Жребий первого аркана. Книга третья.

Пролог

Ги де Лузиньян, комендант некогда несокрушимого пограничного форта, с напряжением наблюдал, как в раскрытые ворота вверенной ему крепости входят пришедшие по его голову захватчики.

Сверкающие в свете заката доспехи храмовых паладинов и небесно-голубые стяги священного воинства, издревле связанные в умах простонародья с защитой и надеждой, не могли обмануть опального барона. Не мог обмануть его и величественный всадник на породистом белом жеребце, с победным видом гарцевавший во главе колонны. Выглядел пришелец словно одержавший сокрушительную победу властитель. Он явно почитал себя не иначе как всемогущей дланью самого Императора, пред чьей волей каждый здесь почтёт за счастье пасть ниц.

Если так, то он жестоко ошибся.

– Как считаете, милорд, есть ли шансы что у него нет приказа перебить нас всех за измену? – тихо спросил Лудовик, писарь и, пожалуй, последний настоящий друг Ги из тех немногих что у него были.

– Никаких, – кратко отвечал Ги.

Луи неуклюже скрыл нервный вздох за попыткой прочистить горло.

– Что будем делать?

– Улыбаться, – мрачная усмешка искривила губы коменданта. – До поры.

Эти слова надёжно скрыл от любых лишних ушей восторженный хор на тысячу голосов: гарнизон приветствовал явившихся на подмогу воинов. Впрочем, простому солдату знать правду пока было ни к чему. Пусть радуются. Пусть приветствуют. Опять же: до поры.

– Идём, – сказал Ги. – Должно встретить кардинала Рихтера как подобает…

Ворона, что сидела на парапете всё это время, с досадой проводила их внимательным взглядом. Лететь следом было опасно – обнаружат, собьют, и тогда уже точно ничего не увидишь и не услышишь. А обнаружат без всяких сомнений: звенящий от напряжения воздух, казалось, царапал дыхание невидимой ледяной взвесью. Светоносное войско явилось, неся с собой частичку силы своего бога. Множество её частичек. И все вместе они создавали этот ужасный раздражающий шум, который смотрящий через птичьи глаза наблюдатель обречён был слышать и ощущать. Он не сомневался, что в таких условиях его собственная воля – чужеродная, враждебная вновь прибывшим – будет заметна, как чёрная псина его ученика на белом снегу.

Тем более главное он уже видел: лжебог Империи явился, дабы вернуть себе то, что почитал своим.

А значит, старый враг и впрямь дрогнул, раз готов был совершить новую ошибку. Догадывается ли Император о ней, или же всё ещё нет? Или да, но готов пойти на крайний риск? Перейдёт черту или не решится?

Как бы ни вышло, уже скоро ловушка захлопнется. Лорд Келвин Клерк Мэрчем умел ждать. Лучше, чем кто-либо из ныне живущих.

Да вот только парень ещё не готов. И даже не в опыте дело. Слишком уязвим. Слишком много противоречий таскает в себе. Слишком много страха перед собственной силой.

И тем не менее, времени почти нет.

***

Его Высокопревосходительство, кардинал Грегор Рихтер остановил коня посреди площади, на которой обыкновенно выстраивались вновь прибывшие каторжники.

По команде сотников гарнизонные отсолютовали и выкрикнули приветствие. Салют был нестройный, а держались солдаты вразнобой, в лучших традициях народного ополчения. Отребье. Что с них взять? Пустить пехотой на передовую разве что. С первого взгляда становилось очевидно, каким образом сюда смог пробраться чужак с краденой подорожной, без труда выдав себя за Государева служителя. Никакой дисциплины. И явно столько нарушений устава, что страх перед расплатой за них застлал фортянам глаза.

Похоже, прежде чем выманивать колдуна с Драконьей Пустоши, придется навести порядок в тылу. Кто знает, сколько предателей притаилось в этой толпе?..

Сейчас, впрочем, господин Рихтер выискивал взглядом среди собравшихся одного конкретного встречающего, интересовавшего его много больше, нежели не спешивший выразить своё почтение комендант.

– Впечатляющее место, – задумчиво произнёс отец Патрик Ли, поравнявшись с кардиналом по правую руку на своей пегой кобыле. – Это вон там, впереди, что-ли, те самые северные врата, которые пришлось отстраивать заново?

Двумя мгновениями позже слева привычно остановил своего породистого жеребца капеллан Пабло Гранадо.

– Очевидно, Патрик, – усмехнулся он.

– Поразительно. Я представлял себе их несколько… меньше, – признался Ли.

– Я тоже, говоря по чести, – согласился Гранадо. – И теперь думаю, не приукрасил ли комендант содержание своего письма для красного словца?

– Зная, что ожидает его за ложь? – Было бы легче, если бы это оказалась именно она.

Господин Рихтер молча окинул взглядом массивную громаду северных врат. В обманчивом свете заходящего солнца они выглядели словно скала, которой придали нужную форму. Однако в глаза сразу бросилось отсутствие сторожевых башен. Вместо них – невысокие деревянные леса. Видно, ещё не успели восстановить.

– И всё же, как мог один-единственный человек учинить столько разрушений? – задумчиво вопросил Ли.

– Меня больше волнует то, как нам взять этого человека живым, – ответил Пабло.

– Вот именно. Человека, – произнёс кардинал. – И слабости его, по счастью, хорошо известны. А нас, напомню, ожидает здесь верный соратник, у которого имеется план.

Словно повинуясь тайному знаку, от толпы гражданских отделился высокий мужчина в добротной кожаной куртке и тёплом плаще поверх. Походка, осанка и сама манера держаться предполагали в нём бойца-одиночку, следопыта или разведчика. Он уверенным шагом приближался к именитым отцам.

– Этот Харди не из числа посвящённых, как я понимаю? – плохо скрывая пренебрежение спросил Гранадо.

– Да, – тихо ответил господин Рихтер. – Потому будьте особо внимательны с ним. Не хотелось бы утратить его лояльность. Присмотритесь к нему получше. А после – будем решать.

И улыбнулся, благословляющим жестом приветствуя подошедшего собрата.

За его спиной через врезанные в скалу южные ворота продолжали и продолжали входить, строй за строем, лучшие паладины храма. Вслед за ними следовали повозки со снабжением, несколько крытых экипажей высшего офицерского состава, и ещё один, выкрашенный в чёрное и окованный серебром.

Внутри него не было ни скамей, ни окон. Единственный забранный решёткой люк находился на потолке. Изнутри стены украшали арканные круги, призванные запереть то, что запереть невозможно: человеческую душу. А посреди главного круга в пол были врезаны кандалы, которым должно было сковать её вместилище.

Чёрный экипаж пустовал. Терпеливо дожидался своего единственного пассажира.

***

Карри Нокс, глава гарнизонного лазарета, не удостоила прибывшую делегацию своим присутствием во дворе, справедливо рассудив, что нужнее больным, нежели столичному кардиналу. Тем более его появление не сулило лично ей ничего хорошего.

Всё повторялось снова. И теперь, кажется, наконец Карри начала по настоящему понимать своего покойного наставника: не вступить на эту скользкую дорожку было невозможно.

И надо было бы ещё на раз переписать свои записи, проверить собственные шифры, понять, достаточно ли невинно выглядит её личный дневник, случись кому из Серых Братьев сунуть туда нос, но сидеть в кабинете в такой момент было просто невозможно. Потому метресса коротала время за обходом больных. Назначала лечение, давала советы, однако мысли её сейчас были не здесь.

– Карри, мы вернулись.

Карри ничем не выдала своего волнения. Это она по долгу службы умела в совершенстве. Степенно кивнув подопечному, с которым только что говорила, метресса неторопливо развернулась и уверенным шагом направилась прочь из палаты, туда где уже ожидала её сухонькая невысокая сестра милосердия – самый надёжный человек, которого Карри имела счастье знать. После Артемиса, разумеется.

– Всё отнесли, сделали. Еду, ветошь, одежду, которую ты велела, – отчиталась девушка. – Прокаженные благодарили. Исай велел тебе лично поклон от них передать. Просил не беспокоиться, сказал: нормально, “все гниют своим чередом”. Язва, – девушка усмехнулась, как бы между делом протягивая старшей свёрток с инструментом. – Потрясающий мужик! Зуб даю, он ещё долго проживёт. Таких даже лепра не берёт.

– Спасибо, Эрис, – ответила Карри, невольно сжимая в руках потемневшую от времени и грязи кожаную скатку. – Распорядись насчёт обеда для больных и продолжи обход. Я подойду чуть позже.

Эрис с коротким понимающим кивком развернулась и направилась прочь по коридору. Госпожа Нокс проводила её взглядом, и лишь убедившись что помощница свернула за угол, переступила порог собственного кабинета, вот уже десятый год служившего ей и её семье домом, и плотно закрыла за собой дверь.

Ни сына, ни супруга сейчас здесь не было. Хорошо.

Пальцы почти моментально нащупали в принесённом из лепрозория свёртке заветную складку. Карри поймала себя на том, что забывает дышать, почти как в самом начале, во время сложных операций. Внутри её ждала неестественно белая, почти как снег, самодельная грубая бумага, исписанная мелким, торопливым почерком:

“Касательно образцов, отправленных вами ранее: наставник провёл дополнительные опыты с фрагментами пораженных лёгких, и наши опасения насчёт рудничного кашля нашли подтверждение. Эта болезнь передаётся буквально по воздуху, и ведёт себя как некоторое живое существо. Хорошая новость в том, что, как и всё живое, зараза эта смертна. Мы обнаружили, что целый ряд веществ уничтожает её практически полностью. Но есть сложность – найти способ борьбы с рудничным кашлем при жизни пациента, не причиняя ему вреда. Если у вас будет возможность – передайте нам ещё образцы. Старые рассказали уже всё что могли. Только умоляю, соблюдайте крайнюю осторожность! Лекарство пока не найдено, и я не знаю, сколько потребуется времени на его поиски, а потерять вас – всё равно что потерять возможность изменить мир к лучшему. А я твёрдо намерен его изменить, так или иначе. Как, полагаю, и вы.

Берегите себя, и мира вашей семье в это непростое время.”

…лист бумаги послушно занялся от зажженной свечи, в считанные мгновения оставляя от себя только горстку пепла на дне медной чаши.

“Изменить мир к лучшему.” Да уж! В этих строках так и сквозило то, что их автор младше самой метрессы на десяток лет. Молод, амбициозен, не сломлен вошедшей в привычку беспомощностью, ещё во что-то верит.

Прямо как она сама когда-то.

Карри улыбалась. Ну что же…

Хотите “изменить мир к лучшему”, господин Финч?

Тогда метресса Нокс добавит: давно пора!

Глава 1

В первую ночь пребывания в форте мне приснился дом моего деда, некогда стоявший в солнечной долине Рио Гранде, в глуши, близ от южных границ Адалонии. Бесконечно далеко отсюда.

Старая добротная вилла из желтоватого камня и потемневшего от времени дерева, непривычно открытая всем ветрам, с террасами и лестницами, утопающая в лучах томного южного солнца. Пышные фруктовые деревья клонятся к земле от обилия плодов, масляно блестят распаленные от жары ароматные апельсины. Их сладкий, бодрящий запах сводит с ума: заставляет тут же забыть материнский запрет, заткнуть за поясок подол мешающей юбки и немедля забраться на гостеприимно раскинувшиеся ветви самого старого дерева в саду, чтобы вгрызаться в оранжевую кожицу зубами, высасывать сок, смаковать мякоть, а когда от плода останется лишь кожура – просто протянуть руку за следующим. Ведь каждый апельсин – счастье, и счастья этого здесь столько, что ему на полном серьёзе нет конца.

Тут навечно поселилось лето, всё лето целиком: цветы сменяют плоды, плоды падают с ветвей, и ветви цветут снова. Во всяком случае мне так казалось тогда. Сад наполняют алые гвоздики и нежные розы всех возможных цветов, рядом с ними дыни подставляют свету наливающиеся жёлтым бока. Невысокая изгородь оплетена виноградной лозой, и фиолетовые, почти чёрные гроздья грузно прогибают её стебель к непривычно красноватой, разогретой дневным маревом земле. Стоит только украдкой от мамы положить в рот хоть одну такую бесконечно сладкую ягоду без косточки – и остановиться уже невозможно!

Годы спустя кто-то из старших сестёр объяснил мне, что сад не мог быть таким. Что дыни созревают раньше апельсинов, которые и вовсе собирают по осени. Это просто мы жили в гостях у деда долгих три месяца, с августа по октябрь, и я успела застать в заветном саду все дары, какие он только мог поднести восторженной маленькой девочке. Но упрямая память детства продолжала лепить всё воедино.

Я была здесь лишь однажды, в шесть, когда родители решились наконец приехать к деду в поисках примирения. К тому моменту с маминого побега вместе с отцом из Адалонии в Хартленд прошло уже десять лет. Они взяли с собой нас пятерых: заносчивых болтушек Марселлу с Адрианой, меня, наш хрупкий цветочек Офелию и, естественно, своего любимого долгожданного наследника, названного в честь самого дедушки – Фабио.

Помню, как мать изводилась в дороге, опасаясь, что дед откажется говорить и просто выставит нас всех за порог, и весь этот путь окажется напрасным.

Но старый Фабио Ривьера не стал этого делать.

Напротив: этот широкоплечий седой человек, крепкий и грозный на вид, первым шагнул к ней на встречу, прижал к сердцу и просил прощения.

Таким я увидела его впервые: своего дедушку. Лучшего из людей.

Это был день объятий и слёз. Сама я была юна, мало что понимала, но всем существом своим ощущала как драгоценно то, что происходит. Странное облегчение тогда пришло ко мне: показалось, будто мы – каждый! – всё это время тащили с собой торбы с тяжёлыми камнями, а теперь, в одночасье, наконец сбросили эту обременительную и никому не нужную ношу.

А за этим днём последовало прекрасное время счастливых улыбок и бесконечных разговоров. И моря любви, что обрушилась на меня, среднюю и вечно позабытую родителями дочь.

Странным образом я заняла особенный уголок в душе своего вновь обретенного деда, хотя его огромное сердце без труда вместило в себя нас всех. Даже отца, чего вообще никто не ожидал, в том числе – сам отец. Но я всё равно чувствовала себя под исполненным нежности взором дедушки самой особенной. Наверное, впервые за всю свою жизнь.

Он смеялся и говорил, что я похожа на мать. Я сердилась в ответ и топала ножкой. Кричала “Нет! Вовсе нет! Ни на кого я не похожа! Я – это я!”, на что дед тепло улыбался, улыбались сами его глаза, и обижаться на него больше не хотелось. Совсем.

Часто по вечерам он заставал меня в саду, сидящей на дереве и уплетающей истекающие соком упругие апельсины. Он никогда не возражал против этого и не требовал немедленно спуститься и вести себя подобающе, как это делала мать. Ему единственному, казалось, я нравлюсь просто такой, какая я есть. И именно со мной, какая я есть, ему и нравилось проводить время после тяжёлого дня. Я – на ветке, он – под ней.

И рядом с ним ничего было не страшно. Я откуда-то точно знала: если я вдруг сорвусь, он непременно меня поймает. Вместе мы проводили немало закатов: ярких, чистых, приносящих вожделенную вечернюю прохладу. Иногда они быстро сгорали в безоблачном небе, обращая дневную лазурь в ночной, прозрачный, звёздно-синий покров. Иногда на небе плыли облака, и уходящее солнце окрашивало их во все цвета которые только можно было вообразить: от радостного золотого до фантастического тёмно-лилового. Хмарь над Рио Гранде бывала редко, а если и приходила – то тучи непременно рассеивались к вечеру, и потому мне казалось, что закаты здесь неизменны, как и само небо.

Однако был среди них один не похожий на прочие. Тогда вдали над горной грядой, очерчивающей долину с южной стороны, начала подниматься к небу окрашенная алыми лучами мгла. Одновременно похожая и не похожая на облако, мгла эта медленно наползала на горные склоны, стирая очертания вершин и разрастаясь всё шире и выше, словно намеревалась постепенно поглотить собою весь мир.

– Деда, что это? – спросила я взволнованно, привстав на своей ветке, чтоб рассмотреть пугающую тучу получше.

– Где? – дедушка обернулся в ту же сторону, и на лице его вновь появилась улыбка. – А-а-а, пылища-то? Не бойся, звездочка моя. Это самум, песчаная буря. Она далеко, и нам ничем не повредит.

Странное время – детство. Его слова успокоили, и в одно и то же время разочаровали, словно меня только что лишили невероятного, захватывающего приключения.

– Песчаная буря? – повторила я, не желая расставаться будоражащим воображение волнением раньше, чем насыщусь им всласть. – Деда, а это как?

– Это когда сильный ветер по ту сторону гор поднимает песок и несёт его с собой, – спокойно ответил дед.

– Ого! – восхищённо вздохнула я, тут же вообразив себе это. – Тогда сколько же нужно песка, чтоб скрыть горы целиком?

– Много, – дедуля, похоже, уловил моё настроение и поспешил добавить пищи для впечатлений. – Очень и очень много! Именно за тем хребтом, начинается пустыня Начал. Там ничего не растёт и не течёт, там только песок от края и до края, насколько хватает глаз. И чтобы пересечь её придется идти много дней, без еды, воды или тени над головой. Так что если когда-нибудь взбредет в голову исследовать на пустыню самой – имей это в виду!

Последнюю его насмешку я пропустила мимо ушей.

– Пустыня Начал?! – вскричала я в изумлении. – Деда, серьёзно?! Там та самая пустыня Начал, где этот, как там его, Аль… Аль-Шалесс, и маги живут?

Милый мой старый Фабио степенно кивнул, и распалившееся воображение тут же понесло меня дальше:

– Это они вызвали песчаную бурю?

– А пёс их разберёт, – пожал плечами дед. – Хотя какой смысл бы им посыпать прахом самих себя?

– Как это какой смысл? Они же злые! Все! Наверняка ведь строят козни и мечтают наслать свои пески на земли Империи! – я шутливо скорчила зловещее, как мне казалось, лицо и устрашающе приподняла руки, изображая призывающего самум колдуна. Зря: в спину мне ткнулся какой-то сучок, я испуганно дёрнулась, не слишком толстая ветка опасно качнулась подо мной, и я таки полетела вниз, в прямо в дедушкины объятия.

Фабио Ривьера поймал меня, ласково отчитал за неосторожность и аккуратно поставил на землю. Иначе и быть не могло.

– Не тревожся, Изабель, – сказал он, поглаживая меня своей сильной огрубевшей ладонью по растрепавшимся волосам. – Никакая буря не сможет пересечь пограничные горы. Господь наш и Император надёжно укрыл свои земли от любого колдовства. И пока мы под Покровом Его – мы в безопасности.

…в жизни в этот миг на крыльце появилась мама, напомнить, что ужин давно миновал и некой юной сеньорите пора бы ложиться в постель.

Во сне же я на миг отворачивалась от нежно хранимого памятью дедушкиного лица, чтобы взглянуть на далёкую бурю и позлорадствовать над ней, такой страшной и беспомощной одновременно. Но когда поворачивалась обратно, привычного мира не было больше. Только стелилась алая мгла и ревел гонимый ветром песок.

Так было во сне.

Так, должно быть, случилось и наяву.

Мы семьёй уехали в Хартленд уже на следующий день.

А потом была война с южанами, и порожденная ею буря уничтожила долину Рио Гранде. И не стало больше ни дома, ни сада, ни дедушки.

Я открыла глаза, привычно проклянув демонов Бездны, насылающих кошмары. Сон оставил после себя неприятный привкус горечи, однако мне, тем не менее, стоило быть благодарной ему: уж очень хорошо он напомнил мне о том, кто я и почему я здесь.

Было ещё темно, но над фортом уже раздавался звон колоколов из местной часовни. Время вставать и преклонять колени перед Владыкой.

Несмотря на усталость и тяготы пути, занявшего у нас почти неделю, расставаться с чистой удобной постелью, на которой можно лежать нормально вытянув ноги и вертеться как душа пожелает, было не жаль. Кровь уже стучала в ушах, разгоняя сами остатки сна: я должна вставать. Я должна идти и приступать к своим обязанностям не медля! А странный кошмар пусть забудется и раствориться в заботах этого утра. Туда ему и дорога!

Но Господь мой и Император, молю, ниспошли мне в грядущем ночи без снов...

Выделенная мне комната оказалась неожиданно хороша. Небольшая, но уютная. Нормальная кровать с приятно пружинящим матрасом, застеленная чистыми хлопковыми простынями, тёплое и тяжёлое шерстяное одеяло. Кажется, я впервые за прошедшую неделю не просыпалась от холода, писка крыс на постоялом дворе или от того, что половина тела затекла. Каменные стены защищали моё новое пристанище и от шума и от тошнотворной вони, которую здесь по ошибке принимали за воздух. Окна оказались неожиданно большими: гостевые комнаты располагались довольно высоко, и добраться сюда можно, только если у тебя есть крылья, потому узкие бойницы не имели смысла. Сейчас снаружи властвовала темень. О том, что ночь на самом деле подошла к концу, возвещал лишь звон колокола, доносящийся со стороны приората.

Пять часов утра. Время готовиться к тяготам грядущего дня, ибо господин Рихтер не знает пощады ни к врагам, ни к соратникам, ни к себе самому.

– Милосердный Владыка мой и Император, – прошептала я затаив дыхание, складывая руки лодочкой. – Вот я, узри меня и прими моё служение. Прошу милостью твоей, даруй мне свет, что проведёт меня во мраке!

Привычный будоражащий холодок пробежал между ладонями, прежде чем над ними медленно, с нежностью, словно бы понемногу давая привыкнуть к себе, разгорелся крохотный белый светлячок. Владыка услышал и даровал ровно столько света, сколько и было нужно сейчас. Оставалось только усадить его на стоящий рядом канделябр и отпустить.

Эх, почему нельзя столь же легко испросить у Государя возможности проявить себя и не ударить в грязь лицом?..

Волшебный огонёк осветил наспех задрапированные льняным полотном стены, изящные стол и два стула к нему, обитые дорогим бархатом, несколько звериных шкур на полу, сундук для вещей и поистине бесценный дар в этой дыре: большое стеклянное зеркало с медным напылением позади.

Не думала, что в этом всеми забытом месте окажется настолько уютный уголок, и теперь была бесконечно благодарна коменданту за то, что распорядился выделить нам, женщинам, апартаменты в замке. После недели в трясущемся экипаже и ночёвки на форпостах меня устроила бы и келья в приорате, но комната с удобствами лучше. Намного.

Короткий стук в дверь раздался, едва я взялась за гребень.

– Изабель, доброе утро. Ты проснулась? Я войду?

Дверь отворилась одновременно с заданным вопросом и появившаяся на пороге Хельга тут же недовольно оглядела меня, деловито уперев руки в бока. Пойманная с поличным, я медленно положила гребень на стол, но было поздно.

– Сеньорита Морено де Ривьера! – с напускным возмущением процедила моя подруга, изо всех сил пытаясь подавить смех. – Вы опять? Сколько раз было вам сказано, что благородной даме не пристало расчесываться самой! Вам слуги на что?

– Из меня такая же благородная дама, как из тебя – прислуга, – раздосадованно фыркнула я, виновато протягивая ей гребешок.

Хельга споро перехватила его и принялась расчёсывать мои непослушные волосы. Неловко. Насколько же мне неловко! Лучше бы сама…

– Спасибо тебе, дорогая, на добром слове, но это не одно и то же. Тебе надо привыкать ко всему этому, а как вернёмся – завести собственную прислугу. Ты ведь теперь у нас вон какая серьёзная дама, госпожа-следователь! Придётся соответствовать.

Я тихо вздохнула, соглашаясь. Берта постоянно напоминала мне, что если уж я всерьёз вознамерилась войти в элиту, то и вести себя следовало как члену элиты. И статус, и жалованье давно позволяли мне подобное. Но вот что-то внутри меня – нет.

Я вполне способна сама натянуть мантию и зашнуровать сапоги. И по-прежнему могу сама держать в руках гребень и шпильки. Доверить эту маленькую власть над собой кому-то другому было немыслимо. Даже во имя всех благ и статусов высшего общества.

Зато вот Хельга, в отличии от меня, на протяжении всего пути играла свою роль безукоризненно: наловчилась быть расторопной, исполнять все эти новые и дикие для неё, бюргерской дочери, обязанности; просыпаться раньше всех и стоически переносить все тяготы пути – а ведь её, в отличии от меня, за благородную даму не принимал никто. “Мы не гордые!” – отмахивалась Хельга и продолжала улыбаться всем невзгодам назло, а сколько тревоги и отчаянной надежды пряталось за этой улыбкой – знали только я да замечательная наша госпожа де Бланже, согласившаяся помочь девичьему горю.

Вот и сейчас она смеялась чему-то, говорила, старалась меня подбодрить, но то как гребень дрожал в её руках выдавало мою отчаянную подругу с головой.

– Хельга, – я перебила её на полуслове, аккуратно перехватив её ладонь. Та замолкла и, кажется, затаила дыхание. – Не переживай так, прошу. Мы найдём твоего менестреля. Мы ведь знаем, что он жив и был приписан к конкретной сотне. Он не на каторге, не в шахтах, даже смог отправить письмо. Я всё узнаю так быстро как только смогу, обещаю. Мы уже здесь, почти у цели. Подождёшь ещё немного?

В зеркале хорошо было видно, как её прекрасные карие глаза наполнились печалью.

– Я ждала почти год. Подожду и ещё полдня, никуда не денусь, – голос Хельги едва заметно дрогнул, и тут же снова стал бодрым и звонким. – А ты лучше больше не пытайся надевать корсет сама. Вставай давай! Будем перешнуровывать всё это безобразие. И поскорей, госпожа уже ждёт!

***

Верхний этаж замка был словно бы осколком другого мира, прекрасного и спокойного. Можно было даже на мгновение представить себе, что я не в затерянной где-то на краю земли пограничной крепости, а в гостях у какого-нибудь провинциального пэра в Хартленде или в Галлее.

Добротная дорогая мебель, гобелены, картины, и стяги на стенах, даже ковры на полу. Убранство можно было бы счесть неуместным ханжеством, не будь все эти вещи настолько стары. Картины изображали пасторальные галлейские пейзажи. Дамы на гобеленах щеголяли в платьях, которые носили при королевском дворе Жэлевуа лет сто назад. Стоящие в нишах парадные доспехи больше годились для выступления на рыцарских турнирах, которые не проводились со времен каррингтонского восстания, нежели для боя.

Вся эта роскошь вряд ли была куплена комендантом в праздной попытке скрасить своё изгнание. Скорее я поставила бы на то, что вижу перед собой фамильное имущество опального рода де Лузиньян, которое барону великодушно разрешили сохранить.

Сам комендант уже был при полном параде и, обворожительно улыбаясь, о чём-то говорил с уже ожидающей меня у окна Бертой де Бланже.

Изысканное зрелище: два чистокровных дворянина, родом из одних и тех же мест, встретившиеся на другом конце земли. Незримое глазу сходство черт и повадок, характерные интонации в голосе, то как по-особому они произносили букву “р”, то с каким достоинством и тайным теплом называли друг друга как это было принято у них на родине: она его – “месье”, а он её – “мадемуазель”. Это завораживало.

Оба собеседника были до невероятного красивы, под стать друг другу. Стройная Берта с её бледной, фарфоровой кожей и живой синевой глаз. Убранные волосы, чёрные, что вороново крыло, осанка горделивая и, в то же время, расслабленная, жесты – легки и небрежны. Кажется, что каждое её слово, улыбка или мимолетное движение – ценность, которые она в великой щедрости своей дарует стоящим вокруг. Рядом с ней невольно пытаешься соответствовать, и у меня даже порою выходит, вот только плечи потом сводит от напряжения, а от улыбки всерьёз болят скулы.

Опальный барон де Лузиньян, в свою очередь, широкоплеч и красив, как сам дьявол Бездны, на свой особый, галлейский манер. Этот их характерный нос с небольшой горбинкой, ухоженная бородка, аккуратно остриженные русые волосы с серебристыми всполохами ранней седины… Тёмные глаза его улыбаются Берте вместе с ним, сияюще и обворожительно, что, кажется, теряешь волю. Колет из добротной парчи видал виды, но выдаёт хороший вкус. А у пояса ножны с мечом. И кинжал рядом. И судя по могучим жилистым рукам, галантно придерживающим нежные пальчики Берты для почтительного поцелуя, оружие было отнюдь не для красоты.

Словно почувствовав мой взгляд, барон обернулся первым, и тут же облагодетельствовал меня улыбкой и внимательным, оценивающим взглядом, от которого стало не по себе.

– Ваша очаровательная протеже, ма шер? – Ги обращался к Берте, не отрывая от меня глаз.

Я изобразила невозмутимость и склонилась так, как храмовникам подобало почтительно приветствовать любого мирянина, вне зависимости от происхождения. Не более и не менее.

– Приветствую, Ваша Светлость.

В тёмно-синих глазах коменданта мелькнула едва заметная тень недовольства. Берта невесомым движением коснулась его руки, напоминая о том, кто сейчас должен быть в центре его сиятельного внимания.

– Ваша Светлость, это сестра Изабель Морено де Ривьера, младший следователь Синода, ученица самого отца Вильяма Ойстерширского. Я лишь имею честь считать её своим другом, – мягко произнесла она.

“Учтите это, Ваша Светлость!” – сказал её взгляд.

Ги де Лузиньян уловил и это. В следующий миг он расплылся в самой обезоруживающей улыбке.

– Сестра Изабель, прошу простить мне эту заминку, – произнёс он, тут же подхватывая мою руку. – Слишком ярко вы освещаете своей красотой недостойные стены моих владений. Надеюсь вы простите мне столь скромный приём. Однако если вам что-нибудь будет нужно, одно ваше слово – и я переверну весь гарнизон дабы положить искомое к вашим ногам!

Трудно было справиться с трепетом, когда этот выдающийся человек, пусть и опальный, но барон, запечатлевал почтительный поцелуй на моих пальцах. Берта приметила это и едва заметно повела головой, одобряя.

– Благодарю вас, Ваша Светлость! – ответила я самым благосклонным своим тоном, в тайне умоляя Всевладыку чтобы барон не приметил как от волнения дрожат мои руки. А если и приметил, ему хватило вежливости и такта об этом умолчать.

***

Путь наш лежал за пределы жилой части замка в омерзительный внешний мир. Он встретил запахами нечистот и той особенной едкой гари, с которой горело каменное масло в здешних котельных.

На беспросветно-чёрном небе не было видно ни одной звезды, зато сам форт ярко освещало множество стел с белыми мистическими огнями. Это сбивало с толку: до настоящего дня я видела подобное только в цитадели Братства, там, дома, в Столице, да ещё в Императорском дворце. Каждую ночь божественный свет делал и без того величественные строения поистине поражающими воображение. Непривычно было встретить подобное в столь мрачном, вызывающем отвращение, месте.

Форт Ван Лайке перегораживал собою единственный перевал через Рифтовый Хребет, из-за чего имел довольно затейливое внутреннее устройство. Древние строители проложили через узкое ущелье дорогу, отстроили высокие стены и перекрыли этот путь воротами, с севера и с юга. По обе стороны от этого рукотворного коридора уродливыми чудовищами раскинулись остальные строения: громада замка на восточной стороне, казармы, укрепления, лазарет и прочие бараки – на западной. В трёх местах обе стороны соединялись перекинутыми через разлом каменными мостами.

Местный приорат нависал над всем этим на возвышении, как расправивший крылья ангел-хранитель. Подниматься к нему пришлось долго и стоило многого труда. Кажется, путешествие в экипаже сыграло со мной злую шутку: я попросту отвыкла столько ходить, и теперь все эти лестницы казались почти бесконечными.

К тому моменту когда наша процессия поднялась ко входу в часовню, сил смотреть по сторонам у меня не больно-то осталось. Но перед тем, как уместно будет присесть, нужно было отстоять мессу. Склонить голову и вознести хвалу Владыке. Нам всем было за что благодарить Его в это утро. И всем нам было о чём Его попросить.

Дальше был длинный коридор, наполненный ароматом мирры и многоголосым эхом храмового хора. Монахи пели прошение о защите и милости, голоса их звучали повсюду, бесконечно отражаясь от стен, словно в зеркалах. Знакомое будоражащее ощущение присутствия проявлялось дрожью в спине. Дыхание выровнялось после утомительного подъема, но лишь для того чтобы стать затаённым в благоговении.

Месса. Сначала месса. Господин Рихтер не начнёт никакого дела без благословения Господа нашего и Императора, и потому Господь наш и Император отмечает отца Грегора особо.

И вот зал. Алтарь. Светоносная стела. Я стою, сложа ладони в молитвенном жесте и склонив голову. Я читаю со всеми приветствие Всевладыке, смиренно опускаю глаза перед разгорающимся светом Его. Протягиваю руки, принимая Его благодать и силу. Бережно, словно нежный прохладный ветерок, она поднимается по рукам вверх, разлилась по телу, собираясь в узел в солнечном сплетении. И усталость отступает, а плечи расправляются сами собой.

Наш Бог, истинный Бог над всеми людьми, плоть от плоти, дух от духа, пребывал с нами и в нас. “И падут подле нас тысячи, и десятки тысяч одесную нас, но к нам не приблизятся. Только смотреть будем взором, и увидим возмездие…” Увидим возмездие. Первыми.

– Амен, – слабо пропел старый слепой монах, местный приор, стоящий у алтаря.

…Ибо мы и есть острие карающего клинка. За нами – правда и сила.

– Амен! – громко и твёрдо прозвучал вторящий старику голос нашего предводителя, кардинала Грегора Рихтера.

…И мы здесь теперь. А значит для врагов Империи пробил час.

– Амен! – произнесла я, ощущая какой уверенностью звенит мой собственный голос, потонувший в хоре таких же: сильных, звонких, не ведающих сомнения. Замереть бы, не покидать этой залы хоть чуточку дольше! Постоять бы ещё немного в лучах алтаря… В такие минуты верилось: всё в жизни бренно и временно, и только Всевладыка наш, пребывающий выше земного, неизменен. Только в служении ему – подлинные радость и опора.

Но именно служение и требовало идти, возвращаться к мирским делам. А значит – пора.

Я не спеша двигалась в потоке братьев и соратников в сторону выхода, когда почувствовала знакомое напряжение в собственных плечах и шее. То самое, будто на меня кто-то смотрит. Прицельно. Внимательно. Я завертела головой в поисках причины этого ощущения, и оно тут же исчезло. Поток к тому времени вынес меня к дверной арке. Мне показалось только, что среди множества лиц где-то позади я разглядела едва уловимо знакомый профиль и светло-русую прядь.

Нет. Быть того не может!..

Глава 2

Трапезная в приорате оказалась относительно небольшая и скромная. Стены из серых камней, длинные столы из потемневшего дуба, просиженные скамьи. Чувство, будто они простояли тут со дня основания форта, все шесть сотен лет. Обстановка навевала бы уныние, если бы не запахи жаркого и овощей, обещающие вожделенный завтрак.

В замке, где обитали комендант и его офицеры, обстановка намного более соответствовала статусу и сану наших отцов-патриархов, однако господин Рихтер счёл важным прежде всего преломить хлеб с братьями во служении. И, как я подозревала, желал поговорить о наших делах без мирян любого чина и сословия.

Его Превосходительство восседал во главе стола. Кардинал Грегор Рихтер. Спаситель, судья и палач, длань самого Бога нашего и Императора, вхожий в обитель Его и удостоенный права слушать и отвечать самому Владыке. Короткие с проседью волосы зачесаны назад, гладко выбритое лицо словно высечено из мрамора, гордый орлиный профиль и устремлённый вперед сосредоточенный взгляд делали его похожим на коршуна, высматривающего на земле неосторожную добычу. Белая мантия поверх камзола придавала его образу некой возвышенности над бренным и мирским.

И как слугам только удаётся держать его одежду в такой чистоте? Рядом с ним что моя накидка, что хламиды братьев выглядели застирано и тускло. В такие моменты волей-неволей закрадывались сомнения, а человек ли он?

По правую и левую руку от господина Рихтера восседали его ближайшие сподвижники: благодушный и розовощёкий Патрик Ли с неизменной улыбкой в пышной пшеничного цвета бороде, и капеллан Пабло Гранадо, всегда подтянутый, серьезный и строгий. Он сходил бы за ожившую храмовую статую, если б не волна непослушных, чёрных с ранней проседью кудрей и пронзительные карие глаза, которые, кажется, прожигали собравшихся насквозь.

Рядом с отцом Ли разместили местного приора, который вёл сегодня мессу – ветхого седого старца с побелевшими от катаракты глазами. На него даже просто смотреть было тяжело: всё казалось, что он с минуты на минуты вдруг захрипит и испустит дух. Подле него расположился его помощник, молодой монах с рыжими кудрями и небольшой бородкой. Ещё молод, симпатичен и гармонично сложен, а кроме того - очень внимателен к немощному дедушке: подавал ему ложку, следил, чтоб тот не забывал ею пользоваться, придерживал старика за локоть и всё время держал наготове салфетку.

Сидящий же по соседству с Гранадо человек больше походил на наведенный злым колдовством морок. Сильные, жилистые руки, привычно закатанные рукава рубашки; добротная, но простая одежда без вычурности и показухи – тут он остался верен себе. Русые волосы теперь острижены коротко, но всё так же гладко выбрит. Возмужал, изменился. А улыбка та же ли осталась? Обезоруживающая, бросающая вызов. А если заглянуть в эти зелёные глаза, что я увижу там?..

Могла ли я обознаться? Ох, лучше бы мне обознаться!..

– Дорогая? – шепнула Берта, аккуратно подхватывая меня под локоть. – Чего ты ждёшь?

Я вздрогнула от её прикосновения. Старшая подруга тут же почуяла неладное.

– Что-то случилось? – вполголоса спросила она.

– Ничего страшного. Потом, – шепнула я. Врать ей бессмысленно, а объяснять сейчас – долго.

Берта демонстративно закатила глаза, мол, знаю я это твоё “ничего страшного”, и настойчиво повела меня к пустующим местам. Три благославения Владыке, они оказались по одну с моим “мороком” сторону. Здесь можно было сесть в отдалении и, чего греха таить, спрятаться за именитой подругой и соратницей.

Впрочем, о чём я вообще говорю? Пять лет уж прошло. Вряд ли он вообще помнит как меня звали…

– Да благославит Господь наш и Император ниспосланную нам пищу, коию мы принимаем сегодня со смирением и благодарностью, – произнес господин Рихтер, поднимая чашу.

– Амен! – было ему ответом.

Рагу пахло и выглядело божественно. Каша с тушёными овощами и кусочком сливочного масла обещала не только насытить, но и усладить вкус. Братья расстарались к нашему приезду: обычно в провинциальных монастырях кормят скромно, а мяса так и стараются не есть вовсе. Но всё это великолепие пришлось впихивать в себя силой: кусок совершенно не желал лезть в горло.

День только начался, и уже обещал быть намного сложней, чем я думала.

– Что ж, братья… – начал Его Превосходительство, когда большая часть из нас расправилась с трапезой. Коршунов взор презрительно скользнул по мне. – …и сёстры. Милостью Господа нашего и Императора, мы, наконец, на месте. Уповаю, что все вы успели отдохнуть с дороги и выспаться, ибо дела наши не ждут.

Он степенно повернул орлиный профиль в сторону отца Гранадо. Тот без промедления взял слово:

– Сегодня нам всем предстоит познакомиться с фортом в лицо. Но помните: именно лицо нам нужно, а не красивая, которую вам будут пытаться выдать за истину. Каждый человек, сосланный в форт – попал сюда за провинность, не суть важно каторжник это, легионер или сам комендант. Никому не спешите верить, но держите глаза и уши открытыми. Пусть суд ваш будет дотошен и строг, а если потребуется – действуйте жёстко и быстро, ничего не боясь. Вы – длани его. Вы – в своём праве. А за сохранение страны Господь наш и Император простит вам.

В трапезной воцарилась исполненная вниманием тишина. Я закусила губу. Вот оно, то самое испытание, о котором предупреждал отец Вильям. Потому как одно дело – служить закону и справедливости как следователь Серого Братства, совсем другое – хранить сами устои государства как посвящённый Ордена. Сложней бремя выбора, масштабней деяния, и да, придётся, повторял наставник, непременно придётся поступаться совестью, раз за разом определяя меньшее из зол. Но как знать, быть может именно чья-то решимость спасти страну могла бы когда-то сохранить долину Рио Гранде?.. Но этот кто-то смолчал, предпочтя сохранить честь. И случилось то, что случилось.

Меж тем речь подхватил господин Патрик Ли:

– Немногие наши истинные союзники, в чьей верности не приходится сомневаться, здесь, и преломляют с нами кусок хлеба за этим самым столом, – он степенно поднялся и величаво развёл руки в благословляющим жесте. – Отец Август Эфлендский из Ордена Длани, приор этой благословенной обители. Человек, который отдал Господу нашему и Императору семьдесят долгих лет верного служения.

Ветхий старец закивал так, что его затрясло ещё сильней, и я не на шутку испугалась, что он сейчас просто развалится на части, до того страшно это выглядело. Он даже зашевелился, пытаясь встать, как это подобало, но Ли остановил его, положив руку старцу на плечо.

– Его приемник, брат Ольгерт Кадлец, – продолжил Патрик.

Рыжий монах поднялся со своего места и слегка склонился, приветствуя собрание.

– Брат Ольгерт был свидетелем и участником событий, произошедших полгода назад и, милостью Бога нашего и Императора, спас жизнь коменданту форта. Этот человек безоглядно верен нашему общему делу, и Его Превосходительство лично примет его присягу Ордену Длани в ближайшие же часы. По всем вопросам, буде они возникнут в ходе следствия, или же в быту - вы можете смело обращаться к брату Ольгерту.

От меня не укрылось как лицо последнего при этих, без сомнения, делающих честь словах стало напряжённым и недвижимым. Он снова слегка склонил голову, молча соглашаясь со сказанным, и опустился обратно на скамью.

Я поджала губы в неодобрении. Без гнева наблюдать как твоя заветная мечта сбывается для кого-то другого, а тот ещё и не выказывает подобающих радости и трепета, оказалось сложно.

Но ничего. Надеюсь, вскоре Всевладыка дарует мне шанс проявить себя. Не даром же Он допустил чтоб я зашла так далеко?..

– И человек, благодаря которому расследование эти полгода не стояло на месте, – спрятанная в бороде отца Патрика улыбка стала ещё шире. – Господин Роланд Харди, следователь из Креймора.

Послышался шорох и скрип сдвинутой скамьи: названный, видимо, встал, как это подобало, и поклонился. Мне пришлось приложить все свои силы, чтобы сохранить внешнее спокойствие. Оставалось надеяться, что смотрит он сейчас не в мою сторону, а на нашего предводителя, как того требовал регламент.

– Господин Харди прибыл сюда в середине зимы, – продолжал Ли. – И имеет полное представление о происходящем. Переоценить вклад брата Роланда в нашу миссию невозможно, и благодаря ему, очищение Пустоши становятся исключительно вопросом времени.

– Воистину так, – степенно и благосклонно произнес господин Рихтер, сцепив руки перед собой и величественно расправив плечи. На его тонких губах впервые за это утро появился намёк на одобрительную улыбку. – И я лично хочу выразить вам глубочайшую благодарность от лица Великого Синода за ваши верность, рвение и помощь в нашем непростом предприятии.

– Для меня огромная честь служить правому делу, Ваше Превосходительство! - ответствовал Роланд. Со своего места видеть его я и не могла, и не желала, но знакомый голос настиг меня всё равно, до дрожи пробуждая память.

Я слышала его иным. Тихим, волнующим, нежным, почти у самого уха… – Согласно данным и предположениям господина Харди, искомый нами Баи Финч, также скрывавшийся под именами “Джон Смит”, “Гаррет Эванс” и “Эдмар Норрингтон”, до сих пор не упокоился с миром, несмотря на нанесенное ему комендантом тяжёлое ранение, – вновь сухо и серьёзно заговорил отец Гранадо, одним только тоном возвращая всех слушателей к делу. – Но удалось ли некроманту с Пустоши спасти жизнь умирающему, или же обратить в нечто подобное себе, не живое и не мёртвое – пока неведомо.

– Господь наш и Император повелел покончить с мятежным герцогом Мэрчемом раз и навсегда, – произнёс Его Превосходительство. – Ему достаточно времени было дано на раскаянье в его преступлениях, но терпение Владыки иссякло. Нам надлежит уничтожить некроманта и все следы его существования, а прах – собрать и привезти в Столицу.

– Амэн, – согласно прокатилось над столом.

– Финча по возможности надлежит взять живым, – продолжил Гранадо.

Напряжение сгустилось. Если не все, то многие успели уже оценить масштаб разрушений, и теперь этот простой, известный всем приказ вдруг предстал перед почтенным собранием в новом свете.

Брат Федерико Силье приподнял руку, прося слова. Господин Рихтер величественно кивнул.

– Вопрос, Ваше Превосходительство. Каков приоритет в случае, если сохранение жизни преступнику будет означать слишком большой ущерб или потери?

– У каждой ситуации своя правда, – ответил кардинал. – Если Финч и в самом деле тот, за кого выдаёт себя, то его поимка станет ключом к бескровному подчинению юга. Маг-над-магами, склонившийся перед Господом нашим и Императором. Думал ли кто-то из вас, что этот день настанет когда-нибудь? А теперь реальность этого чуда – в наших руках. Но если что-то пойдёт не по плану – бейте на поражение. В этом случае Синоду надлежит доставить останки и свидетелей смерти.

– И каков он, Ваше Превосходительство? – осторожно спросил Уорд. – План?

Я, да и все за столом разом подобрались. По сию пору никого из нас не посвящали в грядущее действо, и незнание это, по чести сказать, тревожило.

В ответ Грегор Рихтер вновь позволил себе улыбку. Добрую, почти отеческую. Она должна была бы, наверное, делать его облик более располагающим, но вместо этого только пугала сильней. Так мог бы улыбаться стервятник над трапезой, если бы птицам дано было это нехитрое умение.

– Надёжный, брат Лоуренс. – произнёс он. – Простой и надёжный план. Если всё пройдёт хорошо, велик шанс отделаться малой кровью. Осталось лишь подготовить благодатную почву. Пабло?

Отец Гранадо кивнул и жестом подозвал ожидавшего подле помощника с длинным тубусом в руках. Поняв к чему идёт дело, братья и офицеры поспешили освободить стол от опустевших тарелок. Я протянула кому-то из подоспевших служек свою, изо всех сил стараясь не оборачиваться в сторону Роланда и вести себя как можно более непринуждённо.

Политика. Судьбы многих народов. Высокие ставки. Следовало уже привыкать. И тем не менее, я внутренне сжималась, утешая себя тем, что стычка с такими могущественными врагами – как раз не моя забота. Я здесь на правах младшего следователя, и моей задачей скорей всего будет разведать о чём шепчутся слуги Его Светлости или челядь в конюшне. К слову говоря, с этим немало могла бы помочь несравненная моя Хельга, которую те по незнанию уже приняли за свою. Никто в здравом уме не станет закидывать меня на передовую вместе с Бертой.

Но где-то внутри всё равно было всерьёз не по себе, как будто стоит мне выйти на стену – и я увижу как над Драконьей Пустошью поднимается пыль, предвещая невозможный на севере самум. Слишком уж сильно произошедшее здесь отдавало моим старым ночным кошмаром.

Полгода назад некий человек явился сюда, в пограничный форт, под видом ревизора с подорожной грамотой, подписанной аж рукой самой матушки Алессии Лорелей. Составлена она была на имя вестборнского следопыта Братства, Эдмара Норрингтона, который, к слову говоря, как раз считался пропавшим без вести.

Комендант форта, господин де Лузиньян, вскоре вывел лже-ревизора на чистую воду и попытался арестовать, но на помощь негодяю нежданно-негаданно пришли огненный шторм прямо с неба и дрожь земли. И честно, я сама до конца не верила в это до самого вчерашнего вечера, пока собственными глазами не увидела свежую кладку в восстановленных стенах и характерные чёрные следы копоти на камнях повсюду вокруг замка и северных ворот.

И, если верить очевидцам, парень этот вслух назвал себя сыном мага-над-магами из пустыни Начал.

То, что мы уничтожили раз и навсегда пятнадцать лет назад, заплатив непомерную цену за столь долгожданные мирные времена, вернулось.

Самозванец взмахом руки разрушил ворота и спустился на Драконью Пустошь, в дикие земли полные тёмных сил. Туда, где кончалась Империя и начинался мир, сохранивший в себе первородный хаос, спрятавшихся здесь от Света Императорова тварей, и в их числе - одного старого врага Империи, могущественного отступника-некроманта, чьей защиты и наставления беглец, по-видимому, и искал. И союз их не предвещал миру добра.

