировать рискованный, но потенциально революционный проект под названием «Жуков».

— В бизнесе, господин Генеральный секретарь, — сказал он наконец, — самый большой выигрыш часто приносят именно те проекты, которыми руководят одержимые, требовательные и безжалостные к несовершенству люди. При условии, что их одержимость направлена на достижение ясной цели и подкреплена ресурсами. Генерал армии Жуков, судя по всему, обладает этими качествами в полной мере. А что касается цели, то она у нас, кажется, общая.

Вождь внимательно посмотрел на него, затем медленно, почти незаметно кивнул. В углу его губ дрогнуло некое подобие улыбки.

— Общая цель, да. Хорошо. Значит, мы понимаем друг друга. Передайте президенту Рузвельту, что его грузовики и бензин попадут в хорошие руки. В руки человека, который знает, что с ними делать. И который заставит немцев пожалеть о каждом шаге, сделанном по нашей земле.

Разговор перешел к техническим деталям, но главное было уже сказано. Сталин получил от высокого иностранного гостя косвенное, но важное подтверждение того, что его «рискованная инвестиция» — генерал Жуков — производит на вдумчивого союзника именно то впечатление, которое нужно.

Киев. Штаб КОВО

Передо мною лежал, испещренный моим пометками, доклад начальника Главного политического управления РККА армейского комиссара 1-го ранга товарища Мехлиса Л.З., сделанный им на Закрытом совещании высшего комсостава, в апреле 1941 года.

«Товарищи командиры. Товарищи комиссары.

Мы собрались здесь не для произнесения парадных речей. Мы собрались, чтобы трезво, по-большевистски, взглянуть в лицо будущей войне. Войне, которую капиталистический мир рано или поздно, но неминуемо попытается нам навязать. И эта война потребует от нас не героических жестов, а максимального, чудовищного напряжения всех сил — каждого человека, каждой тонны металла, каждого грамма хлеба.

До последнего времени в головах многих командиров господствовало опасное заблуждение. Будущую войну представляли себе как некое подобие нашей славной Гражданской, то есть, как сплошной маневр, лихие рейды конницы, охваты флангов, окружения на просторах. Это, товарищи, механический, вредный перенос опыта прошлого. Гражданская война велась в иных условиях, а именно, с использованием широких фронтов, при малочисленности войск, слабое технике, и решающей роли политического фактора. Теперь все иначе.

Опыт боев на Хасане, Халхин-Голе и, особенно, в Финляндии жестко указал нам на наши слабые места. Мы столкнулись с современной, оборудованной обороной. И выяснилось, что наш командный состав не был готов к прорыву укрепленных районов, к позиционным боям, к действиям в условиях насыщения фронта техникой. Финская кампания стала для нас суровой, кровавой школой. Только сейчас, усвоив ее уроки, Красная Армия по-настоящему встает на рельсы армии современной.

В чем же причины наших недочетов, наших излишних потерь?

Первое. Низкая военная культура армейских кадров. Отсюда идет искаженное представление о характере современной войны, неправильное понимание нашей же собственной военной доктрины.

Второе. Ложные, хвастливые установки в воспитании и пропаганде. Мы кричали о «непобедимости» Красной Армии, о «стране героев», о нашем «абсолютном техническом превосходстве». Это порождало зазнайство, верхоглядство, шапкозакидательство. Красноармеец и командир, воспитанный на такой пропаганде, оказывался не готов к суровым реалиям боя, к временным неудачам, к необходимости отступать и перегруппировываться.

Третье. Слабость военно-научной работы. Забвение уроков не только империалистической войны, но даже старой русской армии. Культ опыта Гражданской войны, который возведен в абсолют, хотя условия кардинально изменились. Пренебрежение к глубокому изучению теории.

Товарищи! Красная Армия — это инструмент войны. Вся наша мирная подготовка должна исходить из одной цели, готовности к этой войне. И наша война с капиталистическим миром будет войной справедливой, прогрессивной. Мы будем действовать активно, стремясь к полному разгрому врага, перенося боевые действия на его территорию. Об этом ясно говорил Владимир Ильич Ленин.

Отсюда вытекает, что основа нашей оперативной доктрины это наступление. Решительное, сокрушительное, вплоть до прорыва самых мощных укрепленных полос, с целью окружения и уничтожения живой силы противника. Так мы прорвали «линию Маннергейма», так разгромили японцев на Халхин-Голе.

Но! Активный, наступательный характер нашей доктрины ни в коем случае не исключает обороны. Более того, он не исключает временного, организованного отступления там, где этого требует обстановка. Ленин учил, что нельзя победить, не научившись правильному наступлению и правильному отступлению. Забвение этого правила ведет к огульному, безрассудному продвижению вперед, к пренебрежению закреплением позиций, перегруппировкой сил, подтягиванием тылов. А это прямой путь к неожиданным прорывам и большим, бессмысленным потерям.

Нам необходимо решительно покончить с вредной теорией «огульного наступления» и «бессмысленных жертв». Боевой устав, требующий от роты драться до последнего человека, даже если задача уже невыполнима, отнюдь не мудрость, скорее глупость. Мы должны воспитывать командиров, способных на разумный, расчетливый маневр, а не на слепое упрямство.

Красная Армия должна стать содружеством родов войск. Пора отбросить однобокое увлечение чем-то одним. Наша основная сила, а именно, пехота в недавнем прошлом оказалась недовооруженной и организационно ослабленной. Это мы почувствовали и на Хасане, и на Халхин-Голе, и в Финляндии. Мы обязаны высоко поднять ее престиж и мощь. Одновременно с этим, уделить должное внимание «богу войны», артиллерии, и всем техническим родам войск.

И еще раз о «непобедимости». История не знает непобедимых армий. Армия Наполеона, терзавшая Европу двадцать лет, рассыпалась в прах. Надо воспитывать уверенность в своих силах, но не хвастовство. Хвастовство притупляет бдительность, ведет к пренебрежению военным искусством. Война — это уравнение со многими неизвестными. Нам нужно меньше кричать о непобедимости и больше учиться.

Нам необходимо оживить военную мысль, сломать скованность в военно-научной работе. Прекратить замалчивание острых вопросов. Наладить серьезное изучение армий вероятных противников и театров военных действий. Пора вытравить вредную иллюзию, что население соседних стран будет встречать нас с цветами. Война в Финляндии показала, что мы плохо знали, с какими лозунгами идти к тамошним крестьянам, и жестоко за это платили. Нам нужна глубокая, трезвая политическая разведка.

