Жрец Хаоса. Книга ХХ

Глава 1

Заседание завершилось. Гвардейцы увели Светлану Сергеевну. Она шла, глядя перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом, и даже не вздрогнула, когда за ней захлопнулись двери. Нас же с бабушкой и Эльзой служащий канцелярии проводил не к выходу, а в один из внутренних кабинетов, обставленный с достоинством: тяжёлый дубовый стол с зелёным сукном, кресла с высокими резными спинками, камин, в котором лениво потрескивали поленья, и портрет кого-то из Пожарских на дальней стене. Судя по обстановке, это был кабинет, выделенный для императора.

Андрей Алексеевич стоял у окна, выходившего площадь, заполненную людьми в ожидании результата суда. Снег медленно припорашивал их, но толпу это не пугало. Она будто замерла в тревожном ожидании развязки. Когда двери за служащим закрылись, он обернулся.

— Присядьте, — произнёс он устало. В его голосе не было ни торжественности, ни приказного тона. — Разговор предстоит неприятный.

Мы расположились напротив. Бабушка опустилась в кресло с прямой спиной, положив скипетр на колени; Эльза села на самый край, не опираясь на спинку. Я молчал, ожидая, когда император соберётся с мыслями.

Андрей Алексеевич отошёл от окна, прошёлся по кабинету, и я невольно отметил, что его аура мерцала неровно, да и температура в кабинете начала медленно повышаться. Такое уже случалось, когда он сильно нервничал.

— Всё, что прозвучало сегодня в зале суда, должно остаться в этих стенах, — наконец заговорил он, остановившись у камина. — Пустотные гранаты, Сахалин, участие Ордена… Это уже не семейная тяжба, Юра. Это вопрос государственной безопасности.

Он повернулся к нам лицом. Пламя камина отражалось в его янтарных глазах.

— От всех прочих участников процесса я уже получил подписку и клятву о неразглашении. Но вам я приказывать не могу, поэтому прошу.

Он перевёл дух, и, кажется, следующие слова дались ему тяжелее.

— Как друг, я понимаю, что для вас этот вопрос кровный. Понимаю, как вы сейчас себя чувствуете. Но как император вынужден учитывать не только ваши интересы. Империя держится на очень шатком равновесии, и одна из опор этого равновесия — янтарные накопители. Вы знаете, чьи они. Месторождения Солнцевых питают армейские артефакты, да что там, добрая половина накопителей в стране из их янтаря. К тому же их накопители будут поставляться во все русские оплоты. Общественная репутация Солнцевых не должна пострадать. Мы не можем лишиться его накопителей в преддверии грядущей войны. Достаточно того, что произошло в зале суда.

Он замолчал, поочерёдно глядя на каждого из нас.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Я в какой-то мере понимал императора. Политика — сука циничная, и, окажись я на его месте, между справедливостью и бесперебойными поставками накопителей для армии и не только я бы тоже крепко задумался. Но при этом я осознавал: Светлана Сергеевна должна ответить по заслугам. Иначе прошедший суд и последовавшее за ним разоблачение не имели смысла.

Эльза высказала мои мысли первой. Она поднялась, не дожидаясь моего взгляда:

— Ваше Императорское Величество, при всём уважении, мы согласны принять ваши условия. Но гарантом выполнения с нашей стороны этих условий будет одно — выполнение древнего закона: око за око, зуб за зуб. И я, и Юрий потеряли на Сахалине родителей. Соответственно, цена за это — кровь. Здесь есть два варианта: либо вы казните Солнцеву, либо я вызываю её на дуэль и убью её собственноручно. Юрию это делать не с руки, он мужчина. Я же буду в своём праве.

Император ошарашенно уставился на Эльзу так, словно впервые её видел.

— Эльза, вы же лекарь, — произнёс он медленно. — От вас слышать такие слова…

— Ваше Императорское Величество, — в голосе сестры звякнула сталь, — ваша мать тоже не тёмная, и ничего, отлично грызла горло императору Австро-Венгрии, когда речь зашла о вашей жизни.

Она выдержала его взгляд, не дрогнув. В кабинете резко потеплело, огненная аура Пожарских полыхнула и тут же улеглась.

— Для нас вопрос принципиален, — продолжила Эльза ровно, — смерть наших родителей должна быть отмщена. Выбирайте вариант, который вас более устраивает. Если же мы узнаем, что каким-то образом Солнцева выжила, это напрочь подорвёт наше доверие к вам.

Император опустился в кресло напротив нас. На его лице промелькнуло что-то, похожее на облегчение пополам с болью.

— Не нужно дуэли, — произнёс он тихо. — Я согласен с вашим требованием и возьму решение этого вопроса на себя. Вам же от короны будет благодарность в виде баронского титула. Хоть вам и нет нужды теперь осваивать новый род, но, думаю, вашим детям он пригодится. Земли под Старой Руссой, которые вы в своё время присмотрели, я выкупил. От себя в благодарность выделю дотацию на возведение санатория-профилактория, где могли бы оздоравливаться ветераны-простецы и приходить в себя после установки протезов ветераны-маги. Вот моё слово.