– Итак, тут у нас форт с укреплениями и гарнизоном, – начал Гранадо, раскатывая по столешнице извлечённую на свет карту Пустоши. Ради этого он поднялся со своего места, и мы все вслед за ним. Стало неуютно, будто я высунулась из надёжного укрытия навстречу опасности, но оставаться сидеть означало привлечь к себе ещё больше внимания.

– Мы находимся здесь, – Капеллан указал на искусно начертанную горную гряду, стеной окаймлявшую лист пергамента с юга. – Форт перекрывает собой единственный перевал через Рифтовый Хребет, в остальном горы по-прежнему непреодолимы на много сотен лиг по обе стороны отсюда. Контролировать форт – значит иметь право решать, что или кто проникнет по ту или иную сторону и иметь доступ к ресурсам как Драконьей Пустоши, так и Блэкширским Топям на юге. Лакомый кусок, как вы понимаете. Кто владеет фортом – тот владеет ситуацией, а потому враг не должен получить никакой лазейки сюда. Даже в мыслях.

Перст отца Гранадо сместился далеко на север, мимо схематичных обозначений леса и множества озёр.

– А вот тут так называемое Троегорье. Вернее сказать, это одна гора с тремя вершинами. Там те самые руины, в которых окопался старый Мэрчем со своей армией мёртвых. Вторая ключевая точка. Владеющий ею – владеет всей Пустошью.

– Возможно ли захватить? – подал голос кто-то из братьев.

Гранадо мотнул головой.

– Пока без прогнозов. Мы не знаем что там, разведчиков посылать – так на верную смерть, а нападать на медведя в его же берлоге – безумие, понимаете сами. Потому наша задача сейчас – выманить этого медведя и заставить играть на наших условиях.

Ладонь верховного капеллана опустилась на изображение леса ближе к форту.

– Тут у нас спуск в саму долину, дальше вырубки, за ними - лес, – палец капеллана скользнул по пергаменту от форта на север и замер на изображении небольшой башенки. - А здесь так называемый “Первый форпост”. Первая и единственная провальная попытка освоить дикие земли Пустоши. Это – небольшое укрепление, некогда построенное Легионом, и, в отличии от Троегорья, в здешнем архиве до сих пор хранятся свитки с планом строительства. Однако именно там, предположительно, и находится ныне вампирское гнездовье.

– А напомните причину, по которой вообще было допущено существование этого рассадника? – уточнил Марек.

К всеобщему удивлению, руку приподнял молчавшей доселе брат Ольгерт.

– Насколько мне удалось раскопать, лет около двухсот назад, как раз во времена каррингтонского восстания, здесь случился комендант… скажем так, с гнильцой, – сообщил он, получив одобрительный кивок от Его Превосходительства. – Сент-Фийон была его фамилия. Он и занёс сюда заразу, устроив себе из форта нечто вроде пиршественного стола, а когда его вывели на чистую воду – отступил со своей свитой обращённых на Пустошь, к Первому, где и обосновался. Что с ним стало потом – не ясно, никаких вестей не было более века, а время от времени нападающие на форт упыри скорей похожи на диких зверей, которых они и едят, и разумными точно не выглядят. Но что происходит в их логове и как именно пристроил их к делу старый некромант – судить не берусь.

– Что ж, это, бесспорно, усложняет задачу, однако именно этот форпост – наша первоочередная цель, – заключил капеллан. – И в перспективе – приманка.

– Моя цель, – Берта привстала на цыпочки, с ненавистью впиваясь взглядом в точку на карте.

– Только без самоубийственного геройства, сестра де Бланже! – обрубил господин Рихтер. – Это приказ. Вам надлежит действовать осторожно, и разделаться с вампирами с минимальными потерями в личном составе. Позже, при столкновении с нежитью, нам понадобятся все наши силы. А вы сами понадобитесь Государю и стране.

– Сделаю всё возможное, Ваше Превосходительство, – Берта выпрямилась и почтительно приложила кулак к груди, отдавая честь.

– Уповаем на это, дражайшая сестра! – мягко подал голос столь долго молчавший Патрик Ли, складывая руки в молитвенном жесте. – Ибо все мы здесь всецело полагаемся на ваш бесценный опыт. Единственный человек во всей Империи, которому по силам найти способ выжечь это гнездовье раз и навсегда – это вы. По сему я от лица Ордена смиренно призываю вас проявить о самой себе такую же истовую заботу, каковой вы обычно столь щедро одаряете ввереных вам солдат.

Берта смолчала, вновь коротко склоняясь, а я еле сдержала улыбку. Слава о самоубийственном порой героизме известной на всю Империю охотницы на упырей дошла даже до самых высоких санов. Оставалось надеяться, что может хоть их она, наконец, послушает.

– Первый форпост должен быть взят, а окружающие его леса – очищены от угрозы, – подитожил капеллан Гранадо. – Это – первое и самое простое из всего, что нам предстоит совершить. Говорить о дальнейших действиях можно будет только после захвата форпоста.

– Превратим его в мышеловку? - подал голос Герман Шварц.

– Посмотрим. Простой уловки тут не хватит, больно очевидная ловушка выйдет. Никогда нельзя считать врага глупцом. Но, если верить докладу господина Харди, есть очень простой способ сделать так, что враг сам придёт к нам в руки. Придёт, даже зная, что это ловушка.

По спине пробежали мурашки. Я не знала почему.

Его Превосходительство поднялся с места и встал, воздевая руку. Царящий над столом гомон мгновенно утих: мы приготовились внимать пастырю.

– Что ж, братья! – торжественно произнёс он. – Сегодня я отправляю вас в форт, дабы вгрызться в это место, заглянуть в каждую щель, расслышать любой тайный шёпот, и доложить мне обо всём, что вызовет у вас хоть тень подозрений в неверности или ереси. Свет Императора нашего да уничтожит всякую тьму! Ибо прежде чем начнётся поход, нам надлежит увериться что гарнизон – чист, и никто на посмеет нанести нам удар в спину. Время наше – коротко, потому отбить охоту к инакомыслию необходимо сразу. Демонстрацию серьёзности наших намерений я полагаю провести завтра после рассвета, а по сему нынче к вечеру у меня должно быть с десяток имён не самых нужных в форте людей. Всецело полагаюсь на ваш опыт. Главное - чтобы состав преступления…

…О, это щекотящее напряжение в груди! Ни с чем невозможно спутать его: чей-то внимательный взгляд.

Нет. Я не подниму глаз.

Я не замечаю его.

Не замечаю тебя!

Ты обознался!

– Братья Силье, Фесци и Шварц, вы возьмёте на себя гарнизон, – вновь заговорил отец Гранадо. – Проверите каждого рядового поимённо, нам нужны все подозрительные случаи. Выберете из них парочку наиболее неблагонадежных, в идеале - тех, расправа над кем скорей порадует публику…

…ощущение чужого взгляда не отпускало, заставляя замереть каменной статуей, чтоб ничем не выдать своего волнения. Я не должна поворачивать головы. Не должна…

– Скарьезе и Марек, берёте на себя каторжников. Поднимите списки, личные дела, опросите надзирателей. Если найдёте что-либо достойное внимания… Спокойно, Изабель, спокойно! Что вообще на тебя нашло? Вряд ли Харди вообще помнит как тебя зовут. Вряд ли узнает. Вряд ли заговорит. Да и кто он такой чтобы мне самой помнить о нём?

Я забыла.

Должна была забыть.

Ну почему, почему?...

– Фальконе, ваша задача - комендант и все приближённые к нему люди...

…Господь мой и Император, сколько можно смотреть на меня, Роланд! Вот что ты за человек, чёрт бы тебя побрал?... Нет. Не знаю! Не хочу знать! И вместо того, чтоб всматриваться и искать в его бесстыжих глазах то, чего в них никогда не было, стоило бы всё же дать ему по лицу, и плевать что пять лет прошло! Я больше не юная нежная девушка, Бездна его раздери! Я – следователь, и я не позволю больше пренебрегать собой ни ему, ни кому бы то ни было ещё!...

– Валловиц, на вас – все слуги, конюхи и прочие “незаметные”, которые по долгу службы слышат и знают слишком много…

Я вздрогнула. Прислуга досталась не мне? Неужто господин Рихтер решил вопреки всему просто списать меня со счетов, не дав даже шанса проявить себя?

Этот удар оказался фатальным. Моя сила воли и без того, казалось, обратилась в текущий сквозь пальцы песок. Держаться, не оборачиваться становилось всё мучительней с каждым мгновением. Я встряхнула головой, поправляя выбившуюся из причёски прядь и украдкой, будто бы случайно глянула в сторону Роланда.

А Роланд смотрел в упор, не отрываясь, будто бы давно ждал, когда я соизволю его заметить. Он поймал мой взгляд, как проходящего мимо знакомца ловят за руку. Отводить глаза было поздно. Оставалось только гордо вскинуть подбородок и поджать губы. И молиться Всевладыке, чтобы ничего не дрогнуло на моём лице. Неуж-то вспомнил? Признал?...

– Сестра Морено, – моё имя, сорвавшееся с уст Пабло Гранадо, заставило меня вздрогнуть от неожиданности. – На вас лазарет. Его возглавляет женщина. Полагаю, вам будет проще чем кому либо из братьев найти к ней подход. – Будет исполнено, Ваше Превосходительство! – склонила голову я, стараясь скрыть охватившее меня волнение.

– Это не всё, – вдруг заговорил кардинал, впервые за всё время распределения взяв слово лично. – Перед тем, как вы отправитесь говорить с метрессой Нокс, вам надлежит внимательнейшим образом изучить в архиве все записи об её предшественнике, Мервине Фрейзере. Пять лет назад он был уличён в связях с колдуном Пустоши и убит при попытке отравить колодец. Мне нужно знать всё об этом случае, а особенно - не пережили ли его идеи и склонности его самого в сердцах и умах его бывших подчинённых. Особое внимание уделите самой метрессе. Она, в некотором роде, его наследница, – он недобро усмехнулся. – Считайте, это ваш шанс. Он же – единственный.

Господин Рихтер, замолк на миг, затем смерил меня оценивающим взглядом и с плохо скрываемым презрением добавил:

– И во имя Владыки, не вздумайте передвигаться по форту без сопровождения! Напоминаю, что вам с вашим хорошеньким личиком не место здесь. По сему сделайте всё возможное, чтобы не попасть в беду и не заставлять меня жалеть об уступке Её Преосвященству. Надеюсь, я был услышан.

Вот так. При всех. При Роланде. О Владыка…

Господину Рихтеру никогда не нравились новые порядки. И по-прежнему не нравилась я, как, похоже, и все женщины, дерзнувшие претендовать на что-то большее нежели титул почтенной матроны и хранительницы домашнего очага. Как он терпел во главе Синода госпожу Лорелей – оставалось загадкой. Я молча поклонилась, проглатывая унизительный укор, как и сотню таких же до этого. Так же, как буду глотать все последующие - терпеливо, смиренно, до тех пор пока не предоставится шанс завоевать уважение Его Превосходительства делами.

Впрочем, шанс в действительности появился, и шанс очень щедрый. Самое время задушить до поры плач уязвлённой гордости и заняться делом. И показать, наконец, на что я способна. Проявить себя - вот что сейчас важно. А всё остальное - искушение и тлен.

Больше я ни на что не отвлекалась. Но весь остаток собрания чувствовала на себе тот же пристальный взгляд.

Роланд всё слышал и видел. Худшее, что только могло приключиться со мной в это утро.

***

– Прости, дорогая. Придётся потерпеть. А чего ты хотела? – невозмутимо произнесла Берта. Ни грана сочувствия не было в её голосе. – В каком-то смысле Его Превосходительство прав. Тут тебе не Столица, а наполненный изголодавшимся отребьем пограничный гарнизон. Что каторжники, что легионеры: ты сама-то видела как местные пялятся на тебя, все поголовно?

– Но я – следователь Братства! Следователь, а не дебютантка на йольском балу! – возразила я. – И приехала сюда ради общего дела, делать свою работу, а не мужского внимания искать! И если бы я не была готова, отец Вильям сказал бы об этом не таясь! Да и сама матушка Алессия…

– Кстати о матушке Алессии! – вдруг перебила Берта. – Его Превосходительство никогда особо не скрывал своего неудовольствия по поводу женщины во главе Синода. Мне кажется, дело не только и не столько в тебе, сколько в ней, настоявшей на твоём участии. Господин Рихтер ничего не смеет возразить госпоже Лорелей. А вот выместить на тебе – может. И вымещает.

Я сипло выдохнула сквозь зубы и возвела очи к низко нависшему небу.

– О Владыка, как же я хочу, чтобы меня судили по моим делам и умениям, а не по тому, чья я там ученица, ставленница или кем рождена!..

Светало. Где-то над плотной пеленой облаков наверняка горит рассвет, а тут, на земле, всё серое и призрачное. Снегом пахнет в воздухе, значит – скоро пойдёт. Мокрый, противный. В марте вечно так: всё хочется, чтоб растаял уже, чтоб земля освободилась от него, опостылевшего, а он всё сыплет и сыплет, и никуда не торопится. Форт, как будто огромное пробудившееся чудовище, встряхивался и шумел, сгоняя остатки сна. Сменялись патрульные на стенах, люди строились на плацу, трубы над котельной начинали сочиться первым едким чёрным дымом, со стороны рудников послышался звонкий звук гонга.

– Прости, моя хорошая, – сказала моя старшая мудрая подруга. – Но мир несправедлив. Всегда был, и всегда будет. Это – то, что никто и никогда не сможет в нём изменить.

– И что мне теперь, смириться? Берта снисходительно улыбнулась.

– Да ни в жизнь! Но беда в том, что справедливость – очень условное понятие. И ты даже представить себе не можешь насколько.

Мы не спеша пересекли храмовый двор. Непривычно: вот вход в торжественную залу, и буквально тут же - хозяйственные постройки. Впрочем, наверное, это нормально для выстроенного в узком ущелье укрепления: места мало, приходится каждый фут пристраивать к делу. Но вход в святая святых соседствует с курятником, а тот прилегает в свою очередь к какому-то амбару, в дверях которого только что мелькнула пара женских фигур. За стеной послышался приглушённый младенческий плач, ему вскоре вторили ещё двое таких же, затем всё мягко стихло. Видно, матери подоспели вовремя. Что это были за женщины и как их пустили на территорию мужского приората - осталось загадкой.

– Тебе вообще очень крупно повезло, – продолжала Берта, делая первый шаг вниз по высеченным в скале ступеням, ведущим от возвышающегося над фортом приората вниз, на грешную землю, в эту воняющую гарью и нечистотами обитель убогих и озлобленных. – В тебе видят амбициозную выскочку, но при этом ты у многих вызываешь уважение своим упорством. Во мне своё время все видели только несчастную сиротку, едва не убитую собственными безумными родителями. “Бедное заморенное дитятко, давайте пожалеем её и оградим от жестокого внешнего мира! Запрём в монастыре, уговорим принять постриг, потому что как же она, покалеченная душой, теперь сможет жить без защиты заботливых сестёр?” – она произнесла это легко, смеясь и передразнивая. Улыбка играла на её губах. – Никто не воспринимал меня всерьёз, и я даже могу их понять: я была тонкая, худая, бледная… должно быть со стороны смотрелось страшно. Но какая разница, что и как выглядит внешне, если внутри себя ты уже дала клятву очистить мир от кровососущего отребья, чтобы больше ни один ребёнок не повторил твоей судьбы?

Она выразительно посмотрела на меня.

– А ради чего ты здесь сейчас, Изабель? Ну-ка, вспомни-ка, дорогая! Разве эта причина не стоит свеч?

Я задумалась над ответом. В самом деле, зачем я здесь? Ради справедливости? Страны? Веры? Или в этом я буду кривить душой? Ищущий правды не должен лгать, как бы ни было сложно, неприятно или болезненно. Может я просто хочу убедить саму себя, что стою чего-то? Что я – нечто большее нежели видят мать с отцом, сёстры, другие служители, все вокруг? Достойная ли это цель?...

Или, быть может, я здесь сейчас и вовсе потому, что всё ещё пытаюсь доказать одному юноше, что не хуже него, а то и лучше? И, не имея возможности вернуться в прошлое и защитить себя, зелёную и влюблённую, стремлюсь перерасти и себя и его настолько, чтоб от застарелой обиды ничего не осталось?...

Больно. Очень больно. Но я – следователь Серого Братства, и должна обнажать правду, какой бы неприятной она не была. Даже о себе. Особенно о себе.

– Берта, ты знаешь, я…

– Госпожа де Бланже, сестра Морено, – произнёс очень учтивый голос у нас за спиной. Берта с удивлением приподняла бровь и повернула голову. Я последовала её примеру, хотя шея и спина словно одеревенели. Роланд, лёгок на помине, отвесил нам обеим учтивый полупоклон.

– Рад видеть вас, госпожа де Бланже! Возможность снова служить нашему общему делу бок о бок с вами – это огромная честь для меня.

– Благодарю, – наклонила голову Берта, машинально подавая руку для поцелуя. Привычный жест для таких как она, ничего такого в этом нет, но почему-то при виде того, как Роланд касается губами её пальцев, внутри словно кошки заскребли. – Ах, верно! Кажется, я вас вспомнила наконец! Пулморский инцидент, шесть лет назад! Тот самый дерзкий молодой адепт, который вычислил убийцу первым, – она одарила Роланда благосклонной улыбкой. – Так вот откуда мне знакомо ваше лицо! Что ж, это взаимно! Несказанно приятно иметь в соратниках столь одарённого человека как вы, Харди.

– Как и мне, – Роланд улыбнулся ей в ответ и перевёл взгляд на меня. – Здравствуй, Изабель.

“Здравствуй, Изабель”!... И только-то? Ни славословий, ни цветистых приветствий, ни холода, ни насмешки, ни всего того что я готовилась, надеялась и боялась от него услышать спустя целую чёртову вечность!

Он просто смотрел прямо, и так же прямо говорил:

– Признаться, я удивлён. Ты – последняя, которого я ожидал здесь встретить.

– Это взаимно, господин Харди, – я пыталась говорить подчёркнуто-холодно, но яда старой обиды было столько, что он сам собою сочился в каждом слове. – И что же столь вопиющее вдруг заставило вас покинуть так горячо любимый вами Креймор? “Который ты предпочёл мне!” – добавила я мысленно.

– Убийство Норрингтона, – ответил Роланд, игнорируя мой тона. – Может помнишь его, тот самый следопыт, что постоянно просил отрядить меня ему в помощники. Считай почти что наставник: столькому научил. Это его именем и подорожной воспользовался наш новоявленный колдун. А вот как он её получил, я как раз намереваюсь спросить у него сам. К тому же, так уж вышло, я знаком с Финчем лично. Так что никак не мог остаться в стороне.

В груди что-то ёкнуло. Норрингтон? Нет, я не помнила. Должно быть его имя затерялось среди множества других позабытых имён и титулов тех, кто жаждал завербовать себе в помощники одного из самых блистательных выпускников семинариума. А это оказался важный для последнего человек…

– Мне жаль… – тихо выдохнула я во власти минутной слабости. Спасла меня Берта, которая сама того не заметив одновременно со мной произнесла:

– Лично? А вы умеете заинтриговать, господин Харди!

– Тут как раз никакой интриги нет: все дороги Империи ведут в Столицу, а в Блэкшире все дороги ведут в Креймор, – как ни в чём не бывало начал рассказывать Роланд, с поразительно естественностью подстраиваясь под наш шаг, так, словно с самого начала и был частью нашей маленькой компании. Теперь нас с ним разделяла только моя именитая подруга, чьим вниманием он уже беззастенчиво завладел. – Где-то в середине сентября у меня пострадал один мой связной, очень ценный. Пришлось тащить к целителям. Среди них я и заприметил новенького помощника с повязкой на глазу. Спросил у мэтра Янсенса, тот ответил – мол, бывший портной, из Саммертона, Гаррет зовут, в медицине новичок, но раны штопать наловчился быстро, рука к игле привычная. А повязка – это, мол, последствия стычки с бандитами по дороге сюда.

Берта рассмеялась так, словно услышала хорошую шутку. Я кисло усмехнулась. Неужели обыватель по сию пору верит в такие липовые истории?

– Я, само собой, стал присматриваться, – продолжил Роланд. – Но чем дольше я наблюдал за этим Гарретом, тем меньше он походил на беглого преступника: какой-то слишком бесхитростный, склонный к неуместному благородству, часто – себе в ущерб. На момент нашего знакомства он уже умудрился задолжать баснословную сумму денег за выкуп из борделя малолетней девочки, которая никем по сути ему не приходилась. А потом он ещё и сам чуть голову не сложил во время расследования, к которому я его привлёк, потому что, видите ли, пожалел подозреваемых! Я молчу про то, каким тоном он говорил с епископом. Едва уберёг его от расправы, хотя и сам уже готов был прибить.

– Какая занятная характеристика для человека, объявленного новой угрозой всея Империи! – иронично заметила Берта.

– Худшая, если вдуматься, – Роланд развёл руками. – Был бы и правда разбойник или простой обыватель – было бы проще. А так… Его навык и рабочие мозоли сперва сбивали с толку, но я в конечном итоге поставил на то, что передо мной не преступник, а какой-нибудь сбежавший от батюшки графский сынок. Это интриговало, и я позволил себе прибегнуть к старой доброй присяге у алтаря. И вот там, под заклятием правды, я и узнал его настоящее имя. Или вернее: то имя, которое он искренне считает своим. А за одно узнал о том, как в Хартленде сжигают женщин без следствия и суда. И теперь у меня очень много вопросов, которые я твёрдо намерен задать, всем, вне зависимости от статуса и сана, а господину Жакомо Орфу Нордвицкому так особо. И, буду с вами откровенен, уповаю на вашу посильную помощь, госпожа де Бланже.

Госпожа де Бланже величественно кивнула. А у меня стало появляться неприятное чувство, будто я совершенно лишняя в этом сиятельном обществе. Стоило бы проститься с подругой и улизнуть под предлогом дел, но сейчас, на середине узкого спуска, это выглядело бы крайне некрасиво с точки зрения этикета. Так что я просто молча молила ступени закончиться побыстрей.

– Если дело правое, то я к вашим услугам, – сказала Берта. – Настолько, насколько это будет в моих силах, разумеется.

– Ничего чересчур обременительного для вас, – заверил Роланд. – Лишь ваши связи и шанс передать мой доклад лично в руки отца Вильяма, или любого другого патриарха Братства, который не позволит спустить дело на тормозах.

– О-о-о! – в тоне моей именитой подруги послышался странный, не очень уместный восторг. – Стало быть, я оказалась права, и вся эта история с казнью действительно носит личный характер?

Я удивлённо навострила уши, позабыв на мгновение о бесконечности лестницы и собственном намерении сбежать. Казнью? Это той, что ли, о которой повествовала пара сухоньких строк в официальных бумагах? “...вмешался в ход аутодафе и пытался вытащить из костра осуждённую ведьму”?

– Так и есть, госпожа де Бланже, – подтвердил Харди.

– Что ж, – Берта поправила манжеты с таким довольным видом, словно сама только что расследовала это дело и вывела всех негодяев на чистую воду. - Как это… типично для членов Синода! Рука руку моет, верно?

– Верно. И именно потому мне хотелось бы передать это дело кому-то достаточно беспристрастному. А вы, пожалуй, единственная из всех вновь прибывших, в чьей чести и чувстве справедливости я могу быть уверен.

Слова эти больно ударили наотмашь. Я – ученица отца Вильяма, и я тоже здесь! И сомневаться во мне я тебе поводов не давала! И, если уж на то пошло, то из нас двоих только я никого не предавала!..

С иной стороны это многое объясняло. А я уж подумала было, откуда это у Роланда вдруг взялось столько свободного времени, чтобы прогуливаться с нами от приората до замка и как ни в чём ни бывало травить рабочие байки? Разве он не должен быть сейчас по правую руку от господина Рихтера? Тем более раз он столь хорошо осведомлён о положении дел. Не из-за меня же это? Естественно, не из-за меня! Нет, конечно же, у него есть умысел, замысел, промысел и ещё что-то там четвёртое, о том как бы всех вокруг пристроить к нужному ему делу, сплести в единую сеть! В этом мой бывший возлюбленный преуспевал ещё пять лет назад. Страшно подумать, на что он способен теперь…

– То есть нужен некто, кто не побоиться открыто выступить с обвинением в адрес семейства Орф, – задумчиво протянула Берта. – Чтож, вы меня озадачили. Пожалуй, кроме отца Вильяма в цитадели и правда никто не дерзнёт взяться за подобное дело, хотя даже у него будут связаны руки. Впрочем, как знать? Господин нордвицкий лорд-защитник сейчас особо в немилости, и положение у него шаткое. Мыслимое ли дело: у него под носом с десяток лет жил недобитый маг, а он чем занимался всё это время? Считал ворон?

– Заглядывался на чужих жён, – мрачно поправил Роланд. Что-то неприятное заскребло на душе.

– Имеется в виду казнённая девица Льюис? – я решилась-таки подать голос. Роланд Харди скользнул по мне крайне недобрым взглядом, будто я сморозила глупость.

– Льюис? – переспросил он.

– Да. Так записано в официальном докладе, – сухо ответила я, стараясь ничем не выдать насколько сильно задевают меня его взгляд и тон голоса.

– Как интересно! – Улыбка Роланда стала злее. – А вот по моим сведениям девушку звали Бригитта Аделия Финч.

Мы с Бертой обе резко остановилась на полушаге от неожиданности. Роланд буднично кивнул, явно удовлетворившись нашей реакцией.

– Урождённая Льюис. На момент исполнения приговора – замужняя женщина на сносях.

Замужняя? На сносях? Вот это новости… А почему это, скажите на милость, о таких важных подробностях не упомянули, когда готовили нас в дорогу? Или Его Высокопревосходительство, кардинал Маркус Орф, покровительствующий этому походу, сознательно замолчал этот факт во избежание скандала? Надо будет спросить у Иеремии по возвращению. Он наверняка в курсе семейных дел. Он терпеть не может такое, и скажет наверняка.

Но если всё на самом деле так – а Роланд обычно никогда не ошибается если речь идёт о важных для следствия данных – то мотивы Финча вдруг из абстрактных и тёмных становились простыми и и до боли понятными.

Я вдруг ощутила нечто вроде горькой зависти к неизвестной мне покойной девице. Выходит, муж любил эту несчастную настолько, что после её смерти повредился рассудком и решил поставить на уши всю Империю! И даже уже достиг в этом деле некоторого успеха.

Вот уж точно: любовь, достойная баллад. Это тебе не вежливое “Здравствуй, Изабель, не ожидал”! Жаль даже, что конец у этой баллады известный и печальный: не на тот путь он вступил, не на тот...

– Да кем бы она там не была: ведьмой, изменщицой, случайной жертвой – совершенно очевидно, что нордвицкий храм сжег не того человека, – скривилась Берта. – А теперь вот, безутешный вдовец сам может предать огню любого кого пожелает, просто по мановению руки. Озлобленный, жаждущий мести маг. И кого мы должны благодарить за этакий подарочек?..

– Никакая скорбь не оправдывает убийств и разрушений, – твёрдо произнёс Роланд. – Равно как никакой закон не оправдывает расправы над женщиной без каких-либо доказательств. В этом скверном деле у всех рыльце в пушку, и каждый, по-хорошему, должен отвечать по делам своим перед высшим судом. Не только сам наш колдун и убийца, но и те, кто его породили.

– А вы, как я посмотрю, всё тот же, господин Харди, – я невольно улыбнулась, и от улыбки этой на губах появился привкус горечи. – Справедливость превыше всего? Роланд встретил эту улыбку так, словно ожидал её. Знал, что скорлупа треснет, и вот, настало неизбежное. В пронзительных зелёных глазах мелькнули торжество и … тепло.

– Всегда, сестра Морено, – сказал он. – Всегда.

– Всегда, – повторила я, отворачиваясь. – Жаль не во всём.

Берта с любопытством покосилась на меня.

– Что поделать? В силу разных обстоятельств, никто не застрахован от ошибки или выбора неверного пути, – пространно ответил наш спутник. – Это, если я верно помню, говорил ещё отец Вильям. Как, кстати, его здоровье?

– Для человека его возраста – прекрасно!

– А как поживают его ретивые помощники? – в голосе Роланда появилось неуместное ехидство. – Кто-нибудь из них решился, наконец, признаться в своих чувствах, или они всё так же продолжают разыгрывать из себя самозванных старших братьев?

Я стиснула зубы и остановилась.

– Ты что, так и не успокоился до сих пор? Ни у кого из них и в мыслях не было…

– Ни у кого? – перебил Роланд, сам останавливаясь на ступень ниже. Казалось, он едва сдерживается, чтоб не рассмеяться над моей мнимой наивностью. – В самом деле?

– Так! – строго вмешалась Берта, одновременно ухватив за плечи нас обоих. – Дети мои, есть у меня смутное подозрение, что вам следовало бы поговорить друг с другом с глазу на глаз. Вижу, есть о чём. Решить, прояснить и загладить. Иначе работать будет просто невозможно. Ни вам, ни с вами.

– Нам не о чем говорить, – я резко вывернулась из её хватки. – Простите, госпожа де Бланже, дела действительно не ждут. Если я вам понадоблюсь – буду в архиве.

Бросив это, я как можно скорее зашагала прочь, в сторону замка, долго ещё чувствуя устремлённые мне в спину два неодобрительных взгляда. Ветер донёс до меня эхо вопроса:

– Ну, давай. Рассказывай, что ты умудрился ей сделать?...

Глава 3

Пометка. Дело Мервина Фрейзера, приложенный документ за номером двадцать семь.

“Наблюдения за состоянием десятника Мацони. Запись от 10 марта, год 742 от Восхождения Императора.”

“...состояние кожных покровов: сухость, неестественно бледен. Зрачки расширены. Горячка. Полный отказ от нормальной еды. Агрессивен: угрожает, кидается на решётки. Речь связная, угрозы носят ядовитый и осмысленный характер. Память не пострадала: Мацони прекрасно помнит всех по именам и обращается к каждому сообразно своим представлениям о том или ином человеке. Отдаёт ли он себе отчёт в том, что говорит, остается сомнительным…”

“16 марта. Мечется по клетке, кидается на решётку. Пробовал разгибать прутья руками. Не вышло, но прилагаемая сила впечатляет. Очевидно, она действительно превосходит человеческую. Мэтр Фрейзер отмечает, что это не только и не столько результат трансформации, сколько начало агонии…”

“19 марта. …Речь становится бессвязной… Перестаёт узнавать лица…”

“20 марта. …Мацони удалось немного погнуть прутья. Комендант согласился выделить дополнительный караул…”

“22 марта. Без изменений. Патруль копьями отгоняет подопытного от решёток. Смотреть на десятника Мацони теперь - задача не для слабых духом. В самые тяжёлые моменты я напоминаю себе, ради чего всё это. И что мученья Мацони не будут напрасными. Может быть мы заложим основу. Может именно мы придумаем, как обратить вспять необратимое. Мэтр Фрейзер считает…”

Я вынужденно оторвалась от рукописи, растереть лицо ладонями. Потом нетерпеливо перелистнула подшивку в самый конец. Почерк был тот же. Это немного утешало, а вот пространные рассуждения летописца – нет. Судя по последним страницам создаётся ощущение, что исследователи ни к чему не пришли. Тем не менее, пришлось вернуться к последовательному чтению.

“23 марта. Версия с агонией находит подтверждение. С ночи заражённый лежит в углу камеры. Малоподвижен. На речь не реагирует. Глаза открыты.”

“25 марта. …продолжает лежать без движения… Памятуя предыдущий горький опыт наших предшественников – не трогаем, продолжаем наблюдения.”

“5 апреля. …продолжаем наблюдение…”

“12 апреля. …продолжаем наблюдение…”

17 апреля, 23 апреля, 8 мая, 16 мая – продолжаем, продолжаем… Долго. Очень долго… О! Вот: “2 июня. Наконец появились явные признаки разложения и характерный запах. Мэтр Фрейзер распорядился открыть клеть чтоб впустить его и конвойных. Перед входом оставил распоряжения, на случай если что-то выйдет из под контроля. К нашей общей радости это не пригодилось: десятник Мацони действительно был мёртв. Однако физически смерть, судя по всем признакам, наступила третьего дня. Всё время до этого наблюдаемый провёл в некотором промежуточном состоянии, схожим с зимней спячкой у животных. Исходя из опыта предшественников, заражённые на начальных стадиях торпора способны входить из него при приближении потенциальной добычи. Однако мифы о том, что вампир может пролежать в спячке многие столетия, был и остаётся сомнительным… “

О Милосердный Владыка, какая мерзость!..

“3 июня. Десятник Донато Мацони кремирован. Датой смерти задним числом записано 4 февраля - день фатального ранения во время вынужденной вылазки. Этот в высшей мере прискорбный случай …”

Долг службы велел мне внимательно читать дальше, а чутьё настаивало на том, что это пустая трата времени. Чутью я верила, однако всегда существовала опасность упустить какую-нибудь важную мелочь, так что пришлось просмотреть записи до конца.

Как я и думала – ничего. Пара страниц рефлексии, сожалений и попыток оправдать собственное участие в этом летописца-помощника. Мол, всё это очень важно и делается ради врачебной науки, хотя, безусловно, противоречит самой сути целительской клятвы. Господь наш и Император да смилуется и простит.

Однако меня уже который отчёт не покидало смутное ощущение, что этот самый мэтр Фрейзер делал намного больше выводов нежели записывали его помощники.

Подшивка легла сверху на стопку уже прочитанных, на дальний угол стола. А рука вновь потянулась к грубому, неестественно белому листу бумаги: странному письму, приложенному к личному делу изменника Мэрвина Фрейзера:

…Дорогой мой Мэрвин, с первых же строк спешу уведомить вас, что ваши опасения относительно использования ртути при лечении рудничного кашля оправдались с лихвой...

…я знаком с процессами разложения, пожалуй, лучше чем кто-бы то ни было…

…Тревога за вас побуждает меня напомнить вам, дорогой друг, что при всей важности этого знания, оно представляет для вас огромную опасность… Я слишком стар для того чтобы терять друзей, тем более, простите мне эту горькую иронию, у меня их не больно-то много...”

“С надеждой на ваше благополучие, ваш друг, К. К. М.”

Это письмо было снято уже с мёртвого тела Фрейзера, застигнутого на месте преступления. В деле говорилось, что он оказал сопротивление и в конечном итоге был убит. Каким чудом оно сохранилось – оставалось загадкой, потому как личный дневник мэтра был предан огню вместе с его телом по настоянию старого приора, ибо якобы “мог таить в себе запретные еретические мысли”.

И ровно по той же причине никто не стал рисковать изучить странный, белый, похожий на муку порошок в закрытой стеклянной колбе, который мэтр якобы пытался высыпать в колодец: его просто варварски закинули в ближайшее же болото, благо хоть в закупоренном виде!

О мой Господь, бичевать бы каждого кто вёл это, с позволение сказать, следствие, больше похожее на крестьянскую расправу с вилами да факелами, как в старину!

Но само по себе письмо было доказательством исчерпывающем.

К. К. М.

Келвин Клерк Мэрчем.

Это имя теперь помнили только в стенах цитадели Братства, старательно стирая его из всех книг и хроник за её пределами. А там, откуда стереть не удалось – значилась дата смерти, 537 год от Восхождения Императора. И это была чистая правда: его ведь и в самом деле убили тогда. Кто знал в те времена, что невинная просьба слуг “позволить похоронить тело своего господина” таит в себе такую опасность? Тяжёлая ошибка, на которой училось Серое Братство: тело колдуна должно быть предано огню, даже если он давно уже мёртв.

Но кардинал Штейнбах тогда, давно, проявил милосердие к осиротевшим крестьянам, а мы теперь расплачиваемся за это. Вымарываем имена в родовых книгах, замалчиваем подлиную историю, лжём. Никто не должен знать, кем раньше был некромант с Драконьей Пустоши, с каких он был земель и примерять на себя родство с исчезнувшей фамилией Мэрчем. Ничего не должно просочиться такого, что породит преступные мысли в дурных головах.

А колдун до сих пор не упокоился с миром и всё-таки всех переиграл.

Письмо это, тем не менее, больше походило на часть переписки двух целителей-новаторов. Или натурфилософов. Других, кроме этого, не было: Фрейзер, видно, уничтожал всё по прочтении, а это по каким-то причинам не успел. Очень интересно! Очень! Настолько, что даже навязчивая злость на Роланда попустила.

Получается так, что некромант с Пустоши поддерживал связь с бывшим главой местного лазарета. Выглядело так будто эти двое очень тесно вели дела промеж собой, как два исследователя, вот только изыскания их выходили порой за рамки этики, морали и здравого смысла.

В своём последнем письме колдун размышлял о существовании невидимой глазу миниатюрной формы жизни, из-за которой на самом деле могут возникать болезни. А мэтр Фрейзер, пусть и с сомнением, но упоминал о чём-то подобном в просмотренных мною записях. Я сама довольно мало понимала что в медицине, что в натурфилософии, но и моих скромных познаний хватало оценить фантастическую дерзость этой гипотезы. Невероятно заманчиво для учёных умов!

Выходит, колдун с Драконьей Пустоши подловил Фрейзера на интересе к врачебной науке, и купил этим со всеми потрохами. Только сейчас я стала полностью осознавать всю серьёзность доверенного мне задания: идейно переметнувшиеся на сторону врага целители – это вам не армия мёртвых под стенами форта. Видимого врага можно победить. А что делать с невидимым врагом, которому ты слепо доверяешь свою жизнь?

Но для выявления невидимого и существует Серое Братство. Для этого существую я.

Так могла ли Карри Нокс, ученица мэтра Фрейзера и нынешняя глава лазарета, унаследовать идеи наставника, или же извлекла из его смерти урок? Это мне теперь и нужно было выяснить. Если я хотела достойное испытание – то вот, кажется, и оно. Теперь главное – это сохранять мысли холодными и держать свою дурацкую женскую сострадательность в узде: уж больно злую шутку может она сыграть со мною. Дверь архива скрипнула и отворилась, заставив меня вздрогнуть от неожиданности и вскинуть голову.

– Прошу прощения, – вошедший личный секретарь коменданта, кажется, сам испугался и поднял руки пухлыми ладонями вверх. – Не смею вас отвлекать!

Я с облегчением вздохнула и улыбнулась. Этот высокий полноватый человек с добрыми глазами и аккуратной бородкой на круглом лице почему-то вызывал желание улыбаться.

– Не извиняйтесь, Лудовик! В конце концов это я вторглась в ваши владения, а не наоборот!

– Так мои владения – ваши владения! – дружелюбно улыбнулся Лудовик де Распе. – Если вам будет что-то нужно, или есть какие-то вопросы…

– Я помню. Спасибо! Нет, пока никаких, – заверила я его третий, наверное, раз за эти полдня. – Не стоит беспокойства. Как только они появятся – обещаю, я сама дам вам знать.

Де Распе кивнул и поспешил скрыться за дверью своего кабинета, которая пряталась за стеллажами у стены. А я – вернулась к своим невесёлым размышлениям.

Руки безошибочно вытащили из стопки подшивку пергамента с записями о служителях лазарета.

Итак, Ноксы. Их там двое: муж и жена. Оба из Креймора, столицы владения, к которому формально принадлежит и сам форт, и земли к югу от Рифтового Хребта. Оба числились учениками у тамошнего именитого врача, почти десять лет назад добровольцами прибыли сюда.

Артемис Нокс имел все шансы со временем стать легендой: выходец из простонародья, с какого-то захолустного хутора без названия, но воля и твёрдое намерение стать целителем со временем сделали из него очень сильного, востребованного мэтра своего дела. Однако в силу флегматичного характера и полной сосредоточенности на больных, всю административную деятельность взяла на себя его супруга.

И вот ее история казалась мутноватой. Ещё не в смысле её лояльности, правда, а в плане того, что вообще было о ней известно до её обучения. Карри с самого начала значилась под фамилией мужа, о её происхождении – ни словечка, зато и грамотная, и дела вести умеет, и авторитет… Видно, много лет назад какой-то очередной требовательный граф недосчитался дочери. Или молодой жены.

Уважаю. Они оба в этом походили на меня. Не согласны были с определённой от рождения ролью, и вместо того чтоб смириться – пошли, и изменили что-то, каждый на свой манер. Да ещё и добровольно приехали сюда, в наихудшее для жизни и работы место. Идейные?..

Я шумно вздохнула и спрятала лицо в ладонях. Господь мой и Император! Как же это осложняет дело… Тихие шаги замерли посреди комнаты. Я почувствовала, что на меня смотрят и повернулась к вернувшемуся из комнаты писарю с охапкой свитков в руках.

Ох, милый человек, вот только не спрашивай, что со мной и остались ли у меня вопросы! Вопросов – полно, но ответ на них ты мне не дашь…

– Госпожа Морено, могу я предложить вам немного вина? – спросил Луи и тут же торопливо пояснил. – Я имею в виду распорядиться принести сюда, естественно! Работа с бумагами очень утомляет, а тевьерское красное хорошо восстанавливает силы. В коллекции Его Светлости есть очень изысканные сорта. Будет ли уместно?

– Будет! Благодарю! – улыбка снова вернулась на моё лицо. Писарь говорил всё это с таким очаровательно-растерянным видом, словно пытался рассмешить меня этим. Что ж, ему это почти удалось! – И попросите хлеба, сыра и буженины к нему, если возможно. Всё равно время к обеду.

– Это мигом! – Лудовик обрадовался так искренне и одновременно с тем – так забавно, что я едва не рассмеялась. – Тогда я как раз загляну к Его Светлости и распоряжусь!

Я кивнула ему, и писарь поспешил скрыться за дверью, даже это умудрившись превратить в маленькое представление. Дверь противно скрипнула, закрываясь, и я нехотя вернулась к мрачным раздумьям, от которых Луи меня отвлёк.

А дела, если вдуматься, были хуже не придумаешь.

Потому как это самое почтенное семейство Нокс мне теперь надлежало тщательнейшим образом проверить и вывести на чистую воду. И никакие уважение, сострадание или симпатия не должны застилать мне глаза.

Истина. Мне нужна истина, и эту истину, чистую и прозрачную, я должна буду сложить к ногам Его Превосходительства, отбросив всё лишнее.

Я должна быть жёсткой. Я должна быть беспристрастной. Я должна…

…выяснить, есть ли среди солдат менестрель по имени Закари Шилль!

Хельга! Хельга же!

Меня как водой окатило. Я со всеми этими отчётами и переживаниями напрочь упустила самый простой способ спасти тоскующее сердечко моей отважной подруги! Попросить об услуге добродушного писаря, так желающего поднять мне настроение – ну просто сам Владыка велел! Где эта светлая мысль была пять минут тому назад, когда он был тут?..

Снова скрипнула дверь.

– Лудовик! – я даже подскочила с места, прежде чем сообразила, что не мог он так быстро обернуться. И слуги это тоже не могли быть.

– Я так понял, он сейчас не здесь, – заключил Роланд, перешагивая через порог.

Я поджала губы и отступила обратно к столу.

– Господин де Распе ушёл к коменданту. Вы можете найти его там.

– Благодарю, – ответил Харди, зеркально копируя мой же сухой тон. – Однако я предпочёл бы подождать его здесь. С вашего позволения, госпожа Морено.

Я печально простилась с вином и гостинцами и поспешила собрать свои записи.

– Что ж, тогда позвольте откланяться. Дело не ждёт.

– Подождёт, – Роланд демонстративно привалился спиной к закрытой двери и скрестил руки на груди.

Подождёт? Подождёт?! Да как он смеет?!

– Вы что-то от меня хотели, господин Харди? – держать себя в руках перестало представляться возможным. Тем обидней было то, что Роланд напротив, был спокоен и даже слегка насмешлив:

– Да. Я хотел уточнить, госпожа Морено, куда вы подевали ту живую, весёлую и искреннюю Изабель, которую я имел удовольствие знать?

– Казнила с особой жестокостью. Она была осуждена на смерть за наивность и излишнюю доверчивость, – я не говорила уже, а буквально сплёвывала переполняющий меня яд, который сам собой стекал с языка. – А с каких это пор вас волнует её судьба?

– Она всегда меня волновала, – человек, некогда разбивший моё сердце, лишь невозмутимо пожал плечами.

– Да неужели?..

– Всегда. Что ж, очень жаль. Я-то надеялся, что она смогла выбросить из головы того недостойного мерзавца, вышла замуж за внимательного и покровительственного Иеремию, носит теперь гордую фамилию Орф и возвысилась, как и мечтала.

Имя Иеремии Орфа, старшего товарища, сподвижника и в каком-то роде даже брата, какими всегда ощущались для меня все старшие ученики отца Вильяма, произнесенное вот так, небрежно, с насмешкой, вывело меня из себя окончательно. Ох прав, как же прав Иеремия оказался, когда предупреждал меня не связываться с этим человеком! А я не слушала его, глупая…

– Повторяю вопрос, – я вцепилась в насмешника глазами, чувствуя, что ещё одно неверное слово, и я просто порву его в клочья. – Что вам нужно от меня, господин Харди?

Вот теперь на его лице появилась тень напряжения.

– Поговорить. В этом госпожа де Бланже совершенно права.

– Поговорить? – внутри меня что-то лопнуло. – То есть только теперь, спустя пять чёртовых лет, ты, наконец, дозрел просто поговорить?!

– Да. Представляешь? Лучше поздно чем никогда, – язвительно бросил он. – Однако вижу, что с разговором поторопился.

– Что видишь? Что я зла на тебя? – меня трясло. – А что я должна чувствовать, по-твоему? Это ты отстранился от меня! Ты избегал меня в коридорах Цитадели, а не наоборот! Это ты стал вести себя так, будто меня вообще не существует! Но самое мерзкое: ты посмел втянуть во всё это Альму! Ты морочил ей голову в те последние дни. Зачем? Просто чтоб отделаться от меня?

– Я не горжусь собой, чтоб ты знала, – уязвлённо вставил мой бывший возлюбленный, тем не менее принимая заслуженный удар.

– Зато я собой горжусь! Невероятно горжусь! – слова срывались сами собой, застарелые, пыльные, очень давно ждавшие своего часа. – Знаешь, какая сила духа нужна для того чтобы утешать подругу, когда хочется плакать самой? Да ещё и когда плакать вас заставил один и тот же человек?

– Слушай, если приходится рубить хвост, то как по-твоему лучше делать это? Сразу одним ударом, или постепенно нарезать его ломтиками, как ветчину? – спросил он в ответ, как-то излишне резко. – Ты же теперь следователь, знать должна, что чем быстрее казнь – тем она милосерднее. А я должен был вернуться в Креймор.

– Ты должен был со мной объясниться! – в глазах предательски защипало, голос дрогнул. – Просто по-человечески сказать, что между нами всё кончено, и объяснить почему! А то ты не знал, какая я на самом деле доверчивая дура, с какой радостью поверила бы всему, что бы ты ни сказал! Тогда и разошлись бы мы по-доброму, каждый своим путём! А ты вместо этого…

– …повёл себя как малолетний кретин, – закончил Роланд. – И очень виноват перед тобой. Так что ты права. Никакого оправдания мне нет.

Я осеклась, подавилась потоком слов. Он… что? Он только что сказал … что?! Пять лет я ненавидела его. Пять лет считала, что он бессердечный мерзавец, который просто использовал меня и потом оставил. Что ему всё равно. А он теперь стоит передо мной, здесь и сейчас, и говорит…

– И оправдаться мне нечем, – продолжил Роланд. – Не от великого ума люди предпочитают дурацкие игры словам. Я был младше, глупей, и не знал как можно иначе. А когда понял, что правда хороша не только в правосудии, менять что-то было уже поздно. Но вообще-то не тебе одной это далось тяжело.

“Слёзы! – набатом стучало в голове. – Слёзы утри, дура ты этакая!.. Нельзя показывать свою слабость! Нельзя!..” Сама же стояла как оглушенная. Не в силах поднять руки, не веря тому, что я слышу. Что пять лет мечтала услышать.

А Роланд сделал, наконец, заветный шаг от двери мне навстречу. Он глядел прямо, внимательно и открыто. С таким взглядом не лгут. Или нет? Я боялась верить. Я отчаянно хотела верить.

– Мне действительно жаль. Да, я должен был объясниться, а не надеяться, что всё уладится само собой. И уж тем более я не думал, что всё это ранит тебя столь сильно. И я пришёл просить твоего прощения. Если я смогу чем-то загладить свою вину…

– Вот так? – всхипнула я, обхватив себя руками. Из последних сил стараясь стоять на подкашивающихся ногах и не броситься к нему навстречу. Хотелось. Хотелось почти нестерпимо. – Думаешь, это так просто? Просто взять и перечеркнуть парой фраз своё вероломное предательство? Просто взять, и…

Роланд, чёртов знаток человеческих душ, будь благословенно его чутьё, не стал дожидаться, когда я договорю свою бесполезную речь. Он просто сделал последний шаг и с тяжёлым вздохом прижал меня к груди, как терпеливый и любящий родитель – плачущего от обиды ребёнка.