Итог. Наша задача заключается в том, чтобы ликвидировать болтовню, зазнайство и шапкозакидательство. Прекратить разговоры о том, что мы уже все умеем. Начать упорную, ежедневную, черновую работу по изучению современного боя, по воспитанию грамотных, инициативных командиров, по созданию современной, сбалансированной, сильной армии. Армии, которая сможет не только наступать, но и стойко обороняться, маневрировать и побеждать в самой суровой войне, которая нам предстоит…»

Все, что говорил Мехлис, было правдой. Горькой, неудобной, но правдой. Я давно уже старался уделять больше внимания обороне, отработке отступления, борьбе с «шапкозакидательством» в умах командиров.

И все же меня не покидало ощущение, что все, что мы делаем, это, по сути, судорожное исправление ошибок, которых можно было избежать еще много лет назад. А не теперь, когда времени уже почти не осталось.

Раздался звонок ВЧ. Я машинально взял трубку.

— Жуков, — произнес голос, который невозможно было спутать ни с каким другим. — Сколько времени тебе нужно, чтобы привести войска в полную боевую готовность для выполнения последней директивы Наркомата обороны?

У меня мгновенно пересохло в горле. Неужто война? Так скоро?

Глава 7

— Товарищ Сталин, — начал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — План, который был представлен, во многом предварительный. Он требует детальной проработки взаимодействия, подвоза горючего и боеприпасов на исходные позиции, скрытого сосредоточения авиации…

— Я не спрашиваю готов ли план, — перебил меня вождь, не повышая тона. — Я спрашиваю, сколько времени тебе требуется, чтобы начать его выполнение. День? Неделя? Десять дней?

Ясно. Сталина интересуют не мои представления о том, что нужно для нанесения опережающего удара, а мои возможности его нанести. И не когда-нибудь, а прямо сейчас. Выходит, война еще не началась.

Я посмотрел на карту, мысленно прокручивая диспозицию, развертывание штабов, приведение в повышенную боеготовность частей первой линии, скрытный вывод ударных мехкорпусов в районы сосредоточения…

— Минимум пятнадцать суток, товарищ Сталин, — сказал я. — При условии бесперебойного снабжения и полного сохранения секретности. Но есть одно «но»…

— А именно? — спросил вождь.

— Это будет удар вслепую. Мы до сих пор не знаем точной численности группировки противника на направлениях главного удара. Мы не знаем всех их аэродромов. Мы рискуем напороться на подготовленную оборону и потерять ударные группировки в первые же дни. Нам нужны свежие, подтвержденные разведданные. Хотя бы неделя на их анализ.

На другом конце провода наступила пауза. Я слышал лишь ровное, тяжелое дыхание.

— Данные будут. Жди указаний. И будь готов, — последовал ответ.

Я медленно положил трубку. Сталин спросил о сроке начала опережающего удара, а не о его целесообразности. Значит, политическое решение, возможно, уже принято. В Кремле считают, что ударить первыми — это меньшее зло.

Как бы то ни было, теперь у меня есть шанс продвинуть свои предложения, напрямую с военными действиями не связанные. Высшее руководство должно понимать, что без решения некоторых проблем ни опережающее нападение, ни оборона эффективными не будут.

Интересовали меня и слова «Данные будут». Откуда? Какие данные могли бы заставить вождя принять такое решение сейчас? Либо в самом Берлине, в самом логове, у нас есть источник такой степени доверия, что его информации верят безоговорочно. Либо…

Либо нас собираются втянуть в чудовищную провокацию, подсунув нужные «данные». Хорошо бы понять, в какую именно? Я повернулся к карте, протянув руку к красным стрелам, обозначавшим направления наших ударов.

Всего через пятнадцать суток они могли оказаться реальностью. И от моего следующего приказа, от точности моих расчетов, от выдержки наших еще не обстрелянных командиров зависело, станет ли этот удар спасением или началом военной и политической катастрофы.

Вольфсшанце, Восточная Пруссия. Апрель 1941 года

Адольф Гитлер стоял перед картой, на которой были отмечены основные этапы плана «Барбаросса», его нервные пальцы теребили уголки носового платка. Рядом, в почтительной позе согнулся Отто Скорцени, недавно произведенный в гауптшарфюреры.

— Мой фюрер, операция «Обернутый кинжал» достигла критической фазы, — начал он. — Агент «Вирсхафт» установил прямой и, по нашим оценкам, продуктивный контакт с объектом «Ястреб».

Гитлер не обернулся, но его пальцы замерли.

— Жуков, — произнес он, растягивая имя, словно пробуя его на твердость. — И каков результат?

— Наш человек сумел сыграть на его незавидном положении, на обиде и подорванном здоровье. Объект демонстрирует циничную готовность к диалогу. Он уже передал через канал конкретный запрос на информацию, якобы для проверки серьезности наших намерений.

— Какую информацию? — Гитлер, наконец, оторвался от карты, сел в кресло и уставился на собеседника.

— Данные о сроках прибытия одной из наших дивизий в Генерал-губернаторство. Не самая секретная, но проверяемая информация. В общем, это обычный ход. Он проверяет канал на надежность.

— И вы передали?

— Передали слегка искаженные данные, мой фюрер. Если русские им поверят и скорректируют свои планы, мы это увидим. А если нет… это будет означать, что Жуков ведет свою игру.

Рейхсканцлер молча кивнул, оценивая.

— Но это не главное, мой фюрер, — продолжал гауптшарфюрер. — В ходе контакта наш агент сумел внедрить небольшое подслушивающее устройство в личный кабинет Жукова в том пансионате, где он коротает сейчас свои дни. Передача идет с перебоями, но мы уже получили первые фрагменты.

Он положил на стол перед фюрером листок с несколькими короткими, отрывистыми фразами на немецком, в переводе с русского. «…не по старым схемам… Ватутину передать: дивизию на правый фланг…», «…фундамент должен быть готов к приему…», «…их главный удар будет здесь, у Дубно, это очевидно…»

Гитлер пробежался глазами по строчкам, поджал губы.

— Жуков говорит о наших планах? О Дубно?

— Он строит догадки, мой фюрер. Очень точные догадки, — подчеркнул Скорцени. — И он отдает оперативные распоряжения, что означает, что Жуков не просто больной генерал. Он в курсе происходящего и влияет на процесс. Более того, одна из фраз, перехваченная вчера, была обращена, судя по всему, к начальнику его контрразведки: «…игра идет по плану, они клюнули на отводной маневр…».