Мы переглянулись. Бабушка едва заметно кивнула. Эльза тоже последовала её примеру. Мне ситуация не нравилась. Казалось, что наше молчание попросту покупали. С другой стороны, одна паршивая овца не стоила того, чтобы пускать под нож всю отару. А Солнцевы обладали очень важными имперским ресурсом, который будет использоваться во всех будущих оплотах. Если Светлану Сергеевну казнят, то к остальным Солнцевым у нас претензий нет.

— Тогда мы согласны, — подвёл я за всех итог.

Император выдохнул. Я видел, как его аура посветлела, кажется, он готовился к тому, что мы хлопнем дверью, и наше согласие стало для него неожиданным подарком.

***

Столицу лихорадило несколько дней. После завершения процесса, по настоятельной просьбе императора, стороны хранили молчание. Официальная позиция «Имперского вестника» звучала так: стороны пришли к соглашению, и любые претензии со стороны рода Светловых к роду Угаровых снимаются. Более того, в ходе слушаний вскрылись дополнительные сведения, относящиеся к вопросам имперской безопасности и международных отношений, потому все документы по делу были засекречены, а все участвовавшие в суде, включая коллегию, свидетелей, представителей канцелярии Его Императорского Величества, дали подписку о неразглашении.

Таким образом Андрей Алексеевич пытался унять бурю, которую всколыхнули Светловы своим иском.

Что же касается нас, то, может, я и хотел бы предать всё огласке, но понимал: та же Анна Игнатьевна и тот же граф Солнцев вообще не имели отношения ко всему произошедшему. Ведь поди разбери, что за семейные отношения устроили Игнат Сергеевич и Светлана Сергеевна. Уж не знаю, был ли вопрос в чистоте крови или эту парочку так перемкнуло друг на друге, что она троих детей от него родила. Тогда возникал резонный вопрос: почему он сам не взял её в супруги, раз нужен был союз с Солнцевыми?

В любом случае, графа Солнцева во всей этой истории мне было искренне жаль. Он-то верил, защищал честь дочери до последнего, даже не догадываясь, что там нечего защищать. И тем горше ему было оттого, что мы дважды приходили к ним с предложениями решить вопрос миром.

И как бы мы ни относились к тому же Солнцеву, каким бы уважением он ни пользовался, это не отменяло того, что одна ни разу не светлая женщина, систематически изменявшая своему мужу с его родным отцом, из непонятных не то чувства ревности, не то жадности, не то чувства избранности и соблюдения интересов своих отпрысков угробила неимоверное количество народу и после этого девятнадцать лет счастливо жила, улыбаясь родственникам тех, кого угробили её гранаты на Сахалине.

За три последующих дня Эльза вступила в наследство, предъявив перстень, теперь принадлежавший ей по праву, как единственной наследнице Лаврентия Игнатьевича. Документы о баронском титуле и земельном наделе под Старой Руссой, обещанные императором, были оформлены тем же числом. Канцелярия Его Императорского Величества в кои-то веки сработала без проволочек. Средства из императорской казны на стройку обещали выделить к концу месяца.

Официально же Светлану Сергеевну взяли под стражу за мошенничество в особо крупных размерах.

Я же все три дня провёл почти безвылазно в лаборатории. После спасения Тимуса у меня снова образовался перекос в магии Рассвета, причём заметил я его уже после заседания суда, когда наведался к супруге на Байкал и та обнаружила, что чешуя у меня теперь появилась ещё и на лопатках.

Мы с ней сидели у камина, который скорее выполнял декоративную функцию, чем действительно обогревал что-либо в особняке Усольцевых. Беседа неспешно текла под бокал вина и фрукты. Эсрай местная кухня очень нравилась. Оказалось, она и сама не прочь какое-то время питаться без мяса. А уж местной рыбе она не успевала расточать похвалы.

— Тебя не смущает, что у тебя муж превращается в тварь неведомую? — откровенно поинтересовался я у супруги после жарко проведённой ночи.

Эсрай в этот момент поедала вкуснейшее мочёное яблочко и, оставив от него исключительно одну плодоножку, пожала плечами:

— Но тебя же не смущает, что жена периодически превращается в неведомую зверушку по человеческим меркам?

— Прошу заметить, неведома зверушка весьма сексапильна во всех своих ипостасях, — пошутил я, окидывая жену сытым, довольным взглядом.

— А кто тебе сказал, что ты с этой чешуёй не выглядишь мужественно и брутально? Поверь мне, очень даже. — Она усмехнулась. — Да и в принципе, особо меня смущать не будет, даже если ты навсегда останешься в своей звериной ипостаси. Лишь бы только в процессе обзаведения потомством яйца высиживать не пришлось.

Эсрай расхохоталась:

— Почему-то я скорее поверю, что ты в дракона оборачиваешься, чем в производную от своего звериного собрата-подселенца. Так что не забивай себе голову.

Она послала мне воздушный поцелуй.

— Наша пара настолько далека от нормы, что мерить её привычными хоть человеческими, хоть альбионскими мерками смысла нет. Мы такие, какие мы есть, и принимаем друг друга такими же.

Такой спокойный подход Эсрай к моим изменениям, признаться, обнадёживал. Но с учётом того, что от перекоса в сторону магии Рассвета страдала настоящая душа Юрия Угарова, я безвылазно сидел в лаборатории, успев за три дня вернуть человеческий облик ещё троим изменённым янычарам из охраны Михримах-султан. Тем более что бабушка с Кхимару провели тщательную подготовительную работу, и грех было не воспользоваться возможностью.