И всё. Всхлипы перестали притворяться словами и стали самими собой. Слёзы лились потоком до боли в глазах. Я вцепилась в Роланда так, словно все эти пять лет только и ждала, когда он придёт и развеет этот кошмар, в который он же меня и столкнул. Или - кошмар, в котором я сама отчаянно хотела оставаться в надежде, что он всё-таки придёт?..

Милосердный Всевладыка, как же это невыносимо тяжело: ненавидеть того, кого любит твоё сердце! Есть ли на свете участь, страшнее этой?..

Роланд ничего не говорил, просто был рядом. Справедливость торжествовала. Если некогда он надеялся избежать моих слёз, увильнув от тяжёлого разговора и уехав не попрощавшись, то сейчас – мужественно принимал, наконец, этот отсроченный, стократно усиленный удар с достоинством и смирением. Сукно рубашки на его груди промокло насквозь, а мои слёзы всё лились и лились…

Я потом подумаю, как это унизительно, как неподобающе, как не должна была срываться при нём, что стоило бы держать себя в руках… Сейчас было наплевать. Сейчас было просто хорошо. С каждым вздохом, всхлипом, с каждой слезой выходила из моего тела застарелая боль. А вместе с этим ко мне словно вновь возвращалось сама способность дышать, будто всё это время я делала это лишь в четверть силы, сама того не замечая.

Когда слёзы постепенно стали сходить на нет, в дверь вежливо постучали, а затем она скрипнула.

– Обед и вино для госпожи, – робко произнёс голос пожилого слуги.

Я испуганно притихла, радуясь, что скрыта от посторонних глаз за широкой мужской спиной.

– На тот стол у окна, где нет книг, – невозмутимо ответил Роланд. – А ещё нам нужен графин с водой, вторая чаша и чистая салфетка. И поскорей!

***

– Я уже привык. Скандалы в верхах, грязь городского дна, а добропорядочные горожане иной раз вытворяют такое, что посрамляют и первых, и вторых. Всех не перевешаешь, а жаль. По осени, например, отрубили голову сыну нашего епископа. За дело, только я, кажется, до сих пор не могу руки отмыть после всей этой мерзости. Папаша отрёкся от парня во всеуслышание, раз десять, наверное. Думал, это поможет обелить себя в глазах братьев. На деле же все оценили, чего он на самом деле стоит, так что моё письмо в Синод о лишении сана Лемменса-старшего скрепило два десятка подписей. Тот, кто не может по-человечески воспитать собственного ребёнка, не должен возглавлять Храм.

– Ого! Вот это да! – искренне восхитилась я, подтягивая с блюда очередной ломтик сыра. – Выходит, сбылись твои чаяния, и ты теперь у нас охотишься на дичь покрупнее?

– Скорее уж охочусь на что должно, не взирая на размеры, – Роланд мрачно усмехнулся чему-то и долил мне в чашу ещё вина. Оно было терпкое на вкус, с фруктовой ноткой, и дарило приятную слабость. То, что сейчас было нужно.

Мы устроились с нехитрым обедом за столиком у окна, который, судя по пятнам и застрявшим в щелях между досок крошкам, Лудовик и сам использовал как обеденное место.

Теперь полумрак архива казался уютным и домашним. Пахло лавандой, старым пергаментом и травяными сборами, что лежали в мешочках на каждой полке, оберегая свитки и подшивки от книжного червя. А серый свет дня и начавшийся снегопад за окном напоминали о том, какое это счастье: укрыться от ветра и непогоды за толстыми стенами и хотя бы какое-то время никуда не спешить.

Почти не спешить. Но лазарет действительно никуда не убежит. Дождётся меня после обеда. Заодно и успокоюсь. Наверное.

Странно и невероятно было сидеть вот так, друг напротив друга, столько лет спустя. Я тихо радовалась, что держу в руках чашу, иначе бы просто не знала куда их девать. В душе, на месте только что опустошённого гнойника, приятно пульсировала пустота. Я ощущала полнейшую растерянность и сбитость с толку. Как я теперь должна себя вести, что говорить? Нестерпимо хотелось убежать подальше и попривыкнуть сначала к этому вдруг изменившемуся новому миру, в котором не нужно больше бережно лелеять старые обиды. Но ещё сильней хотелось остаться здесь, и слушать его, слушать, слушать, слушать…

– Ну, а ты?

– Что – я?

– Как ты всё-таки решилась стать следователем? – Роланд поймал мой недовольный взгляд и поспешил исправится. – Не пойми меня неправильно, я не сомневаюсь в твоих способностях. Ты всегда была умной девочкой, да и чутьё у тебя что надо. Но как же вид крови? Ты справилась с этим страхом?

– Справляюсь, – небрежно соврала я, с теплом отмечая, что он всё ещё помнит. – А как насчёт того блистательного будущего, которое тебе прочили хронисты и писари?

– Умоляю тебя! Я умерла бы со скуки!

– Зато жила бы в покое и роскоши, – неодобрение в его голосе заставило пренебрежительно фыркнуть в ответ. – Прости уж, но для меня твоя нынешняя должность смотрится как надругательство. Это как лебедя выставлять бойцом на петушиные бои, или кашемировым платком перевязывать гнойные раны. Или, не знаю, шафран сыпать в тюремный паёк.

Я прыснула со смеху.

– Скажешь тоже! Я же тебе не какая-нибудь нежная придворная белоручка! И не ты один здесь радеешь за закон и справедливость.

– Не сомневаюсь. Но как представлю себе тебя посреди этой грязи, так сразу хочется написать гневное письмо отцу Вильяму за недосмотр.

– Между прочим он сам рекомендовал меня Его Превосходительству в списке помощников! А на моём назначении настояла лично Её Святейшество Алессия Лорелей! – я приложилась к бокалу с вином, которое, судя по всему, делало своё дело. Не звучат ли эти слова как детское хвастовство? Тем более то, как долго и какими силами мне пришлось вымаливать у наставника эту протекцию, Роланду знать не следовало. А внимание матушки Алессии и вовсе было чистейшей удачей.

Впрочем, как и подобает прирождённой ищейке, он наверняка и предполагал и такую версию.

– Изабель, зачем это тебе? – спросил он.

Мне стало неуютно под его взглядом.

– Известно зачем. Участие в этом походе даст мне шанс вступить в Орден Длани, – я пожала плечами. Мне казалось, это должно быть очевидно. – Преуспеть здесь равно доказать свои ценность и потенциал! Тем паче сама госпожа Лорелей сказала, что верит в меня, равно как и в то, что девушка способна справиться не хуже братьев-мужчин.

– Мда. Ясно теперь, почему Его Превосходительство так на тебя взъелся, – Роланд как-то подозрительно тяжело вздохнул и нервно потёр переносицу. – Что ж, тогда беру свои слова назад! Работа следователя Братства не такая уж и грязная, если сравнивать её с делами Ордена. Она тебе вполне подходит.

– Считаешь, что я не справлюсь? – спросила я с вызовом.

– Считаю, что тебе там нечего делать, – терпеливо ответил он. – Знаешь, что бы там ни кричали герольды и ни воспевали барды, Орден, насколько мне известно, занимается не столько правосудием, сколько политикой. А политика – это такая мутная грязь, что любое самое отвратное городское дно по сравнению с ней – святое место. Там рискуешь измарать совесть в таких делах, что до конца жизни не отмоешься. Не отмолишь.

Я недовольно поджала губы. Приехали. Нет, не для того я неделями упрашивала наставника о протекции, глотала презрение господина Рихтера и два месяца терпела тяготы пути, чтоб тут, на краю земли, вдруг мне расписывали, почему Орден мне не подходит!

– Я услышала. Учту эту мысль, – надеюсь, проницательный Харди поймёт по моему тону, что я не желаю более это обсуждать. – К слову говоря, раз уж ты тут и вечно осведомлён обо всём вокруг: ты ведь наверняка знаком с делом Мэрвина Фрейзера?

– Само собой, – Роланд охотно переключился с неприятной темы на более актуальную. – Я здесь с середины января. Перечитал всё что мог, и не по одному разу. Оценила уже, как “профессионально” тут вершится суд?

Я презрительно скривилась.

– Оценила, и в ужасе. Но намного сильней меня смущает предмет переписки, имеющий реальную научную ценность. От меня до целительства, конечно, как отсюда до Адалонии, но часть записей Фрейзера могла бы действительно послужить людям на пользу, и это не даёт покоя. Такие знания и возможности – это действительно сладкий кусок. Очень и очень сладкий. За такой что угодно отдашь, верно?

Я отставила чашу и поудобнее откинулась на спинку стула.

– Нынешняя глава лазарета. Мэтресса Нокс. Что она за человек?

– Прирождённая руководительница, фанатик своего дела, – Харди заговорил собранно и серьёзно. Как с равной. – Часто работает себе в ущерб и интересы больных ставит превыше своих. Любую хворь принимает за личный вызов её способностям. На ней в буквальном смысле держатся жизни и здоровье всего гарнизона, включая заключенных. Кроме того, находится в постоянном конфликте с господином комендантом, требуя для каторжников лучших условий проживания. А те, в свою очередь, на неё молятся.

– Ясно. То есть подозрительно святая, – я с досадой покачала головой. – А скажи, каковы, по твоему, шансы, что некромант не поймал её на тот же крючок, что и предшественника?

Плечи Роланда заметно напряглись.

– Принимая во внимание её здравомыслие – немалые.

– Но? – надавила я, угадав на его помрачневшем лице тень сомнения.

– Но не приведи Владыка, Изабель! – Харди бросил встревоженный взгляд куда-то в дальний угол, словно там мог притаится незримый соглядатый. – Карри Нокс – главный оплот человечности в этой дыре. Без неё тут всё прахом пойдёт. Да и сама по себе она никогда не позволит причинить вред кому бы то ни было.

– Однако, это не доказывает, что контактов с врагом у неё нет, – возразила я. – Даже и “невинных”, якобы ни к чему не обязывающих.

– Хорошо, – его тон вдруг стал требовательным и резким. – Позволь мне один мысленный эксперимент. Представим себе на мгновение, что они есть, и ты нашла доказательства, но кроме переписки – ничего более. Допустим. Что ты будешь с этим делать?

– Раскрою правду. Я для этого здесь, – я гордо вскинула голову. – Или считаешь, как прочие, что у меня не поднимется рука?

Роланд на секунду замолк, хмуро всматриваясь в моё лицо и будто оценивая. Видно, впервые за наш разговор очнулся, наконец, и осознал, что перед ним больше не смешливая послушница.

– Я на это надеялся, – сказал он, немало меня удивив. – Позволь говорить честно: я хочу знать, насколько слепо ты следуешь требованиям Братства. Пойдёшь ли на сделку с совестью ради получения сана, и насколько далеко ты готова зайти? Можешь сказать об этом мне сейчас, глядя в глаза, и избавить от необходимости гадать?

Весь мой боевой запал вдруг мигом растерялся. Всё что я могла – это бестолково хлопать глазами, силясь осознать только что услышанное.

– Роланд, – начала я, медленно подбирая слова. – Что с тобой? Ты ли говоришь это сейчас, что с тобой стало? Хорошо нас не слышит никто!..

– То есть готова, – перебил он.

– Нет! – выпалила я, не выдержав. – Нет, за кого ты меня принимаешь?!

– Мы не виделись целых пять лет. Я не знаю какая ты стала, – прозвучало в ответ. – Зато хорошо знаю, как в порыве служебного рвения можно запросто потерять собственную душу. Твоя как, ещё при тебе?

Я закрыла лицо руками, сгоняя напряжение. “Какая стала, какая стала”… Такая и осталась! Чувствую себя всё той же юной послушницей, которой просто удалось провести всех вокруг, и стою теперь на грани разоблачения.

Но врать ему не хотелось. Наоборот: я вдруг ощутила мучительную потребность оказаться в его объятиях и клятвенно заверять, что я никогда бы, и ни за что… но позволять себе эту жалкую слабость было нельзя. Слабины я сегодня дала достаточно.

– При мне, – произнесла я, совладав с чувствами. – И расставаться с ней не собираюсь.

Роланд, кажется, немного просветлел лицом.

– Хорошо. Тогда можешь пообещать мне одну очень важную вещь?

– Какую? – я невольно напряглась.

– Обещай мне, что души своей не предашь. С чем бы не столкнулась и что бы не случилось.

Он смотрел так серьёзно и выжидающе, что по моей спине мурашками пробежала дрожь.

– Я… постараюсь. Очень, – я перевела дыхание и опустила взгляд, смутившись. – Но обещать боюсь. Мы ведь оба знаем, что долг порой взывает к иному.

– Да, это так. Но даже в вопросах долга обещай опираться на совесть и внутреннее чутьё, а не на то, что ждёт от тебя Братство, господин Рихтер, Её Святейшество или даже отец Вильям. Сама стань мерилом. Мудрости в тебе достаточно.

– Хорошо, – Слова слетели с губ сами собой, принеся неожиданное облегчение. – Я обещаю. Обещаю тебе не предавать собственной души. И, что бы ни произошло дальше, по мере сил стараться её уберечь.

Да уж… Ты тоже изменился, Роланд Харди. Уже не тот блистающий адепт, любимец Цитадели Братства, никого не оставляющий равнодушным к себе и считающий, что может всё. Теперь ты – нечто большее, и с этим большим придётся знакомится заново.

– Вот только касательно Нокс… Это было твоё подозрение или и впрямь просто допущение?

Харди развел руками.

– Допущение, не более. Никаких улик против неё, а дела Карри тем более говорят в её пользу. Хотя нельзя упускать из виду, что мэтресса Нокс – большая мастерица держать лицо так, что ни к чему не подкопаешься. Но я надеюсь, что всё-таки нет. Отчаянно надеюсь.

Он недоговаривал, я чувствовала это. И скорее всего подозревает неладное, но почему-то не лезет в это сам. Отчего? Да ещё и обещание это...

– Послушай, но всё-таки! Давай предположим, что тайная переписка есть, и носит исключительно научный характер. Допустим! Но где гарантия, что в один прекрасный день колдун не решит разыграть её как козырь в борьбе против нас? И не нарушу ли я данное тебе обещание тем, что умолчу об этом или спущу дело на тормозах?

Роланд нервно сцепил пальцы и испытующе смерил меня взглядом.

– Да. Есть и такая опасность. И именно потому важно не рубить с плеча. Даже если у тебя на руках будут какие-либо доказательства. Что бы ты там не нашла – сначала разберись в этом сама. И, если вина всё-таки есть, то лучше убедить мэтрессу сотрудничать добром. Потому как у Его Превосходительства, насколько я успел понять, разговор с отступниками короткий.

Я со вздохом потянулась к полупустой чаше.

– Короткий – это не то слово! И честно, рада тому что дело это поручили мне, а не какому-нибудь Мареку, или, упаси Господь и Император, Лоуренсу Уорду! Это Уорд вот у нас большой мастер тащить на плаху всех кому не повезло попасть ему под руку. А тут нужна вдумчивость. И беспристрастность.

– И как у тебя нынче с последним? – снова изучающий взгляд. “Расскажи мне, какой ты стала теперь, сестра Морено?”

– Справляюсь. “Господь наш и Император не посылает его верным испытаний, которые были бы нам не по силам”, помнишь?

– Тебе помочь?

Я так и замерла с кубком около рта.

– А?

Харди выжидающе изучал моё лицо, словно выискивая улики.

– Я спрашиваю, помочь ли тебе с этим делом?

– Зачем? – глупое сердце вдруг застучало чаще. Хотела ли я лишний повод быть рядом? Боялась ли довериться ему снова? Да и да! Потому, наверное, язык сам собой пошёл в атаку, защищаясь: – Во имя Владыки, только не говори что и ты, как господин Рихтер, тоже думаешь, что это мне не по силам! Я прекрасно справлюсь сама!

– Я ещё не знаю твоих сил и не могу судить, – терпеливо заговорил Роланд, и серьёзность в его голосе нравилась мне с каждой секундой всё меньше и меньше. – Зато знаю, что никто в принципе не позволит тебе справиться с чем бы то ни было. Потому что собственными ушами слышал, как кардинал просил брата Лоуренса, как только тот разберется с шахтами, заняться лазаретом.

– И доказать мою полную несостоятельность, – закончила я, хватаясь за голову. О Владыка, следовало ожидать! Конечно же, никто и не думал воспринимать меня всерьёз! А такое ответственное дело доверили мне лишь для того, чтоб растоптать меня, и как следствие – нанести удар по моей покровительнице!

Но если матушка Алессия лишь утрётся, то я – погибла вместе со всеми своими чаяниями. Хорошо ещё, если меня оставят при братстве писарем…

– Прости если расстроил, но ты должна знать, – в голосе Роланда звучало сожаление.

Я судорожно ухватилась за край стола и встала на ноги, не уверенная что не пошатнусь, хотя весь винный хмель моментально выветрился.

– Ну вот, а ты говорил, что лазарет никуда не убежит! – сказала я с горечью. – И что мне теперь со всем этим делать? Как в одиночку противостоять отцам-патриархам?

Роланд встал следом, опуская руку мне на плечо. – Придумаем что-нибудь. Не отчаивайся раньше времени.

“Придумаем”. За самой формой этого слова стояло невидимое, но такое осязаемое “мы”, что моё сердце болезненно сжалось.

Не верить. Не подпускать. Не так же сразу!..

– Погоди. Я должна сама. Хоть начать, хоть попытаться! К тому же если хоть кто-то узнает, что ты мне помог…

– Значит, не узнают, – твёрдо сказал он. – Успокойся давай. Кто предупреждён – тот вооружён.

Глава 4

– Карри, расскажите мне о вашем предшественнике, Мэрвине Фрейзере. Итак, вот я и здесь. Сижу за столом напротив женщины, лояльность которой мне поручено проверить.

Мы одни в её кабинете. Или это уместней назвать “покоями”? Огромная комната разделена стеллажами на две половины. В той, которой мы - бумаги, реторты, склянки, густо пахнет травами и реагентами. За шкафами же я успела краем глаза заметить обычную домашнюю утварь, посуду, и даже детскую деревянную лошадку, стоящую на нехитром сундуке.

Они что, всерьёз живут прямо здесь? Да ещё и с ребёнком. Неужели у коменданта не нашлось для таких ценных людей места получше?..

– Что именно вы хотите услышать? – невозмутимо поинтересовалась глава лазарета с таким видом, будто я спросила у неё какой сорт чая она предпочитает. – Официальную версию или что думаю об этом лично я?

Красивая. Да, по красоте этой изрядно прошлись и бессонные ночи, и многие волнения, заложив глубокие тени под глазами и едва заметную сеточку морщин, но заставить увянуть так и не смогли. Если ранняя седина и притаилась в её волосах, то под платком этого было не увидать. Светлые глаза смотрят мягко, но не в упор, как будто не на тебя, а на что-то своё. И нос. Характерный такой нос с благородной горбинкой.

Точно беглая дворянка! Держится просто безукоризненно. С таким нездешним выражением лица можно без вреда для репутации пережить любой официальный приём, а при известной сноровке даже йольский бал в Императорском Дворце.

Но это – маска, ни больше, ни меньше. Нужно узнать что под ней.

Давай же. Я – не палач. Я – друг. Я – такая же женщина, как и ты. И мне правда жаль, искренне жаль, что приходится начинать знакомство вот так. Прошу тебя, доверься мне! Это ради твоего же блага! Ради блага всех вас. Ибо если за дело возьмётся Лоуренс Уорд…

– Официальную версию я уже прочла, – надеюсь, мне удалось придать улыбке дружелюбие и мягкость, несмотря на сжимающие нутро тиски. – И, буду откровенна, мне очень многих вещей в ней не хватает. Потому и спрашиваю прямо. Вы хорошо его знали?

– Настолько, насколько хорошо ученик может знать своего наставника, – метресса медленно опустила руки на столешницу и бросила свой нездешний взгляд куда-то в окно, туда, где на задворках с визгом гонялись друг за другом трое мальчишек: семилетний Нокс-младший, тощий подросток в лекарской робе и ещё один, на вид совсем малыш. – Во всяком случае, я считала, что знаю. Девять лет тому назад, в этой самой комнате, я сидела ровно там же, где и вы сейчас, а он заваривал мне брусничный отвар и рассказывал для чего я здесь, – она тяжело вздохнула, но на губах мелькнула мимолётная улыбка. – Чистокровный уроженец Дунрога, большой энтузиаст своего дела. Я была уверена: на таких как он держится мир. “Больше ненависти, Карри!” – произнесла она с ухмылкой, явно копируя чужой тон. – Он самим своим примером учил нас всех исполнять свой долг до конца, даже если сам ты уже достиг своего предела.

Нокс замолкла ненадолго, и светлая улыбка вдруг сползла с её лица, словно кто-то перевернул страницу.

– А потом произошла вся эта история с колодцем и письмом. И для меня это стало таким же шоком, как и для всех здесь, если не более. Для нас это было как гром среди ясного неба. Мэтр очень тщательно оберегал нас от своей тайны. Но я всё ещё не могу поверить, что он сознательно пошёл на всё это. Я просила коменданта позволить мне хоть взглянуть на растреклятый флакон, якобы с ядом, но никто не стал меня слушать. Выкинули неизвестно куда, можете себе представить, бутыль с неизвестным веществом, так и не задавшись вопросом, что это вообще такое и чем опасно! Может, это и не яд был вовсе? Но теперь уже ничего не докажешь.

Я проследила за тем, как за окном малыш безуспешно пытается догнать старших мальчишек. С досады и обиды он громко просил их остановиться, плача на ходу.

То есть свою осведомлённость Карри отрицает. Поёт красиво. Ожидаемо. Сделаем вид что я верю. Но что это была за странная фраза про ненависть? На первый взгляд звучало тревожно, на второй было больше похоже на какой-то прижившийся местный речевой оборот, который использовали не задумываясь, иначе зачем бы ей говорить следователю столь компроментирующие вещи?

– “Больше ненависти” – это слова мэтра Фрейзера? – спросила я, сложив руки перед собой. Сейчас нужно было ловить любую, даже самую мимолётную реакцию. – И к чему же он призывал вас подобным образом? Мэтресса Нокс со вздохом возвела глаза к потолку.

– Призывал стиснуть зубы и работать, само собой! Разозлиться как следует, чтоб переступить через страх и усталость, продолжать тащить раненых с поля боя, проводить операцию за операцией без передыху, не смыкать глаз несколько суток подряд. Исполнять свой долг до конца, даже когда твои собственные силы иссякли давным давно. И оставаться живой.

То есть и правда, устоявшееся среди здешних лекарей выражение.

Ладно. Допустим.

– То есть, вы готовы утверждать, что Мэрвин Фрейзер был человеком принципиальным и преданным вашему делу.

– Да. Готова. – И не представляете себе, по какой причине он мог сбиться с пути.

– Почему же? Вполне могу, – возразила мэтресса. – Знания. Какой уважающий себя лекарь не хочет узнать, как противостоять смерти? Другое дело, с чего бы ему вдруг хотеть сеять её самому? Перед моим внутренним взором вновь развернулась подшивка пергамента, повествующая о судьбе несчастного десятника Мацони.

– Поправьте меня если я ошибусь, госпожа Нокс: врачебная клятва включает в себя допущение, что меньшим можно пожертвовать во имя спасения большего. Например, ампутировать ногу, но тем спасти всего человека. Или изучить течение болезни на одном, чтобы после спасти от неё же сотни других…

– Да. Такое допущение есть, – согласилась Карри. – Всегда выбирать меньшее зло.

Я слегка подалась вперёд, опустив локти на поверхность стола. – Могло ли быть так, что ваш наставник проделал всё это, веруя, что вот точно так же спасет большее за счёт меньшего?

– Это было бы единственное разумное объяснение из всех возможных, – собеседница напротив, немного отстранилась от стола и выпрямила спину. – Но что могло заставить его посчитать жизни людей в гарнизоне меньшей ценой, я даже представить себе не могу.

Она вновь перевела тяжёлый взгляд на окно, ровно в тот момент, когда самый младший из мальчиков споткнулся и рухнул на землю под дружный хохот остальных.

Я перевела дух, и попыталась собраться с мыслями. Да уж, видел бы это безобразие отец Вильям, натаскавший нас учитывать каждую мелочь! Письмо письмом, и флакон флаконом, но вещество в нём так и осталось не опознано, вот что плохо! А ведь именно в нём и крылся точный ответ.

Господь мой и Император, чёртовы дремучие мракобесы!..

– То есть объективно говоря, вина Фрейзера не была доказана до конца, и под видом закрытого дела лежит непонятно что, – заключила я вслух. – А в одном из важнейших пограничных фортов страны судебные дела решают в духе тёмных хуторских крестьян, с вилами и факелами.

Туманный аристократический взгляд Карри Нокс вдруг обрёл чёткий фокус.

Вот он, нужный крючок! Справедливость. Все её жаждут.

– А примерно так тут дела и делаются, – сказала мэтресса, и по голосу её чувствовалось, насколько это старая и больная мозоль. – И не только по части суда. Фронтир. Пограничье. До того, что происходит здесь, метрополии нет никакого дела, а комендант со своими людьми привыкли не утруждать себя разбирательствами или вопросами морали. Не удивительно, что они с перепугу поверили по первости в липового ревизора. Тут у каждого первого, простите, палец в пироге.

Я почувствовала нарастающее волнение, гложещее меня ещё с самого момента прибытия, после первого взгляда на массивную громаду северных ворот.

– К слову об этом. Двадцать второго октября прошлого года. День разрушения форта. Вы ведь в числе очевидцев тех событий?

Мэтресса Нокс зло поджала губы.

– В числе ли я очевидцев? – вот теперь она посмотрела в упор и глаза её сверкали. В этот момент в её искренности не осталось сомнений. – Около трёх десятков человек погибло, почти сотня – с ожогами и переломами. Неделя без сна. Швы, ампутации, попытки собрать по частям заживо. Стоны и крики без конца. Смерть. Была ли я очевидцем? Да я собственными руками разгребала последствия! И если вы полагаете, что я могла свернуть на ту кривую дорожку, которая сбила с пути мэтра Фрейзера, то знайте: я никогда и ни при каких обстоятельствах не предам врачебной клятвы. Скорей умру сама, чем допущу, чтоб хоть с чьей-то головы по моей вине волос упал!..

– Знаете что? – я гордо вскинула подбородок, задетая этим внезапным всплеском. – Я тоже приносила клятву. И я тоже в ответе и за жизни, и за те самые волосы, которые не должны падать с невиновных. А они полетят, вместе с головами, если вместо меня сюда явится отец Уорд или сам Его Превосходительство. Он, уверяю, разбираться не станет. А я не враг вам. И, помимо прочего, хочу помочь.

Пару мгновений мы взаимно поедали друг друга взглядами. Две вспылившие женщины с претензией на благородство. Импульсивно. Непрофессионально. Зато действенно.

Она усмехнулась первой, я следом. Что бы там не думал обо мне господин Рихтер, в одном он был прав: Карри и правда была мне намного понятней, чем отцам-патриархам.

– Ваша правда, – тон метрессы смягчился. – Чтобы поставить верный диагноз, пациента должно тщательно осмотреть, предположить все возможные недуги и только потом – отсекать лишнее. Я понимаю. Это ваша работа. Считайте, это была позиция самого пациента. Облегчить вам задачу, так сказать.

Облегчить… Вот бы и правда можно было облегчить её, хоть как-нибудь! Как бы хотелось чтоб всё сказанное о твоей невиновности и в самом деле было правдой! Но я не могу, не имею право просто верить на слово. Даже если оно будет выбито из твоих уст клещами палача.

– Тогда вернёмся, с вашего позволения, – пришлось вдохнуть поглубже, усилием воли возвращая себе сдержанный вид. – Не сочтите моё любопытство праздным. Я спрашиваю о инциденте ибо хочу услышать от непосредственного очевидца событий. На бумаге вся эта фантасмагория выглядит не слишком правдоподобно, а уж на месте и вовсе… – я красноречиво развела руками, чтобы не произносить напрашивающееся “бред бредом”. – Сделайте милость, пролейте свет. Что здесь произошло на самом деле? Карри тяжело вздохнула, явно не оценив моего скепсиса.

– Тогда от моего рассказа вам легче не станет. Я не видела как всё началось, а когда мы все выбежали на шум, то огонь был уже повсюду. Только он не охватывал постройки, а буквально носился в воздухе навроде вихря, смерча. Ураганный ветер рвал и метал, раздувая всё это до вершины комендантской башни. А потом раздался треск камня, и ворота с частью стены просто взяли и обрушились.

Снова это. Почти слово в слово как растреклятом докладе. Но я своими глазами видела ту стену с бойницами. За такой можно было обороняться не только от вражеских полчищ, но даже от настоящих драконов, которых, благо, не существует. В голове всё это по-прежнему не укладывалось.

– Там наверняка были и погибшие, и раненые, и вытаскивать их нужно как можно быстрей, – продолжила метресса, нервно постукивая пальцами по столешнице из старого дерева. – Потому я и рискнула подойти поближе. И увидела: сердцем огненного вихря был живой человек. Тот самый, который явился в форт третьего дня и представился посланцем вашего Синода. Он пытался убить коменданта. Хохотал как безумный и истекал кровью, а вокруг него вращался огненный столб до самого неба и содрогалась земля. Никто из противостоящих ему не мог с ним справиться. Стрелы сгорали в воздухе, их расшвыривало ветром, а подойти на расстояние удара мечом было попросту невозможно.

Её речь прервал настойчивый стук, заставивший меня вздрогнуть от неожиданности. Хозяйка кабинета недовольно поджала губы, однако неведомый нарушитель и не собирался дожидаться особого приглашения. Дверь распахнулась, и на пороге появилась субтильная невысокая девица неопределённого возраста в серой робе сестры милосердия, с усыпанным веснушками лицом и мрачным усталым взглядом.

– Карри, так что насчёт лепра… Ой! – вторженка уже поняла насколько она не вовремя и мгновенно стушевалась, нервно поправляя выбившуюся из под платка рыжую прядь. – Прошу прощения! Я только вернулась, мне никто не…

– Эрис, что-то срочное? – резко оборвола её глава лазарета, одним только взглядом приказывая подчинённой выметаться отсюда и решать свои проблемы самостоятельно.

– Нет! Совсем нет! Ещё раз прошу прощения! – девица молитвенно сложила руки и поспешила исчезнуть в коридоре.

Скрипнула дверь, и в кабинет вернулась тишина.

– Простите. Издержки службы, – повинилась метресса. – Тут у нас редко выдаётся спокойная минутка.

– Ничего страшного, я всё понимаю, – я, как могла, постаралась сгладить напряжение, хотя меня саму уже начинало потряхивать от всех этих отвлекающих факторов. И как эта женщина с ума не сошла за девять лет без возможности остаться одной и в тишине? – Так всё-таки, чем закончилось это… безумие?

Карри только развела руками.

– Я предупреждала, что от моего рассказа легче не станет.

– Ну, вы ведь и сами понимаете, насколько невероятно всё это звучит?

– Понимаю, – кивнула госпожа Нокс. – И тоже усомнилась бы, если б не видела всё собственными глазами. Но вы можете спросить любого здесь, и он перескажет вам ровно то же самое. Человек стоял в центре стихии. И все мы здесь живы сейчас только по одной единственной причине: он ушёл на Пустошь. Сам. И стихия ушла вслед за ним. А притаившееся в долине внизу воинство мёртвых ограничилось коротким набегом и отступило, утащив с собой часть погибших. Словно бы некромант с Пустоши всё знал заранее, и только ради этого горе-ревизора и явился. Неприятно засосало под ложечкой. Всё ещё не хотелось верить. Привычный мир и без того неприятно расшатался за последнее время. Насколько я знала, таких вызовов Братство не видывало лет пятнадцать, с тех самых пор, как Империя выжгла, наконец, священный для южан Аль-Шалесс в пустыне Начал. Таким ли небесным огнём уничтожена была долина Рио Гранде? В подобном ли погибли посевы, сад и вилла, мой любимый дед и его домочадцы?... Скверно это звучало. Очень скверно. Но пятнадцать лет назад мы справились с целым городом-государством, наполненным тысячей таких как этот Финч. Значит, справимся и теперь. Его Превосходительство – ветеран той войны. Он наверняка знает, что делать.

– Истекал кровью, говорите? – спросила я в надежде услышать хоть что-то обнадёживающее во всём этом мраке.

Карри степенно кивнула.

– Был ранен Его Светлостью, господином де Лузиньяном.

– Но ушёл сам?

– Да. Хотя ранение выглядело очень скверно. Я готова почти поручиться за то, что Финч мёртв. Брюшная полость. Там кишки, печень… с такими повреждениями сгорают быстро и в муках. Тут одной алхимической сыворотки было бы маловато. Если некромант с Пустоши как-то и сумел сохранить его, то только как нечто себе подобное. Я, конечно, ничего не знаю про магию и иже с ней, но весь мой целительский опыт говорит, что он был уже не жилец.

– Эй, ну хватит! – вдруг резко послышалось за окном, вновь возвращая меня в здесь и сейчас. – Не реви, я не хотел! Правда!

Нокс-младший обнимал повисшего у него на шее мальчика и неловко гладил пострадавшего по спине. Тот горько рыдал, обнимая невольного обидчика словно мать родную. Их более старший товарищ с тряпицей в руках уже сосредоточенно протирал ссадину у пострадавшего на лбу.

– Ну всё, всё! Не плачь уже, ты же сын самого капитана Хорниса, ну! – пытался подбодрить юнец. – И подумаешь, ушиб! – вторил ему младший Нокс. – Заживёт! На мне таких ушибов знаешь сколько? Жжуть! Ну, ну, тише! Мы не будем больше против тебя играть, обещаю! Только не плачь…

Дети. А ведь в форте помимо гражданских и женщин, есть ещё и дети!..

– То есть, – подитожила я. – Мы скорее всего имеем дело не с одним, а с двумя мёртвыми колдунами. Метресса Нокс фыркнула, не скрывая пренебрежения.

– Полагаю всё-таки не мы с вами, а наши героические мужчины-защитники, которые, собственно, и заварили всю эту кашу. А нам с вами, как всегда, придётся иметь дело с последствиями.

Было в её словах нечто настолько едкое и одновременно с тем безысходное, то я кожей почуяла: именно так всё в конечном итоге и будет. Но возразила: – Будем надеяться, что всё-таки обойдётся. Благодарю за рассказ, мэтресса.

– Будем надеяться, – повторила Карри и поднялась с места. – Что ж, если я ещё чем-то могу посодействовать следствию – я к вашим услугам. Спрашивайте прямо, не стесняйтесь! За одно могу показать вам свои скромные владения. Сами посмотрите, что тут у нас и как. И сделаете выводы.

– С превеликим удовольствием, – согласилась я, следуя примеру главы лазарета.

На волне радости от установления первых хрупких мостков взаимопонимания, я напрочь забыла о том, во что мне встанет подобный обход…

***

Ранние сумерки я встретила под открытым небом, зябко кутаясь в плащ и уткнувшись носом в смоченный резко пахнущим эфиром платок. Платок этот на прощание протянула мне метресса Нокс, тактично оставив при себе вопросы о моей бледности и трясущихся руках.

Вместо слов она сунула мне с собой два холщовых мешочка. Один, который поменьше, благоухал перечной мятой, и его содержимое мне было рекомендовано заваривать по вечерам; второй, побольше, источал аромат шалфея и розмарина. Его, по совету Карри, надлежало положить в изголовье кровати, поближе к подушке. По идее, это должно было улучшить качество сна. Вроде. Не помню точно. Мэтресса, по-видимому, догадалась об этом, а потому сунула мне в руки обрывок бумаги, на котором аккуратным мелким почерком кратко записала всё, что до этого повторила мне раза три. На всякий случай.

Что сказать? Её опыт был поистине широк и многогранен. Меня до сих пор мутило, подташнивало и трясло, но я всё ещё не готова была менять живительный холод и режущую ноздри вонь на тепло и комфорт тёплой комнаты. Кажется, стань воздуха чуть меньше – и я просто упаду в обморок.

Здесь, на плацу, где свободные от дежурства солдаты Легиона собрались послушать легендарную Берту де Бланже, было не то чтобы уютно, скорее уж наоборот, но мне каким-то невероятным образом удалось пристроиться на сложенных друг на друга ящиках поодаль от всех, и найти такое положение, в котором худо-бедно получалось перетерпеть позорную слабость.

Уверенный голос и близость старшей подруги успокаивали. А вот тема выступления – нет, но уходить отсюда сейчас казалось смерти подобно.

– Первое и главное: когда имеешь дело с вампирами – нужно сохранять дистанцию. Если это невозможно – всеми силами не позволять прикасаться к себе. Выкиньте из головы все эти суеверные бредни про кровососущих мертвецов и проклятия. Порфириновая гемофилия – это болезнь, которая передаётся через кровь. Укусили вас или просто поцарапали – не суть важно: с этого момента ваша жизнь под угрозой, и чем больше времени проходит с момента заражения, тем меньше у вас шансов. Поэтому в случае ранения прежде всего необходимо доложить об этом лекарю и старшему по званию. Только в этом случае у вас появляются шансы…

Ох, Берта, дорогая моя, ты не делаешь лучше!..

Вот ведь стыд и позор мне! Следователь, который не переносит вида крови, гноя, перевязок и всего подобного. Но если на месте преступления ещё как-то получается взять себя в руки, то в лазарете, при осмотре территории, меня одолела просто немыслимая дурнота.

Как? Как и какими силами такие как Нокс могут безвылазно находиться в подобном месте? Целители и в самом деле какие-то полубоги, наверное. Хорошо ещё, что я не поленилась делать заметки. Эта добрая привычка ни раз и не два играла мне добрую службу, а сегодня так и вовсе оказалась настоящим спасением, ибо большая часть того, что рассказывала мне Карри просто вылетела из головы под угрозой тошноты.

Нельзя ничего упускать. Нельзя допустить провала. Особенно теперь, когда я знаю, что господин Рихтер только и ждёт, когда я оступлюсь. Нужно было срочно прийти в себя, собраться, встать на ноги. Упаси Господь наш и Император вдруг принесёт сюда нелёгкая кого-нибудь из отцов-патриархов! Меня обвинят в изнеженности и очередной раз напомнят, что мне здесь не место. По-хорошему надо перебираться в замок, под защиту стен. Но пока я лишь мученически желала не шевелиться, и чтоб меня просто никто не трогал.

Просто посижу здесь. Среди ящиков. На свежем ветерке. Тут даже не воняет почти. О Владыка, когда же отпустит эта проклятая слабость?..

– Всегда держите в голове, что лекарства от порфириновой гемофилии не существует, и всеми силами старайтесь не подставляться. Однако, – Берта величественно извлекла из поясной сумки изящный флакон с густой багровой жидкостью.

– В виду того что нам здесь предстоит, Его Императорское Высочество, лорд-регент Эдвин Кинвелл, пожаловал нам с вами поистине королевский дар.

– Наливка? – пошутил кто-то в толпе. Его поддержали невесёлые смешки.

– Алхимическая сыворотка, – поправила госпожа де Бланже и с вызовом окинула взглядом собравшихся. Над плацем мгновенно повисла немая тишина. Кто-то даже открыл рот от удивления, да так и позабыл закрыть.

– Раствор алхимической сыворотки, если вам так будет спокойнее, – невозмутимо ответила Берта, вновь неторопливо прохаживаясь по своей импровизированной сцене. – Но да, вы не ослышались! Это она и есть: один такой флакон стоит золотую гинею, на которую нынче можно спокойно купить небольшую деревню в Галлее или Хартленде. Однако Императорская Семья и лорд-регент лично, поддержали нашу общую миссию выделив нам несколько ящиков с этим зельем!

Плац взорвался воодушевлёнными криками, из-за чего у меня болезненно зашумело в голове.

– Однако все вы должны помнить, что это чудо-снадобье не бесконечно. Что первая ваша задача – уберечь себя от ранений, а если не удалось – сообщить о себе. Повторяю: промедление может быть фатальным! Через сутки после заражения даже алхимия вам уже не поможет. А на третий день один такой флакон и вовсе убьёт. Имейте это в виду. Да? Вопросы?

Берта обратилась к одному из рядовых, приметному пареньку с хвостом светло-русых волос, который активно привлекал к себе внимание подняв руку вверх.

– Есть вопрос, но он немного личный, если позволите. Госпожа де Бланже, а правда ли то, что о вас рассказывают барды? Про то, что болезнь эта вас не берёт?

– Да. Чистейшая, – ни минуты не колебаясь ответила Берта. – Иначе я бы не стояла сейчас здесь.

– А как это получилось?

Берта развела руками.

– Нет у меня объяснения, кроме как милость Бога нашего и Императора. Без милости тут точно не обошлось. Но рассчитывать на такую вам я не советовала бы: ибо у Государя нет иных рук, кроме наших, и прежде всего от нас же самих зависит…

– Так. С тобой что?

Если б у меня были силы – я бы вздрогнула от испуга. Благо, их не осталось.

Роланд. Не вовремя. И как только нашёл?

– Нормально, – я постаралась сделать голос пободрее и сесть прямо. – Просто устала. Осмотр лазарета оказался утомителен.

– И полон медицинским инструментом, гноящимися ранами и прочими неприятными подробностями?

Я рефлекторно зажала рот рукой и вдохнула поглубже, чтоб подавить рвотный позыв. Это было красноречивей любых слов.

Бесполезно обманывать того, кто хорошо тебя знает. Да ещё и вдобавок сам был свидетелем твоего позора. Первое боевое ранение адепта Харди, отличившегося этой “царапиной” при аресте кого-то особо опасного, зашивали от силы с четверть часа. А вот бедную нежную Изабель приводили в чувство оставшиеся полдня. И непонятно было, кто пострадал сильнее.

– Вот я этого и опасался, – Роланд со вздохом стянул свою дублёную куртку и накинул мне на плечи. Отнекиваться или играть в недотрогу не было сил.

– Господом нашим и Императором прошу, только не начинай!..

– Хорошо. Допустим, я промолчу. Это чем-то тебе поможет?

– Да. Это поможет мне не тратить остатки сил на бешенство и бесполезный спор! Харди ничего не ответил, но и уходить, судя по всему, не собирался. А на душе почему-то стало легче. Настолько, что я, вместо того, чтобы внять гласу рассудка и гордо вернуть чужую вещь, закуталась в неё поуютнее. Будто от одного ощущения этой призрачной близости дурнота, наконец, стала ослаблять хватку. Его присутствие. Его тепло. Его запах…

А в самом деле, кто мы с Роландом друг другу теперь? Странно это, но почему-то ни обиды, ни время не сделали из нас чужаков, хотя казалось бы! И если со мной всё понятно: “лелеять злость” и “позабыть насовсем” – на самом деле несовместимые вещи, то что тогда двигает им? Ведёт себя как ни в чём ни бывало, будто и впрямь ничего не случилось, и мы друг для друга по-прежнему свои!

“Свои.” А может быть этого и достаточно? Может и не нужно искать никаких других слов или определений?..

Роланд – свой. Остальное не важно.

– Тебя всю трясёт, – сказал он уже серьёзно. – Давай-ка лучше в тепло, холодает. И поесть бы тебе, по-хорошему. При упоминании еды я снова ощутила рвотный позыв. Но мысль о том, чтобы встать на ноги была и того хуже.

– Не надо. Не хочу. Дай мне немного времени, – голос мой звучал жалобно, но сейчас я ничего не могла с этим поделать.

– Если и впрямь хочешь помочь – просто будь здесь. Я сейчас, отогреюсь немного и буду в порядке. Обещаю! Немного времени рядом с тобой. А не надо бы! Не стоило бы! Привыкну ещё, привяжусь по-новой, и что тогда делать потом, когда пути наши опять разойдутся?..

– Хорошо, – он согласился легко и буднично, так, словно я попросила о некой не составляющей труда ерунде. И замолчал, присев на тот же ящик с другого края. Остались только тепло, запах дублёной кожаной куртки и голос Берты из позабытого уже внешнего мира по ту сторону сложенных друг на друга ящиков, бочек и сундуков.

Кажется, я упустила, в какой момент инструктаж солдат успел превратиться в нечто менее официальное. Что, впрочем, вполне вписывалось в её, Берты, планы. Она не раз и не два подчёркивала, что с соратниками, пусть даже и временными, намного лучше держаться по-товарищески, нежели высокопарно задирать нос. Хороший пэр – тот, кто знает тайные тропы к сердцам своих людей. А из Берты де Бланже, не отрекись она от унаследованных владений в пользу Храма, вышла бы поистине народная любимица! Эх, какую прекрасную маркизу потеряла Галлея…

Вот и сейчас, она с лёгкостью и насмешкой отвечала на довольно личные вопросы осмелевших солдат:

– Тут стоило бы поблагодарить моих родителей, – слово “поблагодарить” моя старшая подруга произнесла с особо ядовитым оттенком. – Они подцепили эту заразу, когда я едва себя помнила, и с тех пор болезнь постоянно витала в воздухе. Меня они не трогали просто потому, что я была слишком маленькой, но каждый раз рассказывали сказки о том, какое могущество я обрету, когда войду в совершенные лета.

– А как им удавалось скрываться от Братства столько лет? – вновь спросил приметный паренёк с пшеничным хвостом. Он уже не стоял, как в начале, а сидел скрестив ноги и делал какие-то пометки грифелем на подшивке пергамента.

– О, проще простого! – госпожа де Бланже совершенно не по-аристократски привалилась плечом к одному из вкопанных здесь тренировочных столбов. – У моей семейки не было недостатка в питании. В наших землях было полно деревень и хуторов. Иногда путников случайных заносило: их располагали на ночь с комфортом, а потом – больше никто не видел. Да-да, прямо как в сельских страшилках, и именно потому в это мало кто верил. Но чаще всего, конечно, отец пользовался связями в Желэвуа: он добился для соляной шахты в предгорьях статуса тюрьмы, старые друзья семьи в Совете помогли с фиктивными бумагами, и вскоре в лапы моих родных стали стекаться люди, которых никто никогда не хватился бы. Ну а сытый вампир от обычного человека неотличим.

– А как же клыки?

Берта закатила глаза и рассмеялась.

– Это ещё один миф: у вампиров не отрастают клыки. Если они в здравом уме, разумеется, и не сточили себе зубы у цирюльника. В некоторых их сектах бывало и такое.

– А что насчёт солнечного света? – продолжил любопытствовать солдат с подшивкой. – Упыри из форпоста в долине его откровенно бояться. Настолько, что если день солнечный, то можно спокойно спускаться на вырубки – не покажутся. Это тоже у них из-за голода?

– Верно! – Берта щёлкнула пальцами. – Начинаешь улавливать суть! Смотри: если говорить в общих чертах, порфириновая гемофилия бесповоротно портит заражённому саму кровь, как таковую. И чтобы продолжать жить, ему необходимо время от времени пить кровь кого-нибудь здорового. Утолил голод – почувствовал себя человеком. Такой может говорить, ходить средь бела дня, улыбаться тебе: от обычных людей не отличишь. А потом эффект сходит на нет, и начинается и бледность, и жажда, и свет глаза режет, и признаки прогрессирующего помешательства следом. Но тут важно не обманываться: именно жажда делает этих тварей многократно сильней, быстрей и выносливей.

Один из слушателей наклонился к сидящему товарищу и что-то вполголоса заговорил. Тот кивнул и снова потянул руку.

– Тут у нас вопрос ещё: наши недобрые соседи вроде как охотятся на всякую лесную живность, оленей там, волков, и никто им не мешает. Крови вроде вдоволь, но и света они сторонятся, и ведут себя как зверьё какое. Это почему?

– Потому что звериная кровь не обладает нужными качествами, естественно! - ответила Берта. – Это как если посадить человека на пожизненную пайку из сухарей: набить живот и прожить на такой пище можно, но вот рад ли он будет такой жизни? Вряд ли.

Похоже, солдаты не сговариваясь решили, что этот светлый паренёк будет теперь задавать вопросы от их имени, раз уж он такой решительный. Ещё двое склонились к нему, что-то торопливо втолковывая. Тот кивнул одному, махнул рукой другому и вновь потянул руку.

– А можно ещё вопрос про вампирские секты и иерархию в них: правда ли что вампиры живут по принципу волчьей стаи? Что у них есть некий вожак, которому подчиняются все остальные? Может ли быть такой вожак у полузверей из первого форпоста? И что будет если уничтожить его?...

Роланд вдруг прыснул со смеху, нарушив тем самым моё едва обретённое ощущение уюта.