Гауптшарфюрер помолчал, позволяя своему фюреру осознать значение своих слов.

— Мы полагаем, мой фюрер, что Жуков может считать, что вербует нашего агента. Что он ведет сложную радиоигру, но в этой игре, сам того не желая, он подтверждает расположение своих резервов и свои опасения насчет направления нашего главного удара. Он, по сути, становится для нас источником стратегической информации о собственных планах. Мы можем усиливать его опасения насчет Дубно, подбрасывая «улики», и тем самым заставить русских стянуть туда еще больше сил, ослабив другие участки.

Рейхсканцлер задумался, постукивая карандашом по столу. Его мозг, изощренный в политических интригах, обожал такие многослойные игры.

— Значит, он не сломлен. Он хитрит. И вы предлагаете хитрить в ответ.

— Именно так, мой фюрер. Мы не просто нейтрализовали Жукова, как действующего оперативного командира болезнью и изоляцией. Мы превратили его в инструмент нашей разведки. Пусть он думает, что использует нас. В действительности, каждый его приказ, отданный в уверенности, что его слышат только свои, может быть нами перехвачен и изучен. А то, что он запрашивает у нас, лишь изобличает его тревоги и ожидания.

— Хорошо, — наконец выдохнул Гитлер. — Продолжайте. И все-таки будьте готовы в любой момент перейти к «Плану Б». Если этот генерал заподозрит неладное или если игра перестанет быть полезной, то… Не мне вам говорить, что следует сделать.

— Группа ликвидации наготове, мой фюрер, — отчеканил гауптшарфюрер. — Он жив только до тех пор, пока полезен.

— Отлично, — Гитлер снова повернулся к карте, его лицо озарилось внутренним видением. — Пусть русский генерал строит свои планы. Пусть даже правильно угадывает некоторые из наших. Через несколько недель это не будет иметь никакого значения. Его знания, его догадки, даже его хитрость — все это сгорит в огне нашего первого, сокрушительного удара. А его «вербовка» станет для нас последним, ироничным подтверждением морального разложения большевистской верхушки. Можете идти, гауптшарфюрер.

Скорцени щелкнул каблуками, выкрикнул «Хайль!» и вышел. В бетонном коридоре он позволил себе скупо улыбнуться. Фюрер был доволен. Игра шла идеально. Он, Скорцени, провернул операцию, которая была тоньше и умнее, чем тупое убийство.

Заставить противника работать на Германию, помимо его воли — это ли не высший пилотаж? И лучшей проверкой успеха станет день, когда прогнозы завербованного Жукова о наступлении под Дубно сбудутся самым кровавым образом.

Да и сам генерал, блестяще проявивший себя в боях с желторожими и медлительными финнами, окажется бессилен что-либо изменить, запертый в своей «больничной» клетке, опутанный проводами чужих подслушивающих устройств.

Кремль. Кабинет Сталина. Конец апреля 1941 года

За длинным столом, накрытом зеленым сукном сидели люди, от которых зависела судьба государства. Хозяин кабинета в своей излюбленной манере медленно расхаживал по ковровой дорожке за спинами сидящих.

Берии, в пенсне которого отражался свет лампы. Молотова, непроницаемого, как скала. Тимошенко, мрачного и сосредоточенного. Наркома ВМФ Кузнецова, всем обликом выражавший готовность к чему угодно. Фитина, начальник разведки, который выглядел так, будто не спал неделю.

И меня, совсем не казавшегося больным. Сейчас было не до этих игрищ. Меня срочно вызвали из Киева. И я считал, что это знак судьбы. Наконец-то, я скажу вождям все, что я думаю о подготовке к предстоящей войне.

План опережающего удара по войскам вермахта, сосредоточенным у наших границ, ударными темпами составленный моим штабом, лежал на отдельном столике, чтобы с ним могли ознакомиться все присутствующие.

Сталин остановился, оперся руками о спинку своего кресла.

— Товарищ Жуков представил план упреждающих действий, — начал он и его голос звучал настолько тихо, что заставлял вслушиваться в каждый звук. — План смелый. Рассчитан на внезапность и решительность. Товарищ Тимошенко в целом его поддерживает. Вопрос в сроках и политических последствиях. Давайте выслушаем разработчика. Вам слово, товарищ Жуков.

Я поднялся. Обвел взглядом присутствующих. По их лицам было видно, что они ждут, что я начну защищать план, отстаивая роль каждого подразделения и соединения в решении, предусмотренных им оперативно-тактических задач. Вот только я заговорил о другом.

— Товарищ Сталин, товарищи участники совещания. Согласно директиве народного комиссариата обороны, силами штаба Киевского особого военного округа, план опережающего нападения был составлен. Войска могут быть приведены в готовность к его выполнению в указанные сроки. Однако я вынужден выступить против его реализации, по крайней мере, в ближайшее время.

Присутствующие переглянулись. Берия чуть приподнял бровь. Тимошенко смотрел на меня, явно не понимая, о чем я толкую. Молотов покачал головой. Фитин, едва заметно, но одобрительно кивнул. Кузнецов даже улыбнулся. Осталось дождаться реакции вождя.

— Против? — переспросил тот, и в его глазах мелькнула искра холодного интереса. — Вы же сами его разрабатывали.

— Разрабатывал, как крайний, вынужденный вариант. Как ответ на неминуемое нападение, которое должно состояться в ближайшие месяцы, но если мы ударим первыми сейчас, мы проиграем, еще не начав.

— Поясните, товарищ Жуков.

— Если мы это сделаем, то станем агрессором в глазах всего мира. Англия и США, которые сейчас видят в Гитлере главного врага, немедленно развернут свою пропаганду против нас. Ленд-лиз будет заморожен. Мы останемся один на один с объединенной экономической и пропагандистской машиной всего капиталистического мира. Наша освободительная миссия превратится в глазах их народов в захватническую войну. Мы потеряем моральное право, а за ним рухнет и внутренняя убежденность наших же людей. Красноармеец пойдет в бой не защитником Родины, а агрессором. Это другая психология, к которой мы не готовы.

— Вы говорите о пропаганде, когда речь идет о выживании государства, — сухо вставил Молотов.

— Речь идет не только о пропаганде, Вячеслав Михайлович. Речь идет о стратегическом положении, — парировал я. — Мы получим всего один тактический выигрыш, внезапность. Однако стратегически загоним себя в ловушку. Нам нужен не просто военный успех. Нам нужна возможность сплотить против Гитлера всех. А для этого он должен быть тем, кто первым перейдет границу. Он должен быть разоблачен перед миром как вероломный агрессор.