Между тем из Османской империи прилетели вести о снятии карантина и о достижении Михримах-султан архимагического статуса. Тогда же Мудрецами ей было присвоено звание Хранительницы престола до момента, пока она не родит наследника.

У меня же при всей насыщенности событиями жизни события коронации и нашего османского турне уже отошли на настолько далёкий план, что мне казалось, будто они были едва ли не в прошлой жизни. Однако нет: последствия той поездки, словно круги по воде от брошенного камня, всё равно расходились, напоминая мне, что жизнь шла своим чередом.

После суда на повестку дня вышел труп убийцы Тимуса, запасливо прибережённый у меня в «Ничто».

Признаться, была у меня мысль допытать убийцу Тимуса. Однако же тот меня разочаровал, пояснив, что некромант допытывал бы душу, а её-то как раз внутри тела и не осталось, её сожрали. Совместно Горг с Альбом оттрапезничали. Так что вызнать у убийцы имя и кем он был нанят, увы, не удалось. Однако же Тимус был абсолютно уверен, что по его душу явился кто-то из триархов, трёх верховных правителей Ордена.

Я уже даже успел пожалеть несколько раз, что дал добро Альбу на поглощение этого уродца. Ведь столько информации можно было бы узнать! Но, увы, принятого решения было не изменить. Как говорится, фарш невозможно провернуть назад.

Увы.

Правда, обыскав труп, мы обнаружили и какие-никакие зацепки, а именно ключ от номера из гостиницы «Имериал». Вот туда-то я и наведался. Накинуть на себя иллюзию внешности убийцы было проще простого, обрацец-то у меня имелся. У служащего гостиницы на стойке регистрации даже не возникло никаких вопросов. Зато нам удалось перевернуть номер буквально вверх дном и отыскать кое-что интересное.

Этим кое-чем был обратный билет из нашей, богами хранимой, столицы в столицу Австро-Венгерской империи. А ещё имелись копии кое-каких донесений, касаемых Франца-Фердинанда. И тут одно из двух: либо одному и тому же исполнителю заказали устранение двух разных объектов, либо Тимус был абсолютно прав, и по его душу явился кто-то из триархов.

Окончательно эту версию подтвердил Альб, сообщив, что они с Гором повторно обыскали тело убийцы и особо их привлёк перстенёк у него на пальце. На перстеньке с обратной стороны была выгравирована римская цифра «I», что и подтверждало теорию Тимуса: устранять его с шахматной доски путём собственного усиления прибыл никто иной, как триарх Примус. Ну и, судя по всему, в дальнейших его планах было приведение к покорности и возвращение в лоно ордена Австро-Венгерской империи с её мятежным императором.

Так что, сами того не зная, мы оказали Францу-Фердинанду услугу.

Собрав весь багаж триарха, я от его лица выписался из гостиницы и покинул её, дабы скрыть его пропажу.

По прибытии же домой меня ждал сюрприз. Честно говоря, разобраться, хороший он был или плохой, так сходу и не удалось. Буквально в холле особняка со мной почти разминулась Анна Игнатьевна Светлова, которую на выход провожала женская часть нашей семьи в лице бабушки, сестры и Анастасии Николаевны.

Поздоровавшись со мной, дама удалилась.

— Кто мне пояснит, что сия змея делала в нашем доме? — обратился я к нашему женскому батальону.

— Приходила приносить извинения и официально предлагала мир, — ответила за всех княгиня.

— Главное — вовремя, — не удержался я от сарказма.

— На самом деле Аннушка мне сейчас очень Лавра напомнила, — с грустной улыбкой продолжила говорить княгиня. — После всех новостей она приняла единственное верное решение: закончить вражду. Эльза нынче желанный гость в её доме, и какие-либо претензии со стороны Светловых к нашему роду снимаются.

— Ещё бы они у них остались, — снова не выдержал я. — У них самих от скелетов шкафы ломятся, а они всё в наши нос совали. А что с отпрысками Светланы Сергеевны? Оттуда нам местью не грозят?

— Хвала богам, нет. Их предупредили, что залогом их репутации является наше добровольное молчание. Так что они вроде бы предпочитают не трогать нас и остаться узаконенными наследниками Лаврентия Светлова, чем нарваться и стать бастардами. — На здравомыслие в этом семействе надеяться не приходится, — пришлось признать очевидное. — Тем более, что впереди ещё казнь.

***

Императорский кабинет в Кремле

Андрей Алексеевич сидел в кресле, откинувшись на высокую резную спинку, и смотрел на портрет отца. Тот глядел с холста молодой, полный сил, в парадном мундире с золотым шитьём и с неизменной полуулыбкой, которую Андрей помнил с детства.

В камине догорали поленья. За окном сгущались ранние январские сумерки, и снегопад, не утихавший весь день, наконец стих, оставив город укутанным в белое безмолвие. На столе перед императором лежала тонкая папка, которую Григорий Павлович Савельев молча положил ему после завершения заседания. Андрей Алексеевич открыл её только сейчас.

Три десятка дворянских фамилий. И ещё почти полторы сотни простецов — лекарей, санитаров, сестёр милосердия, просто случайных людей, оказавшихся в госпитале не в то время. Список погибших на Сахалине девятнадцать лет назад.