– Что смешного? – спросила я, недовольно поёжившись.

– Да так, просто забавно, – Харди прочистил горло, наведя меня на запоздалую мысль, что он, вероятно, как раз уже изрядно замёрз. – Простые солдаты смущаются говорить сами, и потому делегировали эту обязанность признанному мастеру.

– Мастеру? А кто он такой? Герольд?

– Не! Образованного герольда никто в гарнизон бы не поставил, ты чего? Этот парень менестрель. Кровь вместе с живительным теплом вдруг прилила к рукам, ногам и голове, так что зрение вдруг прояснилось, а сердце едва не подпрыгнуло.

– Кто? Менестрель? А имя? Ты знаешь его имя? – я резко встрепенулась и вцепилась в Роланда взволнованным требовательным взглядом. От момента истины меня отделяли мгновения.

– Да. Закари Шиль, – ответил он, не скрывая недоумения. – А в чём…

– Спасибо! Держи! – уже не отдавая себе отчёта что делаю, я поспешно соскочила с ящика, сбрасывая куртку прямо Роланду в руки и заковыляла вперёд. Ноги свело от долгого сидения в одной позе, делая походку хромающей, но сейчас было плевать. И на толпу солдат тоже плевать! Берта должна узнать об этом. Сейчас же! Немедленно! Гомон смолк. Легендарная госпожа де Бланже тоже прервалась на полуслове, слушая мой восторженный шёпот, и в её глазах уже разгорался настоящий огонь.

– Так, господа-солдаты, час поздний, время к ужину, так что на сегодня хватит, пожалуй! – громко произнесла она, машинально ухватив меня за запястье. – Можете быть свободны. Все. Кроме тебя! Изящный палец в доргой перчатке из тонкой кожи указал на мастера вести переговоры.

– Меня? – оторопело переспросил тот.

– Тебя, – повторила Берта, предвкушающе улыбаясь. – Ты идёшь с нами. Есть одно дело государственной важности, и оно не терпит отлагательств. Ни мгновением дольше!

***

Бедная моя Хельга. Могу себе представить, чего она натерпелась в этот день. Ведь пока мы с Бертой были заняты своими делами, она прозябала на верхнем этаже замка с другими слугами в полной безвестности, со свойственной ей стойкостью ожидая хоть каких-то вестей.

Так близко и одновременно – так далеко! Полгода без весточки от возлюбленного, месяц лишений в пути, и вот теперь здесь, в форте, в этот безумно длинный день, она должно быть, уже совсем извелась. Извелась, может даже плачет украдкой пока мы не видим, и не знает ещё, что её разлуке осталось длиться считанные минуты.

Мы нашли его! Нашли, и уже идём!

– Давай, вперёд беги! Пусть хоть прическу поправить успеет! – шепнула Берта, стараясь говорить так, чтобы идущая за нами процессия не разобрала ни слова. Рядовой Шилль поднимался за нами по замковой лестнице с крайне растерянным видом. Помимо него следом увязались Роланд и ещё несколько солдат, среди которых – десятник и капитан. Они оба пытались выяснить у Харди, зачем это госпоже понадобился их подчиненный, но тот и сам, в кои-то веки, хоть о чём-то не имел ни малейшего понятия. Да уж! Вечер этот войдёт историю дважды!

Я кивнула и прибавила ходу, перепрыгивая через ступеньку. И куда только девалась одолевшая меня дурнота? Скорей, скорей, скорей! Вывернуть с пролёта на знакомый уже третий этаж, припустить, не останавливаясь, по алой ковровой дорожке, вдоль стен со шпалерами и стоек с доспехами, к заветной двери, за которой располагались покои госпожи де Бланже.

Дверь распахнулась так резко, так что Хельга вскрикнула от неожиданности. Что творилось с ней до этого момента - сложно было сказать, но покои сияли подозрительной чистотой, а по какому кругу она перебирала содержимое господского гардероба – оставалось только догадываться.

Я даже не успела придумать как скажу ей. Я вообще не могла говорить, от бега дыхание сбилось, и никак не желало выравниваться. Но слов не потребовалось: по одному только моему счастливому выражению лица она всё поняла и поспешила ко мне, на ходу отряхивая подол.

Похоже, у неё тоже закончились слова.

Я ухватила её за руку и повлекла за собой в коридор, где со стороны лестницы уже двигалась наша маленькая торжественная делегация. При виде нас возглавляющая шествие Берта улыбнулась и сделала шаг в сторону. Идущий вслед за ней менестрель остановился, не веря собственным глазам. Замерла и Хельга, медленно отпуская мою ладонь.

– Хель… – тихо выдохнул Закари, первым делая шаг вперёд.

Та шагнула навстречу, медленно, не сводя с него неверящего взгляда.

А потом словно лопнула последняя нить, что сдерживала их обоих.

Вновь воссоединившиеся влюбленные порывисто бросились друг к другу в объятия, позабыв о том, где они и что происходит вокруг. Целовали друг друга, говорили что-то, будто и не было тут нас, непрошеных зрителей, одновременно и сопричастных, и неуместных.

У меня защипало в глазах. Сослуживцы Зака разразились радостными возгласами. Несущие караул гвардейцы из личной охраны коменданта присвистнули от умиления, слуги тихонько повысовывали носы из комнат. Даже Роланд, наконец разгадавший нехитрую тайну происходившего, искренне улыбался. Только смотрел почему-то не на счастливое воссоединение, а на меня.

Я торжествующе вздёрнула подбородок. Вот так вам всем, служилые вояки! Не место тут женщинам, как же! А стоило добавить в вашу бесконечную суровую войну немного любви – все сразу ожили. Да что бы вы, господа-мужчины, вообще делали без нас?

В конце коридора распахнулась дверь, выпуская из кабинета сурового хозяина форта. Барон, очевидно, решил лично проверить, что за возбуждение воцарилось в его владениях. Но прежде чем господин де Лузиньян успел хоть что-то спросить, готовая к такому повороту Берта уже спешила к нему с самой обворожительной своей улыбкой.

– Прошу прощения, что нарушили ваш покой, Ваша Светлость! Позвольте мне… И в этот самый миг пол под нами дрогнул. Сначала я подумала, что мне кажется. Мелкая рябь передалась от пола вверх по ногам, как будто их свело. Затем раздался низкий, вибрирующий гул, словно прошедший сквозь камень. Затем – толчок. Его ощутили уже все.

– Что за чёрт? – вслух спросил один из офицеров, десятник.

Его Светлость оказался единственным, кто не замер в недоумении и ужасе. Пока я приходила в себя и пыталась понять, что это такое сейчас приключилось, он уже быстро шагал в сторону лестницы вниз. Его телохранители опомнились и устремились за своим господином, за ними тут же последовали Роланд и Берта, а привычка ровняться на этих двоих утянула меня в этот общий поток за ними следом.

Дрожь больше не повторялась, но когда мы вывернули на первый этаж, в нос ударил запах затхлого подвала и гари. Здесь же стоял господин Рихтер в сопровождении неизменных Патрика Ли, Пабло Гранадо и рыжего преемника здешнего приора, брата Ольгерта. Последний надрывно пытался прокашляться, опираясь рукой о стену рядом с коридором ведущим в подземелья. Отец Патрик истово возносил молитву Императору сложив руки, капеллан же пытался сбить искры с тлеющего прямо на нём плаща.

Только Его Превосходительство, кажется, никак не пострадал. Зато был зол. Зол настолько, что я только подивилась храбрости коменданта, вопросившего:

– Какого дьявола здесь происходит?! Кардинал грегор Рихтер будто бы не заметил ни де Лузиньяна, ни его тона. Не слыша никого и ничего, он развернулся и хищной птицей устремился к выходу прочь. Створки двойной двери распахнулись одновременно, как крылья.

Снаружи день угас совсем. Ночь опустилась на форт, и темноту её вновь разгоняли пламя факелов и сияющие белым стеллы. Но низкие тучи, устлавшие небо над нашими головами, отдавали багряным заревом далёкого пожара. Ведомая нарастающей тревогой, я устремилась вверх на стену вслед за Бертой, чтоб своими глазами увидеть, как в глубине укрытой мраком долины полыхает огонь. И не расползается вширь, а поднимается вверх, всё выше и выше.

– У меня для вас вести по делу мага-над-магами, господа, – зло произнёс господин Рихтер. – Он жив, набрал силу и даже успел возомнить, что может противостоять нам.

Глава 5

Ветер усилился. Его ледяной порыв едва не порвал знамёна на флагштоках: они хлопнули разом, словно их по команде одновременно встряхнули невидимые прачки. Вместе с порывом в лицо ударило ледяное крошево из мельчайших снежинок, как в сильную метель. Я отступила на шаг от парапета, и столкнулась с Роландом, который машинально перехватил меня за плечо.

Это больше походило на какой-то фантасмагорический сон. Там, внизу, далеко, из распростертого в долине леса, поднимался и закручивался смерчем огненный столб, и, кажется, совершенно не собирлся останавливаться. И не услышь я про подобное не далее как пару часов назад, то всерьёз решила бы, что легенды не врут, и это пробудились спящие под Пустошью драконы, предвестники конца времён.

– Что происходит? – звенящим от напряжения голосом спросила Берта.

Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа. Я почувствовала, как сжалась ладонь Роланда на моём плече. Далёкий огонь продолжал разгораться всё ярче, и разрастаться вширь. Вновь вспыхнул в памяти утренний сон, долина Рио Гранде и песчаная буря, обманчиво далёкая, но уже в следующее мгновение поглотившая мир.

О мой Господь…

– Отец Патрик, немедленно в приорат и собирайте мессу, – властный голос господина Рихтера вырвал меня из оцепенения. – Проследите, чтоб старик прочитал её без ошибок. Ольгерт, вы нужны здесь. Гранадо, именем Императора, всех – военных, гражданских – гоните в храм. Орден Длани – сюда, остальным – укрыться. Де Бланже, Харди! Выводите людей из замка, чтоб ни души не осталось на линии атаки. Всех в приорат. Немедленно. Комендант! Давайте осуждённых.

Барон де Лузиньян изменился в лице.

– Прямо сюда?! – вопросил он, словно не веря.

Господин Рихтер лишь вскинул бровь.

– У нас нет времени на церемонии, Ги.

– Ты всё слышала? Идёшь в приорат и ждёшь меня там! – я так и не успела понять, о каких осуждённых шла речь. Роланд рывком настойчиво развернул меня к себе.

– С какой это стати? – как бы не было страшно, этот не терпящий возражения тон заставил меня мгновенно вспыхнуть: – Я тоже могу помочь!..

– Ты очень поможешь мне, если окажешься в безопасном месте. А на споры нет времни, – мой бывший возлюбленный уже тащил меня вниз по лестнице вслед за спешащим отцом Ли, прочь со стены, будто несмышлёное дитя.

– Пусти! Я сама пойду! – я соскочила с предпоследней ступеньки и вывернула руку. Роланд никак на это не отреагировал, и пыла своего не умерил.

– Эй, Вилл! – позвал он кого-то в стороне. Я успела заметить на пятачке перед замком Хельгу и Зака в компании нескольких солдат, что явились с товарищем за компанию. Один из них, как раз тот самый десятник, с готовностью обернулся.

– Вилл, нужно сопроводить госпожу Морено до приората. Оберегать как зеницу ока! Кого встретите по дороге – направляйте туда. Это – битва Его Превосходительства. Всем прочим велено убираться в храм и не мешаться.

– Понял, – кивнул десятник, а его люди, не дожидаясь очевидного приказа, тут же взяли в кольцо и меня, и мою волею случая оказавшуюся здесь подругу.

– Госпожа Морено, не будем терять времени! Я закусила губу и послушно поспешила прочь со своим навязанным конвоем. Потом не выдержала и обернулась, успев заметить, как Роланд мелькнул напоследок в нарастающей суете и скрылся из виду.

Вот же ты мерзавец! Ведёшь себя так, будто я – твоё личное сокровище какое! Не трави души, чёрт бы тебя побрал, знаю я чем это заканчивается!...

И береги себя. Пожалуйста! Ради Всевладыки нашего, береги себя! Если с тобой что-то случится…

От щемящего страха сдавило горло, горько защипало глаза. Я машинально утёрлась рукой, что не осталось незамеченным. В следующий миг шедшая рядом Хельга крепко сжала мою ладонь.

– Изабель? Что происходит?

– Я не знаю! – отвечала я, стараясь взять под контроль взбесившееся сердцебиение. – Колдуны с Пустоши вдруг решили напасть.

Подруга смешно надула губки и хитро сощурилась.

– Да с колдунами-то как раз всё понятно! Я спрашиваю, кто этот чрезмерно заботливый суровый красавец?

Я невольно прыснула со смеху, одновременно с этим по щекам всё-таки покатились слёзы.

– Роланд Харди. Следователь из Креймора.

– Из Креймора? Вот как? – веселилась подруга. – И как давно вы знакомы?

Да уж, не обманешь её! Какого следователя потеряло Серое Братство! Повторял же мне отец Вильям, что женская интуиция даёт фору мужской логике. Сколько сложнейших дел решено было не умом, а чутьём!..

– Эй! С ним всё будет хорошо, – уверенным тоном произнесла Хельга, встряхивая меня за руку. – Такой точно не пропадёт. Лучше верь, что он со всем справится, – она бросила исполненный нежности взгляд на спешащего впереди Закари, о чём-то обеспокоенно спорящего с десятником. – И заруби себе на носу: бояться за своего мужчину – всё равно что не доверять ему. А они такое нутром чу…

Новый резкий порыв шквального ветра ударил нам в спину. Уже не ледяной, напротив – слишком тёплый для этого времени года, он принёс с собой запах пожарища. И первый чёрный пепел, в котором угадывались ещё догорающие прошлогодние листья и травинки. Низкие тучи окрасились рыжими отблесками, словно арка над очагом, в котором разгорался огонь.

– Почтенные дамы, давайте-ка лучше бегом, – бросил десятник Вилл, ускоряясь.

Вмиг посерьезневшая Хельга подобрала юбки и поспешила вперёд. Я последовала её примеру, но у основания лестницы всё-таки не выдержала и обернулась. Пламя всё разрасталось. Верхушка огненного столпа уже поднималась над стеной. Огонь и ветер соединялись с небом, неотвратимой волной надвигаясь на вмиг ставшими бесполезными укрепления и бойницы.

Как совладать с этим? О Господь мой и Император, как совладать с этим?! И неужели всё это и впрямь повинуется воле всего одного человека?...

И человека ли вообще?

– Госпожа Морено! – оклик десятника привёл меня в чувство.

Роланд прав. Как всегда прав, чтоб его! Тут я точно ничего не сделаю. Надо спешить.

…пожалуйста! Пожалуйста, береги себя! И возвращайся в приорат. За мной.

Я буду ждать. Очень ждать…

***

Не оглядываться было невозможно. Тем паче к приорату приходилось подниматься по длинной вьющейся лестнице, и взгляд то и дело возвращался то к разлившемуся по небу пламени, то на спешащих прочь от северной стены людей. Не все правда, искали укрытья: часть наших воинов напротив, оставило шатры и казармы. Паладины Ордена уже стояли широким кольцом вокруг властной фигуры господина Рихтера, но что там происходило – невозможно было рассмотреть. Только громом слышался хор голосов, восклицающих “Амен! Амен!”. Воздух звенел от мороза, заставляя меня дрожать от ужаса и благоговения, а небесный огонь – яростно разбиваться потоками об укрывшую форт незримую сферу. Его Превосходительство, похоже, действительно знал, что нужно делать. Оставалось только довериться ему.

Под защитой стен мы оказались в числе первых, однако буквально следом за нами под своды храма ворвались и другие люди, испуганные, не знающие куда бежать, и с каждой минутой число их росло и росло, угрожая перерасти в опасную давку.

Десятник по имени Вилл первым сообразил, что сейчас сюда нахлынет паникующая толпа, и ни о какой безопасности для нас речи уже не пойдёт. Зал был велик, да, но вряд ли настолько, чтоб вместить всех желающих.

– Сюда! – он призывно махнул рукой, указывая на боковую галерею, в которой, насколько я помнила, таилась неприметная дверь. За ней был проход, ведущий в жилую часть приората. Коридоры с кельями были высечены прямо в скале, и, кажется, вполне могли бы защитить от огня, так что я уже успела вздохнуть с облегчением. Однако дверь оказалась не просто заперта: перед ней стоял отец Патрик Ли, возложивший руки на косяки и нараспев бормочащий молитву защиты.

Запечатывал вход.

Дохнуло холодом. Всевладыка внимал ему.

– Но почему?...

Отец Ли вздрогнул, словно возвращаясь в здесь и сейчас, и перевёл на нас спокойный, немного снисходительный взгляд.

– Сестра Морено, вы очень вовремя. Господь наш и Император ожидает ваших молитв.

Дальнейшее вновь стало напоминать дурной сон.

Людей всё прибывало и прибывало, но наши братья и отраженные им в помощь паладины ловко управлялись с хаосом, растаскивая вновь прибывших по залу, веля опускаться на колени и повторять слова мессы. Кто-то из здешних монахов уже громко зачитывал у стеллы за алтарём прошение даровать свет заблудшим во тьме, и та в ответ вспыхнула белым, будто только этого и ждала. Вспышка эта на миг ослепила двух братьев, ведущих к алтарю слепо озирающигося отца Августа.

Я тоже зажмурилась, так же как и все, стоя на коленях в отведённом мне месте, и подумала, что всё это какой-то кошмар. Братья взвинчены. Монахи в панике. Стелла должна разгораться медленно, божественное присутствие – проявлятся постепенно, а не слепить! Всё шло не так, а ведь сейчас как никогда важно было провести все ритуалы правильно. Иначе как Всевладыка сможет услышать нас и помочь?...

– Милосердный Господь наш и Император, истинный Бог над людьми! – задребезжал стоящий у алтаря старик. – Я, верный раб твой, Август Эфлендский, по милости твоей приор форта Ван Лайке, зову тебя обратить взор твой ко мне и принять в руки свои жизни обреченных тобою. Явись силою своей и могуществом в стенах сей цитадели, укрой её от ужасов внешних и дай верным твоим сокрушить прислужников Тьмы Изначальной, призванных рабам твоим на погибель.

На алтаре перед старцем поставили поднос с освящёнными хлебом и вином, плотью и кровью, традиционно приносимых в символическую жертву. Отец Силье мягко перехватил слепого приора за руку, и помог ему нащупать и то и другое.

– Прими их и спаси тысячи! – собрав остатки сил, старик возвысил голос и преломил жертвенный хлеб. – Души их передаю в руки Твои. Тела – тлен, восставший из праха и прахом по воле твоей да обратится! А кровь и жизнь их пусть станут силой Твоей!

Силье услужливо вложил в руки отца Августа чашу с вином, и тот, дрожащими от ветхости руками, излил её содержимое на алтарь.

Меня пробрало дрожью. Эта чертовски неправильная месса показалась мне вдруг странной данью древним традициям, когда в жертву забытым ныне богам приносили скот или даже людей, веруя, что только такой ценой можно задобрить их и призвать себе в помощь их силы. Уже восьмое столетие идёт с тех пор, как Всевладыка положил этому конец. Он же требовал в жертву только веру и верность.

Только вот в этот миг по полу прокатилась дрожь, и багровое вино, стекающее с мраморной плиты, было как никогда похоже на настоящую кровь.

– Прими эту жертву из рук служителей твоих, чтобы оградить верных от Тьмы и защитить земли Твои от края и до края, – с надрывом стонал старый приор, так, словно каждое слово могло стать его последним. – И да будет так. Амен!..

– Амен! – громко воскликнул Силье, призывая собравшихся вторить ему.

– Амен! – откликнулась зала. – Амен! Амен!..

Пол содрогнулся ещё раз, но для неведомого врага было уже поздно. Я чувствовала, как что-то переменилось.

Высвободилось. Вырвалось на волю.

Господь и Император услышал. Священная стелла за спиной у старика разгоралась всё ярче и ярче, почти ослепительно, наполняя залу божественным сиянием. Волна холода пробежала по телу, за ней ещё одна, и ещё и ещё, изгоняя страхи, сомнения, мысли. В ушах звенело, заглушая любые звуки. Свет заполнил собою всё, полностью, растворив очертания колонн, силуэты людей. Он объял нас, укрыл, оградил от происходящего вовне, и устремился дальше, за пределы храма - вершить и защищать.

Я почувствовала, как легко стало дышать. Как расслабилось всё внутри, словно камень упал с души. Нос и щёки покалывало, как на сильном морозе, но это было желанно и радостно.

Мы спасены. И с Роландом всё будет в порядке, я верила в это сейчас, ни на мгновение не сомневаясь.

– Изабель, – вдруг произнёс некий Голос.

Или мне показалось?

Или это в моей голове?

Я дерзнула открыть глаза. Вопреки ожиданиям, божественный свет не слепил меня сейчас, хотя и сиял теперь ярче тысячи солнц. Казалось, я стою на коленях одна, посреди бесконечной белой пустоты перед самим Истоком, который заговорил со мной.

– Мой Господь… – прошептала я, не в силах ни пошевелиться, не отвести взгляда.

– Моя верная Изабель. Чистое сердце. Мудрые помыслы. Отвага и честь. Внемли: близится час, когда в руки твои будут переданы жизни врагов Моих.

– В мои, Государь?! – повторила я, задохнувшись от волнения. – Но…

– Да. В твои руки, Изабель Морено де Ривьера. И в назначенный миг помни, что от твоей верности и решимости зависит судьба Империи. А вместе с ней и целого мира. Сделай что должно, и я воздам тебе по делам твоим. И пусть душа твоя не ведает сомнений.

– Д-да, мой Господь! – вот всё, что я смогла ответить ему. – Я благодарю…

– Изабель! Изабель, эй! – громкий шёпот над ухом и настойчивое потряхивание за плечо заставили зажмуриться и прийти в себя.

Я открыла глаза. Храм снова был просто храмом, алтарь стоял на своём месте, стелла постепенно угасала, едва освещая зал. Люди всё ещё сидели на своих местах, но уже приглушенно переговаривались.

Месса закончилась. Хельга обеспокоенно трясла меня за плечо.

– Изабель, вернись к нам, пожалуйста! Кажется, пронесло.

***

И правда: пронесло.

Я вглядывалась в узкое окно в монастырской столовой и с превеликим облегчением отмечала, что не вижу ничего, кроме непроглядной тьмы и проблесков факелов где-то внизу. Никаких небесных огней и рвущих стяги порывов ветра. Над фортом воцарились ночь и тишина, нарушаемая лишь увлечёнными разговорами вполголоса, на которые решились мои сопровождающие.

Братья покуда запретили кому-либо покидать стены приората, однако великодушный Патрик Ли всё же дозволил мне перебраться вместе с сопровождающими на монастырскую кухню, чтоб не страдать в общей толчее.

Никого из монахов тут сейчас не было, все отправились помогать успокаивать взволнованный люд. Большая печь понемногу остывала, но стены до сих пор хранили запахи закваски и свежеиспеченного хлеба. Единственным источником света служила сейчас масляная лампа, играющая золотистыми отблесками на потемневшей от времени поверхности стола, делая обстановку обманчиво уютной. Добавляли этого ощущения и мои тесно сидящие вокруг охранники, больше похожие сейчас на старых, улучшивших минуту на отдых друзей. Но если Хельга, не на секунду не выпускающая руки своего менестреля, будто бы сразу стала своей, то мне не было ни места в их обществе, ни покоя.

Роланд всё ещё не вернулся. Это давило, заставляло беспокойно слоняться вдоль стен, снова и снова с надеждой вслушиваться в шаги в коридоре и снаружи. Но нет, каждый раз – мимо, заставляя сердце сжиматься от тоски.

О нет, я уже узнавала это чувство! Оно было больше, чем тревога за товарища. Тревога за близкого. Тревога такой силы, будто случись с ним чего, мой мир разрушится безвозвратно.

Столько лет! Столько слёз! Столько зла и попыток вырвать это предательское чувство с корнем! Одна встреча, и всё напрасно. Дурацкая неистребимая девичья глупость…

Десятник Вилл пару раз предложил мне присесть и успокоиться, но, так ничего и не добившись, оставил эту затею. Сам он и его подчинённые, все как один, с мальчишеским восторгом внимали рассказу моей отчаянной подруги:

– Тут спасибо Изабель надо сказать, – Хельга бросила в мою сторону полный благодарности взгляд, невольно вызывая ответную улыбку. – Это она меня приютила после побега в Столицу, по старой дружбе. И это она прониклась всей этой историей настолько, что обратилась за помощью к госпоже де Бланже. Ну а Берта и вовсе настоящее чудо! Я раньше думала, что таким как она нет дела до нас, простых смертных. Ан нет! Она даже не дослушала мою просьбу тогда, сразу сказала, что посторонних в этот поход не берут, но есть одна лазейка: к прислуге уважаемой госпожи ни у кого не возникнет ни единого вопроса! Так что пришлось просто немного потерпеть.

– Ты с ума сошла, – Зак стоял за её спиной безмолвным стражем, опустив руки на её плечи. В его голосе укор сладко смешивался с бесконечной нежностью. – Зима. Холод. Путь через полстраны, да ещё и в компании целого войска! И куда? В эту всеми забытую дыру, полную солдатни и каторжников…

Хельга слегка запрокинула голову, чтобы встретится с возлюбленным взглядом, и с вызовом улыбнулась.

– Я сошла бы с ума намного быстрее, если бы и дальше ждала непонятно чего дома в неведении.

– А твой отец, выходит, не знает.

– Знать не хочу, что там знает и думает отец! У него есть Клара с Мартиной, пусть их выдаёт замуж за торговых партнёров, раз ему так надо!

– И теперь мы оба здесь. В форте, который невозможно покинуть.

– Чушь это всё, – фыркнула Хельга, но голос её зазвучал скорее зло, чем уверенно. – Придумаем что-нибудь. Обязательно. Ты же ведь правду писал в том письме, что попал сюда без вины, по воле случая?

– Правду, – вместо Зака ответил один из его товарищей, бритый налысо солдат с тёмными глазами. Он ухмылялся, невесело и криво, и зачем-то время от времени поглядывал в мою сторону. Не по себе мне от него было: из собравшихся он больше всех походил на бандита с большой дороги. – Только видите ли, сударыня, дело ваше осложняется тем, что ваш возлюбленный имел неосторожность считать себя другом не того человека. Двух, если точнее. С одним его арестовали за компанию, но вот из-за второго нам всем отсюда ходу нет. Во всяком случае, пока мы не преподнесем господину Харди его голову на серебрянном блюде.

Закари ничего не добавил к этому, только крепче сжал хельгины плечи.

Я заинтересовалась и повернулась к столу.

– Вы знали Финча? О нём же, я так понимаю, речь?

– Знали, – мрачно ответил десятник Вилл. Слова его горчили. – И знали, не буду лукавить, как хорошего парня, пусть и немного бедового. Но что он такое теперь – понятия не имеем.

– Но за помощь в его устранении нам всем обещают амнистию, – подал голос молчавший доселе высокий и статный парень с благородными чертами лица и приметным луком за спиной. – Господин Харди обещал уладить эти вопросы как только дело будет сделано.

– Но он не уточнил когда, – с насмешкой ответил пятый их товарищ, прикладываясь к фляжке из грубой кожи с простеньким грубым орнаментом на ней. Этот, в отличии от прочих, выглядел расслабленным, будто не беспокоили его ни принудительная служба, ни этот странный разговор. Русые волосы растрёпаны, взгляд – не то мечтательный, не то просто пьяный; даже гербовая котта Легиона смотрелась на нём как-то неправильно, неестественно. С тем же успехом можно было одеть в такую огородное пугало. – А господин Харди – очень “себе на уме” господин, скажу я вам! Совесть у него, конечно, имеется, этого не отнять, да и любит он, чтоб всё по справедливости было. Но вот сколькое он на алтарь той справедливости положить готов – это один вопрос, а что там за справедливость у него такая – другой…

Статный лучник предупредительно тряхнул болтилвого товарища за плечо, наклонился и что-то кратко шепнул. “Заткнись, дурень!” судя по всему. Тот на удивление быстро послушался.

Десятник Вилл виновато покосился на меня и устало подпёр голову рукой, словно она вдруг стала для него непосильно тяжёлой.

– Не обращайте на него внимание, госпожа Морено, – сконфуженно попросил он, бросая на подчинённого мрачный, предупредительный взгляд. – Грунд у нас немного “не в себе”.

Ага. Или, если точнее: немного “навеселе”. Когда успел только?..

– Да, мы знали Финча, – заговорил Зак, и я готова была поклясться, что хельгин вновь обретённый возлюбленный решил отвлечь моё опасное внимание на себя. Авось я проникнусь и не расскажу Роланду, что этот самый Грунд о нем думает. – Плыли вместе из Хартленда в Креймор на грузовой барже, сдружились в процессе. Это обычное дело, если делишь с кем-то тяготы пути. Он назвал нам настоящее имя и рассказал про участь покойной миссис Финч. Что они пополнение ждали, а её как ведьму сожгли...

Убаюканная его объятиями Хельга встрепенулась и с ужасом посмотрела сначала на менестреля, потом – на меня, требуя объяснений.

А я только со вздохом развела руками. Оправданий не находилось. Храм совершил ошибку, а стыдно за это мне.

– Но никакого огня он не заклинал, – продолжил Зак. – Иначе как пить дать, что-то этакое случилось бы намного раньше. В Крейморе, или когда на нас бандиты на реке напали. Вот клянусь вам, госпожа Морено: ничто не предвещало беды. На вид он парень как парень, а на южанина так и вовсе не походил никак. Они ведь все смуглые и носатые, и слова ещё растягивают напевно, а Баи на вид – обычный наш, может из Дунрога или Адалонии, но никак не из пустынь!

– Да нет, всё правильно, – вздохнула я. В самом деле, откуда бы им? Вряд-ли кто-то из собравшихся изучал геральдику с генеалогией дворянских родов. – Он и не мог быть похож на кочевников или торговцев специями. Архимаги за свои полтора тысячелетия на ком только не женились. Небось, всей династией уже и сами понять не могли, южане они, северяне, имперцы или демоны разберут кто ещё.

– Так он и не только внешне не походил, – Зак пожал плечами. – Простой парень, и хотел простых вещей. Ну не был он похож на врага Империи, не похож! На край я подумал бы что бастард он чей-нибудь, больно много в нём было гордости. Но и только!

– Зак, человек, которого мы знали – мёртв, – жёстко ответил Вилл. – Он был при смерти ещё полгода назад, когда мы видели его в последний раз. Зато огонь его, как видишь, вернулся. И я спрашиваю: ты уверен что там, на Пустоши, всё ещё тот, которого мы некогда знали?

– А ты уверен, что это действительно больше не он? – вопросил менестрель.

Похожий на бандита солдат вздохнул так тяжело и шумно, будто на его плечах покоилась целая скала. Он в неком немом возмущении взмахнул руками в воздухе, будто собирался выпалить целую бранную тираду, но почему-то смолчал. Только бессильно уронил голову на стол и обхватил её руками. Рукава куртки приподнялись, обнажая пару плотно обхватывающих его запястья серебряных браслетов, в которых я с удивлением узнала наши, храмовые. Причём такие, которые Орден Длани использовал в катакомбах, для контроля над особенно опасными арестантами.

Ого! Интересно, за что и для чего они? Надо будет не забыть спросить у Роланда. Он должен знать.

– Нет, я ни в чём не уверен, – отвечал между тем десятник. – Именно потому что я помню, с чем он сюда пришёл. Он искал силы и мести. Того, кто даст ему возможность её свершить. И вот, он нашёл. Знаешь, люди порой резко меняются к худшему просто получив богатство и влияние. А во что превратится обычный человек, научившийся по своей прихоти крошить камни в песок и вызывать огонь с небес? Да ещё и если этот человек озлоблен на кого-то.

– Мы не знаем, – настойчиво сказал Зак.

– Вот именно. Мы не знаем, – в тон ему повторил Вилл. – Но рано или поздно придётся выбирать.

– Амнистия в обмен на предательство, – задумчиво протянул Грунд, рассеянно изучая роспись на потолке. – Да, не завидую я вам троим!

Парень с луком за спиной этого болтуна снова предупредительно ткнул его в бок, и тот замолк.

– А знаешь, Вилл, ты был прав насчет службы в Легионе, – будто бы ни с того ни с сего вдруг сказал бритый бандит, откидываясь на спинку стула. Демонстративно, как мне показалось. – Не так уж тут и плохо. Еда, крыша над головой, и лазарет всегда к твоим услугам, и даже жалование есть... И совесть в кои-то веки чистая. Я вот всерьез подумываю остаться здесь. А вы?

Вилл недовольно скрипнул зубами и с плохо скрываемым сарказмом бросил:

– Я не знаю, про что такое чудовищное тебе приказали молчать, но, сдаётся мне, если толку им от тебя не будет, то никакой господин Харди тебя не спасёт.

Тяжёлая входная дверь скрипнула, прервав разговор на полуслове. Живой, но уставший Роланд, лёгок на помине, переступил через порог и окинул собравшихся беглым взглядом. На мне он остановился и коротко, с облегчением кивнул - мол, вижу что ты здесь, всё хорошо.

Я успела сделать несколько торопливых шагов ему навстречу, прежде чем одёрнула себя и заставила остановиться. Уместно ли будет кидаться ему на шею от радости и облегчения, или хватит на сегодня объятий? Слишком много слабости я проявила за сегодня при нём. Да и лишние глаза нам ну совершенно ни к чему. Мало ли? Да и в целом, стоило бы попытаться вернуть себе чувство собственного достоинства.

Что бы там ни было, мы теперь не настолько близки.

А жаль…

– Всё. Мы в безопасности, – сообщил Роланд повскакивавшим с мест солдатам. – Его Превосходительство одержал победу. Теперь форт под надёжной защитой.

За столом послышался общий вздох облегчения.

– Можно возвращаться в казармы, сэр? – по-военному чётко спросил Вилл.

– Вольно, – устало махнул рукой Харди. – Отсыпайтесь, завтра тяжёлый день. Госпожу Морено я провожу до замка сам.

– Хельга? – встрепенулась я, оглядываясь на подругу. Та тяжело вздохнула и тоже поднялась со скамьи, посильнее сжав на прощанье ладонь возлюбленного. По глазам было видно, каких нечеловеческих сил ей стоит оставить его сейчас.

– Сможете увидеться завтра, – сказал Роланд. Он, вне всяких сомнений, уже без труда разгадал нехитрый секрет служанки и менестреля, и какие-либо вопросы посчитал лишними. – А когда всё наладиться – посмотрим, что можно для вас сделать.

***

Небо снова было непроглядно-чёрным, как ему и полагалось. Похолодало. Нос и щёки покалывал ощутимый мороз, а воздух, казалось, замер без движения, как в полный штиль.

В форте царила непривычная тьма. Ещё вчера в этот же час священные стеллы озаряли белым светом всё по периметру, сейчас же – источали бледное мерцание, которого едва хватало на то, чтоб очертить их собственный контур, если мне вообще не мерещилось это. Однако повсюду зажигались факелы. Они висели на стенах, как маяки, освещая потерявшимся людям путь к казармам и баракам, они плыли по дорожкам вдоль зданий, и они же ровным рядом очерчивали край северной стены. С высоты нависшего над фортом приората хорошо была видна пугающая пустота по ту сторону бойниц, словно бы мир и в самом деле заканчивался здесь, а дальше и впрямь ничего и не существовало.

– Милосердный Владыка мой и Император! Вот я, узри моё служение, – прошептала я, привычно складывая руки лодочкой. – Прошу милости твоей, даруй мне свет... Запястье так больно кольнуло холодом, что я вскрикнула. Вспыхнувший в ладонях светлячок моргнул несколько раз, словно в конвульсиях, и тут же погас.

– Не сработает. Я уже пробовал, – произнёс Роланд, поднимая один из лежащих у амбара факелов, принесённых братьями, и тут же поджигая его от висящего у портала в храм.

– Почему? – спросила я, изо всех сил стараясь скрыть охвативший меня страх. Как это вообще возможно, чтобы божественная сила из самого Истока взяла, да и не откликнулась на зов?

– Не буду врать, понятия не имею, – ответил Роланд, уже двинувшись к выходу с подворья и ведущей вниз лестнице. – Возможно, внимание Владыки приковано сейчас к защитному покрову, который возвёл господин Рихтер. Не тревожься. Уверен, вскоре всё станет на круги своя.

Я рассеянно пожала плечами и поспешила за ним. Мне на самом деле совершенно не хотелось знать, почему это вдруг мой Бог и Господин отказал мне в такой малости, как крошечная искра света. И обсуждать это тоже не хотелось. Хотелось только, чтоб всё вернулось как было и забылось как страшный сон.

Непривычно серьёзная Хельга молча шла со мной рядом. Я понимающе взяла её под руку и попыталась поймать взгляд, подруга только мотнула головой, даже не улыбнувшись. В неровном свете факела не разобрать было, плачет она, или нет?

О чём я говорю? Конечно, нет, снова нет! Поджимает губы, держится. Зря, ей бы надо. Ладно уж, не при свидетелях же опять заводить этот бесконечный разговор? Это уж точно будет лишнее.

– Эй. Спасибо тебе за помощь. И за охрану тоже, – с неловкостью начала я, вновь обращаясь к идущему впереди Роланду.

Тот устало махнул рукой.

– Не стоит. Это практически мои люди. Они помогают делу, я помогаю им. К слову, если вдруг чего понадобиться – можешь смело к ним обращаться. Они точно не обидят. Разве что Грунд наплетёт чего-нибудь по пьяни.

Хельга, кажется, всё-таки улыбнулась. Я положила руку ей на локоть, давая знать, что я рядом и всё будет хорошо. А вслух спросила:

– А кто они вообще такие? Менестрель, бандит, полоумный пьяница… там только десятник и тот, с луком, более-менее похожи на обычных солдат.

– Так и есть, – мой бывший возлюбленный усмехнулся чему-то. – Они не совсем солдаты. Они – ловушка, на которую вся надежда. Если сработает – отделаемся малой кровью, а может и без крови вовсе.

Теперь настал черёд Хельги сжимать мою ладонь в немом ужасе.

– Ловушка?! – переспросила она.

– Можете не беспокоиться об этом, госпожа Керн, – устало бросил Роланд. Не ожидавшая такой осведомлённости Хельга едва не поставила ногу мимо ступеньки. – Закари и его товарищи – единственные в форте, кому Финч вряд ли причинит вред сознательно. Зато они почти наверняка могут помочь его выманить. Только одна просьба к вам обеим будет. Важная.

Он остановился и обернулся к нам, словно оценивая степень нашего понимания серьёзности обстоятельств. Мы обе уловили этот неприятный намёк, коротко переглянулись, осуждая, и с готовностью уставились на него.

– Лучше не упоминайте этих ребят ни в каких разговорах без крайней необходимости. Особенно – при братьях и господине Рихтере. Всё необходимое для дела я доложу им сам.

– Хорошо, – Хельга решительно кивнула. Но “хорошо” в этом вопросе здесь было только ей.

– А если спросят прямо? – не нравилось мне это, ровно как и усложнять себе жизнь всеми этими странными тайнами. Он же не думает, что я стану лгать?

– Тогда по обстоятельствам. Сама не подставляйся. Но если вдруг придётся, то после обязательно предупреди меня, – сказал Роланд, вновь двинувшись по ступеням вниз. – И нет, ничего незаконного я делать не собираюсь. Просто я, как-никак, задолжал ребятам за помощь, а наши отцы-патриархи, как я успел заметить, довольно скоры на расправу. Не хочу, чтоб того же Грунда обезглавили за неумение держать язык за зубами. Он сам так вообще не заключённый и не легионер. Это я его сюда привёл, и потом должен буду отсюда вытащить.

Я криво усмехнулась.

– О! То есть, наконец, “мы в ответе за тех кого используем”, да?

Голос Роланда стал ощутимо жёстче и холодней.

– Да, в ответе, – процедил он. – И всегда был. В отличии от Ордена Длани, куда ты так стремишься попасть.

И замолк.

Вот значит как! В юности, помниться, едва ли не хвастал тем, как запросто может любого заставить играть по своим правилам, а теперь, значит, это его задевает? Несмотря на недобрый тон, на душе у меня потеплело, будто я только боем разведала нечто драгоценное.

Всё-таки он и правда изменился. И этот новый, возмужавший и более человечный Роланд Харди нравился мне куда больше, чем его предшественник.

Интересно, что выпало на твою долю за это время? Какие события заставили тебя возмужать? Расскажешь ли ты мне об этом если я попрошу?..

Так в тревожной тишине мы и прошагали до самого замка. Мне было зябко и тошно. От мистического холода, дыхания Порядка, физически ощутимого божественного присутствия нашего Господа и Государя, не спасали сейчас ни мантия, ни накидка, а воцарившееся между нами молчание крутило нутро отвратным ощущением нерешенного и недосказанного. Зря я, наверное, позволила себе последнюю колкость, но она того стоила.

На плацу между самим замком и стеной, откуда Роланд отослал меня пару часов назад, собралась, кажется, треть пришедшего с нами воинства. Что сейчас происходило там было не разобрать, да и не хотелось особо: господин Рихтер одержал верх над врагом, и этого достаточно. Я впервые так малодушно радовалась своей незначительной роли в происходящем: ноша более ранговых братьев сейчас казалась мне непосильной.

…но Владыка сказал мне в откровении своем, что судьба врагов окажется в моих руках!

Откровение. Мне было явлено самое настоящее откровение! Это не сон и не морок: Господь наш и Император явился мне во время мессы и изрёк слова пророчества! Но если ещё с утра я воодушевилась бы этой мыслью, сейчас же – ощущала лишь сковывающий душу страх. Не хочу этого! Не хочу я держать в своих руках судьбу мира и Империи! Я даже с собственными слабостями совладать не могу.

Но если сбудется это, что тогда?

Положить жизни врагов к ногам господина Рихтера, карающей длани Императора на земле, конечно же! Это ведь и есть то, что я и так должна сделать, верно? Верно. Надеюсь, у меня будет такая возможность. Ибо если выйдет – это ли не шанс показать чего я стою? Ведь ради этого всё. И не только моё имя, но и честь отца Вильяма и матушки Алессии стоят на кону! Так что нужно быть храброй, и как только Владыка дарует мне шанс – не упустить его.

В замке царствовало абсолютное безмолвие. Слуги и большинство караульных ещё не вернулись, и, если бы не единственный оставленный здесь догорающий факел, впору было бы принять это место за заброшенное. Как причудливо всё поменялось! Те же коридоры, те же стены, те же ступени на верхние этажи, и при этом уже не те. Иллюзорные. Утратившие видимую надёжность. Если снова дрогнет земля или воздух наполнится огнём, спасёт ли нас обычный камень?..

Всё ещё мрачно молчавший Роланд размышлял о чём-то своём, а у меня кошки на душе скребли. Надо было как-то собраться с духом и попросить прощения за колкость. Меньше всего мне хотелось терять эту вновь обретённую близость, такую желанную и тёплую. Как же я скучала по нему, чёрт подери! Как же мне его не хватало! Наладить отношения теперь и стать добрыми друзьями было сродни подарку свыше, а я так бездумно распоряжаюсь им, рискуя всё испортить. Надо будет попросить Хельгу подождать меня чуть, и всё-таки поговорить. Больше никаких недосказанностей, мы ведь больше не малолетние ученики! И уж если даже сам Роланд Харди пришёл с примирением первый, то уж я-то…

Роланд вдруг остановился на лестничном пролёте между вторым и третьим этажами, и прислушался. Мы с Хельгой последовали его примеру. Сверху спорили два голоса, мужской и женский. Слов было не разобрать, но тона были явно повышенные. Берта?..

Кажется, мы рискуем быть не очень уместны со своим вторжением.

Мой бывший возлюбленный тоже это понял, со вздохом водружая факел на ближайший держатель.

– Изабель, можно личную просьбу? – спросил он, поворачиваясь к нам.

– Я вся внимание! – с готовностью ответила я, выпуская руку подруги. Хельга вежливо отступила на полшага. Мой бывший возлюбленный чуть сдвинул ворот рубахи, потянув за шнурок круглый, напоминающий солнце медальон и с лёгким щелчком извлёк из него некую часть, видимо, разомкнув какой-то скрытый зажим. С едва слышным шуршанием развернулась спрятанная до этого тонкая цепочка, которая уже в следующий миг оказалась на моей шее.

– Это зачем? – вконец растерялась я.

– Это для моего спокойствия, – терпеливо пояснил Роланд, как-то подозрительно нервно покосившись на оживившуюся Хельгу, с превеликим любопытством наблюдающую за его действиями. – Не снимай его до самого отъезда, хорошо? Ни в купальне, не перед сном.

Затейливый полумесяц с простеньким орнаментом и вязью непонятных символов блеснул в свете факела.

– Серебро, – с сомнением протянула я. – Потемнеет. Будет жаль.

– Переживу, – ответил Роланд. – А на его качества это не повлияет.

– Хорошо. Как скажешь. Не буду снимать, – я послушно спрятала амулет за вырезом нижнего платья. Всё-таки и впрямь не при Хельге же! Она, благо, не разбирается в этих тонкостях, да и не надо бы ей. Но незаданный вопрос не нуждался в ответе. В верности Роланда нашему общему делу не могло быть сомнений, однако кое-кто, судя по всему, по-прежнему не гнушался использовать силу врага против него самого.

Голос Берты наверху неразборчиво и резко обозначил кульминацию ссоры, а затем послышались громкие, удаляющиеся прочь шаги. Кажется, уже можно подниматься к себе, не рискуя стать свидетелями сцены.

– Вот и славно, – с облегчением ответил Роланд, имея в виду не то моё согласие, не то затишье наверху. – Тогда доброй ночи.

И, не дожидаясь когда я отвечу, развернулся, кивнул на прощанье Хельге и зашагал по лестнице вниз, на второй этаж. Как-то слишком поспешно, как мне показалось, оставляя меня в приятном недоумении.

Зато Хельга мигом вернула себе способность заговорчески улыбаться.

– Вот это да! – шепнула она, легонько пихнув меня локтем. – Да он не только красавец, но и благородный какой! Ещё и аристократ, небось?

– Джентри, – зачем-то поправила я, чувствуя, что Роланд прав: самое время ложиться спать. Этот день был слишком богат на события и впечатления.

– Ты смотри, если в следующий раз он предложит тебе вместо подвески кольцо…

– Да ну тебя! – я вернула ей тычок в бок. Хельга была готова и увернулась. Почему-то от этой возни стало легко на душе, хотя мы, ей-ей, были сейчас точно две малолетние послушницы. – Так что, идём? Вроде всё стихло.

В богато украшенном коридоре третьего этажа по прежнему царил этот дивный, иномирский покой из ковров и шпалер, словно и не случилось ничего. Даже охраны здесь сейчас не стояло.

Нарушали его только слившиеся в страстном поцелуе Берта и комендант де Лузиньян. Мне вмиг сделалось неловко, хотя эти двое вряд ли вообще заметили наше появление. Не отрываясь от явно очень настойчивого кавалера, Берта отступила на пару шагов к стене, увлекая Ги за собой, и на ощупь попыталась открыть дверь собственных покоев. Где-то с третьей, крайне нетерпеливой попытки, ей это удалось, и они оба скрылись от посторонних глаз в её комнате.

– Что ж! Во всяком случае можно дружно порадоваться за нашу госпожу! – философски пожала плечами Хельга. Тот неудобный момент, что её собственная постель в тех самых покоях теперь стала для неё недосягаемой, она не высказала вслух, но я поняла и так.

– Тогда пойдём ко мне, – печально пригласила я. – Что ни говори, а вместе праздновать одиночество всё-таки веселей.

Глава 6

Снова снился самум. На сей раз он настиг меня, бредущей через фермерские угодья неподалеку от Столицы. Я шла через летние, залитые солнцем поля, поросшие цветами и травами, ни о чём не думая, наслаждаясь. А потом услышала как кто-то зовёт меня по имени, обернулась на голос, и увидела, что за моей спиной нет ничего, кроме непроглядной тьмы, ветра и рассекающего кожу песка. Стоило мне обнаружить бурю, как она, словно только этого и ждавшая, вбирала в себя мир вокруг, иссекая его на мириады осколков влекомыми ею крошечными крупицами кварца, истирая в прах и унося за собой. И меня – следом.

Я вздрагивала и просыпалась множество раз. Грудь сдавливало спазмом, будто от надрывных рыданий всю ночь напролёт. И всякий раз я первым делом прислушивалась к лежащей рядом Хельге: не разбудила ли? Кровать была довольно широкая, мы вполне уместились на ней вдвоём, но были достаточно близко, чтобы потревожить друг друга неосторожным движением или вдохом.

Подруга спала. Во всяком случае я очень надеялась на это, ибо спала она спиной ко мне и её тихого дыхания почти не было слышно. Слишком напряжённо для спящей.