Я обвел взглядом присутствующих и произнес то, что не было написано ни в одной разведсводке, но что я чувствовал кожей, анализируя немецкую тактику и логику. Да и просто знал из предыдущей версии истории.

— Они ударят летом, на рассвете, чтобы использовать весь длинный световой день, чтобы их авиация могла сделать максимальное количество вылетов. Самый длинный день в году — это двадцать второе июня. А ночь с двадцать первого на двадцать второе самая короткая. Идеальное время для начала «блицкрига». Я убежден, что они выберут именно эту дату.

В комнате стало тихо настолько, что слышался треск в электролампочке. Все взгляды переместились на Павла Михайловича Фитина, молодого, но уже проявившего себя начальника внешней разведки. Он поднял голову и заговорил, глядя только на Сталина:

— Разведывательные данные, которые поступили к нам в последние сорок восемь часов из нескольких независимых, высоконадежных источников, включая агента в люфтваффе, а также анализ результатов радиоперехвата указывают на то, что окончательная дата начала военных действий против СССР намечена немецким командованием на 22 июня. Приказ о переходе на повышенную готовность должен быть отдан войскам в ближайшие недели.

Фитин не сказал «подтверждают слова товарища Жукова». Он просто констатировал факт, но его слова вызвали должный эффект. Сталин перестал расхаживать. Замер у стола, уставившись на Фитина, потом медленно перевел взгляд на меня.

— Двадцать второе июня… — тихо проговорил он, словно пробуя дату на вкус. — И вы, товарищ Жуков, предлагаете… подождать? Принять удар на себя?

— Я предлагаю встретить его в полной готовности на заранее подготовленных рубежах, — твердо сказал я. — Свести на нет фактор их тактической внезапности. Пусть они наступают на наши подготовленные позиции, а не мы лезем в их толком не разведанную оборону. Первые их атаки захлебнутся. А когда мир увидит, что Гитлер вероломно напал на нас, вот тогда мы обрушим на него все наши силы, уже как жертва агрессии, ведущая справедливую освободительную войну. Мы выиграем не пятнадцать квадратных километров чужой территории, товарищ Сталин, мы выиграем войну.

Наступила долгая, тяжелая пауза. Вождь снова начал медленно расхаживать, его взгляд был прикован к полу. Берия что-то быстро записывал в блокнот. Тимошенко смотрел на карту. По лицу его было видно, что полковдец борется в нем с государственным служащим.

— Ваш план опережающего удара, — наконец сказал Сталин, не глядя на меня, — мы пока откладываем, но не отменяем. Приказываю, привести войска прикрытия в полную боевую готовность. Сделать это следует скрытно, во избежание провокаций. Ждать. И если двадцать второго июня… — он резко оборвал себя, подойдя к окну. — Если двадцать второго они действительно решатся напасть на нас, тогда действовать по плану обороны и контрудара. Однако помните, товарищ Жуков, если они не ударят двадцать второго, вся ответственность за срыв мобилизационных мероприятий и возможную дезорганизацию в войсках ляжет на вас. И за упущенную стратегическую инициативу — тоже.

Я выдержал его взгляд.

— Понимаю, товарищ Сталин. В таком случае, прошу принять следующие меры.

Вождь кивнул, подтверждая, что готов меня выслушать, хотя другие участники совещания, за исключением начальника разведки и наркомвоенмора в буквальном смысле выпучили на меня глаза. В них читалось: «Он еще смеет что-то требовать!»

— Во-первых, эвакуировать из зоны предполагаемых боевых действий все предприятия, имеющие оборонное значение. Во-вторых, весь урожай озимых и других культур, который удасться собрать до двадцать второго июня немедленно вывезти в глубь страны. Туда же заблаговременно перегнать молочный, мясной и другой скот. В-третьих, вывезти основную денежную массу и уж конечно архивы партийных, комсомольских и хозяйственных организаций. Не говоря уже об архивах НКВД и государственной безопасности. В-четвертых, очень хорошо было бы эвакуировать членов семей военослужащих, партийных и хозяйственных работников, а также людей из тех категорий населения, которых немецкие фашисты, на оккупированных ими территориях, подвергают жесточайшим репрессиям. В-пятых, вывезти или спрятать культурно-художественные ценности, все то, что враг может разграбить или уничтожить.

— А вы не находите, товарищ Жуков, что обещая нанести немцам массированный контрудар, одновременно распространяете пораженческие настроения? — с ядовитой усмешкой осведомился наркомвнудел.

— Нет, товарищ Берия, я предлагаю разумные меры, которые нам сберегут миллионы не только государственных средств, но и человеческих жизней, — ответил я.

— Товарищ Жуков совершенно прав, — негромко произнес вождь.

Москва, квартира на улице Грановского

Машина остановилась у подъезда. Я вошел в дом, пропахший жареной капустой, табаком и всем тем, чем должно пахнуть в мирной жизни, которой здесь, за толстыми стенами, еще не коснулось предгрозовое напряжение. Охрана, свои ребята из комендатуры, молча отдали честь.

Дверь открыла Александра Диевна. Жена. Не бросилась на шею, не заплакала. Стояла на пороге, в простом домашнем платье, и смотрела мне в лицо внимательно, оценивающе, как смотрят на человека, вернувшегося из дальней командировки, из которой не все возвращаются.

— Здравствуй, Георгий, — сказала она.

— Здравствуй, Шура, — кивнул я, переступая порог.

Из гостиной выскочили девочки. Старшая, Эра, двенадцати лет, на полдороги остановилась, стараясь казаться взрослой и сдержанной. Младшая, Элла, семи лет, повисла на моей шее, хотя и смотрела круглыми, испуганно-любопытными глазами.

Я снял фуражку, положил ее на комод.

— Ну что, — обратился я к ним, стараясь, чтобы голос не звучал как на плацу. — Как учеба? Не бездельничаете?

Эра, выдержав паузу, как полагается по уставу, отчеканила:

— Учусь хорошо, папа. По русскому и математике «отлично».

— Это правильно, — одобрил я. — Математика — царица наук. И логику развивает. Пригодится.

Потом перевел взгляд на младшую.

— А ты?

Элла, вместо ответа, спросила свое, самое важное:

— Пап, а почему мы уехали из Киева? Аня осталась, и ее кошка Мурка… А у нас тут во дворе никого нет.