Он перевернул страницу. Против каждой фамилии — возраст, род занятий, оставшиеся в живых родственники. Против некоторых — пометка «дети», «престарелые родители на иждивении». Савельев знал своё дело.

Император захлопнул папку и поднял глаза к портрету.

— Теперь я, папа, понимаю, что ты говорил, — произнёс он негромко, вполголоса, словно собеседник и впрямь мог его услышать. — Помнишь, ты сказал мне: «Власть — это не только балы, красавицы, лакеи и юнкера. Это ещё и огромное бремя». Я тогда, помнится, фыркнул, подумал, опять отец со своими нравоучениями. А теперь понимаю. Потому что между тем, что правильно, и тем, что полезно для империи, лежит просто-таки пропасть. И над этой пропастью мне приходится балансировать и вступать в сделки с собственной совестью.

Он поднялся, подошёл к окну. Стекло холодило лоб.

С одной стороны — род Солнцевых. Единственный в империи производитель янтарных накопителей, без которых встанет половина армейских артефактов. С другой — род Угаровых. Три действующих архимага, четвёртый на подходе. И оба рода он должен удержать в равновесии, не обидев ни одного.

А ведь смерть дочери графа Солнцева — какой бы заслуженной она ни была — эту пропасть только усугубит. Солнцев не простит. Не открыто — нет, он слишком умён и слишком предан короне, чтобы пойти на открытую конфронтацию. Но где-то в глубине души, там, куда не дотянутся ни клятвы, ни приказы, там поселится холод. И этот холод будет вымораживать верность годами.

Хуже того: с официальной точки зрения казнь за мошенничество — наказание неправомерное. Суд, будь он публичным, в лучшем случае приговорил бы Светлану Сергеевну к каторге. Возможно, к пожизненной ссылке. Но не к смерти. А слово Угаровым он уже дал.

Значит, придётся подстраивать несчастный случай или инсценировать что-то ещё, чтобы официально тень не упала на род Солнцевых. Андрей Алексеевич уже видел заголовки газет: «Скончалась от сердечного приступа в камере», «Покончила с собой, не вынеся позора».

А ведь отец говорил и другое. «Тот, кто выносит приговор, должен его исполнять». Не перекладывать на палача, не прятаться за формулировками. Если решил — делай сам. По совести, Светлану Сергеевну он должен был бы сжечь собственной магией, несмотря на то что она женщина и несмотря на то, что за ней стоят Солнцевы. За три десятка дворянских фамилий. За полторы сотни простецов, чьи имена даже не попали в газеты.

И куда ни кинь — всюду клин. Угаровы вправе требовать отмщения. Солнцев будет всеми правдами и неправдами умолять заменить казнь на каторгу, лишение чинов, ссылку куда-нибудь, где о его дочери никогда не услышат. Но слово дано.

Размышления императора прервал осторожный стук в дверь.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Никита Сергеевич Железин, его бессменный камер-юнкер из самого первого набора, в который когда-то входил и Юрий Угаров.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — К вам граф Солнцев. Без предварительной записи. Говорит, дело неотложное.

«А вот и то, чего я боялся», — мысленно отметил Андрей Алексеевич. Вслух же произнёс:

— Проси.

Солнцев вошёл. Он был в том же костюме, что и на заседании, но сейчас тот выглядел так, будто граф провёл в нём трое суток без сна: сюртук измят, шейный платок сбился на сторону, а на лацкане темнело пятно не то от пролитого вина, не то от крови. Лицо его, ещё утром багровое от гнева, теперь посерело и напоминало старый пергамент. Но взгляд был не сломленным.

Солнцев отсалютовал императору коротким кивком. На большее, кажется, не осталось сил, однако голос вопреки его внешнему виду звучал твёрдо:

— Ваше Императорское Величество, я знаю, что положено за то, что сотворила моя дочь. И знаю, что так или иначе кровь должна пролиться. Я к вам пришёл просить лишь об одной милости.

Император выпрямился в кресле. Он ожидал торга, мольбы, уговоров — чего угодно, только не этого спокойного, почти делового тона.

— Граф, — произнёс он медленно, — только не говорите, что вы хотите заменить собой дочь. Я не могу на это пойти.

— Нет, — Солнцев покачал головой, и в этом движении было что-то бесконечно усталое. — Я прошу у вас разрешения самому привести наказание в исполнение. Я прошу вас разрешить мне убить мою дочь.

Глава 2

— Я прошу у вас разрешения самому привести наказание в исполнение. Я прошу вас разрешить мне убить мою дочь.

Андрей Алексеевич замер, подумав, что ему это послышалось. Тишина в кабинете длилась едва ли не минуту, прежде чем граф Солнцев, не дождавшись ответа, принялся убеждать императора:

— Ваше Императорское Величество, не откажите. Ваш предок однажды разрешил князю Угарову собственноручно уничтожить его же химер, но там была иная ситуация и император исполнил наказание сам. Я же, напротив, прошу о последней милости для моей дочери. Пусть она погибнет от моей руки, а не от руки палача. Я готов исполнить наказание при свидетелях.