А я ещё некоторое время лежала, комкая край одеяла. Это всего лишь сон. Просто сон. Он ничего не значит.

Но стоило сомкнуть глаза, как самум возвращался, снова и снова. Лишь под утро картина сменилась: мне привиделось, что я проснулась и встала. Потёрла лицо руками и на ощупь двинулась к тазу с ледяной водой на столике в углу собственной комнаты, вроде моей, а вроде и нет. Сполоснула лицо, веля себе просыпаться. Вода обожгла, мысли прояснились. Кожа под ладонями покалывала растущей щетиной. Надо, надо найти время побриться! Только кто ж его даст? Утро пробьют с минуты на минуту, а мне ещё нужно успеть…

Звон колокола разнёсся над ущельем, и видение оборвалось. Время отдыха закончилось.

За окном первая рассветная серость стала подсвечивать низко нависшие облака. Идти не хотелось, но было необходимо. Я – часть Серого Братства, пусть пока всего лишь на правах младшего следователя. И моё место – подле остальных.

Хельга привычно помогла мне одеться. Призналась, что сейчас эти вынужденные обязанности её успокаивают, и я, скрепя сердце, оставила при себе привычное ворчание о том, что всё могу сама.

– Изабель, а этот твой господин Харди… он и впрямь может помочь? – спросила она напряженно, возясь за моей спиной со шнуровкой корсажа.

– Насколько я его знаю, он сделает всё что в его силах, – ответила я, поймав себя на терпкой смеси из нежности и гордости, разливающейся в груди. – А если почему-то не получится – будет действовать сверх сил. Справедливость – его идеал. Ради неё он выбрал когда-то эту службу, и от своих принципов не отступится. Раз обещал помочь – значит, поможет.

Хельга аккуратно потянула за очередной шнурок, так что тяжёлая ткань платья плотно стянула грудь.

– Что именно требуется от Зака?

Неприятно ёкнуло внутри. Вопроса этого следовало ждать. Хельга имела право на него. Я сама задала бы его, окажись я на её месте. Но ответа у меня не было.

– Ещё не знаю. Но узнаю!

Хотя была почти уверена в том, что нам обеим лучше в это не лезть.

***

Снаружи ощущался мороз. Редкие снежинки опускались с неба на грубо сбитые доски старого эшафота. Весь цвет Братства уже собрался тут, подле импровизированной сцены, на которой отец Грегор собирался разыгрывать старое как мир представление.

Смотреть на это не хотелось, но положение обязывало. Есть вещи, с которыми волей-неволей приходится мириться, особенно если ты решила податься из овец в пастыри. А пастырь свою отару не только пасёт на цветочных лугах. Он ведь и волков гоняет, и шерсть стрижёт, и больных со слабыми добивать должен, чтоб остальное стадо оставалось здоровым.

В радость ли это пастырю? Сомневаюсь. Но кто-то должен делать чёрную работу и принимать тяжёлые решения. Кто-то, кто на голову выше и дальновиднее. Тот, кто знает, куда и для чего ведёт овец.

Мы должны. Я должна. Это тот путь, на который я ступила сама и я пройду его достойно.

Эта казнь – не первая, не последняя. И довольно милосердная: через повешение. Стоило бы быть благодарными. Огонь – долго и мучительно, да и многовато чести тратить драгоценное топливо на всех подряд. Ставлю на то, что когда дело дойдёт до чего-то серьёзного, в ход пойдёт колесование. Отвратительно, показательно, никому неповадно. Но это – потом, когда мы найдём настоящих виновников и предателей.

При мысли об этом я вдруг зацепилась взглядом за стоящего по другую сторону помоста господина де Лузиньяна. По-военному строгое, без единой эмоции, лицо. Он молчит. И всё происходящее как бы с его осведомленности и разрешения. Но правит бал не он.

Уйма народу собралась. Наши патриархи – Гранадо, Ли, Силье, Фальконе, Уорд – подле восседающего на принесенном из замка резном кресле кардинала Рихтера, на помосте. Остальные – и мы с Бертой в их числе – рядом внизу, по правую руку, отделённые от прочих зрителей стеной из храмовых паладинов. По другую сторону “сцены” собрались бесчисленные обитатели форта. Много, очень много их; в основном легионеры, хотя виднелись и рясы обитателей приората, и лохмотья заключённых, и простая одежда баронских слуг, и даже светло-серые робы служителей лазарета во главе с супругами Нокс. Эти держались группой и выглядели взволнованно.

Виднелись в толпе и вчерашние знакомцы: десятник Вилл, хельгин менестрель и остальные их товарищи, кроме, кажется, того странного пьяницы, как там его? А вот Роланд как сквозь землю провалился, что было тревожно. Он никогда не любил смотреть на приводимый в исполнение приговор, однако обычно приходил всё равно. Стоял, сложив руки на груди и мрачно наблюдал за действом, не стесняясь подавать голос если видел вдруг нечто, нарушающее протокол. Где это он? Не случилось ли за ночь чего?...

Жёсткий и громкий, как удар молота, голос капеллана разнёсся над собравшейся толпой, заставив гомон затихнуть.

– Волею Господа нашего и Императора, и с высочайшего дозволения Его Превосходительства, я, Пабло Мануэль Хосе Гранадо де Гарсия, каппелан Ордена Длани, оглашаю приговор осуждённым еретикам и изменникам!

Ясно. Значит, на сей раз обвинителем будет Гранадо. Высокий, горделивый, лицо словно высеченное из камня, этот вечно осуждающий взгляд сверху вниз. Родом из Адалонии, как и мои родители, но, в отличии от них, принадлежащий к миру знатных господ. Отец Гранадо внушает и трепет и страх. Его роль, как сейчас, так, впрочем, и всегда – карающая рука. Тот, кого все бояться. Господин Рихтер дальновидно уступил ему эту честь, оставляя себе самому положение высшего судьи и возможность по необходимости как карать, так и миловать.

По правую же руку от отца Грегора стоял брат Патрик Ли, до поры хранящий молчание. Его обычно благодушное широкое лицо было непривычно серьёзно, и даже извечная располагающая улыбка не пряталась в кучерявой бороде: не тот был момент. Однако всем посвящённым в таинство спектакля как божий день было ясно, кто будет выступать как защитник, когда это потребуется.

– Сколько лет, а на сцене всё те же, – доверительно поделилась Берта мне на ухо.

Я согласно кивнула. Отец Патрик располагает к себе, ему всегда хочется верить. Всего пара нужных слов, и вот, все в форте увидят человека милосердного, с которым хочется иметь дело. Которому можно доверительно поведать то, что иным поостережешься. Особенно господину Рихтеру или отцу Гранадо. Наверняка среди смертников припасён человек, которого Ли сейчас помилует у всех на глазах, без труда заполучая всенародную любовь. Идеальный расчет! Знали бы люди, в какую изощренную игру с ними играют… но что поделать? Иначе никак.

Первую пятёрку висильников вывели на помост.

– По обвинению в измене и содействии врагу к смерти приговариваются: Аарон из Ойстершира.

Высокого, жилистого и грязного мужчину со спутанными светлыми патлами толкнули к предназначенной ему петле. Он пошатнулся, но устоял.

– Жан Левье из Жэлевуа.

Какой-то каторжник. Щуплый, с панически бегающими крысиными глазками, он словно отчаянно старался высмотреть в толпе некое чудо, которое спешит ему на помощь. Но увы: верёвка уже плотно легла на его шею.

– Йозеф Кочегар.

Безумец, судя по тому как он хохочет. Смех этот не смогли унять ни требование заткнуться, ни зуботычина, которую тот получил за ослушание. Но он не сопротивлялся, нет. Только когда палач пристроил его голову в петлю, у весельчака на глазах заблестели слёзы. Вкупе со смехом они казались сейчас слезами неземного счастья.

– Джоффери Смит.

А этот был молод. Возможно даже хорошо сложен и красив, но многочисленные побои сделали своё дело. Его, едва живого, выволокли на помост и рывком поставили прямо. В тот миг когда толстый пеньковый аркан оказался у него на шее, он вдруг поднял на меня глаза и замер, позабыв сопротивляться, будто силясь понять не мерещусь ли я ему?

– Тибальд Шойц…

Я прослушала откуда был последний. Не рассмотрела, не запомнила, хотя этот, кажется, что-то кричал о том, что мы совершаем ошибку. Не стала вслушиваться в привычную уже молитву, “да простит вам Господь наш и Император, и примет мятежные души ваши у престола своего”, которую неожиданно громким и хорошо поставленным голосом зачитывал брат Ольгерт. Смит продолжал смотреть на меня так, словно безмолвно вопрошал: кто я? Почему стою в рядах его палачей? Такая молодая и красивая. Что за странная… ошибка? Насмешка? Что вообще случилось с этим чёртовым миром, если такая, как я стоит в рядах храмовников, с мужчинами наравне? Не плачет, не молит о милости, да и чувствует ли вообще что-то?

Да что ты уставился? Что ты знаешь обо мне?! Кто ты вообще такой чтоб судить меня, висельник? Стоишь под петлёй – значит есть за что. А я стою здесь – есть и у меня причина, в том числе следить, чтобы подобные тебе получали по заслугам! И я взгляда своего не отведу. Не отведу, и провались ты…

Раздался стук выбиваемых из под ног опор, пять тел резко дёрнулись вниз. Затянулись петли, послышится хруст позвонков. Исчез последний пронзительный взгляд, оставляя неприятное послевкусие незаконченного разговора.

Сбылось. Провалился.

Смиту повезло: он умер быстро. А я из-за него не нашла сил отвернуться вовремя.

– Дорогая, – тихо, но строго произнесла Берта, настойчиво подхватывая меня под локоть. – Ты уверена, что тебе стоит смотреть на это? Ты не обязана…

Я покрепче уцепилась за подставленную руку и вдохнула поглубже, с силой встряхиваясь и глотая вставший поперёк горла ком. Как хорошо и дальновидно было с моей стороны отказаться от завтрака до этого действа! Оставалось надеяться, что утренний мороз скроет бледность от бдительного взора господина Рихтера, который, словно почувствовав, метнул пренебрежительный взгляд в мою сторону.

Нет, Ваше Превосходительство. Не дождётесь вы того момента, когда я оступлюсь. Буду стоять здесь и не дрогну, пусть даже снова огонь с небес и ураган. Главное дальше - не совершать эту ошибку второй раз. Не смотреть на осуждённых, не слушать их имён. Сделать вид, что не люди они вовсе. Да и в самом деле, люди ли? Что их жалеть? Их жизнь всё равно оборвётся через минуту. Раз - и нет её. Нет больше боли и страданий. Нет страха. Нет желаний. Нет ничего. Только своеобразная свобода. Разве это не то, чего они все тут так сильно хотят?...

Как сладки и убедительны эти множество раз повторенные слова старших об обречённости и неизбежности, о щепках, летящих во время рубки леса, все эти бесконечно правильные доводы о необходимости и тяжёлом бремени, которое нам, избранным Императора, приходиться нести… Но стоит прикрыть глаза, как яркой вспышкой возникает перед ними навеки теперь угасший последний взгляд висельника Джоферри.

“Кто ты? Почему стоишь в рядах моих палачей?”

Интересно, сколько таких взглядов нужно будет стерпеть прежде, чем я перестану, наконец, что-либо чувствовать?...

– Эрис Грейс из Эйльмдэйла.

Эй, это вроде бы не мужское имя?

Я почуяла неладное, а уже в следующий миг тощую, избитую, еле стоящую на ногах помощницу Карри Нокс успели выволочь на помост. Послышался шум, крик “куда?!”, приказ “держите её!”, завязалась потасовка. Мне не нужно было оборачиваться чтобы понять, что там, в толпе, несколько солдат пытаются преградить путь одной-единственной женщине.

Однако она оказалась не так уж и одинока. И пока стражники кольцом окружили метрессу Нокс, мне никто не посмел чинить препятствий.

– Милостью Господа нашего и Императора, Ваше Превосходительство, остановите казнь! – воскликнула я, взлетая на помост.

Мой голос прозвучал звонко и твёрдо, сердце же ухнуло куда-то в пятки. Однако отступать было поздно. Каким бы образом эта девица не оказалась в числе осуждённых на смерть, этого не должно было произойти без моего ведома!

Но это произошло. Лоуренс Уорд, этот сухощавый ссутуленый стручок с ранними залысинами гадко и презрительно оскалился. Твари. Ну какие же твари! За моей спиной, и в самом деле не дав мне ни малейшего шанса!.. И теперь любое моё действие и бездействие может обернуться против меня. И не когда-то потом, а прямо здесь и сейчас!

– Очень неожиданно, сестра Морено, – на лице Патрика Ли появилась напряжённая улыбка. Кажется, я только что украла его привычную роль.

Господин Рихтер лишь небрежно приподнял бровь, изображая лёгкое раздражение.

– По какой причине? – холодно уточнил Гранадо.

О мой Господь, дай мне сил, что я делаю?! Выступила против патриархов Ордена, публично, все смотрят на меня, как меня колотит отнюдь не от холода, и при этом я должна говорить! Говорить так, чтобы звучать хоть сколько-то убедительно. И единственным моим шансом сейчас было ввязаться в их же игру.

– Я преклоняю голову перед мудростью почтенных отцов, – я сложила руки и отвесила почтительный поклон в сторону кресла. – Однако, коль скоро вы сами волею своей вверили в мои руки лазарет и судьбы его служителей, я, Изабель Морено де Ривьера, прошу прежде ознакомить меня с заключением по делу осуждённой сестры милосердия Эрис Грейс, в которое меня отчего-то не посчитали нужным посвятить.

Среди собравшихся прокатился ропот. Его Превосходительство кратко переглянулся с Ли, а после – с капелланом, словно призывая оценить мою дерзость. А дерзость была запредельная: я по сути только что публично обличила их в отступлении от собственных слов, и это слышал вес форт.

Немую сцену нарушил Уорд в два счёта преодолевший расстояние до стоящей под петлёй осуждённой и грубо ухватил её за волосы.

– Так ты ещё и из госпиталя, дрянь?!

Перепуганная девушка затрясла головой от страха, так что непонятно было, кивает она или же наоборот. Частое дыхание, кровь из разбитой губы, следы побоев и пыток. На ногах держится из последних сил. Перед тем как вести сюда, её явно с пристрастием допрашивали где-то в подвалах.

Его Превосходительство вальяжно облокотился на спинку своего трона и кивнул капеллану.

– Девица Грейс была поймана вчера вечером на территории рудников одним из надзирателей за каторжными работами при попытке высыпать неизвестное вещество в общий колодец, – произнёс Гранадо, мельком сверившись со свитком в своих руках. Его спокойный тон сам по себе словно возвышал его над суетной толпой. – При ней так же нашлось несколько склянок с неизвестным порошком светло-серого цвета, отдающим плесенью. На вопросы о назначении и происхождении порошка осуждённая отвечать отказалась, факта собственной связи с врагом не отрицала. Ввиду военного положения, совет приговаривает её к казни через повешанье.

Я растерялась на долю секунды. В этот миг всё буквально повисло на волоске: судьба девчоки, судьба мэтрессы, моя, всего здешнего лазарета! А в голове яростно пульсировала мысль: с чего бы это вдруг такую ценную подозреваемую, которая могла бы столькое поведать, вдруг столь скоропалительно решили казнить?

Шито белыми нитками!

Повернулась к толпе и столкнулась с пылающим взглядом метрессы Нокс. Та смотрела прямо на меня с немым требованием сделать что-нибудь, замерла как хищник перед прыжком, натянулась как струна, готовая в любой миг разорваться и рассечь пальцы. Совершить порывистую глупость, ту самую, ради которой девицу Грейс, видимо, на самом деле и надумали вешать. Спровоцировать кого-то подать голос.

Что ж, расчёт почти удался! А я всё испортила, и мне этого не забудут. Но свою роль теперь нужно было доиграть до конца.

– Ваше Превосходительство, во имя всего милосердия Владыки нашего, прошу вас отложить казнь этой женщины и передать расследование этого случая вашей покорной слуге, – я с поклоном обратилась напрямую к господину Рихтеру. – В этой истории видится мне слишком большое количество белых пятен, а Господь наш и Император призывает нас быть справедливыми. К тому же осуждённая является опытным лекарем. Принимая во внимание военное положение, я напоминаю, что для казни практикующего целителя любого ранга нужна обоснованная причина, подтверждённая фактами, а не домыслами, дабы избежать повторения той вопиющей халатности, каковая была допущена в деле изменника Фрейзера.

Подбирая слова, я словно балансировала на тонком канате, натянутом над самой бездной. Однако, к моему удивлению, толпа под помостом вдруг одобрительно загомонила. “Да!” – слышались одинокие возгласы. – “Да! Разбирательство!”. “Вот именно! Надо по-справедливости!” “Это же наша Эрис! Она мне перевязки делала, как же так?”

И главное: “Видали? А госпожа следовательница-то не промах!”

Восседающий на своём кресле-троне господин Рихтер безотрывно созерцал меня так, будто видел впервые. Странная, пугающая усмешка искривила его тонкие губы. Наверное именно так ощущают себя кролик перед удавом, не в силах ни пошевелиться, ни отвести глаза.

– Что ж, сестра, ваше прошение справедливо, и будет удовлетворено, – он взмахнул рукой, подзывая стоящих поблизости паладинов. – Сир Алистер! Уведите осуждённую Грейс и заприте до выяснения. Передаю её вам под вашу личную ответственность. Лоуренс, предоставьте госпоже Морено все материалы по делу, охрану и комнату для допросов, а также окажите ей всяческое содействие, – господин Рихтер сложил пальцы домиком и слегка наклонился вперёд, не отрывая от меня поедающего взгляда. – Буду с нетерпением ждать результатов вашего расследования, дражайшая сестра!

Уорд не скрывая презрения скривился в недобром оскале. Отец Патрик Ли тоже улыбался в бороду, но скорей снисходительно, будто и в самом деле умилялся моей наглой выходке. Один только капеллан Гранадо оставался спокоен и не выказывал никакого видимого пренебрежения, хотя на лице его явно читался некоторый интерес.

Я глубоко склонила голову.

– Благодарю за милость, Ваше Превосходительство!

Похоже, ставки теперь утроились.

***

Стражей в подземелье распоряжались теперь храмовые паладины. Их небесно-голубые накидки выделялись на фоне местных, красно-чёрных с заходящем солнцем на гербе, прямо как величественные лебеди среди снующих по озеру серых уток. Разница между первыми и вторыми была не только в цвете: наши воины были ощутимо выше, шире в плечах и держались не в пример благороднее вечно уставших, озлобленных легионеров, которые явно ощущали себя в меньшинстве.

Каменные мешки, узкие коридоры, затхлая духота и недобрые взгляды. Сопровождающий отпер дверь одной из камер. Сыро, темно, от ударившего в нос запаха гнили и испражнений меня едва не вывернуло. Пришлось зажать нос рукой. Подсудимая Грейс безвольной тряпкой висела в кандалах, прикованная к стене. Я даже в первый момент усомнилась в том, что она ещё жива. Так старательно душимое мною сочувствие выло внутри, что это уже перебор. Давно перебор. Нужно было сразу идти сюда, а не досматривать до конца это сомнительной действо, доказывая непонятно кому непонятно чего.

– Приковали зачем?! – строго вопросила я, следя за тем, чтобы голос предательски не дрожал. – Хотите уморить мне ценного свидетеля?

– Так это, ваш же господин Уорд… – замямлил местный ключник, старательно пряча глаза.

– Быстро освободить и вытащить отсюда, – я сама удивилась злости в собственном голосе. – Уложить на нормальную постель, привести в чувство и принести хлеба с водой, чёрт бы вас побрал! И назвать мне имена повинных в состоянии подсудимой. Дьяволы Бездны, в Хартленде за такое отдают под трибунал! И в вашей дыре я это не оставлю без взыскания, не сомневайтесь!

Вопреки всему, моя вспышка гнева произвела почти оглушительный эффект: ключник едва ли не в панике бросился исполнять моё распоряжение, призывая на помощь кого-то из стоящих в коридоре товарищей. Казалось, они всерьёз решили, что меня стоит опасаться не меньше, чем Уорда. Легионерам, благо, было невдомёк о моём крайне скромном месте в нашей иерархии.

Впервые подумалось: а ведь ни комендант, ни все его люди больше не чувствуют себя хозяевами в собственном форте. Каково им? Вряд ли барон бесконечно счастлив по этому поводу, хотя, само собой, не посмеет сказать хоть слово поперёк.

Эрис сжалась от прикосновений, дёрнула головой и застонала. Хвала тебе Владыка, живая!..

Сначала несчастную потащили было в другую камеру. Судя по запаху, та освободилась от заключённых ровнёхонько час назад, перед казнью. Мало чем лучше карцера, разве что вместо кандалов у стены здесь были разбросаны лежанки. Это оказалось выше моих сил, и по моему приказу девушку перетащили в закуток рядом с камерой пыток, где помимо прочего стоял деревянный стол, на случай срочных операций. Мало ли кого и после чего придётся латать? На этом столе раскатали тонкий соломенный матрас и аккуратно положили на него полуобморочную осуждённую.

– Милосердный Владыка мой и Император, вот я, узри моё служение…

Я запоздало вспомнила о вчерашней неудаче, но страх оказался напрасным. Пальцы больно кольнуло, но на сей раз светлячок не угас, а завис над ладонями, хотя и выглядел сильно бледнее обычного. Однако его света оказалось достаточно, чтобы осмотреть масштабы катастрофы. Побои, синяки, опухшее после вывиха запястье, но при этом ровным счётом никаких следов пыток! Зато одежда очень уж характерно порвана в лохмотья вместе с исподним, и эти подозрительные засохшие пятна на подоле...

О мой Владыка, нет! Женщина, за которую абсолютно некому вступиться, смертница, одна в каменном карцере, в окружении оголодавших мужланов… Кто позволил себе это? Кто допустил?! Её допрашивали ли вообще? Или просто воспользовались ею, как хотели, и теперь просто решили избавиться?

Так. Спокойно, Изабель, спокойно! Полетят головы, непременно полетят! А если удастся добиться, то и на кол показательно, чтоб другим неповадно было!

Роланд. Надо сказать Роланду. Он знает как правильно взыскать в подобных случаях… Меня трясло от негодования. И если светлячка я ещё сумела хоть сколько-то бережно пересадить с ладони на пустующий подсвечник, то принесённый стражем бурдюк с водой буквально вырвала у того из рук.

– Все вон отсюда! И пошлите за метрессой Нокс.

– Сию секунду! – раздалось за моей спиной. Торопливые шаги вскоре заглохли в коридоре.

Кретины. Бестолочи. Озлобленные мужланы. Ненавижу!...

Эрис пила воду из моих рук жадно, с исступлением стараясь поймать потрескавшимися губами каждую каплю. Кажется, она мало чего понимала сейчас. Это было и страшно, и на руку мне. Я же судорожно подбирала слова, способные если не спасти, то хотя бы не сгубить никого.

– Эрис. Эрис, послушай меня. Я твой друг. Я хочу помочь. И я смогу вытащить тебя отсюда, если мы всё сделаем правильно.

Эрис хватила лишку и поперхнулась, закашлялась.

– Зачем?... – простонала она. – Зачем вам?...

– Потому что я за справедливость. И за человечность, если это возможно, – я понизила голос. – Кто из твоих тюремщиков позволил себе распускать руки? Имя сможешь назвать?

Разбитые губы изогнулась в горькой усмешке.

– Ни один не соизволил представится.

– Описать? Опознать?

Слабый смех.

– А если это кто-то в серой хламиде?

– Значит, пойдет под трибкнал.

И вновь смешок. Горький и слабый. Он как удар в самое больное место: ну выступлю я, и что? Кто станет меня слушать?

Что может одна маленькая сестра Изабель, кроме как злиться на свою немощность и отчаянно прыгать выше своей головы?

– А теперь соберись, Господом нашим и Императором прошу! И ответь мне: что ты пыталась высыпать в колодец?

– Нет.

– Что “нет”?

– Нет. Это Кнут… – она сморщилась и стиснула зубы. – Чёртов ублюдок… Распускал руки. Думал, ему всё можно… Наплёл, сучий потрох. Не придумал лучше той старой истории…

– Наплёл? Донёс? – я лихорадочно пыталась распознать в её бормотании суть. – То есть хочешь сказать, что тебя попросту оговорили?

Едва заметный кивок.

– И отправлюсь вслед за Мэрвином. Это даже смешно… Хотя он не станет смеяться, нет. Он спросит: какого чёрта?..

Последняя реплика отдавала начинающимся бредом. Скверно, сквернее некуда! Надо успеть хоть что-то узнать, пока несчастная ещё в состоянии отвечать.

– Для чего предназначается порошок из плесени?

Эрис сглотнула, сделала несколько тяжёлых вдохов, как если бы ей вдруг стало не хватать воздуха и откинула голову назад. Я подумала было, что она промолчит, однако девица вдруг хрипло произнесла, словно стараясь понизить голос, но всё ещё не вполне им владея:

– Это от Исая.

– Кто это? – подобралась я. Не припомню чтобы раньше где-либо звучало это имя.

– Он в рудниках. Я знаю где. Я могу отвести, – вдруг доверительно зашептала она. – Вот и спросите сами зачем ему, у него самого.

– Чёрный алхимик? – я наскоро пытаясь сопоставить факты.

– Вроде того, – еле слышно выдохнула Эрис, её глаза закатились: того и гляди потеряет сознание. – Вы его имени не услышите здесь, госпожа Морено, но именно он правит рудниками. На самом деле правит. И я знаю как его найти. Я знаю. Я отведу…

Вряд-ли врет, но будто бы уже бредит. И что это за странная ниточка, ведущая в рудники? Что ждёт меня на том конце, если за неё потянуть?

“...близится час, когда в руки твои будут переданы жизни врагов Моих.”

Слова откровения вдруг эхом пронеслись в моей голове, так что дрожь волной прокатилась по телу. Странное, будоражащее предчувствие чего-то важного захлестнуло с головой. Может ли быть это началом того самого пути, о котором было видение? И Всевладыка в бесконечной милости своей, сам указывает мне дорогу!

– Хорошо. Отведёшь, – я мягко опустила руку на её худое предплечье и аккуратно сжала. – Но сначала тебе нужно отдохнуть и встать на ноги. Потерпи немного, метресса Нокс скоро подойдёт.

– Карри не знает! – вдруг резко вскинулась Эрис и тут же повалилась обратно, закашлившись до хрипа. Порозовевшая от крови слюна пеной собралась в уголках губ, заставляя меня саму бороться с подступающим головокружением. – Она не знает! Я её подвела. Связалась без её ведома. С всякими дурными… Я хотела помочь. Хоть чем-то… Рудничный кашель. Она хочет найти лекарство от рудничного кашля. Карри не при чём, – девушка вновь из последних сил попыталась приподняться, будто так она могла звучать убедительнее. Как бы не искажало её голос измождение, не нужно было быть следователем чтобы слышать, как искренне она боиться за свою старшую. – Она всё для людей… Она никогда бы не стала… А я… я виновата. Спуталась с негодяем. Я раскаиваюсь. Я отведу! Я отвечу! Только не трогайте…

– Я тебя услышала. Успокойся и лежи, – пришлось силой опустить взволнованную смертницу обратно на матрас. – И не бойся, меньше всего я хочу чтоб без вины пострадал лучший медик всего гарнизона. Без прямых доказательств крайне серьёзной вины метрессе Нокс никто ничего не сделает. Обещаю, что не позволю, пока мое слово что-то значит.

Эрис с облегчением выдохнула и, наконец, расслабленно откинулась на подстилке.

– Тогда и я обещаю. Я покажу! Исай расскажет, – прошептала она, нащупывая мою руку и пытаясь её сжать. – Сами потом рассудите… По заслугам… По вине… Пусть воздастся… каждому…

Я согласно кивнула ей и сжала её руку в ответ.

– Да будет так!

***

Метресса Нокс не переставала поражать меня собственными многочисленными гранями. На сей раз – количеством известных ей бранных слов самого грубого толка и умением собирать из них длинные, осмысленные, и даже, в некотором странном смысле, изящные тирады.

Эрис же пребывала в горячечном бреду и неустанно просила у наставницы прощения за то что бросает тень на доброе имя семейства Нокс. Повторяла, что не нужно ей помогать, что всё кончено и она понесёт ответ, а метрессе стоило бы отречься от нерадивой подчинённой. В ответ на это метресса только ругалась ещё сильней и с ожесточением продолжала обработку многочисленных ран и ссадин.

Я же напряжённо наблюдала за ними со стороны, отлично понимая, скольким сейчас рискую. Перебирала в голове версии, по которым эти двое не могли быть очевидными сообщниками, но звучали они одна неправдоподобней другой. Вероятность того, что Карри и в самом деле не знает о похождениях подчинённой и истинной природе загадочного порошка стремилась к нулю. К тому же что ей, сведущей в снадобьях, стоит облегчить страдания смертницы капелькой какого-нибудь хитрого яда? И тем обезопасить себя на какое-то время.

С другой стороны, игра стоила свеч. Метресса нервничала, Эрис была не в себе. Именно сейчас был тот самый момент, когда между слов и взглядов можно было выловить нечто подлинное.

Но прежде чем делать окончательные выводы, стоило тщательно разобраться с этой плесенью: а ну как и правда всего лишь неизвестное лекарственное средство? А с третьей стороны: откуда оно взялось в рудниках? И к чему тогда такая секретность?

Чёрный алхимик – тот, кто покинул Гильдию Алхимиков и продолжает практиковать без разрешения её мастеров. А при учёте того, что для иных зелий требуются порой свежие человеческие органы, отступники частенько бывают замешаны в самых отвратительных делишках. Убивать ради сырья или же платить людям, которые будут добывать для тебя ингредиенты – всё равно, так или иначе, вокруг чёрных алхимиков всегда царит мерзость и смерть. Так что закон в таких случаях был категоричен: казнь, за очень и очень редким исключением.

Но при этом всякий алхимик – кладезь бесценных знаний о фармацевтике, которые самым тщательным образом веками хранили в секрете.

Мог ли отступник Гильдии затесаться в ряды осужденных на каторгу? Мог.

Могла ли Карри Нокс устоять и не воспользоваться теми знаниями, которые он предлагал? Вряд ли.

А Эрис на правах сестры милосердия таскает им передачи туда-сюда.

Простая стройная версия, больше всего похожая на правду. И как было бы чудесно, если б она просто подтвердилась.

Но когда в последний раз в моей практике всё было так сладко и просто? “Всегда держи в голове все версии, даже те, что кажутся тебе невероятными,” – любил повторять отец Вильям. От моего внимания не ускользнуло и то, что Карри ещё ни слова не сказала по делу, а вот Эрис, если вдуматься, только что пересказала ей в какую сторону врать дальше, чтоб их версии не разошлись.

Но если речь идёт всего лишь об алхимике-отступнике, то им обеим проще было бы сознаться и отречься. Избежать какого-либо наказания в этом случае не составило бы труда. Этот загадочный некто им настолько дорог? Или здесь замешано что-то ещё?

Значит, для начала нужно узнать кто такой этот Исай. Всё моё нехитрое следствие сейчас упирается в это имя. Ха! А этот хвалёный ставленник Его Превосходительства Уорд, которому поручили проучить меня, упустил эту нить, хотя она буквально была у него в руках! Чем занимался, спрашивается?

Чем-чем… не уверена, что хочу знать подробности. Надеюсь, эта бедолага всё-таки встанет на ноги, и мне не придётся искать этого таинственного Исая в шахтах самостоятельно.

– Что с ней теперь будет? – требовательно спросила Карри, когда выпитое Эрис снадобье, наконец, подействовало и та впала в спасительное забытье.

– Она обещала содействовать следствию, – ответила я, внимательно вглядываясь в лицо метрессы. Её непробиваемая выдержка явно давала сбой. Любой случайный взгляд или вздох мог оказаться зацепкой. – Сделаю для неё всё что смогу. Добьюсь максимальных послаблений. Выпустить, к сожалению, не в праве, но покуда распоряжусь подготовить в чистой камере нормальную постель.

– Тогда ещё охрану поставьте, если у вас есть такие полномочия, – не скрывая злости, процедила Карри Нокс. – И желательно из тех, что принимали обет безбрачия. Хоть какая-то гарантия.

Я отметила для себя, что идея хорошая. Что не говори, а наши паладины все как на подбор либо дворянские отпрыски, либо вскормленные орденом простолюдины, которым с малолетства привили самые высокие стандарты. И пусть рыцарство как сословие давно пришло в упадок, храмовое воинство бережно хранило его высшие идеалы, которые сами рыцари, кажется, вообще не соблюдали никогда. Да и вряд ли кто-то из них даже в мыслях позарится на тощую, потасканную девчонку. А вот благородно защитить её от посягательств – это с радостью.

– Я распоряжусь. А что скажете вы? Встанет она на ноги?

Карри поморщилась.

– Если ей позволят отлежаться, то должна. И, насколько я её знаю, она попытается сделать это раньше, чем на самом деле сможет стоять, так что от подвигов её лучше удержать. А теперь могу я узнать, наконец, в чём её обвиняют?

“А кто такой Исай?” – захотелось спросить в ответ, но я сдержалась. С этим именем, сдавалось мне, нужно было бы быть осторожнее. Не спугнуть. Но при этом сделать шаг навстречу, такой, чтоб это выглядело как откровенность за откровенность.

– Эрис была задержана вчера вечером на выходе из рудников, по донесению какого-то надзирателя, который обвинил вашу подопечную в попытке отравить колодец. При ней склянки, вы всё сами слышали. Если вы знаете что это и откуда, то прошу, развейте эту дурацкую тайну.

Карри, с тяжёлым вздохом потёрла переносицу, и вновь коротко выругалась причудливой смесью из мудрёных лекарских словец и портового мата. Выдержка её, похоже, оказалась не такой уж и бесконечной. Что, лиса ты этакая, собираешься с духом признаться или придумываешь правдоподобный ответ? Вопрос-то был максимально прямой.

– А имя у этого надзирателя есть? – спросила она наконец, багровея от ярости.

– Как и у всех, – ответила я. – Но, к сожалению, его я не имею права разглашать.

– Невелика тайна, – фыркнула мэтресса. – Да будет известно следствию, госпожа Морено, что половина этих самых надсмотрщиков так или иначе обязаны нам с мужем жизнью, а отплатили в итоге доносом из мелочной мести. Информатор часом не Отто Кнут? Это он вечно норовил зажать Эрис где-нибудь в углу, но ни раз получал отпор. Так-то девочка умеет за себя постоять. А про колодец наплёл потому что такое уже было, и выглядит правдоподобно. Но ни Эрис, никто из нас никогда – слышите? – никогда не пойдёт против врачебной клятвы. Я лично за каждого из своих людей готова поставить собственную жизнь.

Она говорила с жаром, таким, что причин не верить ей в этот момент не было. К тому же она безошибочно угадала с именем вероломного доносчика: его назвала и сама обвиняемая, и оно же было выведено в официальном рапорте нервным почерком Лоуренса Уорда.

– Ясно, – я сдержанно кивнула, отметив для себя, как ловко собеседница увернулась от вопроса о плесени. – Я предполагала нечто подобное. А как часто она бывает на рудниках?

– Как правило раз в несколько дней, когда приходит её смена.

– С какой целью?

– Лечить людей, конечно же! – Карри недовольно поджала губы, словно не ожидала от меня столь глупого вопроса. – Чахотка – настоящий бич, и лекарства от неё до сих пор нет, а кроме неё бывают ещё и истощения, травмы, переломы… Многие каторжники очень плохи, но, разумеется, никто там не снисходит к их состоянию здоровья. Приходится приносить им снадобья и делать перевязки не покидая шахт. Ну а на самом нижнем ярусе работают прокаженные. Так издревле сложилось, что всех больных лепрой заключённых просто отправляли туда. Однако они тоже люди и тоже живые. Мы следим чтоб у них вбли вода, еда, чистые бинты, всё необходимое. Кроме нас их никто больше за людей не считает.

Я кивнула.

– Ясно. Тут вопросов нет. Осталось только пролить свет на тайну загадочного порошка.

На лице метресс Нокс мелькнула тень напряжения, которая от меня не укрылась.

– Я понятия не имею, госпожа Морено. И во что ввязалась моя помощница, не представляю.

То есть она всё-таки решила отрицать. Сомнительный ход: если бы плесень и впрямь была безобидна, стоило бы сделать вид будто всё под контролем.

Хотя Карри, конечно, выбита из равновесия и пытается импровизировать на ходу. Балансирует на лезвии, прямо как я перед господином Рихтером с утра. И рискует ошибиться в каждом следующем слове.

Уже ошиблась.

Значит, теперь нужно узнать, кто такой этот Исай и что он из себя представляет. И эту тайну вытащу на свет именно я. Я изучу её со всех сторон и я же решу, что с ней делать. И утру нос Уорду, а заодно и всем прочим, отряженым разбираться на рудниках! Вот и посмотрим, что вы скажете мне тогда, Ваше Превосходительство!

“...близится час, когда в руки твои будут переданы жизни врагов Моих.”

Может статься, это и есть тот самый шанс? Главное теперь - не упустить его. Чего бы это не стоило.

Я доброжелательно улыбнулась.

– Если окажется, что это вещество на самом деле не представляет опасности, то, думаю, я без труда смогу оспорить приговор. Так или иначе, брат Лоуренс сделал поспешные выводы, – тяжёлый вздох было не удержать. – К моему сожалению, принимая во внимание статус и сословие госпожи Грейс, он предпочёл не утруждать себя глубокими разбирательствами.

– В таком случае буду надеяться, что так оно и есть, – не поддалась Карри. – Мне, я так полагаю, взглянуть на этот ваш порошок никто не позволит? Хорошая попытка! А вот и в самом деле интересно будет послушать что она скажет, особенно после того, как свой вердикт вынесет полевой врач Ордена… надо будет дерзнуть обратиться к Патрику Ли и спросить, можно ли будет устроить такое?

Я собиралась было ответить ей нечто в духе “посмотрим, что можно сделать”, как вдруг разговор наш оказался прерван появившемся в коридоре служкой в серой накидке, решительным шагом направляющимся в нашу сторону.

– Почтенная сестра Морено! – он заговорил будучи в десятке футов от нас, желая, видимо, обратить на себя внимание и не подслушать ненароком чего не предназначенного для его ушей. – Отец Гранадо велел передать вам вот эти бумаги. И приглашение присоединиться к обеду. С вашего позволения, я вас провожу.

Глава 7

– Оставьте стеснение, дражайшая сестра. Присаживайтесь, прошу! – благодушно улыбнулся отец Патрик Ли, отодвигая для меня изящный резной стул.

– Благодарю, – я опустилась на предложенное место, надеясь, что моё лихорадочное волнение не очень бросается в глаза.

На дорогой парчовой скатерти стояло и источало божественные ароматы невероятное количество яств: каша по-монастырски, печёный картофель с травами, козий сыр, свежеиспечённый хлеб, рагу в сливочном соусе и молочный поросёнок с яблоками. Пряно и сладко пахло красное вино, которое слуги разливали по кубкам. Жаль только кусок в горло не лез: мало мне было казни с темницей, а теперь ещё и приглашение это… Зачем меня позвали сюда? Выговор выносить? Не самое лучшее место: вкус благородного сыра с голубой плесенью во рту как-то не способствует осознанию собственной неправоты.

И всё же не к добру это внезапное приглашение отобедать. И не по себе быть единственной женщиной за столом со всеми этими высокими чинами. Что задумали? На ошибках меня ловить? Высмеять? Показать, насколько нелепо я смотрюсь в их рядах?

Нет, нельзя допустить такое! И срочно вспомнить всё то, чему меня так настойчиво учила Берта: как вести себя за столом, как говорить, чего опасаться. И держать ухо востро!

Эта изысканно обставленная гостиная, в мирное время принадлежала, по-видимому, господину коменданту. Сам он здесь не присутствовал: обед собрал узкий круг из верхушки Серого Братства. И все поголовно, кроме меня и Уорда, принадлежали к Ордену Длани. Особенные служители, удостоенные высшего доверия самого Господа нашего и Императора.

Это будоражило. Заставляло ёрзать на стуле. Я то и дело ловила на себе заинтересованные взгляды братьев.

Спокойно, Изабель! Пока ничего дурного не происходит. Нужно просто дышать и держать спину прямо. И улыбаться, как ни в чём ни бывало улыбаться, будто меня не пугает их пристальное внимание.

– Надо отметить, мы все были впечатлены вашим служебным рвением, сестра Морено, – начал отец Гранадо, едва за последними из слуг закрылась дверь. – Это было довольно дерзко, и в то же время смело и дальновидно.

– О… Благодарю! – я сконфуженно склонила голову над тарелкой. Выбившаяся прядь волос едва не угодила в кашу.

– И как? Госпожа глава лазарета уже осознала, насколько вам обязана? – благодушно поинтересовался Ли.

– Более чем, – я постаралась изобразить для собравшихся полную удовлетворения улыбку, хотя внутри немедленно всё сжалось. Уж больно недоброй вышла формулировка у отца Патрика.

– И что же? Вам уже есть о чём нам поведать? – равнодушно бросил господин Рихтер. Сложно было сказать, раздражён он моим присутствием, или ему всё равно? Он даже не смотрел на меня, более занятый разделкой лежащей перед ним беззащитной тушки с золотистой корочкой и трогательным пятачком. Наблюдать за этим процессом отчего-то было ничуть не приятней, чем за утренней казнью.

О Владыка… Что поведать? Да ещё и при всех, чтобы не оказаться высмеянной? Или того хуже: Уорду просто прикажут пойти по этому следу, и после всё выставят так, будто я здесь вообще не причём! А то я не знаю, как проворачивают подобное!

Тем паче я обещала Роланду не рубить с плеча. Разобраться. Сохранить душу. Так, чтоб по справедливости, а не так, как они. Умом я, конечно, понимала: задачи и ставки Его Превосходительства слишком огромны, и на возню со всем кухарками да конюхами времени у него нет. Это понятно. Это оправданно. И тем не менее с каждым словом всё нарастало это неприятное, омерзительное чувство, будто я вот-вот предам чьё-то доверие. Вот только чьё? Карри? Роланда? Господина Рихтера? Своё собственное?..

– Карри Нокс показалась мне довольно разумной особой, – начала я, тщательно взвешивая в голове каждое слово. – Сама она в прошлом благородного происхождения, насколько я могу судить. Умело держит лицо и следит за тоном. А ещё она очень хорошо выполняет свою работу. Я бы даже сказала: с пристрастием. Без преувеличения, на них с мужем держится здоровье всего гарнизона. Это тот случай, когда утрата одного человека нанесёт ощутимый удар всему форту, Ваше Превосходительство, – я набралась дерзости обратиться к господину Рихтеру напрямую. Как не крути, это была истинная правда, которую ему следовало бы знать и учитывать.

Господин Рихтер оторвался от расчленения несчастного поросёнка и холодно посмотрел на меня.

– Мне хорошо это известно, сестра Морено. А по делу вам есть что добавить?

Под его недобрым взглядом захотелось сжаться, как испуганный ребёнок. Что сказать? Как себя вести так, чтоб не сорваться в пропасть с этого хрупкого края, не подставиться самой и не подставить никого раньше времени, но при этом сказать правду?

– У меня есть некоторые подозрения на её счёт, Ваше Превосходительство, но обвинять Нокс рано, можно вспугнуть. В ситуации с осуждённой Грейс, метресса ведёт себя так, будто пытается покрывать подчинённую, что может быть как попыткой замести следы, так и обычной заботой.

Губы господина Рихтера дёрнулись, как от плохо скрываемого отвращения. Что ж, самое время пойти в наступление:

– По сему у меня был вопрос к почтенному брату Уорду: был ли изучен загадочный порошок, что он из себя представляет, и возможно ли под предлогом опознания показать его метрессе Нокс? Я хотела бы услышать, что скажет она и разойдется ли её версия с нашей?

– Порошок – просто подсушенная голубая плесень, – Лоуренс Уорд ответил это с пренебрежением. – Вроде той, что портит хлеб.

– И чем она опасна?

– В умелых руках что угодно может оказаться ядом. Или оружием, – мягко пояснил отец Ли.

– Может, – согласилась я, и тут же возразила: – Но разве одной лишь возможности достаточно для того, чтобы осудить человека на смерть? Мы ведь не придаём суду всякого, взявшего в руки нож, просто потому что он мог бы ткнуть им ближнего своего?

Я старалась говорить доброжелательно, и мысль эту считала крайне логичной и разумной. Но только когда только что отделивший ляжку от своего обеда Его Превосходительство отложил в сторону нож, осознала, почему все вокруг вдруг замолчали и насколько неуместно было моё сравнение.

– Милое дитя, – почти ласково заговорил Патрик Ли, одной улыбкой разрушая повисшее над столом напряжение. – Мы все снисходим к вашему юному возрасту, однако, вы слишком сильно тревожитесь о пустом. Все эти… люди, каковыми вы по доброте душевной продолжаете их считать, – в большинстве своём отбросы общества, сосланные сюда вместо казни. Они уже запятнали себя преступлениями, каждый. И касается это всех, включая самого господина коменданта. Не жалейте отступников: все они уже обречены, и жизни их стоят немногого. Такие не оценят вашего широкого жеста, а за милосердие отплатят ударом в спину. Поберегите себя, сестра Морено!

Его речь неожиданно для меня вызвала одобрительные кивки и слова согласия собравшихся. Я нервно сглотнула и, как могла, попыталась спасти положение:

– Но, с вашего позволения! Девица Грейс оказалась довольно ценным свидетелем, и даже дала согласие сотрудничать. А если бы её просто повесили, то мы лишились бы любопытного следа.

– Это которого? – немедленно заинтересовался брат Лоуренс. Конечно, так я и сказала тебе!

– Обещала кое-куда отвести и всё показать, однако, к сожалению, в данный момент пребывает без сознания из-за нанесённых ей… травм, – на последнем слове само-собой получилось особое ударение.

Гранадо усмехнулся. Уорд проворчал что-то ругательное о хлипких неженках. Господин Рихтер раздражённо приподнял бровь, словно вопрошал, как долго я ещё собираюсь выводить его из себя. Видя, что разговор всё равно пошёл прахом, я не выдержала:

– Ваше Превосходительство, а можем ли мы хоть как-то пресечь насилие над заключёнными? Если бы кто-то… – я на мгновение осеклась, почувствовав, как мои щёки начинают гореть. – Если бы кто-то не позволил себе… лишнего, то я, возможно, прямо сейчас докладывала бы вам намного более ценные сведения. А вместо этого мне приходится молиться Господу нашему и Императору, чтоб осуждённая выжила и не унесла свои тайны в могилу.

Отец Ли вновь умилённо улыбнулся в кучерявую бороду, будто наблюдал за стайкой играющих детишек. Силье прикрыл лицо тыльной стороной ладони, стараясь скрыть вырвавшийся у него смешок. Кардинал, ожидаемо, моей речью не впечатлился, и вернулся к четвертованию поросёнка. А вот Лоуренс Уорд бросил на меня взгляд, исполненный такого холодного презрения, что у меня в голове вдруг вспыхнула нехорошая догадка. “А если это кто-то в серой хламиде?”

– Ваше Превосходительство, в словах сестры есть львиная доля истины, – вдруг произнёс молчавший до этого момента капеллан. – Порядки среди легионеров оставляют желать лучшего. И, несмотря на все старания коменданта, дисциплина тут бесконечно далека от образцовой. А нам волей-неволей в скором будущем придётся полагаться на этих людей. С вашего дозволения, я мог бы заняться вопросом и отдать соответствующие распоряжения.

Его господин Рихтер удостоил намного более заинтересованным взглядом.

– Распоряжайся, если считаешь нужным, Пабло. Быть может у тебя и выйдет вытряхнуть из кое-кого лишнюю дурь, если не подведет терпение. Но я по-прежнему настаиваю, что это пустая трата времени: перед нами стоит задача иного толка.

– Я помню, Грегор, – ответил Гранадо. – Благодарю.

Его Превосходительство сухо кивнул и перевёл ястребиный взгляд на меня.

– Сестра Морено, – сказал он. – Сегодня я мог оценить ваше рвение и амбиции. А так же ваши прискорбные в нашем ремесле несдержанность и наивность.

Мне показалось, что я обратилась в каменную статую, не в силах пошевелить ни одним мускулом. Слова парализовали не хуже парализующего касания, излюбленного тайного оружия всех следователей и следопытов.