Вопрос был детским и по-взрослому точным. Почему уехали? Потому что за тобой могли прийти другие люди, дочка. Потому что за твоим отцом охотились и продолжают охотиться злые дяди. Понятно, что вслух я этого не сказал.

— Так надо было, — коротко ответил я. — Здесь хорошая школа. И двор — тоже. Думаю, что ты уже освоилась. Это очень важно, уметь осваиваться.

Александра Диевна принялась накрывать на стол. Движения ее были отработанными до жеста. Она не спрашивала ни о здоровье, ни о работе. Она знала, что можно будет сказать, скажу сам. Остальное — это не ее дело. Она была женой военного.

Мы сели за стол. Пирог с капустой был по-домашнему вкусным. Чай крепким, горячим. Разговор не клеился. Ярасспрашивал про быт, про новую квартиру, про соседей. Отвечали скупо. Радость встречи омрачалась привычкой к разлуке.

— Ты надолго в Москву? — спросила жена.

— Нет. Утром улечу обратно.

— Нас с собой не возьмешь?

— Здесь вам спокойнее, — сказал я. — Все-таки Москва. Опять же, снабжение, охрана. Если в чем нужда возникнет, сразу сообщай. Обеспечу.

— Мы и не беспокоимся, — ответила Александра Диевна. — Мы привыкли.

В этом слове «привыкли» была вся наша семейная жизнь. Конечно, привыкли к отлучкам, к переездам, к постоянному тревожному ожиданию, когда я надолго пропадал на службе. К умению жить на чемоданах.

После чая я немного поиграл с Эллой в лото, машинально, думая о другом. Эра сидела рядом, наблюдала. Потом встала и принесла свой дневник с пятерками. Я просмотрел, одобрительно хмыкнул. Похвалил.

Супруга отправила девочек погулять, а меня отправила в ванную. Когда я вышел, она ждала меня в спальной, полностью раздетая, нетерпеливо ожидающая. Я тоже соскучился. В отличие от своего предшественника, ППЖ я так и не обзавелся.

Это было все, что я мог дать им сейчас. Жене ласку, дочерям скупое отцовское одобрение. Когда стало смеркаться, я собрался уходить. У меня было дежурство в Генштабе и очередное совещание. Будущая война не ждала.

— Уезжаешь? — спросила Шура.

— Да. Работы много. — Я надел фуражку, поправил китель в прихожей.

Она подошла, поправила мне воротник, привычным жестом. Ее пальцы были теплыми и шершавыми от хозяйственных работ. Потом не выдержала, всхлипнула, бросилась на шею и принялась целовать, словно на фронт провожала.

— Береги себя, Георгий.

Я кивнул, не находя слов. Обнял каждую из дочерей быстро, по-солдатски, чувствуя под ладонями хрупкость их плеч. В эту минуту я ничем не отличался от любого из своих подчиненных, которых скоро начнут провожать на фронт.

— Слушайтесь маму. Учитесь.

Они кивали, как послушные девочки. На пороге обернулся. Они стояли втроем в свете лампы из гостиной. Не плакали. Не махали. Просто смотрели вслед, провожая. Моя самая важная, самая незащищенная тыловая база.

Я вышел, хлопнув дверью. Спустился по лестнице, где уже ждала машина с работающим мотором. Не оглядывался на окна, хотя знал, что домашние смотрят из них сейчас. Нельзя было оглядываться. Впереди была работа, карты, приказы и дата — 22 июня.

А позади оставалось все, ради чего эта работа имела смысл. И ради чего нужно было сделать все возможное и невозможное, чтобы дверь этой квартиры на улице Грановского никогда не вышибли сапогом и прикладом.

Вестовой, подъехавший на мотоцикле, протянул пакет. Я вскрыл его уже в салоне машины. Это было донесение от Грибника:

«Агент Ветерок сообщает, что немцы концентрируют танковые соединения в районе Дубно. Полагаю, что это дезинформация».

Я усмехнулся. Похоже, клюнули фрицы.

Глава 8

Высоко в холодной, синеватой дымке рассвета, на пределе прямой видимости с земли, парил «Фокке-Вульф» Fw-189 «Uhu», а по-русски «Рама». Его странная, двухбалочная конструкция с центральной гондолой делала его похожим на хищного, пучеглазого насекомого.

В остекленной носовой кабине, прильнув к визирному устройству, сидел разведчик Люфтваффе, обер-фельдфебель Шульц. Он пристально всматривался в проступающий сквозь утреннюю мглу ландшафт.

Самолет шел строго по маршруту, немного нарушив советское воздушное пространство. Типичная «навигационная ошибка», отработанная до автоматизма. В худшем случае, русские опять вызовут германского посла Шуленбурга, чтобы вручить ему дежурную ноту.

Внизу, под тонкой, прозрачной пеленой рассветного тумана, медленно проплывала чужая земля с изумрудными квадратами лесов, черными и желтыми лоскутами полей, серебристыми петлями рек. И серыми нитями дорог.

Именно к ним и был прикован взгляд Шульца. Его рука плавно вращала ручку полуавтоматического аэрофотоаппарата. Мягкий, почти неслышный щелчок за щелчком. Кадр за кадром. Сначала обер-фельдфебель снимал железные дороги.

Через мощный объектив он видел, что там, где еще месяц назад движение было редким и неспешным, теперь пульсировала скрытая, но неутомимая жизнь. К станциям то и дело подходили длинные, многовагонные составы.

Не обычные товарняки с лесом и углем, что шли в Рейх, согласно договоренностями между Молотовым и Риббентропом. Это были составы с платформами. Под брезентом, угадывались угловатые силуэты, похожие на орудийные стволы или танковые башни.

На других виднелись штабеля ящиков, явно с боеприпасами или снаряжением. Паровозы подходили и отходили, как на конвейере. Один состав разгружался, другой стоял на запасном пути, третий приближался к станции.

Работа шла не только днем. На снимках, сделанных в предыдущие дни в сумерках, были видны огни. Похоже, что русские железнодорожники работали и ночью, с нарушением светомаскировки, что само по себе говорило о многом.

Потом Шульц обратил внимание на шоссе. Тут картина была еще показательнее. Грунтовые дороги, ведущие от станций вглубь территории, были разбиты до состояния каши. И это не были следы гусениц и колес мирных колхозных тракторов.