— Граф, я даю вам своё разрешение, но присутствовать буду лично, — наконец, ответил император. — Не потому, что вам не доверяю, а потому, что если вы не сможете… я последую жизненному принципу моих предков: «Кто выносит приговор, тот и приводит его в исполнение».

— Благодарю вас за оказанную честь, Ваше Императорское Величество, — граф поклонился и вышел из кабинета.

***

Тимус честно признавался себе, что в пространственном кармане Юрия он чувствовал себя куда лучше, чем в реальном мире. Старая армейская шутка: «Если вы проснулись, и у вас что-нибудь болит, значит, вы всё ещё живы» здесь обретала почти философское звучание. Судя по этой логике, он был живее всех живых.

Долгая дружба с Альбом наложила на Тимуса неизгладимый отпечаток. Друг-учёный, вечно проводивший эксперименты, систематизировавший знания, записывавший наблюдения и делавший выводы, самим фактом своего существования напоминал, что и Тимусу изредка необходимо было включать мозги, а не только самоуверенность. Пока была возможность пообщаться и обсудить не только прошлое, но и настоящее, они вместе рассчитали примерный объём магии Рассвета, прошедшей через Тимуса. До пиковой формы Альба эти объёмы не дотягивали даже близко, но совокупную мощь трёх-четырёх глав орденов Рассвета из прошлой жизни Тимус точно не просто получил, он ещё и умудрился каким-то образом пережить, сидя в пространственном кармане.

Картина, надо сказать, была сюрреалистическая: саблезубая зверюга когтем чертила что-то на камне по формулам, то и дело качая головой и явно матерясь сквозь зубы.

— Да, сдохнуть ты должен был с гарантией, — выдал Альб.

И всё же Тимус выжил. Ещё более неожиданно было, когда другая шипастая зверюга с крыльями, отчасти напоминавшая самого горга, внезапно произнесла:

— А может, тут другой принцип?

Два бывших главы фракций Заката и Рассвета уставились на химеру, созданную Юрием.

— Ну просто подумайте, — продолжил Гор, поудобнее устраиваясь в своём каменном гнезде. — Если в кармане нормально себя чувствуют лишь те, кто связан с Юрием кровной клятвой, то есть его кровники, а на всех остальных он действует губительно, высасывает силы и убивает, то, может, такой же принцип распространился и на магию Рассвета Юрия? Он ведь, в отличие от вас, обладает этой магией, причём она к нему притягивалась сама в Попигайском кратере. И сейчас его сила и ёмкость источника растёт после использования критического объёма магии Рассвета. То есть он её не пожиранием накапливал, а естественным путём тренировок. Может, у него в природе заложена магия Рассвета, в отличие от вас всех, и поэтому у него тело не разрушается, когда он её использует. Обрастает чешуёй, вроде той, которая у нас, будто бы возвращая его к определённой форме — излечивая, скажем так, от человеческого обличия. Что, если кровная клятва, как и в случае с пространственным карманом, смогла хотя бы отчасти снизить или отразить влияние магии Рассвета на Тимуса?

Тимус и Альб смотрели на химеру с нескрываемым удивлением, уважением и отчасти даже с восторгом. Тимус так точно: до этого он воспринимал Гора исключительно как одно из творений Угаровых: зверюга и зверюга, предназначенная для полётов, выездов, защищать ещё может, как боевой конь, к примеру. Однако здесь налицо были не просто разумность на уровне трёх-пятилетнего ребёнка, как у некоторых фамильяров, с которыми можно было договориться и создать эмоциональную привязку. Здесь налицо были все признаки интеллекта, аналитического мышления и глубокого анализа причинно-следственных связей.

Альб же принялся на очередном камне выводить когтем расчёты по новой, а под конец и вовсе с восторгом выругался:

— А ведь если взять за основу эту теорию, да ещё и прибавить то, что у Юрия, скорее всего, в результате единения с горгом образовалась собственная пассивная сопротивляемость магии, полученная в подарок вместе с душой… То выходит, что ещё и это дало свои пусть и жидкие проценты защиты для тебя, — он ткнул когтем в сторону Тимуса, — и, вероятнее всего, даст совсем не жидкие проценты сопротивляемости для Юрия, если в него вдруг попробуют Закатом изо всей дури шандарахнуть. С тобой провести эксперимент не получится, ибо вы кровной клятвой связаны, и, скорее всего, на него твоя магия и вовсе не подействует. Но вот отыскать бы где-нибудь запасного закатника…

— Я поищу, — кивнул Тимус. — Мы же очень многих астральных паразитов сожрали в Австро-Венгрии. Может быть, кто-нибудь и перенял, только ещё не разобрался, как с этим работать.

— Поищи, поищи. И не высовывайся в ближайшее время, — в своей грубоватой манере проявил беспокойство о друге Альб. — Меньше всего я хочу видеть, как ты сдохнешь. Сомнительно, чтобы после смерти одного триарха по твою душу прислали сразу второго. Но и после такого отравления восстанавливаться будешь очень долго.

— Так-то у нас через неделю боевой выезд намечался, — Тимус со свойственной ему бескомпромиссностью не любил менять планы.

— Придётся отложить, ибо я сомневаюсь, что ты сможешь отреставрироваться за такой короткий срок. С алтарём — легко, а вот без алтарей, от которых мы питались в прошлом мире, — хрена с два.