– И если вы до сих пор всерьёз намереваетесь вступить в Орден, – продолжал господин Рихтер. – И действительно настолько истово хотите посвятить жизнь служению Императору и стране, то вам следует расстаться с вашими детскими представлениями о ценностях. Вы претендуете на пост, где во имя общего блага придётся действовать решительно, чётко и не ведая сомнений. Это война совершенно иного толка: иногда здесь требуется поступаться принципами, иногда – выбирать меньшее из зол, а иногда и отдать собственную жизнь, если это потребуется для сохранения стабильности и мира в землях Империи. А теперь спросите себя, сестра: вы действительно готовы взвалить на себя это бремя?

Я почти задохнулась, горло будто судорогой свело. Пришлось прочистить его, чтоб вернуть себе возможность хоть как-то говорить. Сказанное кардиналом призвано было нанести удар по моей решимости. Я знала об этом. Но знала и о другой стороне. Потому до боли сжала под столом подол мантии и ответила:

– Мне кажется, никому из адептов не дано заранее знать, выдержит он что-либо или нет. Я могу ответить вам “да, я готова!”, и это будут слова, исполненные самонадеянности. И я могу ответить “нет, я не смогу!”, но это будет малодушием и трусостью. Потому я прошу: позвольте испытать себя в деле, Ваше Превосходительство. И сами судите меня по делам.

За столом вновь на миг повисло молчание, я же мечтала провалиться сквозь землю. Слишком уж искренними вышли последние мои слова, и при этом – слишком наивно звучали, так что окажись я сейчас под всеми этими взглядами без одежды, и то не чувствовала бы себя настолько беззащитной.

– Достойная позиция для молодого адепта, не находишь, Грегор? – вновь подал голос Пабло Гранадо. Господин Рихтер одарил соратника кривой усмешкой.

– Даже напоминает кое-кого, – сказал он. – Думаешь, выйдет толк?

– Думаю, что всякому саду требуется мудрый садовник, – спокойно ответствовал капеллан, приподнимая наполненный вином кубок. – Потому предлагаю поднять чашу за порядок! Во всём, везде и всегда!

Братья охотно поддержали его, привстав со своих мест чтобы соприкоснуться кубками. И я потянулась со всеми, снова едва удержавшись, чуть позорно не упав животом прямо на стол.

Кажется, с меня хватит. Не нужно было сюда приходить. Не нужно было подавать голос. Под взглядом этого хищного коршуна всё было слишком. Благо, после тоста внимание братьев переместилось на какие-то более насущные вопросы. Уорд высказывал всё, что он думает о порядках, царящих на рудниках, но слушать его уже не получалось. Восхитительные яства абсолютно потеряли вкус, а вино не даровало расслабления. Всё внутри меня дрожало и ныло, требуя уйти отсюда как можно скорей.

Единственное, что удалось запомнить – это тот внимательный, исполненный искреннего интереса взгляд, который время от времени бросил на меня Пабло Гранадо.

***

Слишком много пришлось понервничать за прошедшие сутки, не иначе. И слишком много я выпила и съела за этим напряжённым обедом, и теперь маялась тяжестью в животе.

Едва высидев за трапезой положенное время, я поспешила откланяться, надеясь, что снаружи мне полегчает. Однако, к моему удивлению, отец Гранадо встал из-за стола следом, поблагодарил всех за компанию и изъявил желание проводить меня.

Это имело смысл, хоть и смущало. Однако благодаря ему я получила возможность дышать по-настоящему свежим воздухом, прогуливаясь вдоль бойниц по северной стене под бдительным присмотром старшего. Сама я вряд ли бы теперь решилась отправиться дальше террасы на третьем этаже: после истории Эрис все местные – что солдаты, что заключённые – стали казаться мне сворой голодных псов, удерживаемых только зыбким словом хозяина. Не нападают, только потому что не велено. Но упаси Всевладыка остаться с ними один на один!...

Впрочем, идти рядом с капелланом тоже было немного не по себе, но совсем по другим причинам. Высокий, внушительный, с гордым профилем и ранней сединой в тёмных вьющихся волосах, он был лет на пятнадцать старше меня, и внушал благоговейный трепет одним своим присутствием. Все встреченные на стене патрульные почтительно отдавали честь, едва завидев знаки принадлежности к Ордену Длани на его мантии, небрежно накинутой поверх серого камзола.

Это было странно. До сегодняшнего дня Гранадо не обращал на меня никакого внимания, а я – никогда этого внимания не искала. Он скорее пугал меня всё это время: не даром ведь именно ему раз за разом выпадала роль “карающей руки”. А теперь он прогулочным шагом шёл рядом со мной и даже позволял себе лёгкую улыбку.

– Не держите зла на Его Превосходительство за резкие слова, – голос капеллана был непривычно мягок и спокоен. – Годы службы заставили его зачерстветь и перестать всматриваться в лица. Но именно это и делает его человеком, способным совладать с самыми сложными ситуациями.

– О… конечно. Конечно, я могу представить каково это, – слова подбирались плохо. Выпитое за обедом вино запоздало делало своё дело, а чувство неловкости нарастало как снежный ком. – Должно быть, когда от тебя столькое зависит, иначе было бы тяжело.

– Боюсь, это накладывает неприятный отпечаток на то, как он видит мир вокруг, – продолжал рассуждать мой неожиданный спутник, который, в отличии от меня, никакого стеснения не чувствовал. – Он прекрасно видит врагов и их слабости, ценит союзников, знает наши сильные и слабые стороны. Однако, к сожалению, плохо различает скрытый в людях потенциал, – он одобрительно оглядел меня с высоты своего роста. – И потому не вполне осознаёт, какое сокровище досталось ему в помощницы.

Я едва не оступилась от неожиданности. И, кажется, покраснела.

– Б-благодарю… – пролепетала в ответ. Со стороны, должно быть, это смотрелось сконфуженно и жалко.

– Лишнее, сестра. Это ведь просто правда, как она есть, – небрежно ответил Гранадо. – И, буду откровенен, считаю, что ему следовало бы не отмахиваться от вас, а, как говориться, взять под крыло. Орден Длани сейчас как никогда нуждается в новых посвящённых. Однако откуда они возьмуться, если старшие будут пренебрегать обучением младших?

Моё сердце едва не замерло от неожиданности.

– Вы всерьёз считаете, что я действительно могла бы стать частью Ордена?

– Не исключено, – он улыбнулся. Снова. Слегка, уголками губ, одобрительно. Никогда не видела, чтобы этот человек улыбался кому-то вот так, по-доброму. Не знала, что он вообще умеет улыбаться. Появилось ощущение, будто теперь я знаю некую его тайну, которую мне надлежит хранить. – Правда, подготовка потребует ещё нескольких лет службы, обучения, терпения, верности делу и холодной головы. А так же храбрости и решительности, но их, насколько я вижу, вам не занимать. Ровно как и красоты.

Это было сказано так мимолётно, словно сам собой разумеющийся факт, но снова заставило залиться краской. Хотя кажется, куда уж ещё сильней?

– Однако служба в Ордене Длани – очень тяжёлое бремя. Говорят: “в многом знании много скорби”, и так оно и есть. Потому уговаривать вас или настаивать я не в праве. Вправе разве что попросить обдумать и разумно взвесить ваши силы: решитесь ли вы вступить на столь непростой путь?

Я судорожно вздохнула. Обдумать. Орден Длани. Страшно. Желанно. Большая ответственность – да. Тяжкое бремя – да! Но при этом – сила. Сила и возможность что-то менять. Право говорить, выступать на судах, действовать от лица Закона и самого Императора, добиваться большего! Стать той самой “новой кровью”, что потечёт по жилам Империи, обновит её, сделает лучше, как тайно мечтало всё наше поколение посвящённых.

Хотела ли я всего этого?

– Могу я быть откровенна с вами, брат Гранадо? – спросила я тихо, хотя висках лихорадочно стучало. Казалось, я сейчас снова попаду в ловушку. Признаюсь от сердца, и тем покажу себя наивной девчонкой.

– Можете, – степенно кивнул капеллан. – Ровно как и называть меня по имени, если сочтёте уместным.

О, Владыка! Кажется, по имени – перебор на сегодня.

– Вы будете смеяться. Понимаю, прозвучит и правда смешно и самонадеянно, – ещё один судорожный вздох. – Но я мечтала попасть в Орден с тех самых пор, когда отец Вильям забрал меня из храмовой школы младшим писарем.

Рука сама собой нашла висящую на груди периамму, символ принадлежности к Храму, сжала её. Пальцы тут же кольнуло: это в кожу вонзились острые рожки отданного вчера Роландом амулета-полумесяца, попавшего в горсть вместе с ней. Роланд умудрился выражать неодобрение даже не присутствуя рядом.

– Отец Вильям, – с почтением в голосе повторил брат Гранадо. – Действительно, а кто же ещё? Вот уж кто из нас воистину нутром чувствует скрытые в людях таланты! Однако просвятите меня, почему я должен смеяться над вами?

– Потому что я – всего лишь женщина, которой место дома у очага с вышивкой в руках и в окружении кучи детей? – подсказала я, ощущая яд в собственном тоне. Он не предназначался почтенному собеседнику, нет, но он скопился внутри и всякий раз при первой же возможности просачивался наружу. – Или потому, что дочери портнихи и капитана городской стражи глупо претендовать на что-то иное? Мне не место среди вас, я не выдержу, я слишком молода и наивна для подобной ответственности. Или вот, как тут мне сказали давеча: “это как лебедя выставлять бойцом на петушиные бои, или шафран сыпать в тюремный паёк”, – последние слова горчили особенно тошно.

Вот на шафране капеллан всё-таки рассмеялся.

– Больше смахивает на комплимент от человека, который неровно к вам дышит!

– Не знаю. Наверное, – я почувствовала, как у меня начинают гореть уши, и тут же постаралась вернуть тему в нужное русло: – Только все почему-то забыли, что и сама Её Святейшество, госпожа Лорелей, была когда-то чахлой сиротой при монастыре!

– Уверяю вас, Её Святейшество в своё время тоже столкнулась с немалой долей непонимания на своём пути. Десятикратно большим, чем даже сама наша почтенная Берта де Бланже, о которой вы, должно быть, наслышаны из первых уст. Да, выбранный вами путь труден. Но дело ведь в том, ради чего вы готовы пройти через всё это. Ваши мотивы. Принципы. Намерения. Потому ответьте мне, Изабель: что для вас Орден Длани?

Пабло Гранадо смотрел на меня так серьёзно, словно ему и впрямь было не смешно. Словно ему действительно важен был мой ответ. Никто из братьев никогда раньше не смотрел на меня так. Даже Роланд - я невольно сравнила. Потому, наверное, что-то ёкнуло внутри, и я решилась на ещё одно признание:

– Возможность обрести себя. Проявить. Показать, на что я способна, – руки сами собой прижались к груди, словно в бессознательной попытке защитить сердце. – Не сидеть дома за вышиванием и безропотно принимать свою судьбу, а творить свою собственную! Понимаете? Я с детства знаю, что рождена для чего-то большего, нежели быть примерной женой и матерью. Моя душа тянет меня в Орден, если угодно. Я не знаю как объяснить.

С чего я вдруг настолько разоткровенничалась? Это всё вино, не иначе. Поняв это я стушевалась окончательно и отвернулась к бойницам, боясь видеть реакцию отца Гранадо, какой бы она ни была.

Отвернулась, и вдруг заметила полоску голубого неба вдали. Края истончившихся облаков поблёскивали солнечным золотом над одинокой трёхглавой горой, которая короной венчала бескрайнюю, простирающуюся под нами долину. Казалось, это её вершины взрезали и разорвали опостылевшие бесконечные тучи. До неё, должно быть, отсюда был не один десяток миль через этот серый, отвратительно-мрачный лес, ковром стелющийся под нами от подножья Рифтового Хребта до самого горизонта. Чем дальше он уходил, тем чаще виднелись на нём разноцветные проплешины здешних ядовитых озёр. Из одного из них, очень далёкого, прямо сейчас поднимался в небо столп кипящей воды – дыхание спящих под землёй драконов, если верить сказкам. Именно из-за них это место и называли Драконьей Пустошью.

Я даже остановилась и засмотрелась. Долина всё ещё пребывала во власти хмари, но там, к северу, солнце ярко осветило далёкие, покрытые снегом склоны, так что захватило дух. Я вдруг осознала, что впервые вижу настоящее голубое небо над этими проклятыми землями. И солнечный свет. Когда в последний раз я видела солнечный свет? Когда мы миновали Креймор, кажется, почти две недели назад. Как же мне его не хватало, оказывается!

Вот только всё своё долгожданное сияние неразборчивое светило дарило сейчас далёкой горе. Той самой, где среди снегов притаились древние руины, два треклятых колдуна и целая армия мертвецов. Последняя всё ещё плохо укладывалась в голове, но после вчерашнего пожарища я была готова поверить во что угодно.

Однако ветер дул в нашу сторону, и гнал тучи прочь, на юг, даруя надежду на долгожданную перемену погоды. Капеллан бережно взял меня под руку.

– Мне знакомо то, о чём вы говорите, сестра Морено. И нет, я не нахожу это смешным. Я нахожу это достойным началом большого пути. Я ведь и сам был таким когда-то.

Я удивлённо подняла на него глаза. Он не смеялся, только снова улыбался, кажется, даже тепло, чем продолжал удивлять.

– Неужели? – спросила я, невольно отвечая ему улыбкой, из-за чего моя реплика прозвучала неуместно-кокетливо.

– А для чего, по-вашему, существует молодость? – спросил Гранадо, и в его глазах тоже мелькнул огонёк веселья. – Это особое время жизни, когда просто необходимо стремиться к чему-то, верить, выбирать ориентиры и идеалы. Ошибаться, взлетать, падать и взлетать снова. Все проходят через это, и я – не исключение. Я тоже всегда хотел большего, чем мне было определено. Потому и стою здесь сейчас. Так что добрый совет: не слушайте злые языки. Идите своим путём. Как это сделали госпожа де Бланже и Её Святейшество.

Его пальцы, сильные и огрубевшие, невзначай коснулись моих, вновь заставляя взволнованно замереть.

– И я вижу, знаю, что придёт день и ваша звезда, Изабель, неизбежно воссияет на небосклоне, высоко и ярко. И я почёл бы за счастье помочь ей в этом, если вы окажете мне честь…

– Отец Гранадо! Сестра Морено! Какая удача! – голос Роланда заставил меня вздрогнуть и похолодеть, словно он только что поймал нас с Пабло на чём-то неподобающем. Я даже испуганно отдёрнула руку.

– И вам добрый день, Харди, – поприветствовал подошедшего капеллан.

В воздухе моментально повисло невидимое напряжение. Двое мужчин, две учтивые улыбки, обоим стоило бы отдать должное: оба на вид выглядели как ни в чём ни бывало. Однако я могла оценить, насколько прохладным сделался тон моего спутника, а учтивая улыбка Роланда и вовсе смотрелась как карнавальная маска.

– Простите, что нарушаю ваше уединение, преподобный отец, но, боюсь, я вынужден похитить у вас даму, – как ни в чём ни бывало произнёс он, даже изобразив нечто похожее на учтивый поклон. – Дело касается расследования, вверенного уважаемой сестре. Группа информаторов желает дать свои показания. За честь и сохранность готов ответить собственной головой.

Я уставилась на него изумленно, капеллан – с откровенным подозрением.

– Только с позволения самой дамы, – отвечал последний, позволяя Роланду расслышать намек на недовольство в собственном тоне. – Но прежде позвольте, а какое это отношение вы имеете к делу нашей дрожайшей сестры?

– Выступаю посредником, не более, – примирительно ответил Харди, не хуже чем я распознавший двоякий смысл вопроса. – К тому же дело у всех нас здесь общее, разве нет?..

Внутренний голос тут же забил тревогу, требуя немедленно сделать так, чтобы двое разошлись в разные стороны. И желательно с миром, пока это ещё возможно.

– Тогда прошу простить меня. Долг зовёт оставить вас и вернуться к делам, – я сделала реверанс, обращаясь к своему спутнику. – Сердечно благодарю за прогулку и беседу! И непременно обдумаю ваши слова.

– Это я должен благодарить вас за столь приятную компанию, – отец Гранадо всё-таки поймал мою руку, поднёс к губам и запечатлел на ней столь почтительный поцелуй, что я на какой-то миг почувствовала себя не меньше чем баронессой. – Смею надеяться, вы вскоре вновь осчастливите меня своим присутствием.

– Почту за честь, преподобный отец!

– Просто Пабло, для вас.

– Почту за честь, Пабло.

Подаренная мне улыбка приятно намекала на то, что мы не прощаемся. А вот понимание того, что Роланд прекрасно всё видит и слышит, неожиданно доставило невероятное, почти постыдное удовольствие.

– Сохраняйте бдительность, дрожайшая сестра, – вполголоса произнёс Гранадо напоследок. – И не спешите доверять никому здесь. Даже если перед вами кто-то из своих.

Он красноречиво взглянул в сторону самозваного посредника, после чего удалился.

– Итак, что у тебя случилось? – как можно более деловитым тоном спросила я, как только мы скрылись от лишних глаз в укромном закутке, под сенью одной из сызнова отстроенных смотровых башен.

Роланд ответил не сразу. Он бросил мрачный взгляд куда-то вперёд, вдоль парапета, словно бы высматривал кого-то у бойниц. Тёплый весенний ветер с Пустоши украдкой трепал его отросшие русые волосы. Красив, чёрт! Исчезла юношеская мягкость, но так оно только лучше. Можно было бы залюбоваться, не испорти он весь флёр неожиданным откровением:

– Пабло Мануэль Хосе Гранадо де Гарсия. Тридцать семь лет от роду, происходит из знатного адалонского военного рода. В пять лет был отдан в храм на обучение грамоте, где проявил себя и получил посвящение. Человек суровый, жёсткий, целеустремлённый. Хорошо чувствует людей и знает, как пользоваться их страхами, слабостями и желаниями. Благодаря холодному рассчётливому уму привлёк к себе внимание Его Святейшества Фабиано Делоренцо, и вступил в Орден Длани. Женат, трое детей, семья давно живёт в загородном поместье, которое Гранадо содержит, но не посещает. Также достоверно известно о как минимум двух бастардах на содержании, живущих в столице, – Роланд искоса глянул на меня и криво усмехнулся. – И это я ещё не копал вглубь, прошу заметить!

– Всё-то ты про всех знаешь, – я поджала губы. Слышать такое оказалось неожиданно неприятно, как будто все добрые слова, сказанные Пабло в мой адрес, вдруг потеряли цену. А вместе с ними и я сама.

– Просто чтоб ты имела представление с кем связываешься, – не скрывая скепсиса ответил мой бывший возлюбленный. – Решай, нужно ли тебе это.

– Я тебя услышала, – процедила я, едва сдерживаясь чтоб не залепить ему оплеуху за то что вообще посмел даже думать обо мне подобное! – И ни с кем я не связываюсь. Преподобный отец просто говорил о делах служебных. Не более того.

Роланд ничего не сказал, но так выразительно приподнял бровь, что я всем нутром прочувствовала насколько неубедительно звучит моя бравада. Потом отвернулся и зашагал дальше, сделав знак не отставать.

– Так что там у тебя за информаторы? – назло ему я скопировала его же сухой тон. Он смерил меня тяжёлым взглядом, будто остался недоволен моей реакцией.

– Для начала поведайте мне, госпожа Морено, что произошло сегодня утром во время казни?

– А вам ещё не доложили, господин Харди? – я решила не оставаться в долгу. – Я удивлена. Уже обед минул, а ваши бесчисленные связные ещё не отчитались?

– Обижаете! Но мне для полной картины нужна ваша версия, уважаемая сестра.

– Вряд ли я скажу вам что-то новое. Я вытащила из петли любимую помощницу Карри Нокс, которую в порыве служебного рвения едва не повесили наши дорогие братья.

– Её состояние?

– Выживет. Хотя пострадала… сильно, – я вспомнила это горькое “не соизволили представиться” и мне вновь стало тошно.

– Сможет давать показания?

– Когда отлежится. Мэтресса Нокс лично присматривает за ней, а за самой метрессой присматривают наши паладины.

– И что же вы намерены предпринять далее, госпожа Морено?

– Прекрати звать меня на “вы” или госпожой! – сорвалась я наконец, останавливаясь. – И если сердишься на меня, то говори прямо, без этих дурацких игрищ!

Роланд резко остановился и повернулся ко мне.

– “Сержусь” – это не то слово! – ответил он, и в его голосе наконец-то послышалось негодование. – Стоило оставить тебя без внимания на каких-то полдня, как ты тут же полезла на рожон!

Я едва не задохнулась от возмущения.

– Хочешь сказать мне стоило позволить казнить ценного свидетеля?

– Хочу сказать, что вмешиваться в игры отцов-патриархов опасно. Ровно как и преломлять с ними кусок хлеба. Эти люди ели на завтрак сотни таких как ты!

– А то я не знаю! И уверяю тебя, пополнять число съеденных я не собираюсь!

– Будто кто-то их уровня будет спрашивать тебя, собираешься или нет!

– Будто я сама кому-то позволю!

Роланд сжал челюсть и махнул рукой.

– Делай как знаешь. Идём. Тебя действительно очень ждут.

***

Признаться честно, какая-то часть меня надеялась, что никаких загадочных информаторов на самом деле не существует, и всё это было не более чем поводом утащить меня подальше от проявившего ко мне внимание отца Гранадо. Однако я недооценила Роланда.

Он привёл меня в одну из казарм. Обстановка внутри была самая унылая: кровати в два яруса, столы да сундуки. Старое дерево, тесно до жути и запах тоже не из приятных. Несчастные люди эти солдаты. Как тут вообще можно жить, да ещё и годами?

Впрочем, сейчас их тут набилось порядком: сильно больше десяти. Подсчитать не удалось: слишком бурно и при этом неуклюже-почтительно приветствовали меня собравшиеся. Ощущение было будто меня принимают без малого за саму Её Святейшество: бравые легионеры робели передо мной как крестьяне перед принцессой, сбивались, говорили наперебой, так что Роланду напару с каким-то затясавшимся в их ряды офицером приходилось постоянно призывать служилых к порядку.

Эти люди действительно хотели меня видеть. По обрывкам фраз я поняла, что их настолько впечатлило моё выступление во время казни, что они все как один решили вдруг искать у меня справедливости.

– У меня-то никогда сердце к целительскому делу не лежало. Тошно всё это, в гнойниках ковыряться, упаси Всевладыка! – по-простецки рассказывал следующий по очереди возрастной уже легионер с повязкой на ноге. Солнечный свет, лившийся в казарму через окно, превращал его невзрачную бороду в огненно-рыжую. – Но вот дядя мой, упокой Господь наш и Император его душу, служил в Седьмом Легионе полевым врачом. Он как дома бывал, всё рассказывал мерзость эту, ну, про то как раненые заживо гниют, как руки-ноги порой отпиливать приходится, или там наживо резать. Ну знаете, когда…

Меня повело, благо хоть для такой важной дамы господа удосужились освободить скамейку. Стоящий за моей спиной Роланд сжал моё плечо.

– Можно без подробностей. Только по делу.

– По делу так по делу, – охотно согласился бородач. – Короче, дядя большой был любитель расписать каждую хворь в подробностях. Истории слагал мастерски! И мутит, и заслушаешься. Он-то и говорил, что если в ране гниение началось – то пиши пропало! Там никакой винный уксус не проймёт.

– Только алхимия! – бросил кто-то из собравшихся.

– Видал я твою алхимию знаешь где? – ответил ему сосед. – Это какая ж мерзость: выжимку из потрохов человеческих пить… – А сдохнуть по твоему лучше?

– Как будто тебе предложит кто, за такие-то деньги…

– Господа, – Роланд не повышал голоса, но говорящие моментально притихли.

– Я всё это вспоминал, когда сам давеча в лихорадке лежал, – продолжал рассказчик, похлопывая себя по больной ноге. – Умудрился, стыдоба да и только: нет бы в нормальной стычке какой! Эти-то, в рудниках которые, спят и видят как бы им восстание-то поднять да откинуться покрасивше. Мол, за свободу пал, а не от чахотки. Как раз в конце января опять они взбунтовались. Я там подставился глупо, недооценил, так сказать, противника. Так один юркий как раз мне заточку-то в бедро и воткнул. Пустяковая вроде рана, но глубокая оказалась. Загноилась, и сложила меня в два счёта. И жар, и боль невыносимая… Худо было.

Рассказчик с трудом перевёл дух и сделал глоток из стоящей на столе кружки. Видно было, что воспоминания свежи и даются ему нелегко. Кто-то из собравшихся бросил про помянутый бунт, мол, помню, но тут же получил грубый тычок от соседа и замолчал.

– Я уж стал было просить почтенного мэтра Артемиса добить меня милосердно, но тут подоспела госпожа Нокс со своим снадобьем. Как сейчас помню: прозрачное как слеза, но на вкус и запах этой самой хлебной плесенью отдавало. Гадость несусветная! Им же, кажись, и саму рану обработали. Заживо резали, к слову, ни капли джина тебе! Метресса сказала, что иначе чуда точно не будет. Проклял я всё, конечно, да и наслушались они от меня ругани, самому теперь совестно. Однако уже к утру горячка на нет сошла, жар спал, а через неделю только нудная боль в ране и осталась. А дядя, вечная память, всё повторял, что так не бывает. Что нету средства-то! А оно есть. Метресса меня им дважды в день по часам потчивала. Я уж думал, может она у нас и в алхимии этой толк знает? Она грамотная очень, с неё станется! Но вчерась вот госпожа де Бланже флакон с сывороткой всем показывала, так он багровый как вино. А у госпожи Нокс на вид вода водой, пока не принюхаешься.

Он поднял умоляющий взгляд на меня.

– А нынче вот эта казнь с утра, и обвинение это. Ну, у Эрис у нашей, которую со склянкой задержали. С плесенью-то. Так я это… вам вот только, госпожа, сказать такое могу. И повторю если надо будет: если это та же плесень из которой снадобье то метрессино, так это для дела доброго! Она мне жизнь им спасла!

– Да не только тебе, – подал голос кто-то из солдат, и притихшие было собравшиеся вновь заговорили наперебой:

– Как же так выходит, что и за доброе дело нынче на виселицу, а?

– Вы уж рассудите по справедливости, госпожа Морено!

– Да! И за Эрис тоже! Она девка хорошая!

– Точно! Желчная бывает, но бойкая, и дело своё знает! Правильно вы не позволили её вешать!

– От всего гарнизона просим, не давайте в обиду наш госпиталь! На вас одна надежда.

Мы с Роландом молча переглянулись. Мрачные, нахмурившиеся, словно зеркальные отражения друг друга.

Да уж! Дело принимает скверный оборот. Впрочем, чего-то такого я и ждала. И сильно удивилась бы, если бы всё обошлось без страстного фламенко между законом и совестью.

Глава 8

– Итак, что в итоге получается? Метресса Нокс говорит, что понятия не имеет во что ввязалась её подчиненная, подчиненная уверяет, что “метресса ничего не знает”, а добросердечные солдаты утверждают, что и знает, и использует, и вроде как даже во благо. Но если и впрямь во благо, то с чего вдруг тогда такая секретность? Только один вариант: метресса Нокс получает своё чудодейственное снадобье неким настолько мутным способом, что ей проще отречься нежели рассказать как есть. И нам ещё очень повезёт, если на рудниках и правда практикует всего лишь чёрный алхимик.

– Причём, заметь, о котором ещё и никто не знает. Иначе комендант давно пристроил бы такой бесценный подарок судьбы в свою свиту.

– Может нечто менее очевидное? Знахарь из язычников?

– Может. Но сомневаюсь. И ставлю сразу на худшую версию.

– На то, что никто на самом деле точно не знает, куда и как глубоко ведут шахты?..

– …или, где ещё они могут выходить на поверхность.

– Я это и имела в виду! – фыркнула я, немного задетая тем, что он первым высказал мою же мысль вслух. – И это-то как раз и гаже всего. Сам понимаешь, спускать контакты с врагом…

– Добро пожаловать в мой мир, сестра Морено! – в голосе Роланда читалась вошедшая в привычку обречённость. – Ты так стремилась в него попасть? Вот. Можешь начинать наслаждаться. Если сможешь, конечно.

Голубое небо без единого облачка воцарилось над фортом, долиной и бесконечной грядой рифтового хребта. Солнечный свет преобразил привычную серость и мрак камней, склонов и проклятого леса. Мир наполнился красками. Радостными весенними красками, никак не вязавшимися с образом мрачного и опасного пограничья. Разогнавший тучи ветер казался тёплым. Он развевал извечную здешнюю вонь от гари и нечистот, неся вместо них запах талого снега и прелой земли.

Мы вновь шли по широкой стене мимо бойниц и стягов, сочтя, что так будет быстрей и приятней нежели петлять понизу между казарм и амбаров. Оно и было б приятней, как бы только не эта мрачная тень от тайны лазарета. А ещё – от пришедшего мне в храме откровения о переданных в мои руки врагах.

Ненавижу такие дела. Ненавижу! Но, видно, в этот раз придётся выбирать между долгом и совестью. Снова. Проклятье…

Кто ты, девочка? Что вообще делаешь здесь? Что и кому ты пытаешься доказать?.. – вспомнился мнимый вопрос давешнего висельника.

– К слову сказать, ты отдаёшь себе отчёт в том как рискуешь, позволяя Карри Нокс вливать в подчиненную лекарства на своё усмотрение? – Роланд повернулся ко мне и смерил неодобрительным взглядом.

О, я понимала! У метрессы должно быть достаточно снадобий чтобы не только поставить на ноги, но и отравить если потребуется. Ну или опоить дурманом так, чтоб бедняжка не приходила в себя до тех самых пор, пока это не понадобится самой Карри. Но внутри я отчего-то не сомневалась: на убийство глава лазарета не пойдёт.

…интересно, сколько нас, таких уверенных, выгоняли со службы или вешали за недосмотр?..

– Кто не рискует, тот не пьёт игристое, – напомнила я. – А игра в итоге стоила свеч.

Судя по его лицу, Роланд-то как раз не считал. Несколько мгновений красноречивого молчания, за которые, он, видимо, пытался подобрать хоть насколько-то пристойные слова, но в конечном итоге только хлопнул себя по лбу. И почти прорычал:

– В шахты без меня ни ногой!

Я едва не задохнулась от возмущения.

– С чего бы это?

– С того, что за тобой нужен глаз да глаз.

– Всё ещё считаешь у меня кишка тонка?

– Всё ещё считаю, что тебе здесь не место.

– Чудесно. И где же мне место по-твоему, а? Дома у очага?

– Да что ты взъелась на этот очаг, словно это дурное что-то? – он посмотрел на меня с таким негодованием, будто я только что прилюдно изрыгнула какое-то богохульство.

Я гордо выпрямилась и приподняла подбородок.

– А то, что не хочу я быть бесполезной курицей-наседкой в четырёх стенах!

– Вот как? – Роланд резко остановился и посмотрел на меня так, будто впервые увидел, и зрелище это его разочаровало. – “Бесполезная наседка у очага”, прекрасно! Твоя матушка, должно быть, пришла бы в восторг от такого определения! Ровно как и моя, и тысячи других. Вот только как бы не эти… курицы, как ты изволила сказать, ни тебя ни меня на свете бы не было.

– Ты не понимаешь, – порывисто возразила я. – Это совсем другое!

– Нет, ты сейчас сказала то что сказала, – перебил Роланд.

– Вовсе нет! Ты дослушай: вы, мужчины, нам навязали одну и ту же роль. Хотя тебе не понять: ты-то мог выбирать кем тебе быть и куда идти, а вот я с рождения только и слышу про то что должна буду стать хорошей женой и матерью. И даже сейчас, когда я здесь, когда у меня всё получается, я всё ещё слышу от каждого первого, про шафран, петушиные бои и что мне здесь не место. Но это мой путь! Я выбрала его сама! И не позволю силой усадить меня за шитьё!

Роланд выслушал мою короткую импульсивную речь без малейшего намёка на понимание. А потом заговорил, медленно и вкрадчиво:

– А тебе не приходило в голову, что хранить очаг – это дар, привилегия, чудо? Потому как все эти страшные, могущественные мужчины, против которых ты тут выступаешь, отчаянно нуждаются в том, чтобы было куда возвращаться. И к кому. Чтобы был дом, в котором было тепло и после очередной битвы, для каждого – своей, кто-то ждал их там, у огня? Чтобы был простой и понятный смысл, ради чего всё.

– Нет, не приходило, – ответила я, не скрывая печали. – И по моему опыту, всё с точностью до наоборот. Видно я не из тех, кто потянет на хоть какой-то там смысл. Прости.

Повисло тяжёлое молчание, и я вновь пожалела о всерцах вылетевших словах.

Потом послышался усталый вздох.

– Вот и скажи мне на милость, что с тобой делать?..

Его прервал свист стрелы и странный глухой звук, раздавшийся над нашими головами. Буквально в двух шагах того места где мы стояли, на камни у бойниц шлёпнулась пронзённая навылет ворона.

– Простите милостиво! – взволнованно окликнул голос со смотровой вышки, и спустя минуту знакомый со вчерашней ночи приметный лучник из той странной пятёрки солдат уже стоял перед нами, пытаясь одновременно отдать Харди честь, высвободить стрелу и оправдаться: – Простите что напугал, госпожа. Это не из праздности. Это шпион вражеский.

Шпион всё ещё шевелился и скрёб когтистыми лапками о камни. Самое страшное – не в агонии, как должен был бы, а в тщетной попытке освободиться, будто стрела не пронзила тело птицы насквозь, а была лишь досадной помехой. Лучник грубо вытащил из вороны снаряд, но лишь затем, чтоб в следующий же момент размозжить ей голову кованым сапогом. Я едва успела зажмуриться, но омерзительный хруст всё равно слышала отчётливо.

– Дэмиан, будь так любезен, избавь даму от созерцания… этого, – сдержанно попросил Роланд.

Послышалась короткая возня.

– Готово, сэр!

Я решилась открыть глаза. Лучник, которого, видимо, и звали Дэмиан, уже стоял перед нами по-военному выпрямившись, будто готовый к новым приказам. Судя по скорости с которой исчезли останки, их просто вышвырнули за стену.

– Молодец. Великолепный выстрел, солдат!

– Благодарю, сэр!

– Вольно.

Выстрел и правда был великолепный. Подстрелить птицу в полёте – это вам не по мишеням во дворе стрелять! Ещё отец говорил, что нынче не всякий охотник так может. Этакий показатель мастерства.

Что ж, очень приятно, когда такие редкие вещицы, как этот изящный лук служат не только для красоты, как дорогие мечи некоторым пэрам.

А вот новость о том, что даже птицы здесь, оказывается, могут служить врагу, заставила внутренне сжаться и начать нервно поглядывать на небеса.

Роланд настойчиво потянул меня за локоть.

– Идём отсюда, – сказал он. – Проверим заодно твою подозреваемую, жива ли ещё.

***

Эрис пока не пришла в себя, но и умирать больше не собиралась: спала.

Убедившись, что всё в порядке, Роланд наказал паладинам: как только арестантка придёт в себя, немедля доложить об этом нам обоим, причём в любое время суток, не откладывая, даже посреди ночи если понадобится.

Сэр Алистер воспринял указ со всей серьёзностью, и я, зная безупречную исполнительность наших соратников, вздохнула с облегчением. После множества местных, набранных из непонятно кого гарнизонных вояк, на храмовых рыцарях отдыхал взгляд.

А вот мне самой было отнюдь нерадостно. Дело затягивалось на неопределённый срок, а на душе словно кони били копытом в нетерпении. Я рвалась в бой. В шахты, как можно скорее разгадать их тайну и понять, что с ней делать, но вместо этого приходилось тянуть время. Нечто важное дожидалось меня в глубине, я чувствовала это, я была абсолютно уверена! Мне ведь не привидилось вчерашнее откровение? “Близится час, когда в руки твои будут переданы жизни врагов Моих.” Господь мой и Император сам дарует мне шанс!

Мой шанс. И нельзя позволить никому, пусть бы даже и Роланду, отобрать его у меня!

– Спасибо тебе, конечно, за твоих информаторов, – сказала я, едва мы отошли от камер в сторону лестницы, подальше от лишних ушей. – Это было очень ценно, согласна. Однако отдавать приказы за меня, а уж тем более просить Алистера о чём-либо тебя уведомлять было лишним.

Мой бывший возлюбленный гневно выдохнул сквозь зубы:

– Повторяю ещё раз: я не пущу тебя одну.

– Я и не собиралась идти одна. Само собой, меня будут сопровождать сэр Алистер и его десяток!

– А, ну конечно! Ведь сэр Алистер так искушен в сыскном ремесле!...

Я остановилась под аркой, выходящей на лестничный пролёт, едва освещенный отблесками факелов из коридора. Но несмотря на это, сверху приятно сквозил свежий воздух. Хотелось выйти отсюда поскорей, но сперва нужно было расставить точки над “и”:

– Роланд. Это – моя задача. Я справлюсь с ней сама. И мне не нужна помощь. Ни твоя, ни чья-либо ещё.

Роланд взглянул на меня холодно и расправил плечи, отчего стало казаться, что он буквально нависает надо мной с высоты своего роста.

– Бэль. Послушай. Я понимаю, что ты…

Рука размахнулась для хлёсткой пощёчины стоило ему только посметь произнести это старое имя. Цели она, впрочем, не достигла: Роланд ловко перехватил запястье на подлёте, остановив в десятке дюймов от своего лица и посмотрел на меня вопросительно.

– Не называй меня так! – внутри будто что-то разорвалось, слёзы тут же навернулись на глаза, и совладать с этим не стало возможности. – Больше никогда!

Я пожалела об этих словах едва они сорвались с моих губ. Зажмурилась. Прокляла себя и свою несдержанность. Роланд в ответ только молча стиснул хватку и потащил меня в сторону лестницы, но не наверх, а вниз. Единственными его словами было короткое прошение Императору даровать ему свет, чтобы мы не переломали ноги.

Тьма и тишина встретили нас в пустующей части подземелья. Но прежде, чем я поняла что происходит, оказалась прижата спиной к холодным камням.

“Ты с ума сошёл?” – так я подумала, но сказать так и не успела. С мгновение мы смотрели друг на друга в бледном, неровном сиянии светлячка: Роланд – серьёзно и оценивающе, я – испуганно и жалко. Слишком близко оказались наши лица. Слишком маняще. Мой взгляд сам собой невольно скользнул по его губам. По щеке, на которой пробивалась свежая щетина.

Это было последнее, что я успела заметить, прежде чем закрыла глаза. Роланд, больше не скрывая нетерпения, завладел моими губами, лишая возможности говорить и думать о чём-либо, кроме него.

И собственное тело предало меня, ответив на поцелуй с плохо скрываемой жаждой.

Как же бесконечно долго я этого хотела! И теперь не могла насытиться, судорожно обнимая его за шею, утопая пальцами в его волосах, не желая больше отпускать.

И он тоже не желал. Растущие с каждым вдохом требовательность и напор выдавали его с головой вернее тысячи бесполезных слов, которых он всегда избегал.

Он изменился. Стал старше. Я снова чувствовала это, на сей раз – физически, невольно сличая память и явь. Юношеская горячность и отзвук молодецкого триумфа исчезли в далёком прошлом. В былых днях, о которых я так долго и тайно вздыхала с горькой смесью сладости и боли. Всё это поблекло, наконец, перед этим новым мгновением, в котором его прикосновения полнились неизъяснимой уверенностью и силой. “Я хочу. Я решил. Я готов отвечать за то, что делаю.” Терпкий вкус зрелости на губах. Новый. Пьянящий.

– Ты уверена? – спросил он тихо, чуть отстранившись. – Больше никогда?

Нет. Конечно же нет. Напротив: часть меня жаждала слышать это короткое “Бэль” из его уст, снова и снова.

Похоже, я вновь пропала. Это было так просто: я беззащитна перед ним, как подсудимый на допросе в руках палача.

– Роланд, не надо, – прошептала я, заранее сама себе не веря. Как будто и небыло этих мучительных пяти лет выращивания брони на сердце. Она просто рассыпалась, как по волшебству, едва почувствовав знакомое прикосновение. – Я могу отпустить, – вкрадчиво предложил он, прижимая к себе сильнее. – Если ты действительно этого хочешь.

– Не надо брать то, что на самом деле тебе не нужно.

Его руки сомкнулись в кольцо на моей талии – так неподобающе и возмутительно, так знакомо и желанно – и прижали к груди. Горячее дыхание согрело волосы чуть выше виска, оставляя невесомый, едва ощутимый поцелуй, настолько мимолётный, что я ничего не докажу.

– С чего ты взяла, что не нужно? Глупое сердце застучало быстро и отчаянно.

– Я – следователь всё-таки, не забывай. Сопоставила факты и сделала выводы. В ответ – ещё один лёгкий, недоказуемый поцелуй чуть выше уха, приятно уколовший лёгкой небритостью, и насмешливый шёпот:

– А быть может стоило сначала спросить, госпожа следователь?

– А ты что, и впрямь ответишь прямо? – я слабо улыбнулась, встречаясь с его смеющимся взглядом. – Как знать? Может быть… – и его дыхание снова слилось с моим, не оставляя прямого ответа.

Сердце брыкалось как бешенное от кипящей смеси из жажды и страха. Вдруг кто-то явится и застанет нас здесь? Или хуже того: не явится и не застанет, и я совсем потеряю голову. Позволю ему перейти эту последнюю черту, которая всё ещё отделяла нас друг от друга.

Всё как будто вернулось на круги своя. И мы снова, как два юных адепта, таимся ото всех, и каждое мгновение как будто украдено мною у жизни, пока она, строгая и суровая, отвлеклась на что-то в стороне.

Вот и сейчас, едва терпкая дорожка из поцелуев стекла вниз по щеке, затем по шее, я не нашла в себе никаких сил отстраниться и осадить его.

О нет, только не теперь! Хотелось не думать. Позволить себе быть слабой, быть нежной, позволить себе довериться полностью, раствориться, растаять в его руках. Почувствовать себя желанной. А может быть даже любимой, хоть на миг поверить в это, как фантастически глупо бы ни звучало это желание.

Его руки скользили по моей спине, по талии, пылко и настойчиво, так, что я, кажется, ощущала жар от его ладоней сквозь плотный корсаж.

Корсаж!... Сейчас он раздражал особенно со всеми своими шнурками и косточками! Хотелось, чтоб он просто исчез и немедля, не мешая мне чувствовать прикосновения Роланда в полной мере.

Сам Роланд, похоже, не собирался отступать перед этой ничтожной помехой. Шнуровка ослабла, и верхнее платье неудобно сползло с правого плеча. Сердце лихорадочно стучало в груди, дыхание сделалось частым и прерывистым. С каждым новым вдохом я чувствовала себя всё меньше и хрупче в его руках.

Вот и вся гордость. Вот и все громкие слова.

Одно неловкое движение – и запястье случайно мазнуло о стену, собрав на себя слой мелкой, омерзительной на ощупь пыли. Крошечный камушек выбился из щели меж камней, слегка оцарапал обнажившееся плечо и звонко клацнул об пол.

Нет. Надо прийти в себя. Очнуться и уйти. Просто уйти туда, где нет грязи и есть дверь, которую можно запереть. И уж там упасть в его объятья как в саму Бездну, вниз головой, и пропади оно всё пропадом!..

– Роланд… Может всё-же не здесь?...

Как тих и исполнен дрожи мой голос…

– Может, – хрипло прошептал Роланд куда-то в основание моей шеи. Словно в насмешку над этими словами, стяжка на горловине нижней рубашки ослабла и тонкий хлопок, последняя моя защита, опал, почти обнажая грудь.

Кровь прилила к голове, в висках застучало. Окружающий мир словно поплыл.

– Мы не послушники больше, чтоб прятаться… – я всё же попыталась воззвать к остаткам рассудка, своим или его, не знаю, но слова выходили больше похожими на всхлипы. – У меня комната… наверху. Может быть… лучше…

– …лучше, чтоб весь форт узнал, кем меня шантажировать?

Его горячие руки скользнули по кромке ткани и проникли под неё.

– П-параноик… – произнесла я на выдохе судорожно, не зная уже, что сводит меня с ума больше: его ладони на моей разгорячённой коже или это мимолётное признание? Шантажировть. Мной. Самого Роланда Харди! Это из его уст равносильно признанию в любви. – Но… может… всё-таки… я же… в первый…

Решимость перебраться отсюда в более подобающее место таяла с каждым мгновеньем.

– В первый, значит…

Дорожка из поцелуев горячим потоком стекла по шее вниз, через ключицу, к обнажившейся груди. Голова резко закружилась, пришлось опереться спиной на грязную стену. Впрочем, было уже не важно. Стало жарко. И жадно. И разрывало изнутри. Слишком много ощущений. Слишком мало ощущений!

Проклятый корсет! Ненавистные шнуровки! Глупые тяжёлые юбки!... Только не останавливайся, прошу…

Но когда хоть что-то в этом мире было так, как я хочу?

Одно неосторожное движение или слишком громкий стон, встревоживший темноту, и с потолка с шорохом осыпалась пригоршня пыли, волей-неволей заставляя прийти в себя. И чихнуть, громко и так не вовремя. Это место напомнило нам, что не предназначено для свиданий.

Роланд вынужденно прервался и выпрямился, и спеша затянуть шнурок на вороте нижнего платья, возвращая его в прежнее состояние. Затем вновь склонился к моим губам и оставил на них поцелуй. Сладкий и многое обещающий.

– Это чтоб не передумала, – сказал он так насмешливо, что я испытала острое желание набросится на него немедля и поравть на куски. Мешало лишь то, что я едва стою на ногах и с трудом фокусирую взгляд. Зрачки расширенны по самую радужку, наверное. И сползшее верхнее платье мешает двигаться. Ох… Какого же дьявола?…

– Вы… вы знаете кто вы после этого, господин Харди?

– Догадываюсь, госпожа Морено, – Роланд примирительно поцеловал меня в лоб, так и не выпуская из объятий. – Но твёрдо намерен исправится! Только и правда не здесь. Дай немного света, будь добра! Не пойдёшь же ты вот так…

Затягивать шнуровку на платье – совсем не то же самое, что её распускать. Роланд возился дольше, чем хотелось бы, но со знанием дела. А я держала светлячок на ладони и ревниво гадала, часто ли ему приходится этим заниматься? В смысле – стяжками и шнурками на корсажах, платьях и прочем… Кольца нет, вроде не женат и никогда не стремился. Во всяком случае – я ни слова об этом не слышала от него. А вот, что делать с женщиной – он знает совершенно точно. Интересно, а появись я с ним в Крейморе, сколько почтенных горожанок вдруг возжелают оторвать мне голову?...

К чёрту, не сейчас. Пропади оно всё пропадом, потом разберёмся.

Разглядывать подземелье я начала от скуки и желания отвлечься. И зря: отвращение к этому странному месту здорово охладило мой пыл и вернуло в реальность. Как же хорошо, что сила воли возобладала над нами и мы уходим отсюда: заброшенный ярус оказался тюремным. Потолок явно недавно ремонтировали: деревянные стропила поддерживали настил из досок, закрывающий собой опасно потрескавшуюся каменную кладку над нашей головой. Маленькие камеры-карцеры давно не использовались, стены были покрыты слоем чёрной копоти, а остатки железных решёток напоминали оплавки свечей - очередная пугающая странность. А в противоположном конце коридора зиял узкий проход в темноту, больше напоминающий щель в стене или бойницу, нежели дверной проём.

– Роланд… а это случаем не та часть подземелья, где держали этого вашего лже-ревизора?

– Она, – ответил Роланд, аккуратно затягивая застёжку. Кажется, в порыве страсти он немного перестарался, и тесьма повыскакивала из петель, добавив ему лишней работы. – Ей богу, лучше бы казнили на месте, а не ждали ответа от властей. Даже я бы одобрил.

– И тогда мы бы так никогда и не встретились.

– Благодарить за это Финча я стал бы в последнюю очередь.

Я пожала плечами и украдкой улыбнулась, мысленно не соглашаясь на счёт благодарности.

– А что там, дальше, в проходе? Камера пыток? Ну ты мастер, конечно, находить самые «романтичные» места…

Ответа не последовало. Шнурок замер так и не стянув последние петли между лопаток.

– Роланд?

– Не было здесь никакого прохода, – узел на платье затянулся торопливо и явно ниже чем полагалось, но теперь и мне уже стало не до таких мелочей.

Вблизи оказалось, что проход должен был быть шире, но его почти наполовину закрывала подвижная секция стены. Вернее, была подвижная. Роланд попытался сдвинуть её с места, но старый механизм, похоже, безнадежно заклинило. Камень вокруг неё растрескался, и, судя по чистому сколу без осевшей повсюду гари, повреждения эти были свежие.

За секретной дверью вниз в темноту спускалась новая лестница. Ступени высеченные прямо в скале и обвалившиеся камни из потолка сливались воедино из-за толстого чёрного слоя копоти, покрывавшего весь коридор, словно логово мифического дракона. Вот только в том и беда, что никаких драконов не существует на свете. В мире нет чудовищ страшнее людей.