Это были следы, оставленные бесконечными колоннами тяжелых, многоосных грузовиков. На обочинах, в редких перелесках, фотокамера беспристрастно фиксировала скопления машин, замаскированных сетками и ветками.

Иногда в разрыве облаков на снимке проступал четкий прямоугольник походной палатки полевого штаба или раскопанная земля, там, где, видимо, начали рыть котлованы под что-то капитальное. Мосты через небольшие речки, похоже, охранялись уже не пограничниками.

Третьим объектом служебного любопытства обер-фельдфебели стали аэродромы. Пролетая дальше на восток, «Рама» засекла расширение и удлинение взлетно-посадочных полос на нескольких ранее известных немецкой разведке советских аэродромах.

Рядом с основными ВПП появились грунтовые ответвления. По их краям, под маскировочными сетками, стояли не расставленные в линейку, а рассредоточенные и замаскированные самолеты.

Их количество явно превышало обычный состав советских авиасоединений мирного времени. И главное, на аэродромах всерьез возросла активность. Даже на рассвете на летном поле копошились фигурки, а к стоянкам подкатывали бензозаправщики.

Шульц, опытный профессионал, без эмоций диктовал в бортовой журнал координаты и краткие пометки:

— Станция Ковель. Состав сорок и более платформ, объекты под брезентом. Разгрузка. Второй состав на подходе… Шоссе на Луцк. Колонна грузовиков, длиной около двух километров. Движение на запад. Грузы под брезентом… Лесной массив в квадрате G-7. Расчистка территории, признаки строительства земляных укреплений…

Обер-фельдфебель не делал выводов. Этим пусть занимаются в штабах. Его дело фиксировать. Однако даже ему было ясно, что огромный механизм на территории противника пришел в движение.

Смысл этого движения был в основном ясен. Русские были заняты сосредоточением своих войск вдоль западной границы, занимаясь подвозом техники, боеприпасов, личного состава и развертыванием.

Не похоже, чтобы шла подготовка к внезапному удару по соединениям вермахта. Для этого происходящее было слишком явным, слишком близким к границе. Они либо готовились к отражению удара, либо к нанесению своего собственного, опережающего.

«Рама», сделав последний разворот, легла на обратный курс, в сторону границы. Пленка в фотоаппаратах была почти полностью израсходована. Русская авиация традиционно не препятствовала попыткам немецкой авиаразведки собирать необходимые данные.

Эти кадры, увеличенные и разложенные на световых столах аналитиками Абвера и Генштаба через несколько часов, станут последним, вещественным подтверждением того, что время дипломатии и неопределенности кончилось.

Русские не сидят сложа руки. Они готовятся к войне. И их приготовления, запечатленные всевидящим глазом «Uhu», выглядели масштабными, спешными и предельно опасными для реализации плана «Барбаросса».

Они показывали, что внезапность, на которую так рассчитывали в Берлине, уже испарилась, как утренний туман под крылом разведчика, но Шульца смущало не это. Он не мог понять, почему часть эшелонов и автоколонн двигалась на восток?

Штаб КОВО, Киев. 15 июня 1941 года. Поздний вечер

Я сидел в кабинете, но не над картами, зная их уже наизусть. Передо мной лежали другие документы. Это были сводки, не имевшие прямого отношения к войскам, но от которых теперь зависело все.

Война — это ведь не только фронт. Это прежде всего тыл. И сейчас именно в тылу разворачивалась гигантская, невидимая, почти неслышная операция по спасению запада страны от опустошения.

Решено было провести эвакуацию, но не ту, паническую, под непрестанными бомбардировками и под угрозой прорывов вражеских танков, какую помнила история. Нет, вождь и правительство вняли моим предложениям провести опережающий вывоз всего и вся.

По железным дорогам, днем и ночью, под маркой «плановых перевозок» и «ротации оборудования», на запад и восток шли эшелоны. Вперемешку, чтобы немецкая разведка не могла бы понять в какую сторону движутся воинские составы, а в какую гражданские.

На приграничных предприятиях, по документам «для капитального ремонта» и «перепрофилирования», демонтировались станки и другое оборудование. Все это грузилось на платформы и отправлялось за Волгу, на Урал и в Сибирь.

На их местах оставались «обманки» — каркасы цехов, в которых кипела имитация работы, предназначенная для глаз немецких шпионов. С этой же целью на заводах и фабриках оставалась администрация и многие рабочие.

Ранний урожай с полей, садов и огородов Западной Украины, Западной Белоруссии и Молдавии убирали с невиданной скоростью. Молотилки гудели и днем, и при свете прожекторов ночью. Партия и комсомол обратились к городскому населению за помощью.

Зерно не свозили, как обычно, на элеваторы, а сразу грузили в вагоны и на грузовики, и увозили вглубь страны. Причем, нередко вместе с теми, кто убирал этот урожай. На элеваторах же, для видимости, готовили к «хранению» заранее заготовленную шелуху и солому.

Колхозные стада под предлогом «вспышки эпидемии сибирской язвы» перегоняли на восток, за Днепр. Чаще всего это делалось по ночам. Районы, через которые шли стада, очищались от посторонних при помощи стандартных карантинных мер.

Из музеев Львова, Киева, Одессы и других городов ночами, в строжайшей тайне, вывозились ящики с картинами, статуями, древними книгами, археологическими находками и церковными реликвиями.

Деньги из банковских хранилищ приграничных городов заменялись на пачки обрезков бумаги, а настоящие купюры и золотой запас уплывали на восток в инкассаторских вагонах под усиленной охраной войск НКВД.

Чтобы прикрыть этот грандиозный исход, вовсю работала машина дезинформации. Целые районы объявлялись карантинными зонами из-за «холеры». По периметру выставлялись заградительные посты с людьми в костюмах химзащиты.

Это отваживало любопытных, включая вражеских агентов, и объясняло отсутствие в окрестностях местных жителей, и общее напряжение. Газеты печатали призывы санэпидемстанций к населению строжайше соблюдать карантинные меры.

Помимо официальных сообщений, распускались слухи о масштабных военных учениях с привлечением населения, о съемке исторического фильма, о строительстве гидроэлектростанции всесоюзного значения, требующем отселения из «районов затопления».

Параллельно, в этих же «закрытых» и «эвакуируемых» районах, оставались специально отобранные, проверенные партийцы, чекисты и местные активисты. Под руководством сотрудников государственной безопасности из них формировались подпольные ячейки.