Тимус, конечно, внутренне был с ним согласен. Но Юрий смог внести корректировки в их расчеты. Имя этих корректировок носило фрау Листен. Именно у неё была возможность подпитать энергией потрёпанного иерарха. Женский вариант астрального паразита — уникальное существо, не просто прижившееся в наге, но и вошедшее с ней в симбиоз. И непонятно, по какой причине гувернантка императорской семьи согласилась лечить Тимуса, хоть и несколькими сеансами.

***

В следующий раз фрау Листен смогла вырваться к иерарху лишь спустя три дня после суда. Секретарь получил приказ пропускать даму в любое время дня и ночи, без вопросов и без промедления. А посему, когда его личный лекарь явился к нему в кабинет, Тимус встретил её с приветливой улыбкой на измученном лице.

— Фрау Листен, не представляете, как я рад вас видеть. Чай, кофе, сладости? Может быть, нужно дать распоряжение приготовить что-то энергоёмкое для восстановления после сеанса лечения?

— Нет нужды, ваше святейшество. У меня на всё про всё полчаса. К тому же вы — пациент, а не барышня на свидании. Так что раздевайтесь и укладывайтесь на кушетку.

Сама нага скинула с себя верхнюю накидку, оставшись в строгом приталенном однотонном платье, с волосами, собранными в пучок. Истинная гувернантка, только очков на носу не хватало. Но нага вроде бы на зрение не жаловалась.

Тимус скупо улыбнулся и поднял руки в жесте «сдаюсь». С женщинами спорить вообще было себе дороже, а уж конкретно с этой — и подавно. Да и не хотелось ему спорить именно с ней. Если он был прав и она действительно была тем, кем казалась ему… Да, может быть, ему бы и хотелось, чтобы она видела и помнила его таким, каким он был в прошлой жизни: с атлетическим телосложением, красивым засранцем, рядом с которым не могла устоять ни одна женщина на их землях. Но в итоге одна-единственная, его зацепившая, уплыла из его рук.

Это же тело было не таким. Брат Бризе не пренебрегал физическими упражнениями, да и с момента ощущения себя в теле и взятия его под контроль Тимус принялся усиленно заниматься, гоняя заодно и своих орденцев, восстанавливая им не только магические кондиции, но и физические. Но всё же это было не то. Бледная, невыразительная внешность теперь контрастировала с крепко сбитой фигурой. По сравнению с фрау Листен он смотрелся хуже бледной моли рядом с бабочкой махаоном или павлиньим глазом.

Можно было, конечно, отвернуться, чтобы не видеть пренебрежения в глазах заинтересовавшей его женщины. Но смысл? Этого-то бояться — себя обманывать. Тимус реально оценивал собственные шансы, а потому не отвернулся, просто принялся стаскивать через голову несколько слоёв церемониальных орденских одеяний, пока не остался в холщовой рубахе и штанах. Если их не снимать, казалось, что он просто очень больной, измождённый человек. Но если уж снять, то становились видны реальные прорехи в теле, которые до того скрывала одежда.

Всё, что могла сделать фрау Листен перед судом, — это восстановить ему лицо, шею, руки от запястья до кончиков пальцев. Остальное скрывало орденское одеяние. Органы критически важные подлатать тоже кое-как смогла. Все три дня Тимус не участвовал в литургиях, через боевые пятёрки передав, что на него было совершено покушение и ему нужно восстановиться. О том, что на их лидера охотятся, в Ордене знали, но всецело поддерживали бывшего брата Бризе, неимоверно гордясь, что тот смог поднять голову, дать отпор австро-венграм и ещё совместно с ними нанести визиты вежливости, усиливая собственных людей.

Сейчас же, скинув и рубаху, и штаны и оставшись вовсе в подобии набедренной тканевой повязки, Тимус с опаской ждал реакции фрау Листен. Та цепким взглядом прошлась по всей его фигуре, несколько раз обошла вокруг него, а после кивнула сама себе и впервые позволила себе тень улыбки.

— На самом деле неплохо. За трое суток места моего вмешательства не отмерли, а держатся крепко в качестве заплаток, и распад дальше не распространился без непосредственного воздействия, чем бы там на вас ни влияли. Так что вполне можно работать полноценно. Конечно, я вам былые кондиции не верну, но результат будет всяко лучше, чем погребальная тризна.

Тимус молчал, а фрау Листен запела. Голос её был тихий и мелодичный, что-то из песен весьма напоминало мотивы их старых ирликийских конструктов, но с вкраплениями не то индийских мотивов, не то индийских слов. Те тоже использовали нечто подобное — не то асаны, не то мантры. Лёжа под воздействием фрау Листен, Тимус задумался, что, возможно, один из их числа когда-то успел переродиться и в Индийской конфедерации, в древности, раз у них остались в памяти подобные отголоски конструктов, которые в исполнении фрау Листен отлично работали, обретая силу исцеления.

Под конец получасового сеанса фрау Листен побледнела. Однако же песнь была не завершена, и она всё чаще стала сбиваться. И тогда Тимус позволил себе опустить ладонь на бледную руку девушки и сказать:

— Хватит. Остановись. Меньше всего я хочу, чтобы ты черпала из себя. Мне не критично, я подожду ещё.

Фрау Листен покраснела и выдернула руку из-под его ладони, резко оборвав мантру.