Харди первым протиснулся внутрь, провёл пальцем по стене, проверяя не кажется ли ему.

– А здесь-то гарь откуда? – спросила я.

– Мне тоже крайне интересно, – недобро нахмурился Роланд. – Надо будет спросить об этом нашего доблестного коменданта: он показывал мне эту часть подземелья для особо опасных, даже саму камеру, где держали Финча. Но вырвавшись он вроде как закономерно отправился на выход, но никак не вниз. Любопытненько, не находишь?

– Кто-то что-то от тебя скрыл? – я произнесла это вслух и сама поразилась тому, насколько тревожно это звучит.

– Похоже на то, – Роланд сделал шаг на ступень вниз, на ходу шепча прошение Императору о том чтоб развеять тьму. Крошечный огонёк вспыхнул у него в руках. – Подождёшь меня здесь?

– Одна, в этой мрачной дыре, в то время пока ты будешь там внизу искать ответы на незаданные вопросы? – я скрестила руки на груди и усмехнулась. – Вот уж нет! Я иду с тобой – и точка! Должен же кто-то выручить тебя, если там внизу окажется что-то опасное?

Это было даже не всерьёз – так, глупая попытка пошутить. Я и представить себе не могла, насколько неуместным окажется это высказывание. Много раз потом я вспоминала его, и мне становилось горько и стыдно. И какой чёрт дёрнул меня за язык?

Вот и Роланд шутки не оценил, но спорить не стал.

– Тогда идём. Только держись позади, договорились? Просто на всякий случай.

Так начался наш спуск. И, честно говоря, сказать, что мне здесь не нравилось - ничего не сказать. Хотя бы и потому, что в глубине подземелья, в этом выдолбленном прямо в горной породе коридоре просто нечему было гореть вот так, чтоб породить столько сажи и пепла. Под ногами то и дело попадались обломки упавших с потолка камней. В одном месте стена опасно потрескалась и из неё вывалился здоровенный кусок, частично перегородивший путь, так что через него пришлось перелезать. Запах старой гари царствовал здесь над всем, душил, так что у меня понемногу начала кружиться голова, и, кажется, зазвенело в ушах.

Лестница свернула вбок. Потом ещё раз, и ещё И надежда на то, что ведёт она в винный погреб или обычную камеру пыток таяла с каждым шагом.

Наконец, после четвертого поворота, внизу замаячила арка. Однако не светлячок Роланда вырвал её из тьмы: бледный, похожий на лунный, свет лился извне, очерчивая её свод.

Объяснения увиденному за аркой у меня не нашлось.

Здесь был огромный круглый зал, колонны, пол из цельной каменной плиты, испещерённый множеством желобков, складывающихся в линии и круги. Алтарь, посвящённый Всевладыке, Господу нашему и Императору. Постройка, барельефы, капители – всё выглядит так, как в главном столичном храме, построенным семь столетий назад, во времена Возвышения Его. Сейчас давно уже не строят вот так.

Если это место настолько старое, то и сделанно оно должно быть из белого мрамора, однако так это или нет, мешал рассмотреть всё тот же слой чёрной копоти, которым покрыто было всё вокруг, включая частично разрушенный свод потолка.

Зала, явно святилище Государя, лежала теперь в руинах. Потолок и стены местами осыпались, пол потрескался вокруг упавших с потолка глыб. Весь зал пересекала узкая, в ладонь шириной трещина, разрывающая контуры начертанных на полу кругов, традиционно символически изображающих разные сферы бытия, разбивала алтарь пополам.

А загадочный свет исходил со стороны алтаря. Притаился между камнями здесь, в абсолютной тьме подземелья, и не походил ни на свет огня, ни на белое сияние, даруемое нам Владыкой в ответ на зов.

Так странно… Оно должно было пугать меня. Не могло не пугать, ровно как и всякая неизвестность. Однако свет этот казался хрупким, нежным, почти трепетным. Я не могла объяснить почему, но страха не было. Только странная, необъяснимая тяга.

Роланд обернулся через плечо без особой надежды на моё благоразумие. Я прочла всё по одному только взгляду и мотнула головой. Нет, стоять в стороне и ждать я не стану, вместе пойдём. Но ладно, так уж и быть: я пойду позади и не стану делать глупостей.

Он тоже понял всё без слов. Позволил себе закатить глаза, мол, так и знал, что бесполезно просить, и шагнул вперёд.

Стараясь не шуметь, будто опасаясь разбудить неведомое затаившееся в расщелине существо, мы приблизились к алтарю.

Однако ничего опасного там не оказалось. Только небольшой росток, молодой побег ясеня, сиротливо притаился между двух разбитых плит, в самом центре круга.

Ясень? Здесь? В недрах горы, куда никогда не проникает солнечный свет. Но побег, похоже, в нём и не нуждался. Он сам себе светил этим странным бледным свечением, едва заметно пульсируя. Листья неподвижно замерли на тонком стебле побега, уходящем корнями куда-то в тело скалы через трещину. Вокруг растения робко зеленел мох, усыпанный круглыми как маленькие монетки шляпками миниатюрных грибов, скол алтаря пестрел разноцветными пятнами лишайников. Мне даже почудилось какое-то копошение среди крошечных ворсинок: будто муравьи или ещё какие-то букашки сновали туда-сюда.

Всё что угодно я готова была увидеть здесь, всё что угодно. Даже настоящего дракона, пожалуй, проще было бы понять и принять. Но не это.

Я посмотрела на Роланда в поисках хоть какого-то ответа. Он ведь всегда всё знает, у него должны быть хоть какие-то предположения! Но тот лишь нахмурился и покачал головой.

– Колдовство. Но странное. Чувствуешь? Как будто оно само случилось, без человеческого вмешательства. Что ещё странней.

Я понимала о чём он. Искажённые чужой волей силы мира всегда отдавались внутри комом всевозможных ощущений, и самым сложным в нашей службе всегда было научиться их распознавать. Силы, пришедшие из Бездны - это жар, удушье, от них трясёт и одновременно разрывает на части. Хаос, как он есть. Про-природные силы учуять сложней, приходится учиться отделять естественное от наведённого. А живые мертвецы, если верить старшим, не ощущаются никак. Слишком никак, как если бы в лесу разом исчезли все звуки. Самое сложное - вовремя заметить это пугающее “никак”. Даже не представляю себе! И только вмешательство Всевладыки всегда несёт в себе покой, защиту и приятную прохладу.

А тут словно бы и не было никакого вмешательства. То есть оно было видно глазами, но внутри разливалось ощущение покоя, будто я стою в самом обычном лесу и наблюдаю, как весна укрепляет свои права. И поймала себя на мысли, что не хочу уходить.

– Так, – в отличии от меня Роланд насмотрелся на странное чудо намного быстрей. Он внимательно огляделся вокруг и тут же склонился к полу. Ровное белое сияние светлячка в его руке очертило вереницу из множества следов, хорошо видимых на покрывающей пол саже. – Смотри-ка, что тут у нас! Ты не помнишь случайно, у Его Превосходительства ведь сапоги с набойками, верно?

– Не обращала внимания. Кажется да, – произнесла я растерянно. Сапоги господина Рихтера были последним, о чём сейчас хотелось помнить и думать.

– …вот тут даже можно различить клеймо сделавшего их мастера, – продолжил он с растущим недовольством. – Такие обычно используют столичные цеха. Инициалы здесь же: значит, работа очень дорогая. Господин Рихтер здесь был. И даже более того: вчера перед нападением мы ведь видели его и соратников на выходе из подземелий, так? Быть может даже скрытую дверь заклинило именно после их посещения. А теперь вопрос: какого дьявола я до сих пор ничего не знаю про это место? При том, что главный фигурант моего дела здесь явно побывал.

– Мне тоже это не нравится. Сильно, – призналась я, украдкой проводя пальцем по сколу алтаря. Камень приятно холодил кожу. – И я тебе клянусь, в тех записях что видела я, тоже нет ни слова ни про какой зал. Сказано было только, что Финч был заточён до выяснения, но неожиданно призвал себе на помощь огонь и вырвался из камеры, всё разрушив. А что это вообще за место? Похоже на старинное храмовое святилище.

– Судя по всему, оно и есть.

– А почему здесь?

– Понятия не имею. Но вроде как в те времена, когда строили подобные, их располагали в каких-то очень важных местах. “Местах силы” или вроде того. А что под землёй… логично предположить, что сила горы сосредоточена ближе к её недрам. Ну и в ранней Империи на строительстве не экономили, сама знаешь. Плюс случись что, неведомый враг до святая святых не доберётся. Только вот какой враг? Пустошь издревле была необитаема, что вампиры, что некромант появились здесь относительно недавно…

“Дитя.”

Я мотнула головой. Мне, наверно, послышалось.

“Возлюбленное дитя. Ты пришла. Я ждала. Я ждала тебя от начала мира, и ты теперь здесь. Сердце радуется тебе. Дыши. Продолжай дышать. И ничего не бойся. Я буду с тобой.”

Голос в голове. Голос, безумно похожий на мамин, и в то же время вовсе не её.

Холодок пробежал по спине и заставил вновь повернуться к ростку. Трепетный свет молодых листьев запульсировал чуть быстрее. В такт сердцу, словно от радости.

Я протянула к нему руку раньше, чем осознала что делаю.

Дрожь пронзила воздух. По руке прокатилась волна тепла, за ней следующая, а потом ещё и ещё. Дыхание перехватило, зрение смазалось, мир вокруг вдруг обратился в вихрь света и теней.

Ветер ударил в лицо. Весенний ветер, которого здесь быть не могло, а вместе с ним - запах талого снега и хвойного леса.

Кто-то схватил меня за запястье и со злостью сжал, отдёргивая прочь от ростка.

Роланд?...

– Не тронь, сказано было тебе! Вы ничего не добьетесь силой. Видишь? Выросло снова. Оно корнями срастается с Бездной. Слишком глубоко. Твоему Императору не достать.

Не он. И не мама. Новый голос, неизвестный голос. Мужской. Тёмная фигура проступила из мешанины света и тьмы. Фигура, перед которой хотелось сжаться в комок, как перепуганному котёнку. Страшная сила. Здесь и не здесь. И человек, и уже нет.

– Я не хотела!.. – судорожно прошептали губы, будто сами собой. – Не хотела никакого зла!.. Я просто…

– Не хотела?... – хватка чуть ослабла. Удивление почудилось мне, словно неведомый тоже ожидал схлестнуться здесь с кем угодно, хоть с драконом, хоть господином Рихтером, но никак не с женщиной. В этот же миг другие руки сомкнулись на моей талии и рывком потянули меня назад.

– Ты что, рехнулась?! – зло вопросил Роланд, оттаскивая меня прочь от алтаря. Вовремя! Потому как вокруг плиты прямо из воздуха начал рождаться огонь. Первые всполохи его уже предупредительно кружились вокруг укрывших хрупкий росток камней.

Лицо обдало жаром.

Похоже, так и есть. Я действительно рехнулась.

– Уходим, уходим! – Роланд потащил меня прочь, к арке. Огонь вихрем взметнулся под потолок, подгоняя нас.

Я успела проклясть себя на чём свет стоит. Вообразить, что пламя метнётся за нами по коридору, что долина вновь начинает гореть…

Однако стоило нам отступить за дверной проём, как всполохи начали опадать. Разгоняющий их воздух замедлился, огонь стал понемногу блекнуть, а вскоре – угас и вовсе.

Мы стояли на нижних ступенях тяжело дыша. Силясь поверить в то, что опасность отступила так просто.

Забытое святилище снова погрузилось в тишину, освещенное мягким мерцающим светом таинственного ростка, неторопливо распускающего новые листья над своим укрытием.

И больше ни одной живой души.

Глава 9

– Ты с ума сошла? Чего ты не хотела?

Всё ещё пытаясь совладать с дыханием, я подняла на Роланда ошарашенный взгляд. Жёсткое, суровое лицо. Злое. Будто и не было на нём никогда ни нежности, ни желания, ни даже простой человеческой улыбки.

– Чего ты там не хотела? Какого зла?

Всхлип вырвался вместо ответа. Горло сдавило спазмом от испуга и быстрого бега. Роланд выругался, возвёл глаза к потолку, а потом произнёс медленно и чётко, как если бы обращался к кому-то глухому или не очень умному:

– Ты с кем говорила сейчас, только что? У алтаря?

– Я не знаю! – я обхватила себя за плечи. Дрожь колотила меня, завладела всем моим существом, путая мысли. – Я не знаю, кто это был!

И в отчаянии бросила взгляд сквозь арку на расколотый камень, туда, где невольно схлеснулась в странном противостоянии с тёмной фигурой, словно неведомый некто мог сейчас вступиться за меня перед разъяренным возлюбленным.

Но там никого не было.

Роланд молча ухватил меня под локоть и буквально поволок за собой вверх по коридору, прочь из проклятых катакомб. Я с трудом поспевала за ним, то и дело спотыкаясь о ступени или осколки камней, но вырываться или осадить его более не решалась.

Правда была за ним. Я виновата. Что вообще на меня нашло?..

Когда дверь его каморки захлопнулась за нашими спинами, стало горько вдвойне. Всего с четверть часа назад я мечтала оказаться здесь вместе с ним, но только в его объятиях, а не вот так, силком и с повинной.

А в объятьях я нуждалась сейчас как никогда прежде...

– Сядь.

Я покорно опустилась на край постели. Роланд тихо прочёл прошение Императору даровать защиту от лишних ушей. В его устах звучало оно сейчас не как молитва, а как сказанное на ходу заклинание. Однако Владыка в милости своей снизошёл и к такой просьбе: по телу пробежал знакомый холодок, заложило уши, а воздух вокруг нас словно уплотнился.

– А теперь по порядку. Что там произошло?

Тон его жёсткий, таким он допросы ведёт, приходилось наблюдать со стороны. Никогда не желала оказаться на месте подследственного. Особенно сейчас, когда страстно желала, чтоб он сменил гнев на милость, снова стал надёжной опорой, приласкал, успокоил. А не вот так. Только не так!

– Я… я не поняла как это вообще случилось, – начала я сбивчиво. Казалось, упомяни сейчас таинственные голоса, звучащие в голове, следователь Харди первым потащит меня на костёр по обвинению в ереси и колдовстве. И гневный взгляд его не помогал поверить в обратное. И в то же время скрытность могла обернуться бедой. Опасностью для всех. Я знала по собственному опыту, как важно говорить без утайки и наверняка. Потому собралась и продолжила: – Я услышала голос. Женский. Похожий… на мамин очень похожий. Я не помню, как вообще протянула руку, клянусь! Это словно помимо моей воли случилось! Колдовство, морок, наваждение! Я ведь тоже не совсем дура! Я осознала, что происходит, только когда кто-то вцепился в моё запястье. Я не знаю кто. Только почувствовала хватку, видела силуэт и слышала слова.

– Что за слова?

– Что-то странное. Что-то про дерево это, что оно всё равно выросло, что корнями уходит в Бездну, и Всевладыке его не достать… Я ничего не поняла толком. Разве что речь эта не мне предназначалась, а кому-то другому, кажется.

Роланд на миг отвёл цепкий взгляд в сторону, словно сверяясь с ему одному видимыми записями. Гнева чуть поубавилось. Но только чуть.

– Уж не господину Рихтеру ли?

Я кивнула, затравленно оглянувшись на окно. Высоко, да и под покровом заклятья никто не мог слышать нас, но поминать имя Его Превосходительства всуе всё равно было страшно.

Потом добавила тихо:

– Он… Кажется, после того, как я заговорила, он понял, что обознался. И отпустил. Сам.

Повисло тяжкое молчание. Я так и сидела на краю постели как неприкаянная, пока Роланд снова растворился в мире собственных размышлений, несколько раз обойдя свою небольшую обитель по кругу. В другой раз, в других обстоятельствах я сказала бы, что он неплохо обжился здесь: и просто, и в то же время уютно и чисто, если только не считать горы из множества бумаг на письменном столе.

А ещё эта комната странным образом показалась знакомой, будто я уже видела её раньше. Особенно небольшой столик в углу, на котором одиноко стояла низкая бадья для умывания.

Я даже невольно прикоснулась к щеке, проверить несуществующую небритость.

Всё как во сне…

– Так, – Роланд так резко разрушил тишину, что я испытала желание съёжиться от страха. – А теперь слушай меня внимательно: тебя там не было. Никогда. А про меня ты ничего не знаешь. И ты понятия не имеешь ни о каком проходе и зале, ровно до того момента, пока мне это не понадобится и я не скажу обратное. На тот случай если кто-то из людей Алистера вдруг скажет, что видел нас обоих у лестницы вниз, отвечай, что я вёл себя неподобающе, а ты вырвалась, ушла, и понятия не имеешь, что я там делал без тебя дальше. Изобрази девичью обиду, ни в чём себе не отказывай. Если вдруг почувствуешь опасность – не играй в благородство и отрекайся от меня без раздумий. Считай, что это приказ. Поняла меня?

– Поняла, – я мрачно подняла глаза на него, не в силах больше всё это терпеть. – И хватит говорить со мной как с ребёнком.

– Так ты и не веди себя как ребёнок, – парировал он, но дальше заговорил чуть терпеливее: – Сейчас выйдешь отсюда и поднимешься к себе. И до моего появления с третьего этажа ни ногой, разве что только замок рушится начнёт.

– Вообще никуда? – недовольство моё крепло, постепенно вытесняя собою страх и чувство вины. – А ужин? Уборная? Берта в соседней комнате?

– Вот с Бертой и отужинаешь. А к высшему командованию лучше теперь вообще не приближайся без крайней нужды, по крайней мере до тех пор пока я не выясню, что здесь происходит.

– А куда собрался ты? Прямо к Его Превосходительству? Сейчас?!

Настал мой черёд пытаться пронзить его взглядом.

Роланд развёл руками.

– У нас случилось вторжение врага. Причём в священной зале под фортом, о существовании которой мне за два месяца так и не удосужились поведать. Согласно предписаниям, я обязан доложить о таком. При этом мы с тобой обнаружили нечто такое, о чём служителям нашего ранга не следовало знать. И вот это не нравится мне больше всего.

– Не ходи. Не надо! – я порывисто вскочила с места. Обиды обидами, но слепой страх за него оказался сильней. Воображение без спросу уже рисовало подробную картину новой казни завтра поутру, в которых под петлёй, на месте Джоффери Смита…

Роланд поймал меня за плечи.

– Угомонись! За кого меня принимаешь? Я не стану ничего говорить в лоб. Но прощупать почву – должен. И да, именно сейчас.

Я в бессилии мотнула головой, выражая своё никому не интересное несогласие. Роланд коротко выдохнул и притянул меня к себе, заключая, наконец, в объятия.

– Иди к себе, – проговорил он уже совершенно иначе. Тихо, едва заметно дрогнувшим голосом, в котором угадывались тревога и едва ли не мольба. – И будь там до моего возвращения. Пожалуйста. Я хочу быть уверен, что ты в безопасности.

– Так не честно! – я прижалась к нему сильней и всё-таки не выдержала, обхватила руками. – Я тоже хочу знать, что с тобой всё хорошо, а вместо этого ты предлагаешь мне изводиться и ждать!

– Ничего со мной не будет. Я скоро вернусь. Обещаю. Ну, не бойся же! Иди.

Прощальный поцелуй вышел коротким и жадным. Я молча потребовала его, пуская в ход как последнюю попытку остановить мгновение, которое Роланд вскоре прервал, не позволяя себе утонуть в этом омуте. Он тоже знал, что слова сейчас имеют спорную цену, а давать обещания – опрометчиво. Но из самого его дыхания, уверенного напора и движений рук, скользнувших по спине, я прочла, как сильно ему не по нраву меня оставлять.

– Всё. Пора. Я правда ненадолго, – шепнул Роланд, и я сомневалась уже, кого из нас он хочет в этом убедить? – Ну и заодно попрошу у коменданта бутылочку галлейского полусладкого. Всё-таки, нам есть за что поднять чашу, – он улыбнулся и многозначительно пожал плечами.

– Дурак, – я, кажется, раскраснелась, но улыбнулась в ответ. – Так и быть! Поверю тебе в этот раз. И буду ждать. Тебя и полусладкое. Ты обещал!

И, убедившись что в коридоре никого нет, выскользнула за дверь.

***

Ночь стремительно вступала в свои права, а Роланд всё не возвращался. Тщетно я убеждала себя в том, что времени прошло немного. Что он не на битву с врагом отправился, а к своим. Что он будет осторожен, знает ремесло ищейки в совершенстве, и горе тем, кто пытается что-то от него укрыть! Ведь тайна разрушенного святилища задевает его гордость: как это он, да упустил такое? Как позволил обвести себя вокруг пальца?

С ним сейчас всё в порядке, наверняка! И вообще, стоит по возвращению отвесить ему отрезвительную пощёчину за то, что заставил изводиться и ждать. А потом заставить извиняться, истово и всю ночь, как верно однажды выразилась Берта после ссоры с одним из своих любовников.

Да и сколько можно с затаенной надеждой вслушиваться в каждый звук за дубовой дверью?..

Не знаю, что сталось бы со мной, если бы не бесценные мои подруги. Благодаря им я коротала это время не в одиночестве, а в большой деревянной ванной и с кубком того самого галлейского вина, которое обещался раздобыть Роланд. Так что теперь, объявись он с обещаной добавкой, я рисковала захмелеть до полного беспамятства.

Неприкрыто благоволящий Берте комендант велел слугам нагреть воды и всё подготовить, допустив даму в личную купальню, однако сам в последний момент по какой-то причине составить ей компанию не смог. Потому Берта поспешила поделиться этой внезапной отрадой со мной и Хельгой, на краткое время сбросившей со своих плеч опостылевшую роль безродной служанки.

– Не готовы они, – с досадой в голосе сетовала наша дорогая госпожа де Бланже, устало откинувшись спиной на деревянный бортик. – Не готовы! Его Превосходительство требует сохранять осторожность, но при этом не медлить. Считайте, взаимоисключающие приказы. Видали из кого тут понабрали солдат? Через одного – мальчишки, штрафники, а то и вовсе каторжники, которые оказались полезнее в строю. Если просто в осаду идти, то поляжет их треть, а то и больше. А другую треть придётся добивать потом из-за заражения.

Хельга болезненно сжалась и опустилась в воду по самые плечи, словно стараясь скрыть напряжение. Наша именитая подруга заметила это и примиряюще улыбнулась.

– Не бойся ты так! Никто твоего менестреля на эту вылазку не отпустит, он тут на особом счету. А если и да, то я сама его не возьму, будь уверенна.

– Спасибо. Я помню. Но я сейчас вовсе не про него! Это не осада, а какая-то “ловля на живца” получается. Может… – Хельга немного запнулась, словно прикидывала, уместно ли вообще будет спрашивать такое. Потом решилась. – Может быть есть какой-то другой способ? Обойтись меньшей кровью?

Берта поджала губы и потянулась к столику у края, наполнить вином свой опустевший кубок третий раз. Ей до сих пор не всё равно, поняла я, хотя за годы службы давно пора была смириться с подобным. Порой даже казалось будто так и есть. Но именно казалось: в груди непримеримой охотницы на вампиров до сих пор билось живое сердце. Она всё ещё “сохраняла душу”, как давеча назвал это Роланд. Близкие знали это, но хранили как страшную тайну, а прочие же не сомневались: рука легендарной госпожи де Бланже никогда не дрогнет.

– Я ищу другой способ, – сказала она. – Ищу. Потому как тот, на котором настаивает Его Превосходительство, мне не нравится.

– Тот – это какой? – спросила я, слишком измотанная за сегодня для игры в догадки.

– Пустить авангардом кого не жалко, – мрачно пояснила Берта. – Чтоб эта зараза повылезла из своих углов и вступила в бой. Затем наши паладины пройдут следом и добьют кого нужно, часть раненых в том числе. А потом всё выжечь алхимическим огнём к чёртовой матери, вернуться в гарнизон и торжественно раздать сыворотку оставшимся в живых. И сделать это надо будет обязательно публично, дабы рядовой солдат поверил в то, какие мы тут все благородные и щедрые, мать их!.. Такой вот у меня, с позволения сказать, приказ.

Она произнесла последние слова с нескрываемым отвращением и тут же залпом осушила чашу с вином, будто пытаясь перебить им привкус мерзости от сказанного.

– Стратегия беспроигрышная и самая верная, этого не отнять. А найти другую я и сама бы рада, но для этого нужно хоть что-то узнать о форпосте и противнике! Сколько их там, как всё устроено, насколько актуальны чертежи и карты трехсотлетней давности… Но увы, времени на это нет. Единственное, что я сейчас могу – отсрочить поход от силы на пару дней и хоть немного подготовить тех, кто пойдёт впереди. И уповать на удачу. Всё.

Мы с Хельгой, не сговариваясь, требовательно воззрились на подругу.

– А ты, естественно, поведёшь этот самый авангард смертников в первом ряду? – Хельга, как всегда, била метко.

– Это как минимум будет справедливо, – пожала плечами Берта, так спокойно, будто мы тут о делёжке яблок говорим. – Зато так хоть части ненужных смертей можно будет избежать.

– Берта… – я неодобрительно покачала головой.

Она только махнула рукой.

– Ой, да не переживайте вы на пустом месте! Ничего со мной не случится.

– Ты имунна, но не бессмертна, – напомнила Хельга.

– Я не бессмертна, но не отправлю людей умирать, отсиживаясь в тылу. Господь наш и Император убережёт. Берёг же до сих пор?

Я со вздохом приложилась к своему кубку и обнаружила, что он почти пуст и сама потянулась к стремительно пустеющему кувшину. Вина там оставалось меньше половины. Жаль! Уж больно сладко оно пилось из этих небольших изысканных чаш из настоящего серебра, инкрустированных изумрудами. Каждый глоток из такой заставлял ощутить себя самой настоящей аристократкой.

– А с тобой что? – Берта с охотой переключилась на меня, всем своим видом давая понять: вопрос грядущей осады закрыт. – У тебя на лице застыла вся тревога мира. С расследованием беда? Или опять Харди обидел чем?

Хельга с приподнялась из воды и протянула мне свою чашу. Намокшие волосы облепили ей плечи и грудь, делая похожей на любопытную русалку.

– Следствие идёт своим чередом, – я плеснула Хельге ещё вина и поспешила вернуться со своей в объятия горячей воды. – Пока выворачивается не в пользу подозреваемых, но я всё ещё надеюсь, что обойдётся без колесований. Потому рассказать особенно нечего.

Теперь настала очередь подруг многозначительно переглядываться.

– Понятно.

– Значит, дело всё-таки в Харди.

Я залпом осушила свою чашу с вином прежде, чем осознала что делаю. Сладковатая, чуть жгучая волна окатила гортань. Тепло разлилось по телу, слегка закололо в кончиках пальцев, в глазах на мгновение всё расплылось.

– Да. То есть – нет. То есть… Агрх!..

Пришлось снова тянуться за третьей порцией. Кажется, одного кубка для того чтобы отвечать на их вопросы будет маловато!

– Ууу… Я смотрю, всё серьёзно! – Хельга придвинулась ближе и заговорчески положила руку мне на плечо.

Всё, пропало дело! Теперь дорогие подружки, как пара ищеек взявших след, не отступятся. Тем паче сколько лет их обеих печалило моё одиночество, каждую по-своему.

Берта ворчала, что все эти правила, замужества и “любови до гроба” нужно оставить простолюдинам. Намного удобнее иметь любовника или несколько, но только так, чтоб никто никому и ничего не оставался должен. Никогда. И надо сказать, в её случае такой образ жизни казался на удивление правильным: она не смогла бы иначе. С другой стороны, то ли из-за порфириновой гемофилиии, то ли ещё почему, но она была бесплодна, что накладывало на жизнь Берты свою мрачную печать. Да, она никогда не выказывала печали по этому поводу, но ни семьи, ни потомков у неё быть уже не могло.

Берта стала последней из рода де Бланже. И, зная, что после неё не останется детей, жила так, чтоб остались легенды.

Этот путь безумно красив и похож на танец со смертью. Но я сама не желала бы такого себе.

Хельга же напротив, мягко и в то же время с подначкой обращала моё внимание на всякий заинтересованный мною взгляд. “Заметила, как пекарь тебе каждый раз улыбается?” “Ты видела, как тот архивариус на тебя смотрит?” “Ты вообще отдаёшь себе отчёт, скольких сил стоит остальным ученикам вашего отца Вильяма не передраться из-за тебя к чёртовой матери?” Я фыркала, даже злилась порой, просила её перестать. А Хельга смеялась и говорила, что ни за что не прекратит. Что я – слишком серьёзная, слишком тяжёлая, слишком усложняю всё то, что ни в коем случае нельзя усложнять. Что любовь не приходит в сердце, задавленное камнями. Что прежде чем ждать своего прекрасного принца, стоило бы убрать эти камни самой, иначе так можно и разминуться с собственной судьбой: проскачет мимо и не заметит.

И, как бы ни было досадно признавать, она была бесконечно права. Вот только как убрать эти “камни”, я до сих пор не имела понятия.

– Не знаю я, серьёзно или нет. И, если честно, не хочу знать.

Мои дражайшие подруги опять многозначительно переглянулись.

– Любишь его до сих пор? – сочувственно спросила Хельга.

Ох, какой неприятный вопрос! Люблю ли? Эта сильная тяга, влечение, желание – любовь? Или память и привязанность, пронесённые сквозь года и обиды вопреки всему – любовь ли? Или мысли в унисон, понимание с полувзгляда, сражение на одной стороне – она ли?

Или любовь – это нечто большее? Или она – всё это вместе? Или наоборот – ничего из этого? Или она – что-то ещё? Или и вовсе не существует её на самом деле?

Любовь… вот же дурацкое слово! Вечно в него, словно в рамку, стараются уместить то, что ни в какие рамки не лезет! Да ещё и подрезать потом лишнее, которое не уместилось и торчит! Вот и получается в итоге нечто неполное. Усечённое. Не целое.

– Я боюсь говорить. Понимаешь? Если я скажу, если дам этому чувству какое-то название, оно исчезнет. Всё как в тот раз. А я не хочу. Не хочу опять! Пусть лучше будет не высказано. Пусть непонятно. Зато – будет.

Хельга с тяжёлым вздохом обняла покрепче, Берта перестала улыбаться, смотрела с откровенным сочувствием, как будто не знала, что мне на это ответить.

– Не слушайте меня, – я запоздало потёрла глаза, тщетно пытаясь стереть предательски выступившие слезинки. – Это… это всё из-за вина…

– И слава ему! – Берта вдруг приподнялась, грозно нависнув надо мной, нагая и прекрасная. – Как знала, давно стоило тебя хорошенько напоить, несгибаемая ты наша “Госпожа Следователь”! “Я смогу, я сама, никто мне не указ и не нужен мне никто!” Тьфу! Надоела эта твоя скорлупа хуже солдатского пайка! Теперь вот плачешь хоть. Наконец-то!

У меня едва ком поперёк горла не встал от обиды. Губы дрогнули, кажется

– Но я не… не должна… Я ведь просто пытаюсь стать… пытаюсь…

– Вот именно! Пытаешься! – резко ответила Берта. – Пытаешься и пытаешься, и пытаешься… надорвешься скоро в этих своих попытках! Сама как, не видишь подвоха? – она замолкла на миг, заметив, видимо, каким серым стало моё лицо, и заговорила мягче:

– Зато сейчас ты настоящая. Говоришь как на душе, а не прячешься, как всегда, за этой своей личиной.

– Да я и так не прячусь! – возмутилась я, чувствуя себя раненой таким страшным непониманием, и обернулась к Хельге в поисках поддержки. Та только вздохнула, стиснула в объятиях, но ни словом, ни взглядом не возразила. – И не притворяюсь! Я и есть такая, настоящая!

На лице Берты промелькнула тень сожаления.

– Дорогая, не собиралась тебя обидеть. Правда! Просто говорю, что ты на самом деле – хрупкая, нежная, уязвимая девушка, которая нуждается в любви, защите и заботе.

– Не нуждаюсь! – упрямо сорвалось с губ.

– Нуждаешься, – вдруг подала голос Хельга. – Очень и очень нуждаешься. Все нуждаются. Все! Даже господин Рихтер, готова поспорить, нуждается. Да ещё и больше других, оттого и суровый такой. А вообще скажи-ка нам, с каких вообще пор желать быть любимой – плохо?

– С таких, – я отвернулась от обеих. – Это больно. И глупо! И далеко не всем везёт повстречать своего менестреля, за которым можно будет пройти через полстраны, знаешь ли!

Объятия вдруг ослабли и исчезли.

– Прости, – прошептала я запоздало, закрывая лицо руками. – Я не хотела. Зря я…

– Ничего. Только напрасно ты думаешь, что это не больно, – тихо сказала Хельга. – Да, любить кого-то – это всегда рисковать. Да и вообще: любая привязанность несёт в себе зерно грядущего горя. Но если испугавшись боли станешь отрицать любовь, то, извини, а зачем тогда вообще нам дана жизнь? Просидеть в страхе перед ней до самой старости, а потом, на смертном одре, сожалеть?

Кубок в моей руке вдруг резко потяжелел, и я едва спохватилась, чтобы не выронить его от неожиданности.

– Ладно, хватит! – скомандовала Берта, только что вылившая в мою чашу остатки вина. – Слишком много философии на ночь глядя. Мы тут расслабляться собрались, или как? День и без того тяжёлый выдался. Пей давай!

Я повиновалась не задумываясь.

– Вот то-то же! А продолжишь в том же духе – волью в тебя вторую бутылку креплёного. А как захмелеешь и станешь согласна на всё что угодно – сдам с рук на руки твоему Харди. Судя по всему, он мне за такое ещё и должен останется!

В этом месте я поперхнулась и закашлялась. Хельга быстро пришла на помощь хлопая по спине, а Берта, бесцеремонно пользуясь моей беспомощностью, подцепила пальцами цепочку с ролондовым амулетом, который я, как и обещала, не сняла.

– Это тот самый? Который он ей подарил?

Хельга дважды кивнула. Ну конечно! Как она бы и умолчала о таком знаменательном событии, как бы не рассказала о странном подарке Роланда нашей именитой соратнице? Эх, девочки, девочки…

– Это не то чтоб подарок… – я окончательно смутилась.

– А откуда он это взял? – перебила Берта. – Надеюсь, разрешение у него есть. Не то чтобы такие были прямо запрещены, аристократия частенько использует подобные и ничего, но всё-таки…

– Эй! – пришла пора не на шутку испугаться. – Не темни! Что не так с этой штукой?

Берта отпустила серебряный полумесяц, который тут же вернулся на место, неприятно ударившись о солнечное сплетение.

– Ничего страшного, – сообщила она. – Просто маленький маячок, наподобие храмовых периамм. Обычно их делают парными, так чтоб носитель одного всегда знал, жив ли носитель другого, а в случае чего ещё и мог отыскать.

– Как красиво! – Хельга восхищённо захлопала в ладоши. – Беру свои слова назад: это намного лучше любого кольца!

– А это вообще законно? – спросила я испуганно.

Берта прыснула со смеху:

– Запретишь их, как же! Да все матери и жёны из числа военных элит продолжат заказывать такие из под полы. Сейчас даже некоторые служители их изготавливает: за дополнительное пожертвование, так сказать.

– Звучит довольно лицемерно, – усмехнулась Хельга. Берта невинно пожала плечами:

– Не можешь победить – возглавь! Хотя этот конкретный выглядит слишком старым для храмового, так что лучше носи его под одеждой. Казнить за него никто не будет, но к твоему Харди возникнут некоторые вопросы.

– Он не мой, – угрюмо ответила я, тем не менее погружаясь в остывающую воду поглубже, так, чтоб этот опасный для Роланда амулет оказался скрыт под водой. – Наверное. Не знаю.

– Сдаётся мне, пока ты тут сидишь и не знаешь, он там сам для себя уже всё решил, – Хельга игриво ткнула пальцем в серебряный полумесяц на моей груди. – Осталось всего ничего: спросить его прямо.

***

Спросить прямо. Может быть он ответит, наконец, как знать?

Вино и горячая вода всё-таки сделали своё дело, и я погрузилась в сон едва опустившись на постель. Закрывая глаза успела представить себе, как будет славно, если сейчас я услышу шаги в коридоре, а затем столь долгожданный стук в дверь. Вот бы это случилось сейчас, пока мне так сладко и томно! Пока кожа ещё чуть влажная и горячая после ванной, пока хмель мешается с негой и дурманит голову. Идеальный миг, чтоб растаять в давно желанных объятиях. Позволить всё то, что раньше было волнительно и страшно. И раствориться друг в друге без остатка.

Идеальный миг.

Но Роланд по-прежнему не спешил. Все редкие топотки в коридоре принадлежали слугам или караульным из личной гвардии коменданта. А тёплое и тяжёлое стёганное одеяло само по себе было как объятия. В конце концов дремота взяла своё, но вместо блаженного забытья я почувствовала напряжение и тревогу.

Во сне я предстала перед сидящим за столом господином Рихтером. По правую руку от него застыл непривычно серьёзный Патрик Ли, а по левую – недобро ухмылялся капеллан Гранадо, днём посмевший посягнуть на чужую женщину. И надо выслать её отсюда как можно скорей, прежде чем кто-либо из них заподозрит нас в связи друг с другом.

Она ждёт, но идти к ней теперь нельзя. Может придётся и вовсе теперь инициировать разрыв, чтоб она держалась подальше. Скорбно. Второй раз она мне этого точно не простит.

Может стоило послушать её и остаться?

– Во многом знании – много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь, – процитировал Его Превосходительство, складывая домиком длинные пальцы. – Я не вправе торопить вас с решением, хотя буду честен: времени на раздумья у вас исчезающе мало. Но вашу клятву я готов принять лично. Орден Длани нуждается в таких как вы.

– Это было бы очень удачным решением для вас, – продолжил Гранадо, не сводя с меня прожигающего насквозь взгляда. – Новые полномочия. Новые возможности, – улыбка его стала хищной. – И, конечно же, безопасность для нашей очаровательной сестры Морено.

Внутри меня что-то оборвалось, в ушах бешенно загрохотало. Я проснулась, вздрогнув как после кошмара. В дверь отчаянно тарабанили.

– Госпожа Морено!

Нет. Это не Роланд.

Сердце отчего-то ушло в пятки.

– Госпожа Морено, простите милосердно, что тревожу так рано! Я от сэра Алистера!

Снова стук.

А Роланд? Где же Роланд? Что это, чёрт возьми, был за дурацкий сон?!

– Госпожа Морено! Ваша арестантка очнулась и ведёт себя странно. Взволнованна, требует поговорить с вами. Немедленно. Господин Харди приказывал доложить среди ночи, простите великодушно! Если дело терпит, то распорядитесь хоть, что делать с ней до вашего пробуждения?

Я подскочила с постели, впопыхах пытаясь нашарить в темноте оставленную на сундуке одежду.

Эрис! Рудники! Чёрные алхимики! Тайный выход на Драконью Пустошь!

– Я не сплю! Уже не сплю! Уже одеваюсь, дайте мне несколько минут!

– Как прикажите, – с облегчением ответили за дверью.

Я впопыхах попросила Владыку даровать мне свет, опустила маленький светлячок на канделябр и принялась поскорей натягивать тёплые чулки.

– Брат мой, а самому господину Харди вы уже доложили? – спросила я на удачу.

Ответ меня не на шутку встревожил:

– Господин Харди не у себя. Караул на этаже говорит, что с вечера не возвращался. Прикажете разыскать?

– Да. Разыщите. И как можно скорей. И передайте сэру Алистеру, что я сейчас спущусь.

Я по-прежнему не желала, чтобы Роланд вмешивался в моё расследование, но теперь нестерпимо хотела узнать где он. А времени-то сколько? Судя по ощущениям – четвёртый час по полуночи. Спать бы дальше, как бы не эти тревожные вести. И сон. Что это было, раздери меня демоны Бездны? Предупреждение? Пророчество? Отражение моих тайных страхов?

Пока я поспешно одевалась, посыльный сбегал вниз и вернулся к моим дверям, сообщив, что Роланда вроде как видели в приорате и ищут, но лично ему приказанно сопровождать меня. К этому моменту как раз закончила с платьем, ругая на чём свет стоит проклятущую шнуровку на всём этом дорогом тряпье, которое без посторонней помощи не надеть.

Справилась. Сама. Не будить же ещё и Хельгу ради такой ерунды? Тем более дело не терпело отлагательств. Оно горело. Било копытом о землю, как готовый сорваться в галоп скакун. Моё дело! Я распутаю его! Сама! По крайней мере выслушать свою же подследственную я могу и без постороннего надзора.

Молодой оруженосец, поджидавший меня за дверью, с почтительным поклоном пригласил следовать за ним.

Замок был тих и погружен во тьму. Только редкие масляные фонари караульных нарушали её покров. Однако нам, служителям, никакие приспособы не требовались: и свет и защиту Владыка щедро даровал в ответ на первую же просьбу, и ореол белого сияния возвещал всякому встречному стражнику, что идут посвящённые.

Никто не остановил и не посмел задавать вопросов. По пути я только диву дивилась, как быстро из головы выветрился хмель! Мысли были чистыми и ясными, будто и не было никакого вина, а я сама – отлично отдохнула и выспалась.

“А Роланда сейчас найдут. С ним ничего не случилось. Не могло случиться. Пусть лучше те, кто что-то там ему недоговаривал, боятся! Потому что он им ещё устроит…” – так я уговаривала себя не нервничать раньше времени. Нельзя.

Не сейчас. Тем более у меня есть своя задача. Сначала Эрис.

Эрис встретила меня на ногах. Не в камере – в караулке. Выглядела встревоженной, но живой. Одета была в рубаху и холщёвые штаны на несколько размеров больше, но чистые и явно мужские: кажется, кто-то из паладинов позаботился. Боевые братья вообще, видно, дали разгул своему прославленному рыцарскому благородству: я успела заметить и чистую постель с чьим-то синим плащом вместо одеяла, и кувшин с водой на столе, и даже хлеб с головкой сыра на тарелке рядом. Но встревоженная девица металась по комнате взад-вперёд, обхватив себя за плечи и не обращая внимания ни на одно, ни на другое, ни на третье.

Ко мне она кинулась как к единственному спасению едва я появилась в дверях. Так, будто от этого сейчас зависела не только её жизнь, но и судьба всего лазарета.

– Госпожа Морено, хвала Владыке! – кажется, она с трудом удерживалась, чтоб не вцепиться мне в плечи. – Нам нужно на рудники. Срочно. Сейчас!

Её трясло. В глазах плескались паника и страх.

– Сейчас, госпожа Морено. Иначе будет поздно.

***

Первым делом я, естественно, предположила, что это может быть и ловушка. Не самое выгодное предприятие в положении Эрис, будем честны, но необходимо было предусмотреть все варианты. Но упускать возможность узнать, в чём заключается такая срочность, я не собиралась.

Ждать Роланда теперь означало упустить момент. Оставалось надеяться, что он поймёт и мы не рассоримся снова.

Сэр Алистер отнёсся к моим опасением крайне серьёзно, немедля подняв в охрану весь свой десяток. Даже перебор, как мне сначала показалось: на мой взгляд, в узких тоннелях эта небольшая армия будет скорее мешать друг другу в случае чего, но предводитель боевых братьев только улыбнулся и велел не беспокоиться об этом. Они прекрасно знают что делают. Моя безопасность превыше всего.

Я ждала, что Эрис насторожит такое пышное сопровождение. Должно было насторожить. Обязано. Ну же! Неужели нет риска, что такая толпа народа спугнет таинственного алхимика, настоящего хозяина шахт, как она выразилась? А если это и впрямь ловушка, то такое количество народу явно будет не на пользу делу. В конце концов, было бы крайне неразумно с её стороны: спасать Карри Нокс попыткой загубить столько народу разом: снаружи остаются ещё сотни во главе с господином Рихтером, который быстро подпишет смертный приговор и метрессе, и всему госпиталю за одно.

Однако Эрис не отреагировала никак. Только торопила, то и дело нервно озираясь. Где-то внутри шевелился червячок сомнения, но времени на раздумья не было. Только на то, чтобы подстраховаться.

– Сэр Алистер, следите за арестанткой особо внимательно. В шахтах вести в окружении, не давать притрагиваться к стенам, не давать в руки источник огня, при любой попытке слишком громко кричать – оглушить и заткнуть рот. В случае непредвиденных обстоятельств – стараться сохранить ей жизнь, но без фанатизма. Так же пусть ваши люди будут особо внимательны к состоянию тоннелей, о всех трещинах и дефектах опор обязательно сообщать мне.

– Как прикажете, сестра Морено! – поклонился Алистер. В глазах паладина мелькнула тень искреннего уважения: вроде бы девушка, а даже такие мелочи предусмотрела!

– Хорошо. По приходу привлеките к делу старшего надзирателя, из тех что лояльны коменданту. Если вдруг она вздумает завести нас в опасное место, будет его слово против её.

– Понял вас.

Я кивнула. Бросила ещё один взгляд на пустующий коридор. Ни шагов, ни звуков, ни единого намёка на вернувшихся с Роландом посыльных.

Что ж, значит придётся нарушить своё же обещание. А заодно напомнить ему, что я не нуждаюсь в няньке на каждом шагу. И что среди следователей в форте я оказалась вовсе не за красивые глаза, как он до сих пор думает!

При мысли об этом сам собой сжался кулак.

– Отправляемся!

Снаружи было промозгло до ужаса. Сама я оделась наскоро, чтобы просто спуститься в подземелье, позабыв тёплый плащ, и теперь сожалела об этом. Ледяной ветер с Пустоши пробирал до костей. Покров Императоров восстановился: форт привычно освещался белым светом стелл, но сегодня над ним вместо сплошных серых туч простёрлось звёздное небо, настолько чистое и пронзительное, что даже я, взбудораженная происходящим, отвлеклась и засмотрелась на него, пока сэр Алистер решал вопросы с охраной шахт.

Десяток исполняющих твои приказы мужчин – это крайне удобно и приятно. Всё то, чего я одна добивалась бы часами, теряя драгоценное время, сэр Алистер и его люди положили к моим ногам за считанные минуты.

И вот уже открываются ворота отделяющие шахтёрские бараки и вход в рудники от основного форта, и к нашей маленькой армии присоединяются ещё с пяток легионеров. За стеной темно: ни факела не горит, ни стеллы. За пределами круга от света, что я несла в руках, не видать ни зги. Жаль только, светлячок способен разгонять тьму, но не вонь: запах здесь ужаснее, чем во всём форте вместе взятом. Не шахты, а выгребные ямы. Впрочем, так, наверное, и есть. Кому нужно следить за чистотой там, где обитатели сами как отбросы?..

Вот передо мной оказывается крупный мужчина в кожаном колете и с перевязью в три алых ленты – старший надсмотрщик. Он выше на полторы головы, но подобострастно склоняется в приветствии. Николас Коутс, кажется. Я не трачу сил на слова, за меня говорит Алистер, считающий, что нечего леди снисходить до разговоров со всяким отребьем.

Коутс кивает, со всем соглашается, в чём-то картинно клянётся.

– Вам известен некто по имени Исай? – спрашиваю я.

Надсмотрщик смотрит удивлённо, потом глаза его наполняются пониманием. Он бросает взгляд на мнущуюся в окружении паладинов узницу. Смекает, что врать бесполезно, кивает.

– Есть такой. На самом нижнем ярусе, двенадцатом. Вы поговорить или он натворил чего?

– Сейчас и выясним, – обещаю я, и даю отмашку своим. Надсмотрщика Николаса толкают в спину, призывая идти с нами.

Вот вход в шахты. Чёрная, зияющая пасть горы. Несмотря на всю силу моей охраны, я переступила её не без трепета. Стены немедля сомкнулись, сдавили, хотя поначалу проход был достаточно широк.

Но не тяжесть стен делала это место омерзительным. Свет, что я несла в руках, осветил множество спящих вдоль стен людей. Или чего-то, что некогда было людьми: верить в то, что эти тощие и грязные тела на самом деле человеческие просто не хотелось. Кажется, даже столичные попрошайки выглядели лучше. Некоторые из этих существ попытались отползти в сторону, растревоженные светом. Другие не шевелились, и непонятно было: так ли крепко спали, или же проснуться им больше не суждено? Я невольно задержала взгляд на одном из них, но ни движения, ни дыхания не успела приметить. Только безжизненно провалившуюся кожу на щеке, которая тут же больно врезалась в память.

Кажется, этот точно был уже мёртв.

Я вдохнула поглубже, подавив рвотный позыв, и сосредоточила всё своё внимание на спине идущего впереди паладина. Мне нужно собраться. Нет времени на тошноту. Там, внизу, меня ждёт награда, возможность, некая важная часть этой мозаики. И возможность утереть всем нос. Даже Роланду. Особенно Роланду!