Их задачей было создать схроны с оружием, боеприпасами, медикаментами на специальных базах в лесах и заброшенных хуторах, стать костяком будущих партизанских отрядов, которые начнут свою войну в тылу врага в первый же день вторжения

Я читал эти сводки, и по спине бежал холодок от осознания грандиозного масштаба замысла. Вся страна, как единый организм, совершала титаническое, скоординированное движение. Такого еще не было в истории.

Мышцы, то есть армия и флот, напрягались у границ, а внутренние органы экономики, транспорта и людских ресурсов сжимались и отползали вглубь, под защиту костяка — Урала и Сибири. Мозг оставался в Кремле, в городе, который тоже тайно готовился к обороне.

Все это делалось на случай, если события начнут развиваться по худшему сценарию. Мы готовы были на время отдать врагу нашу землю, но при этом должны были сохранить душу и силу народа — его заводы, хлеб, память, людей.

Мы не просто готовились обороняться. Мы готовились пережить первый, сокрушительный удар и сохранить способность к ответу. Мы вывозили не машины, деньги и музейные ценности, по сути, мы вывозили будущее.

Я откинулся в кресле, закрыв глаза. За окном был тихий киевский вечер. Город жил обычной жизнью, не подозревая, что с его вокзалов и пакгаузов идет великое, скрытное перемещение материи и духа самой страны.

Мне, как командующему Киевским Особым военным округом, оставалось одно. Дать этим эшелонам время. Задержать врага на границе хотя бы на недели, на дни, на часы. Каждый лишний час пути для состава со станками — это шанс, что эти станки заработают за Волгой.

Каждый лишний день, гарантия того, что партизанские схроны будут заложены глубже и надежнее, а культурные и духовные сокровища, накопленные тяжким трудом народа за века существования, не пополнят личные коллекции нацистских бонз.

Я открыл глаза, взял карандаш и на чистом листе вывел одну единственную цифру — 7. Семь дней. Семь суток упорной обороны на границе, чтобы спасти то, что должно быть спасено. Большего, я знал, нам не дадут. Меньшее было бы катастрофой.

Именно на эти семь дней и был рассчитан весь мой план прикрытия. Все остальное — подвиги, контрудары, слава или позор — было вторично. Первична была эта титаническая, почти невидимая эвакуация.

И сейчас я дал себе клятву, что эти семь дней я врагу не отдам. Я вырву их у него зубами, кишками, всем, что есть у меня и моих армий. Чтобы там, на востоке, успели запустить станки, посеять озимые, а на западе спрятать в лесах оружие для тайной войны.

18 июня 1941 года. Полустанок «Лесная», в 15 километрах от Бреста

Станция представляла собой низкое деревянное здание, над которым высился темный силуэт водонапорной башни. Дощатый перрон озаряла тусклая керосиновая лампа, чуть раскачивающаяся под навесом.

Ночь была теплой, пахнущей сырой землей, полынью и далеким дымом. Из темноты, с лязгом и шипением, выполз пассажирский поезд, следующий из Бреста на восток — в Минск, Смоленск, вглубь страны.

В одном из вагонов, в купе второго класса, ехала семья майора Гаврилова, командира 44-го стрелкового полка, расквартированного в Брестской крепости. Жена и приемный сын, спавший на верхней полке.

Все как у всех. Билеты до Смоленска, к родне, на «летний отдых». Так ехали десятки семей комсостава в эти дни. Общая, ненавязчивая «рекомендация» из штаба округа, звучала так: «Отправить семьи в тыл на каникулы». Все понимали, что это значит.

Поезд остановился на полустанке всего на три минуты. Остановка техническая, никто и не должен был выйти здесь. Окно в купе было приоткрыто. И вот тогда майор, до этого момента спокойно читавший газету, поднялся.

— Не провожай, — тихо сказал он жене.

Та лишь кивнула, ее лицо в полумраке было напряженным и неподвижным. Они давно уже все обсудили. Он поцеловал спящего сына в макушку, обнял супругу, которая смотрела на него широко раскрытыми, понимающими глазами.

— Не волнуйся за меня. Скоро увидимся.

Затем он взял свой чемодан, который стоял на верхней багажной полке, у всех у них был только ручной багаж, и вышел в коридор. Дверь в тамбур была приоткрыта. Он оглянулся и увидел, что проводник копошится в дальнем конце вагона.

Гаврилов бесшумно спрыгнул с подножки на темную, скрипучую площадку перрона, в тень от водонапорной башни. Поезд дернулся, набирая ход, и через мгновение его огни растворились в ночи, увозя на восток его семью, его частичку мирной жизни.

Майор стоял неподвижно, пока красный хвостовой огонь не превратился в точку и не погас. Потом глубоко вздохнул, перехватил ручку чемодана поудобнее и твердым шагом направился к краю перрона.

Из темноты, от заброшенного пакгауза, отделилась фигура. Это был красноармеец в форме пограничных войск НКВД. За ним белели лица еще несколько десятков человек. Никто не курил и не разговаривал.

— Товарищ майор?

— Да!

— Пожалуйста, предъявите документы.

Гаврилов протянул удостоверение пограничнику, тот раскрыл его, рассмотрел в свете карманного фонарика. Потом вернул майору.

— Все в порядке. Машина ждет в лесу, в двухстах метрах. Доставит до ближайшего КПП.

Командир 44-го сп вместе с другими командирами, без всякой суеты покинувших пассажирский состав, быстро зашагал по грунтовой дороге, в сторону черной стены соснового бора. Ни слова лишнего, ни папиросного огонька.

То же самое сейчас происходило во многих районах, вблизи западных границ СССР. Так предписывала секретная директива, спущенная в особых пакетах командирам частей прикрытия и гарнизонов укрепрайонов за неделю до этой ночи.

Следовало организованно, под легендой «отпусков» и «поездок на отдых», вывезти вглубь страны членов семей командиров и сверхсрочников. А самим военнослужащим, покинув поезда и другие транспортные средства, на заранее условленных полустанках или во время «случайных» остановок в поле, скрытно вернуться в свои части.

Все это делалось для того, чтобы не демонстрировать противнику обеспокоенность перед возможным развитием боевых действий, но при этом вывести из-под первого, и возможно сокрушительного удара самых уязвимых.

На таких же полустанках, на глухих лесных дорогах, в эту и предыдущие ночи выходили из грузовиков, следующих якобы «на уборку урожая», десятки других военнослужащих командиры батальонов, начальники штабов полков.