— Тот брат Бризе, которого я знала, исчерпал бы меня до дна, но даже не заикнулся. Неужто близость смерти действительно так повлияла на вас?

— Она на всех влияет, — тяжело ответил Тимус. — На меня, так уж, кажется, в третий раз глаз положила. Так что вы уж простите, если в чём-то был не прав во время наших прошлых взаимоотношений, и не сочтите за грубость принять это.

Тимус вынул из-под кушетки небольшой деревянный чемоданчик, особо ничем не примечательный. Идея пришла ему внезапно, когда он вспоминал тренировки фрау Листен с принцессой. Там бой шёл на деревянных мечах. Тогда Тимус, повинуясь порыву, заказал подарок для своей спасительницы.

— Это вам.

Он передал ящичек и принялся пристально вглядываться в лицо девушки, в надежде увидеть хотя бы какую-то ответную реакцию.

Внутри лежало два комплекта метательных ножей: один под взрослую руку, другой под детскую, по восемь ножей в каждом. Ножи фрау Листен были инкрустированы розовым ониксом, а ножи для принцессы — маленькими капельками янтаря. Во взгляде гувернантки принцессы мелькнуло удивление, а после и мрачное удовлетворение.

— Вы уж простите, — пояснил Тимус, — однажды имел счастье наблюдать вашу тренировку с принцессой и подумал, что, кроме ближнего боя, ей бы неплохо уметь устранять противников на дистанции. Понимаю, что для ребёнка это не самые лучшие знания и умения, но, возможно, когда-то они спасут ей жизнь. Не отказывайтесь, это от чистого сердца.

Фрау Листен колебалась лишь секунду, а после отрывисто кивнула, захлопнув ящичек.

— Благодарю, ваше святейшество. Чего уж греха таить, удивлена.

— Надеюсь, что приятно.

Фрау Листен вновь кивнула. Часы на стене пробили два раза, разрушая очарование момента, и гувернантка будто встрепенулась от оцепенения.

— Прошу меня простить, служба. Поправляйтесь, ваше святейшество, и дня через три ждите ещё в гости.

Она встала с кресла, стоявшего возле кушетки, а после её взгляд невольно упал на плед, брошенный здесь же, на спинке. Боролась она с собой долю секунды, но всё же взяла плед и накрыла им иерарха, а после с ящичком в руке выскользнула из кабинета. И отчего-то эта спонтанная забота наги грела сердце Тимуса нынче гораздо больше, чем весь получасовой сеанс излечения в её исполнении до того.

***

Уинен откровенно маялась от безделья в этой глухой дыре. Когда-то ей казалось, что, если она освободится, то тут же явится на родину и воздаст своей предательнице-сестрице и муженьку-изменщику по заслугам. Но сейчас она вынуждена была терпеть и ждать. Да и оставленная для присмотра за ней Эсрай одним своим видом с прищуром и неизменной улыбкой будто напоминала, что Юрий и она в курсе мыслей Уинен.

Морская владычица никогда не могла похвастаться терпением, но тысячелетия плена научили её этому сложнейшему из качеств характера. С неизменной холодной улыбкой Уинен душила внутри себя порывы, а когда становилось невмоготу, то укутавшись во множество мехов, которые, надо признать, были приятны к телу, она уходила гулять по берегу Байкала, нынче замёрзшего и укрытого снегом и льдом. Уинен приходилось изучать информацию по международной обстановке, которая крайне изменилась за последние сотни тысяч лет. Единственное, чем бывшая королева категорически не хотела заниматься — это учиться взаимодействовать с человечком, с которым она сама же и связала себя ради спасения.

Это было сложнее всего. Раньше вода, её первородная стихия, отчасти заглушала его эмоциональные всплески, заставляя Питера работать лишь на приём информации от Уинен. Проживая же рядом с ним под одной крышей, Уинен поняла, что бывает и обратная реакция: она начинала чувствовать его самые обычные желания, настроения. И это её неимоверно бесило. Как будто бы она перестала принадлежать самой себе, как будто частичка другого существа поселилась внутри неё. Что с этим делать, она не знала, только сильнее раздражалась, стараясь уходить всё дальше к воде.

А в какой-то момент вдруг всё это отрезало. Будто и не было ничего. Уинен сперва даже испугалась: неужто что-то случилось с глупым человечком, у которого столь слабое, несовершенное тело?

Оказалось, всё гораздо проще. За завтраком он появился в странном украшении, очень похожем на рабский ошейник.

— Чтобы вам не приходилось от меня сбегать на другой конец озера, — указал он на украшение и принялся за завтрак.

Тогда Уинен этого не поняла, но ей стало легче. Она стала менее раздражительной, более сосредоточенной и наконец-то смогла нормально воспринимать всё, что ей говорила Эсрай, не через призму злости, непонимания, возмущения и желания бросить всё и исчезнуть. Она даже начала получать удовольствие от общения с собственной стихией, пусть и в таком непривычном агрегатном состоянии. как лёд и снег.

Вечером она спросила у Эсрай:

— Что это за украшение на шее у Питера?

— Петра, — тут же поправила её Эсрай, но Уинен только отмахнулась. — Это блокиратор. Он блокирует любые вспышки магии. И не только. Он видел, что тебе тяжело переносить нахождение с ним рядом под одной крышей, и попытался помочь хотя бы таким образом.