Они возвращались не в пустые казармы. Они возвращались в части, которые за время их «отсутствия» спокойно приводились в повышенную боеготовность. Развертывались полевые штабы, подвозились со складов боеприпасы первой очереди, проверялась связь.

Петр Михайлович Гаврилов сел в один из новеньких «ГАЗ-61». Двигатель глухо рыкнул, и машина нырнула в лес, навстречу предрассветному туману и нависшей над границей тишине, которая с каждым часом становилась все более неестественной. Он возвращался в Брест.

Киев. Вечер 19 июня 1941 года

У штаба КОВО резко затормозил автомобиль «скорой помощи». Его красный крест под тусклым светом уличных фонарей должен был казаться зловещим. В штабе уже знали, что состояние командующего, генерала армии Жукова, внезапно и резко ухудшилось.

Я «чувствовал» острую боль в груди и одышку. Диагноз врача из санчасти был суров: «Предынфарктное состояние, требуется срочная госпитализация». Начштаба тут же вызвал карету городской «скорой», хотя логичнее было бы доставить меня в госпиталь.

Две санитара на носилках вынесли меня из здания, укрытого простыней, бережно погрузили в кузов «скорой помощи». Дверь захлопнулась. Машина плавно тронулась с места и набирая скорость растворилась в летних сумерках, окутавших мирные киевские улицы.

Никакой растерянности от того, что командующий выбыл из строя в самый критический момент, ни Ватутин, ни его ближайшие подчиненные не должны были выказать. Хотя версия внезапного ухудшения моего здоровья всячески поддерживалась.

Через час на окраине Киева «скорая» свернула с шоссе на глухой лесной проселок и остановилась в тени огромных дубов. Задние двери открылись. Я сбросил простыню и сел, скинув со лба влажную, холодную тряпку, имитировавшую пот.

Никакой слабости в движениях я не чувствовал. Разве что, боевой азарт. Потому что мне до смерти надоела штабная работа. Пора было претворить задуманное в жизнь. Кроме меня, вместо санитаров в кузове находились майор госбезопасности Грибник и водитель из НКВД.

— Все чисто, Георгий Константинович, — коротко доложил Грибник. — За нами не следили.

Я кивнул. Мы быстро переоделись. Я натянул поверх гимнастерки поношенную кожаную куртку, Грибник и водитель облачились в форму красноармейцев инженерных войск. «Скорую» заглушили и замаскировали ветками.

Сами же пересели в стоявший неподалеку замаскированный, грязный грузовик с брезентовым верхом, похожий на тысячи других, колесивших по дорогам округа. Водитель завел движок и мы поехали на запад.

Туда, где уже стояла готовая к бою, но еще не развернутая в полную силу, группа армий. Туда, где через два дня должна была начаться Великая Отечественная война. Однако мой путь лежал не в штаб какого-либо из соединений.

Я двигался к точке, которую на картах не обозначали. Это был так называемый «Узел-1», он же «Волынский редут» — один из первых полностью достроенных объектов проекта «Фундамент».

«Газик» свернул с шоссе на грунтовку, потом и вовсе на лесную колею. В кромешной тьме, без фар, ориентируясь только по едва заметным для своих меткам на деревьях, водитель вел машину еще полчаса.

Наконец мы остановились перед каменной глыбой, заросшей мхом, у подножия невысокого, лесистого холма. Это был вход. Грибник вышел, постучал по камню особым образом.

Часть «скалы» бесшумно отъехала в сторону, открывая стальную, массивную дверь, замаскированную под породу. Из темноты вышел дежурный командир с фонарем «летучая мышь».

— Товарищ командующий, — поприветствовал он, не выказывая ни малейшего удивления.

Я вошел внутрь. Дверь закрылась. Мы оказались в шахте лифта. Глухой гул двигателей, и мы стали опускаться вниз, в толщу земли и камня. Лифт остановился. Я вышел в просторное, освещенное матовыми светильниками помещение, больше похожее командный отсек подводной лодки, чем на штаб.

Ночь с 21 на 22 июня. Район севернее Луцка. Командный пункт «Узел-1»

На стенах висели подробнейшие карты всего будущего Юго-Западного фронта, схемы связи, таблицы позывных. За пультами сидели радисты и телефонистки. Работа кипела. Принимались и отправлялись шифровки, на карты наносились последние данные разведки.

Все это происходило в карстовой полости, естественной пещере, превращенной по проекту Семеновой в автономный, многоуровневый подземный форт. На верхнем уровне находились наблюдательные посты с перископами, выведенными на поверхность в виде пней.

На среднем расположился мой командный пункт, казармы для гарнизона, медпункт, склад продовольствия и воды на месяц автономного функционирования. На нижнем были установлены дизель-генераторы и топливные цистерны.

Я прошел к центральному столу. Меня ждали несколько делегатов связи и начальник штаба этого секретного узла обороны, полковник Стрелков. На столе уже лежала последняя сводка. Я взял ее и прочел.

«Согласно директиве № 1, войска приведены в полную боевую готовность. Части прикрытия выдвигаются на рубежи. Маскировка усилена».

Я снял кожаную куртку. На мне по-прежнему была обычная гимнастерка, но здесь, в этом железобетонном чреве земли, под сотнями тонн камня, я снова был на своем месте. Не «сердечник» в тылу и не мишень для вражеского снайпера, а командующий.

— Доложить обстановку на участках 5-й и 6-й армий, — сказал я тихо, и мои слова, по сути негромкие, прозвучали в подземной тишине как стальной лязг затвора. — И установите прямую связь со штабами всех механизированных корпусов.

Часы на стене показывали полночь. До 22 июня оставалось меньше минуты. Вскоре Стрелков доложил мне, что разведка 5-й и 6-й армий докладывает, что с сопредельной стороны слышен звук множества моторов. Эту информацию подтверждают и пограничники.

— Надеюсь, погранцы отвели свои части в тыл? — спросил я.

— Да, товарищ командующий. Оставили только передовые дозоры, которым приказано в момент нападения в бой не вступать, а отходить от линии границы.

— Если они послушаются приказа…

— Товарищ командующий, разрешите доложить! — подскочил один из делегатов связи.

— Докладывайте, — разрешил я, покосившись на циферблат, стрелки часов подбирались к двум ночи.

— С передовых позиций ВНОС сообщают, с сопредельной территории в сторону государственной границы СССР движутся самолеты противника. Авиация ПВО поднята по тревоге!

— Это война, товарищи! — выдохнул я и тут же объявил: — Боевая тревога по всему округу.