Неожиданно самой для себя Уинен уточнила:

— Это безопасно?

Эсрай только хмыкнула:

— Твоё нахождение в саркофаге тоже было безопасным. Но далеко не самым комфортным. Здесь такая же история.

Уинен вынуждена была признать: это сравнение было очень ярким и доступным. Эсрай же продолжила пояснять:

— Силу внутри он чувствует. Но если долго носить блокираторы, не давать магии спокойно течь по телу и творить из неё конструкты, сама знаешь, что будет. — Деформация и отмирание системы энергоканалов, невозможность выхода на пик возможностей, — словно по учебнику повторила ещё давным-давно вбитые в детстве простые истины Уинен.

— Всё верно. А парню и так из-за того, что он находился с тобой в связке, приходилось большую часть жизни носить на себе этот блокиратор. Так что это равносильно тому, что после того, как он походил несколько дней на свободе, ему вновь пришлось добровольно надеть рабский ошейник. Который до этого он носил, не имея выбора, из-за тебя. А сейчас, имея выбор, и ради тебя вновь его нацепил.

— Так и должны себя вести ра… — начала было Уинен, но не договорила. Горло сдавила удавка клятвы. Пришлось заткнуться и подумать, как бы изменить фразу. На ум ничего не приходило, поэтому пришлось сказать обратное. Причём вышло у неё это почему-то с вопросительной интонацией:

— Не должны?

— Да, не должен. Это обычный человек с собственными мечтами, планами, мыслями и чувствами, у которого не было нормальной жизни из-за тебя. Ему может быть больно, он может смеяться, он может получать удовольствие, он может страдать, он может горевать и тосковать. И всё это сейчас, когда ты не находишься под толщами вод Байкала, будет доноситься также и до тебя. И поверь мне: если Юра узнает, что ради тебя Пётр надел магоподавитель, ему это очень не понравится. Ибо ты давала обещание относиться к нему как к равному, но сейчас с радостью принимаешь жертву от парня, который, хоть и изначально слабее тебя, однако же имеет силу заботиться о тебе подобным образом, жертвуя своими интересами.

Эсрай при этом умалчивала, что всё раздражение, которое испытывала Уинен, бешенство, ярость, непонимание, возмущение, Петру хватало силы давить внутри себя. И лишь изредка он выплёскивал всё это вместе с Павлом на тренировочном татами, схватываясь с оборотнем едва ли не на жизнь, а на смерть. Только так Пётр мог высвободить из себя чужие эмоции безопасно для окружающих. И потому именно Павел пришёл к Эсрай советоваться, что в такой ситуации можно сделать. Пётр по давней привычке привык не просить о помощи. Эсрай же и посоветовала единственный возможный вариант, а теперь вправляла мозги Уинен, чтобы та не думала, что весь мир крутится вокруг неё, пусть и приходилось при этом запугивать альбионскую королеву собственным мужем.

— Вам бы, вместо того чтобы бегать друг от друга, напротив, нужно проводить совместно как можно больше времени.

— Это ещё зачем? — тут же встала на дыбы альбионка.

— А затем, что чем сильнее будет он, чем лучше ты его подтянешь магически, обучишь обращаться с собственной стихией или в связке с тобой, тем спокойнее будешь ты. К тому же усилив его, можно будет не опасаться, что тебя в неподходящий момент не ослабят его убийством. В башню его аки красную девицу под охрану дракона не посадишь. Он боевой маг и уже участвовал в боевых операциях. Но перед глазами у нас был пример сосуществования брата с сестрой в Османской империи. И они ведь жили как-то, и умудрялись отгораживаться отчасти друг от друга, ослабляя связь. Вам бы тоже нужно сперва научиться понимать друг друга с полуслова, а после и закрываться, если не хочешь до конца жизни дёргаться. При текущей манере поведения либо я сама подойду и сниму с него блокиратор, либо ты начнёшь хиреть, сила начнёт хуже отзываться, какие бы водные просторы вокруг тебя ни находились. Ведь нарушение клятвы, пусть даже и такое молчаливое попущение, может дать самый разнообразный эффект. Тебе ли не знать, клятва всегда найдёт вариант наказать и всегда это сделает в самый неподходящий момент. Представь: будешь ты стоять и убивать собственную сестрицу с муженьком-предателем, а у тебя вдруг откажет сила. Это будет очень обидно, из-за нарушения собственной клятвы получить отпор от предателей. Так что думай, Уинен. Думай.

Разговор этот Эсрай провела с альбионкой накануне вечером. После чего бывшая королева всю ночь пролежала на льду озера, разглядывая небо, полное звёзд, и чувствуя потоки стихии под собой. Как не прискорбно было признавать слова Эсрай, но Уинен сама себя загнала в ловушку. Однако даже такая цена была предпочтительней плена.

Едва забрезжил рассвет, Уинен заявилась в покои Питера.

«Петра», — поправила она сама себя мысленно и плеснула тому в лицо водой.

Когда тот, ошалевший, продрал глаза и уставился на неё, Уинен скомандовала:

— Умывайся, одевайся и пойдём на тренировку. И сними к демоновой матери этот ошейник. Меньше всего мне нужно, чтобы мой дуал ослаблял себя и меня заодно.