Путь занял целую вечность. Вечность мы шли прямо, до огромной пещеры с подьёмным механизмом и лестницей. Вечность мы спускались по этой самой лестнице вниз, двигаясь цепочкой по одному: проход был настолько узкий, что высокие и закованные в латы храмовые воины то и дело шкрябали наплечниками о стены. Кажется, взять с собой целый отряд – было идеей сомнительной, однако с ними рядом у меня прибывало уверенности. Что бы там ни было, со мной ничего не произойдёт.

– Одинадцатый ярус, госпожа! – послышался заискивающий голос надсмотрщика Коутса. – Почти на месте. Надеюсь, старый пройдоха спит чутко, иначе не докричимся. Прошу…

Здесь оказалось немногим шире, чем на лестнице, но, во всяком случае, мои сопровождающие могли, наконец, расправить плечи. А спустя с пару десятков шагов тоннель всё-таки расширился, позволяя стоять по двое плечом к плечу.

Господь мой и Император, насколько же мы глубоко сейчас? Воздух омерзительно-тёплый, его мало. Стены давят, стоит только вообразить, сколько тысяч ярдов камня вокруг. Внутри тихонько начала нарождаться паника. Зачем мы сюда пришли? Я хочу просто выйти отсюда. Выйти как можно скорей.

Но нельзя. Нельзя! Храни меня Всевладыка, я, быть может, как никогда близка к своему триумфу! Ещё пара поворотов по извилистому тоннелю. И узкий проход, за которым притаилась относительно просторная пещера с зияющей в полу дырой, от которой у меня побежали мурашки. Над ней стоял на распорках простой подъёмный механизм, на котором крепилось небольшое ведро на цепи. Чуть поодаль у стены лежали смотанные верёвки и какой-то инструмент. Никаких иных спусков или ступеней вниз не было и в помине.

– Вот. Прошу! Спуск в лепрозорий, – неловко развёл руками Коутс. – Чёрт их разберёт, спят ли они там по ночам. Нету охочих проверять, сами понимаете. Надеюсь, так докричимся. Исай! Эй, Исай! Или кто-нибудь там, разбудите вашего старшего-то!

Голос надсмотрщика эхом укатился вниз, но на зов покуда никто не отозвался. Эрис скорчилась словно от боли и шикнула “тише!”, хотя было уже поздно. А меня словно громом ударило. Лепрозорий! Там, внизу, у них лепрозорий! Как я не связала эти факты? Нокс ведь упоминала, что на нижний ярус отправляют прокажённых! Выходит, этот Исай – один из них?..

Я осторожно приблизилась к провалу, и с нарастающей дрожью ощутила его. Сквозняк! Поток свежего воздуха тянуло из провала под ногами!

Вот оно. То, чего я и опасалась.

Коутс увидел мой гневный взгляд и отступил на несколько шагов. Я кивнула своим, и Эрис вывели вперёд. Она всё так же держала себя за плечи, будто замерзала. Однако на лице её появились решимость и напряжение.

– Итак, ваш выход, госпожа Грейс, – я искренне постаралась, чтобы мой голос звучал уважительно. – Что столь срочное мы так рисковали упустить?

Девица кивнула мне и попыталась улыбнуться. Вышло у неё, надо сказать, паршиво: скорей оскал. Она приложила палец к губам, призывая молчать, и доверительно положила руку мне на предплечье. Кивнула на провал и сама подошла к нему вплотную.

– Там, – прошептала она одними губами, указывая куда-то вниз.

Я не без содрогания приблизилась к краю ямы, сжав пальцы вокруг своего светлячка – немного приглушить свет. Не хватало ещё спугнуть кого-то! Белое свечение очертило уходящую вниз трубу со щербатыми, грубыми сколами на стенах.

Я металась по выбоинам взглядом, пытаясь зацепиться хоть за что-то, но ничего особенного пока не замечала.

– Не здесь, – глухо произнесла Эрис. Она обхватила меня за плечи и развернула в другую сторону. Вновь указала пальцем. – Там!

Она дышала часто и взволнованно, напряженно всматриваясь в некую точку в самом низу. Руки не убрала, пальцы её сжались, цепляясь за меня как за последнюю опору. Кажется, она ждала чего-то, что вот-вот должно произойти.

Напряжение было столь сильно, столь волнительно, что я и сама слегка наклонилась вперёд. Но рассмотреть ничего не успела.

Никто ничего не успел.

Дальше был удар под колено. Девка знала, когда и куда следует бить. Я пошатнулась на краю, застигнутая врасплох, стараясь удержаться, но мерзавка навалилась со спины всем своим весом. Я услышала испуганный вскрик Коутса, выкрик Алистера, спиной почувствовала, как охрана поспешила мне на помощь, не успев всего на жалкую долю мгновения. Потом страшное, страшнее чем всё, что я проживала за всю свою жизнь, ощущение падения в пустоту захлестнуло ужасом.

Бах! Деревянное ведро больно ударило меня в грудь. Я вцепившись в него из последних сил, но цепь моментально начала разматываться со всё ускоряющимся металлическим звоном.

Затем цепь натянулась и падение резко остановилось: кто-то там наверху догадался её ухватить. С секунду подумалось что я спасена, но вцепившаяся в меня Эрис подтянулась вверх и резко тряхнула нас обеих так, что пальцы не выдержали.

Лететь оказалось недолго. Удар о камни вышиб из меня весь дух. Боль была такая, что в глазах поплыли красные круги, а истошный крик вырвался сам собой.

– Сестра Морено! – послышалось сверху.

Я попыталась что-то ответить, но только бессмысленно хватала ртом воздух, не в силах нормально вдохнуть. Сломано. Наверняка что-то сломано! Демоны Бездны, адская боль…

Зачем она сделала это? Зачем?!

В отличии от меня, Эрис уже поднялась на ноги, держась за повисшую плетью руку. Она улыбалась, и в улыбке этой жили и счастье, и умиротворение, и триумф.

– Ну что, – с надрывом произнесла она, возвысившись надо мной. – Добро пожаловать в с небес на землю, сестра Морено!

Глава 10

– Зачем?.. – простонала я. Звенящая боль растекалась по телу, оглушая.

– Затем, что ты сдохнешь здесь. Все вы сдохните, – Эрис пошатнулась, но удержала равновесие. Печать помешательства проступила на её исполненном злорадства лице. – За моего Мэрвина. За всех тех, кого вы загубили во имя вашего чёртова Императора. Никто не уйдёт живым. Никто! И ты будешь первой!

Нужно встать. Понять, могу ли, и встать, даже если не могу.

– Госпожа Морено! – послышался голос сверху.

Сэр Алистер! Он не отступится! Он придёт на помощь, придёт! Рыцарский кодекс и собственная совесть велят ему. Себя не пожалеет, я знаю! Но когда? Чтобы спуститься, придется снять с себя лишнее железо, в которое паладины так тщательно и долго облачались собираясь сюда. А это – время. Драгоценные секунды, которых у меня нет.

– Я пыталась помочь, – Попытка приподняться стоила мне нового приступа боли, от которого я завалилась на бок и скорчилась на камнях нерождённым младенцем.

Прежде ответа последовал пинок в спину, заставивший перекатиться на живот.

– А тебя просили об этом? – хватка сомкнулась на моих волосах, и Эрис резко вздёрнула меня вверх. – Я просила тебя? – она наклонилась к самому моему уху. – Ах, ну да! Изнеженные высокородные отродья вроде тебя ведь так любят изображать благородство, верно? Такая честная и смелая госпожа, чтоб тебя упыри толпой отодрали! Спасла бедную замарашку из лазарета, посмотрите на неё! Что, героиня хренова, как ощущения? Каково упасть со своих заоблачных вершин на самое дно?

– Госпожа Морено! – вновь донеслось с эхом.

– Сэр Алист…

Мерзавка не позволила мне ни крикнуть, ни вздохнуть как следует, резко впечатав лицом в камни. Светлячок, который до сих пор каким-то чудом удерживался на ладони, моргнул и погас.

– О нет, красавица! Даже не надейся! Никто теперь тебя не спасёт… – быстро заговорила она, на ощупь срывая с меня пояс. Кожаная петля тут же плотно сдавила шею.

Нет… Нет!

Ужас за собственную жизнь заставил меня провернуться в отчаянной попытке спастись. Бессмысленной попытке, как я успела подумать. Однако Эрис вдруг на миг утратила равновесие и отшатнулась, не ожидав от меня такой прыти. Петля на шее резко затянулась, но я успела на ощупь найти хвостовик, вцепиться в него и резко потянуть на себя.

Рука! Она держалась за руку! Падение не прошло бесследно и для неё.

А я могу двигаться. Больно, звеняще больно, но я могу!..

Мгновения отчаянной борьбы в абсолютной тьме. Натяжение ослабло так внезапно, что я отлетела назад, приложившись затылком о стену пещеры.

“Милосердный Владыка! Свет! Даруй мне свет!”

Огонёк в пальцах разгорелся резко, на миг ослепляя. Я поспешила подняться на ноги, сдёргивая опасную удавку, и отступить на несколько шагов, пока зрение возвращалось ко мне. Противница тоже поднялась, смыкая пальцы здоровой руки на небольшом щербатом осколке скалы с острой кромкой. В глазах у неё плескалась ненависть.

Убьёт. Я впервые видела собственную смерть так близко.

Дыра, через которую мы обе упали сюда, доносила до нас звуки поспешной возни. С громким шорохом развернулась и ударилась оземь верёвочная лестница. Алистер и его люди скоро спустятся вниз.

Но Эрис взбешённой кошкой уже летела на меня, занеся своё орудие для удара.

И тогда я развернулась и побежала прочь, ибо ничего иного не могла.

Болью отдавалось каждое движение. Я то и дело спотыкалась, чудом не падая, боясь оглянуться назад. И будь позади кто-то чуть более здоровый, далеко бы мне не уйти. Однако я уже недооценила ту злобу, что двигала ею, и не собиралась повторять этой ошибки вновь.

Оставалось надеяться, что паладины нагонят нас. И помогут. Потому что там, впереди, помощи ждать не приходилось.

Шанс! Милосердный Владыка, дай мне шанс!..

Тоннель петлял и разветвился на нашем пути раз, другой, третий. Каждый новый поворот грозил оказаться тупиком. Но нет: движение воздуха напротив, становилось сильнее. Тот самый сквозящий поток, что я почувствовала ещё наверху. И, какие бы опасности он в себе не таил, всё о чём я могла думать: там есть тот самый загадочный выход. Спасение. Остальное - потом.

Близко.

Очень близко!

Меня встретил нарастающий грохот воды. Влажный ветер буквально дунул в лицо. Я ворвалась просторную пещеру наполненную рокотом воды. Первое, что я увидела в ней – похожую на большое окно дыру в стене, закрытую от внешнего мира тончайшей пеленой водопада. Там, снаружи, начинало светать. Сквозь прозрачный поток воды виднелись чёрные верхушки исполинских сосен.

Это конец. Рудники испещерили скалу насквозь, углубляясь в её недра, но со стороны Долины здесь всё ещё было слишком высоко.

Но хуже того, место это не пустовало. Я успела заметить большой костёр у одной из стен, и с десяток фигур вокруг него. И ещё двоих у пролома наружу, неподвижно сгорбившихся как две горгульи на парапете храма.

– Помогите!.. – всё, что я могла в отчаяньи крикнуть.

Стражи у зияющей дыры одновременно подняли головы и неестественно замерли. Люди у костра пришли в движение, поднимаясь на ноги. Яркий свет, который я несла в руке заставил их щуриться и чертыхаться. В его лучах видны стали бинты и изуродованные болезнью лица.

– Исай! Убей её, Исай! – выкрикнула Эрис, вваливаясь в проход вслед за мной. Я обернулась, понимая, что бежать теперь действительно некуда.

– Ааа, мисс Грейс! – громко, но неторопливо произнёс один из прокажённых. Невысокого роста, коренастый – или так казалось из-за согнувшей его болезни? – с уродливыми наростами на лице, частично прикрытыми грязными полосками льна. Носа у него не было вовсе, один глаз смотрел слепым бельмом, а зато второй - внимательно и цепко. – Не стану врать, что рад видеть в моих скромных владениях. Что, дело совсем дрянь, как я погляжу?

– Убей её! – повторила девица, перехватывая камень поудобнее. – Она позозревала Карри. Она пытается погубить Карри!

– Ложь! – выкрикнула я, продолжая отступать. – Она лжёт! Я пыталась спасти госпожу Нокс! Облегчить её участь! Его Превосходительство просто казнит её за измену, а я пытаюсь найти способ сохранить ей жизнь!..

– Во что ты втягиваешь нас, женщина? – с холодной угрозой в голосе обратился к ней человек, кого звали Исай. Тот самый, встреча с которым обещала мне раскрытие множества тайн.

– УБЕЙ! – голос этой безумной сорвался на оглушительный визг. И, не дожидаясь когда кто-то поможет ей, двинулась ко мне.

Всё что оставалось – отступать. Отступать в сторону провала.

Исай взмахнул рукой и чья-то железная хватка лишила меня возможности двигаться. Я даже вскрикнуть не успела, как узкая, сухая и холодная ладонь зажала рот. Некто рывком запрокинул мне голову так, будто собирался перерезать глотку.

В нос ударил мерзкий запах дубильного состава.

Вторая фигура сорвалась с места, словно повинуясь безмолвному приказу, и оказалась на пути обезумевшей девицы. В мерцающем свете моего светлячка, я отчётливо видела неестественного цвета побуревшую кожу, обтягивающую иссохшее, абсолютно нагое тело и, круглые бледные глаза, прямо как у дохлой рыбы на застывшем мёртвом лице.

Гуль! Настоящий гуль! Нежить!..

– Объяснись! – потребовал Исай.

– Уже поздно что-либо объяснять, – Эрис попятилась, хохоча. – Она уже видела слишком много! И за ней уже идут! И спросят с тебя, когда явятся! Со всех вас спросят! Никого не пощадят, никого! Служителям нет дела, сколько крови они прольют ради своего Императора! Слышишь? Слушай внимательно! Они почти здесь.

Она торжествующе замолкла, и в наступившей тишине все отчётливо различили звук быстро приближающихся шагов. Не одного – нескольких. Они всё-таки спустились! Сэр Алистер уже спешил на помощь!..

– Выбирай, – сказала Эрис. – Или она, или вы все.

Исай бросил на меня короткий взгляд, и в его единственном глазу читались одновременно и ужас, и сомнения, и гнев. Похоже, не только меня она застигла врасплох. На краткий миг я даже успела подумать, что он рассудит разумно. Ведь разумно было бы оставить меня в живых? Заручиться моей поддержкой? Не наживать себе врага в лице господина Рихтера?..

И в лице Роланда. Роланд ведь проследит, чтобы каждого прилюдно четвертовали, когда узнает…

Но предводитель прокажённых лишь плотно сжал губы и сделал ещё один пасс рукой.

– Нет! – хотела выкрикнуть я, когда серые пальцы сдавили мою шею. – Нет, нет! Застынь! Застынь!!! О Владыка…

Знакомый мороз прошиб ладонь раньше, чем я успела произнести формулу. Касание. Гуль дёрнулся как ошпаренный и хватка ослабла, позволяя мне вывернуться. Однако он не упал обездвиженный, как должен был. Давно уже мёртвый противник не ведал ни усталости, ни сомнений. И ему, влекомому чужой вражеской волей, мои молитвы были почти нипочем.

Но я выиграла мгновение. Отступила в страхе. Нога скользнула по мокрому камню, опора ушла из под ног, брызги ледяной воды захлестнули меня, увлекая за собой вниз.

Чудовищные, последние мгновения.

Падение.

Перевернувшийся мир. Свистящий ветер, ревущий водопад, мой собственный надсадный крик, на который мне не хватило воздуха. Бездна подо мной. Неверие. Всё не может закончится так! Не может!

Я не заслужила такой исход!

Я просто пыталась!

Я не хочу!.. Владыка, помоги мне!

Помоги!

ПОМОГИ!!!

Волна жара прошибла изнутри, свист в ушах затих. Неведомая сила дёрнула вверх, заставляя перевернуться, приподнять голову, сжаться в комок.

Потом были брызги. Обжигающая ледяная вода поймала меня, подхватила, повлекла прочь. Холод и боль стали неотличимы друг от друга. Я барахталась в зверином страхе смерти, беспорядочно пытаясь ухватиться хоть за что-то, а поток пенился и нёс меня, кружил, стремился утянуть на дно.

Не знаю, что сталось бы со мной, как бы не та коряга на пути. Я столкнулась с ней, ухватилась, вынырнула. Подтянулась что было сил. Намокшая одежда липла, тянула за собой вниз. Руки свело от напряжения, шершавая кора буквально вонзилась в ладони, сдирая их в кровь.

Ну нет уж! Не отпущу! Не теперь, когда берег – вот он!

Рывок, другой. Не чувствую ни пальцев. Ещё рывок – течение слабеет. Нога нащупывает опору, но тут же скользит. Падаю, едва не выворачивая руки, но мёртвой хваткой держусь за спасительный корень. Снова вперёд, и через пару шагов – снова дно. Сапог проваливается в ил едва не до середины голени, да так там и остаётся. Второй удерживается на мне буквально чудом. Прикосновение холодной воды сродни пытке калёным железом. Стон рвётся сквозь стиснутые зубы. Но я иду. И течение понемногу ослабевает.

Берег. Грязь, вперемешку с талыми листьями и слежавшимся снегом. Но я рухнула на него без сил, пытаясь вспомнить как дышать. Слёзы страха и радости, благодарности и бесконечной жалости к себе брызнули из глаз. Меня скорчило на земле от причудливой смеси из хохота и рыданий.

Я жива! Жива! Мой Господь и Император, истинный бог над всеми людьми, пришёл мне на помощь!.. Губы сами в голос повторяли теперь благодарственную молитву, мешающуюся со всхлипами и плачем. Владыка не оставил меня! Не бросил в роковой час! Вот она, сила Его! И горе тому, кто посмеет противостоять ей!..

Но даром Его – жизнью – надлежало теперь распорядиться разумно и с благодарностью. Нужно вернуться в форт как можно скорее.

Оставаться в мокрой одежде опасно. Так учили те, кто объяснял нам, адептам, отчего вообще может наступить смерть. И я помнила ещё, что первым делом стоило переодется в сухое и согреться, иначе дело могло кончиться скверно. Но во что переодеться здесь? Кто согреет меня? О Господь мой и Император, как же мне нужна помощь сейчас! Где теперь братья? Где сэр Алистер? Где Роланд?..

И где теперь я сама?

Первый луч встающего солнца окрасил огнём верхушки многовековых деревьев и отвесные скалы рифтовой гряды, превращая злополучный водопад в самый настоящий огненный поток. В свете новорожденного дня стали отчётливо видны две осторожно сползающие вниз по отвесному склону фигурки. Цепкие, движущиеся рывками, прямо как два паука, спускались они всё ниже и ниже. За мной. Наверняка.

Ох, нет…

И я, подобрав липнущий к ногам подол, бросилась в лес, под защиту деревьев.

Вязаный чулок на оставшейся без сапога ноге сполз и мешался, коряги, иголки, упавшие шишки то и дело больно вонзались в ступню. Но страшно было остановиться, страшно обернуться. Остатками разума я понимала только, что сейчас нужно держать скалы по правую руку: дорога-серпантин, поднимающаяся к воротам форта, которую я столько раз видела прогуливаясь по северной стене, должна быть в той стороне. Нужно добраться до неё, любой ценой, как можно скорее. А там дозорные заметят меня, и помогут, наверняка! В конце концов, у них там есть луки, и как минимум один гений-самородок, способный сбить птицу прямо в полёте!..

Так что собраться. Поднажать. Перетерпеть! Не останавливаться! А уж там никому не поздоровится! Ни Карри Нокс, ни этому подгнившему уроду с его нежитью, а за казнью этой вероломной мрази я в этот раз прослежу сама. С преогромным удовольствием!

Дыхание сбилось так, что заболело пересохшее горло. Вскоре пришлось всё-таки замедлиться: казалось, на следующем выдохе у меня разорвёт лёгкие. Единственное – стало немного теплее. Но только чуть-чуть.

Есть ли погоня? Как вообще понять, нашли ли гули мой след или нет?

А чего его особо искать? Я ведь даже не попыталась хоть как-то скрыться!

Значит, нельзя останавливаться. Нужно спешить, пока не нагнали, пока насмерть не замёрзла, пока не появилась какая новая напасть. А коварный лес, как на зло, хранил звенящую, непривычную тишь. Ни вечного гомона голосов, ни лязга инструментов и механизмов, ни завывания ветра, что постоянно дует там, наверху. Его вообще не было здесь, и вечной вони, которой пропитан был форт – тоже. Вот уж не думала, что буду так жаждать учуять её снова. Только талый снег и мокрая земля. И птичьи трели, то и дело приветствующие поднимающееся светило. Будто это вовсе не самое опасное место из всех, что есть на земле.

О Владыка… Спасибо, что не оставляешь меня! И ниспосылаешь силы переставлять ноги после всего, что сталось со мной в эту ночь! Что уберёг от камней при падении вниз, что оставил позади преследователей! Я бреду уже некоторое время, но никаких признаков погони нет. Неверие понемногу превращалось в надежду.

Это воодушевило и помогало пробираться вперёд. Я подгоняла себя: скорее, скорее, скорее! Господь мой и Император на моей стороне, и пророчество его, кажется, пришло в исполнение.

Близится час, когда в руки твои будут переданы жизни врагов Моих.

Это ведь оно? Это случилось! И кто теперь смеётся последним? Ха-ха!

Ждала ли ты этого, тварь? Думала ли, что мой Государь убережёт меня, когда сталкивала в яму к прокажённым? Нет? Но спасибо теперь за выявленную истину! Более исчерпывающих доказательств по всему этому делу и придумать невозможно! Остаётся только вернуться назад, и сразу же на поклон к Его Превосходительству! Вернее, как только переоденусь в сухое и согреюсь. Горло раздирает так, будто кто-то скребёт его осколками камня. Надеюсь, я вообще смогу говорить. Но если нет – буду писать от руки. Изъясняться жестами! И в камеру пыток потом приду, и на казнь тоже! Выдержу, поделом!

…о Бездна, как же холодно! Только бы хватило сил дойти!...

…только бы не оказалось потом, что мне место теперь в той же самой яме. Только не лепра! Пожалуйста, Владыка, убереги ещё раз! Только не лепра!..

Звук водопада стал затихать где-то позади. Скалистая гряда, которая отчётливо видна была сквозь лишённые листьев кроны, вдруг резко вильнула назад, открывая вид на возвышающиеся над долиной смотровые башни гарнизона. Восходящее солнце окрасило стену форта расплавленным золотом, превращая в сказочный дворец, прямо как в нянюшкиных историях. И сейчас он, кроме шуток, и казался мне таковым! Недосягаемый замок на умопомрачительной высоте, куда я всем сердцем стремилась попасть.

Это зрелище прибавило мне сил, хотя казалось, что они уже на исходе. Я вновь перешла на бег, подбирая юбки. И потому не сразу различила сквозь шум собственного дыхания далёкий ещё треск веток за своей спиной. Звуки погони.

Нет… Нет! Владыка, помоги! Я совершенно одна, мне нечего противопоставить этим двоим!.. Казалось, на следующем выдохе я просто выплюну собственные внутренности. Бежать становилось всё тяжелей, с каждым пройденным футом. Но впереди лес заметно редел, постепенно превращаясь в вырубки, где раньше в погожие дни фортяне добывали строительный лес для укрепления шахт. Сколько раз я видела этот пустырь со стены? Давай же! Немного осталось!

Я собрала все оставшиеся силы для рывка, и совершила невозможное: преодолела эти последние десятки ярдов и вылетела под открытое небо. И увидела наконец, насколько далеко ещё бежать до начала длинного извилистого подьёма в гору, ведущего к вожделенным вратам форта.

И бессильно упала на колени. Холодный ветер немедленно вонзился в мокрую одежду ледяными лезвиями, заставляя стонать от боли и отчаянья.

Я не успею. Мои силы закончились ещё тогда, когда я выбралась из реки.

Роланд, прости. Нужно было послушать тебя. Ты был прав насчет меня, насчёт опасности, всё, о чём ты говорил, было правильно! А я просто самонадеянная дура!..

Две фигуры стремительно выскользнули из леса словно звери, тут же ринувшись в мою сторону. А за ними – ещё трое.

И никого, кто мог бы помочь. Абсолютно никого.

– Нет! Не надо, прошу!.. – это сорвалось само, хоть и было теперь бесполезно.

Я сжалась в комок, закрывая голову руками. Но грубый удар наотмашь опрокинул меня навзничь. Затылок с размаху приложился о камень, выбивая искры из глаз, но предательски оставляя в сознании. А хотелось его лишиться, чтоб хотя бы не чувствовать как меня разрывают на части.

На мгновение, перед тем как зажмуриться, я успела увидеть над собой обезображенную злобой гримасу и закрытые маской с окулярами глаза. А в следующий миг длинные ногти вонзились в плечо и рванули платье, вместе с ним раздирая кожу.

Крик мой поглотила сырая, холодная земля. Я попыталась вырваться, дёрнулась, но нападавший навалился на меня всем своим весом, не давая пошевелиться. Влажный горячий язык обжог свежую рану прикосновением: хищник слизывал кровь.

“Это не гуль! – вдруг пронеслось в голове. – Вообще никакая не нежить! Это же…”

– Лапы прочь, псина ты сутулая!

Тот, кто нависал сверху резко дёрнулся от увесистого пинка вбок, и с почти собачьим скулежом откатился в сторону. Но лишь затем, чтобы его место занял кто-то ещё. Этот “кто-то” ухватил меня за шею и припечатал к земле. Я только беспомощно вцепилась в его запястье.

– Застынь! Застынь!.. Владыка… Защити… – язык в панике перебирал слова формулы, никак не желавшие складываться воедино.

В ответ горло сдавили так, что я не смогла продолжить и беспомощно захрипела. А незнакомец не скрывая восхищения рассматривал меня, если сквозь эту странную маску с потемневшим стеклом на месте глаз, вообще можно было хоть что-то разобрать. На бледных губах его играла радостная улыбка, обнажающая ряд подпиленных острых зубов.

– Девка! Настоящая! – незнакомец склонился к моему плечу, шумно втягивая воздух. – А как пахнет, демоны её дери! Я уже и забыл…

– Погоди её трахать, – резко послышалось сбоку. – У нас тут возникла парочка сложностей.

Хватка чуть ослабла, и я, не в силах вздохнуть от парализующего страха, чуть скосила взгляд.

Между нами и кромкой леса спиной стоял второй человек, с такой же повязкой на глазах, а к его ногам, как готовые к прыжку псы, жались ещё троеое: недолюди-недозвери с бледными изуродованными лицами. Их хозяин смотрел перед собой, вскинув руки, а напротив двумя статуями замерли тощие фигуры, с бурой лоснящейся кожей и круглыми глазами мёртвой рыбы.

– Лорд Келвин! – выкрикнул тот, что стоял. Голос его звучал приветственно, но я могла поклясться, что различила в нём неподдельный страх. – Лорд Келвин, вы ведь слышите меня?

Оба гуля, как по команде, пришли в движение, слаженно начав обходить говорившего по дуге с обеих сторон. Тот, что держал меня, подобрался. Улыбка его померкла.

– Лорд Келвин! Уговор! – продолжал второй, отступая назад. – Это наша земля! И наша добыча. Да и баба к тому же! Я в последний раз живую бабу видел, ещё когда в Легионе служил, а остальные и того дольше! Войдите в положение! Где ваша мужская солидарность?

Мертвецы проигнорировали его, продолжая медленно подступать. Мой пленитель подскочил, готовясь к бою, а меня хватило только на то, чтоб обхватить себя руками за плечи и сжаться в комок у него под ногами. Прикосновение к разодранной коже обожгло болью. Под пальцы попались две тоненькие цепочки: роландов амулет, и… периамма!

– Вам-то она к чему? Потроха на зелье? – продолжал переговорщик. – Эжен даст за неё втрое больше! Избавиться? Не вопрос! Ни говорить, ни думать уже послезавтра не сможет, если Эжен не велит. А мы в долгу не останемся! Отплатим, только назовите цену! Ну?

Я сжала в горсти серебряный амулет, знак принадлежности храму, из последних сил надавив большим пальцем на верхнюю его часть. Это крошечное усилие было сейчас сродни попытке удержать небо на плечах. Но я должна была подать своим знак. Вдруг успеют? Придут, спасут, вытащат, будет ещё не поздно, и алхимическая сыворотка поможет?..

Но, вместо того чтобы вспыхнуть, серебрянная периамма переломилась пополам. По пальцам, по руке, по спине прокатилась ледяная волна силы, вырвалась за пределы тела и исчезла без следа.

Нет…

Один из гулей поравнялся со мной и замер перед прыжком.

Возвышающийся надо мной человек издал оглушительно свистнул.

Мертвяк прыгнул одновременно с одним из звероподобных спутников этих двоих, они столкнулись и кубарем покатились по траве.

Дальше я ничего не увидела. Меня рывком подхватили с земли, грубо взвалили на плечо. Я охнула: сдавило живот, дышать стало невозможно. Попыталась вырваться, уже сама не понимая зачем – меня встряхнули как мешок, уже на ходу.

А звуки начавшейся потасовки стали затихать где-то позади.

И только тогда, наконец, я провалилась в мучительное забытье.

Глава 11

Снова треск. Казавшийся ледяной коркой хлопок, налипший на кожу, исчезает, оставляя меня нагой и беззащитной. Я же лежу ничком на каком-то меху и боюсь открывать глаза.

– Мы б сами знали ещё, как и откуда, – послышался ответ. – Возвращались с охоты, слышим: кто-то ломится. Эд подумал, что олень…

– Да нихрена я не подумал! Я тебе сразу сказал…

– …а я чую: запах знакомый больно, по первости аж сам себе не поверил. Ну мы и за ней!

Чьи-то холодные пальцы невесомо скользнули по моей спине. Раз, другой, будто некто оценивал качество дорогого бархата. Я вздрогнула и сжалась.

– Только оказалось мы не одни такие охочие. За ней два гуля хвостом шли.

– Точно! Уж не знаю, что она там лорду Келвину сделала, но он даже слушать не стал. Еле ноги унесли. Зато вот, добыли.

– Ага! Тебя порадовать хотели. Ты ведь поделишься как надоест?

Послышался усталый вздох.

– Как грубо, друг мой! Разве так подобает обращаться с женщиной?

Чужая рука скользнула от крестца вниз, увлекая за собой тонкую ткань панталон. Я собрала все силы в жалкой попытке вывернуться. Говоривший некто поймал меня на этом движении и перевернул на спину.

Передо мной возникло бледное лицо в обрамлении рассыпанных по плечам длинных белых волос, старое и молодое одновременно. Ни бороды, ни даже щетины не было у него, как у юноши, но сама кожа выглядела сухой и слегка шелушилась. Выцветшие, как у старика, глаза смотрели с отнюдь не старческим любопытством. Аристократический нос с лёгкой горбинкой, выдавал галлейские корни.

Незнакомец был дьявольски красив очень странной замершей красотой, как ожившая фарфоровая кукла. Даже мелкие изъяны, казалось, делают это впечатление лишь глубже.

Я сжалась, прикрывая руками грудь. Бледный же бережно коснулся моей щеки пальцами, скользнул взглядом по растрескавшимся губам.

– Эдуардо, принеси воды, – распорядился он. – И пусть там сварят бульон из какого-нибудь мяса. Желательно – птичьего. И поскорей.

– Бульон? – искренне удивился стоящий вне поля зрения Эдуардо. Видно, один из тех, что меня приволок. Не знаю. Не рассмотрела. Оторвать взгляд от их предводителя оказалось невозможно. Так, наверное, кролики замирают при виде удава. Чувствуют смерть, но уже не могут пошевелиться.

– Ты ещё здесь?

Послышался скрип дверных петель и звуки удаляющихся шагов. Не удостоивший своих слуг взгляда хозяин приложил ладонь к моему лбу, нахмурился, затем коснулся шеи.

– У неё жар. Странно. Рановато для трансформации.

– Демоны его разберут, – ответил второй мой пленитель, всё ещё стоящий поодаль. – Она как будто из реки выплыла. А в той стороне озеро только одно. Она с Исаем что-ли не поделила чего?

Бледный недовольно скривил губы. Потом скользнул пальцами от моей шеи к ноющему расцарапанному плечу и замер. Я чувствовала его пальцы в считанных дюймах от края ран.

– Кто это сделал?

– Кто-то из гончих. Не помню который, если честно. Не уследили малёк.

– В лицо узнаешь?

– Да. Если только его гули не порвали пока мы сматывались. Устранить?

– Можешь не торопиться. Если вернётся – в подвал к остальным. И не кормить. Пусть сослужит последнюю службу.

Пока они говорили, я боялась пошевелиться или вдохнуть.

Вампиры. И совсем не такие, которых ожидает увидеть здесь Берта. Она говорила о полузверях, одичавших без человеческкой крови, и звучало это разумно. Но откуда тогда тогда здесь эти трое? А может их и больше таких, судя по разговорам! Как это возможно? На Драконьей Пустоши ведь нет людей, а из Пустоши – нет выхода.

Нет же?..

А я? Они ранили меня. Ранили! А Берта, алхимическое зелье, всё и все кто ещё могут помочь – остались в форте. В голове вспыхнули воспоминания о тех омерзительных записях покойного Фрейзера, несколько месяцев наблюдавшего за мучительной агонией заражённого порфириновой гемофилией.

Нет… Нет! Я не хочу испытать всё это на себе! Не хочу превращаться в чудовище! Пожалуйста, нет!..

– …а ты отправляешся посыльным к лорду Келвину, – продолжил между тем старший вампир. – И незамедлительно. Твоя вина, с тебя и спрос. Осторожно узнаешь, чем она заслужила его гнев и договоришься о цене, если это будет возможно. Но без фанатизма: сейчас не время для ссор.

– Как прикажешь.

– Можешь иди.

Дверь снова скрипнула, закрываясь. Всё это время внимательно изучавший моё лицо седой вампир нежно провёл тыльной стороной ладони по моей щеке, стирая текущие слёзы.

– Ну, ну! Не плачь, моя милая! Всем поначалу было страшно. Даже мне, тогда, очень давно. А потом понимаешь, что жизнь продолжается. Лучшая жизнь.

– Я не хочу… – дрожащими губами прошептала я, всё ещё не в силах отвести от этого существа взгляд. Само его присутствие заставляло трепетать. Он не нападал, не рвал когтями, говорил мягко, а прикасался бережно, пусть и не соблюдая приличий.

– Ты дрожишь. Тебе страшно. И холодно. Я понимаю, – мягко, убаюкивающе произнёс он, не отнимая руки. – Но не нужно. Без моего повеления тебя никто пальцем не тронет. Как тебя зовут?

“Не говори ему!” – кричало что-то внутри.

– Изабель… – глухо прошептала я.

На бледном и странно-красивом лице появилась умиротворяющая улыбка.

– Бэль, значит.

“Не смей называть меня Бэль!”

Я слабо кивнула.

– И кто же ты у нас такая, Бэль? И как оказалась в нашем лесу?

Пересохшее горло саднило, и вместо ответа поначалу вышел хрип.

– Я…

“Не смей отвечать! Только не правду!”

– …служанка. Простая служанка, господин… – я запнулась, теряясь, как верно обращаться к этому существу.

– Эжен, – мягко представился он. – Эжен Мария Рено, урождённый маркиз де Сент-Фийон, комендант форта Ван Лайке в изгнании, а ныне – один из тех, кто правит Драконьей Пустошью, – Эжен приподнял мою руку и коснулся губами пальцев, как если бы приветствовал знатную даму. И в ином положении я бы зарделась от смущения, наверное. – Так чем же простая служанка навлекла на себя гнев нашего почтенного соседа?

– Не могу знать, В-ваша Светлость! – единственное на что я была сейчас способна – это сыграть в глупость: – Я сопровождала своего господина, когда тот осматривал шахты, отстала и обратной дороги не нашла. А потом увидела их. Испугалась. Бежала. Думала разорвут. А потом была пещера где водопад, я поскользнулась, и… вот…

Запоздало подумалось, что я бы сама за подобный рассказ передала бы горе-сказочника палачу. На дыбе таковые частенько становятся не только честны, но ещё и красноречивы. Но всё та же мягкая улыбка господина де Сент-Фийона сбивала меня с толку.

– Бедное дитя, – Эжен медленно провёл пальцем по пульсирующей жилке на моей шее, прикусывая губу и не отрывая от меня поедающего взгляда. Его голос был исполнен сочувствия. – Злой колдун напугал тебя своими прислужниками. Не тревожься, всё позади. Больше он тебя не тронет. Я не позволю, – улыбка стала хищной. – Никому никогда не позволю прикасаться к тому, что принадлежит мне.

Пальцы вампира скользнули под мой затылок, мёртвой хваткой натянули волосы. Он с силой приподнял меня над ложем, опасно приблизив к своему лицу. Хищный оскал обнажил взору ровный ряд зубов, подпиленных для остроты.

Испуганный крик застрял где-то в глубине груди. Даже он, кажется, боялся сейчас вырваться наружу.

– Какая юная, свежая красота! – Эжен уткнулся носом в ямочку у основания моей шеи и вдохнул так, словно я была букетом роз. – И какая нежная девочка, – почти прошептал он. – Постарайся не дёргаться, хорошо? Мы ведь не хотим повредить тебе что-то сверх меры…

Его горячее дыхание плавно превратилось в обманчиво-нежный поцелуй, ровно там, где ещё вчера вечером Роланд оставил свой. Клыки едва царапнули кожу, раз, другой, а потом, отыскав нужное место, медленно стали вонзаться в плоть.

Я услышала собственный сдавленный всхлип, боясь пошевелиться. Всё во мне замерло в этот момент, до последней мысли.

Кроме одной: это конец. Никто не позволит мне уйти. Никто не даст мне спасительной сыворотки. Я или стану одной из них, или умру. Что в сути одно и то же.

Ещё мгновение назад мне мерещился призрачный шанс, а теперь – всё кончено.

Жалкие остатки сил покинули меня, оставляя безвольной куклой в руках вампира. Вынуждая покорно сдаться на его милость. Эжен медленно опустил меня обратно на постель. Укус вновь обратился поцелуем: теперь он растягивая удовольствие слизывал сочащуюся из раны кровь. Одна его рука всё ещё тянула меня за волосы, заставляя запрокидывать голову, а вторая, свободная – опустилась на мою грудь, играя с ней, смешивая ощущения.

– Вот так, – мурлыкнул он, томно приподнимаясь надо мной. В мягком взгляде его уже читалось предвкушение. – Самое неприятное позади. Ничего смертельного, верно? Осталась сущая мелочь…

Я безвольно наблюдала, как он подносит собственные пальцы к губам, прикусывает указательный. Как тёмная струйка его собственной крови стекает по его подбородку. Потом он вновь потянул за волосы, заставляя прогибаться и вскрикнуть. Пальцы его оказались у меня на языке, наполняя рот отвратительным, неправильным, медно-сладковатым вкусом.

– Пей, – повелел Эжен.

Я попыталась проглотить стекающую в гортань вязкую сладость. Горло обожгло, словно креплёным вином, и, как от вина же, и без того смутные очертания места, где я оказалась, поплыли перед глазами.

Со второго глотка вкус показался мне значительно приятнее. В теле одна за другой стали расслабляться напряжённые до этого мышцы. Глаза больше не ловили фокус, а потому я просто закрыла их. На третьем глотке я поймала себя на том, что уже и сама обхватила его пальцы губами в попытке получить чуть больше.

– Достаточно.

Я как в тумане попыталась прикусить источник живительной крови в бессознательной попытке его удержать, но Эжен без труда ускользнул.

– Хочешь ещё?

“Что ты делаешь? ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! Борись! Не сдавайся ему на милость! Он враг, он по прежнему твой враг…”

Тело не слушалось. Тело слабо кивнуло и прошептало:

– Да…

Его прикосновения, теперь они были везде. Я тонула в них, оглушённая ощущениями и вновь открывшейся жаждой. Больше не нежно – с силой, дразняще оцарапывая ногтями, Эжен спускался вниз, к святая святых, оставляя за рукой влажную дорожку из крови. Туда, где ещё никто и никогда не был.

– Кто твой хозяин?

Всё вокруг плыло. Сливалось в безумный водоворот. Были только пересохшая гортань, безумная жажда и это вопиюще, непозволительное, дразнящее прикосновение, которое невыносимо хотелось одновременно и прервать, и длить вечность.

– Вы, господин.

Произнести это оказалось легко и приятно. Словно я только что сбросила со своих плечей непомерно тяжёлый груз. Даже дышать стало легче.

– Прекрасно, – одобрение послышалось в его голосе. И, словно в награду за покорность, его пальцы коснулись самого запретного. Я распахнула невидящие глаза, перед которыми всё смешалось. Сжалась, но мой господин не позволил мне ускользнуть, проникая вовнутрь.

– Ммм, как занятно! – протянул он задумчиво. – Ни разу не была с мужчиной. А ты точно служанка, радость моя?

Я лишь судорожно дёрнулась, пытаясь отстраниться.

– Ладно! Ладно! – я всем телом своим ощущала как он навис надо мной седой громадой. – Оставим исповеди на потом. Завтра расскажешь мне кто ты, кому служишь, сколько вас, какие неприятные сюрпризы вы принесли с собой. А пока… – он до боли сжал мои бёдра, подтягивая к себе. На окровавленных губах сияла улыбка. – …умоляй меня продолжать!

***

Потолок. Очень старое, потемневшее от времени дерево. Тёмный кругляш от сучка на спиле одной из досок.

Жар. Дурнота. Тошнотворное, исступленное желание немедленно отмыться в бурлящем кипятке. Ногтями содрать с себя ненавистную кожу, к которой прикасались чужие руки.

В голове – звенящая пустота. Нет больше ни мыслей, ни слёз.

Эжен приходил и уходил уже дважды, неизменно запирая за собой дверь.

Сначала он насытился мною сполна, за долгие, видимо, годы без женщин. Сколько это длилось и когда закончилось – я не могла сказать. В какой-то миг сознание просто угасло.

Вернулось оно по его же, хозяина, приказу. Он принёс мне поесть какого-то жиденького супа, навроде тех, которыми кормят больных. Поил меня им сам, с рук, вновь играя обманчиво-заботливыми словами, которые на деле, как я уже убедилась, были сладкой ловушкой. Его не интересовало ни кто я, ни что я чувствую. Лишь нравилось как я, испуганная и отчаянно ищущая хоть какую-то опору, смотрю на него и не могу оторвать взгляда.

Воздух рядом с ним полнился сладостью и медью, точь в точь как его кровь. Кажется, он начисто лишал меня возможности соображать.

– Прости, но мне нужно идти, – мурлыкнул Эжен покончив с обедом, томно и нехотя. – Хотя предпочёл бы остаться с тобой, моя кошечка. Но твои бывшие друзья со дня на день нагрянут в гости. Им ведь надо подготовить подобающий приём, верно?

Он вновь мягко улыбнулся и потрепал меня по волосам, будто я и впрямь была домашним животным. А затем ушёл, так и оставив меня на постели в чём мать родила. Ни одежды тебе, ни даже отреза ткани, чтоб прикрыть наготу. Однако же он, сам того не подозревая, вернул мне угасшую было искру сознания, за которую я ухватилась, как за единственную спасительную нить.

Друзья. Мои друзья, которым они готовит встречу.

Тогда я и встала в первый раз. Ещё не до конца очнувшись, не осознавая пока в полной мере, что этот мерзавец сотворил со мной, но я спустила босые ноги на лежащую на полу медвежью шкуру и попыталась выпрямиться. Слишком резко: в глазах потемнело, а накатившая слабость заставила опереться на стену, по которой я тут же медленно сползла.

Берта! Вампиры – не то, что она думает! Не знаю как, но помимо одичавших без человеческой крови полузверей здесь есть ещё и те, кто разумен. И предводитель, который отдаёт приказы.

Он знает. Они готовятся. Как? К чему?..

Влекомая этим внезапным осознанием, я на костях подползла к старой дубовой двери. Сейчас всё равно было, как я выгляжу: некому было смотреть. Приложила ухо к потемневшим доскам и вслушивалась в шорохи с той стороны до звона в голове. Слышала шаги, топот, гомон и скрежет, будто что-то волокли по каменному полу. Слышала переговоры между собой, силилась разобрать слова, да только, как на зло, никто не желал подходить к двери и обсуждать меж собой стратегически важные вещи.

Вскоре ноги затекли, а слабость напомнила о себе.

Тогда я поднялась во второй раз. Медленно, опираясь на стену, давая себе отдых за каждый пройденный фут. И только убедившись, что действительно стою, огляделась.

Небольшая полутёмная комната, навроде тех, что были в замке. Но я ведь не там? Это ведь форпост, о котором говорила Берта. Наверняка! А здесь когда-то давно, должно быть, квартировал командир гарнизона.

А теперь, когда укрепления отошли вампирам, здесь живёт мой Господин.

К горлу почему-то подкатила тошнота. Господь и Император, Изабель! Какой ещё, в Бездну, “господин”?.. Память обожгла вспыхнувшим образом фарфорового лица с изысканными чертами. И его абсолютная власть надо мной и моим телом, отвратительная и желанная одновременно. Обожгла – и тут же исчезла, но внутри всё вновь оборвалось. Роланд…

Нет. Соберись, сестра Морено! Берта! Думай о Берте! Вспомни! Она ведь говорила: если б разведать, что в том форпосте, то многих жертв удастся избежать. И вот, ты здесь. Смотри. Слушай. Попытайся понять хоть что-нибудь про это место! Может быть будет шанс, возможность как-то передать это ей. Нужно будет что-то придумать, обязательно! Я всё ещё жива, а значит - ничего невозможного нет. Главное только, чтобы Хозяин…

Хлопок по щеке. Не рассчитала, вышло больно, зато очень на пользу делу. В ушах зазвенело, перед глазами сверкнули цветные круги, но поток странных мыслей прервался.

Потом зрение плавно пришло в фокус. Я лихорадочно блуждала взглядом по своей темнице в поисках хоть чего-то, что могло бы помочь.

Вот старый стол. Жаль не письменный. Впрочем, откуда бы здесь был пергамент или бумага? И с чего бы лежать здесь каким-то записям? Но тут посуда. Красивая. Чаша так и вовсе, кажется, из почерневшего от времени серебра. Странно для такой аскетичной обстановки.

У стола - ветхий табурет, и два грубых древесных сруба, похожие на отесанные пеньки. Для гостей, видимо.

Вот очаг. В нём ещё теплятся угли, потому здесь довольно тепло. Рядом лежат дрова. Топор как минимум у них в хозяйстве есть. Не знаю, правда, чем это поможет…

А вот простой деревянный сундук. Никакого замка на нём нет, но сверху стоят два каких-то бочонка и ящик. Я добрела поближе, попробовала сдвинуть, и не смогла. Нет. Тут нужна недюжая мужская сила.

Бочки оказались доверху заполнены странным, пахнущим медью и травами варевом. Так и не смогла понять, что это такое.

Окно. Узкое, закрытое решёткой из металлических полос, скрепляющих между собой мутные кусочки слюды. Открылось оно легко, впуская в комнату холодный вечерний воздух, запах хлева и монотонное хрюканье.

Высоко. Второй, наверное, этаж, северная сторона. Дело всего лишь к вечеру, хотя казалось бы минула вечность: свет уже золотистый, небо без облачка, верхушки деревьев покачиваются над старой стеной. Она щербатая, как зубы старика: всё ещё может служить укреплением, но в некоторых местах просела или раскрошилась от времени. Видно, нету здесь ни одного зодчего, чтобы её починить.

Внизу – настоящее скотное подворье. Царство свиней! Они повсюду, крупные и мелкие, много. Едят, лежат на каждом шагу, так что некуда ногу поставить. Человек пять суетяться здесь, при свете дня, все как один – с кожаными повязками, закрывающими верхнюю половину лица. Там, где должны быть глаза – поблескивают на солнце тёмные круглые линзы, будто бы из закопчённого стекла.

Они переговариваются, смеются. Один сетует на то, что если они не успеют, то придётся просто выпускать поголовье, а потом, как дуракам, ловить по всему лесу тех, кого не успеют сожрать волки. Другой говорит, что загон почти готов, и сегодня можно будет перегнать туда здоровый молодняк. А вот со свиноматками придётся повозиться. Одна должна родить со дня на день, а сейчас как никогда важно не потерять приплод…

…это какой-то абсурд. Вампиры и свиноферма. И эти дурацкие на вид повязки… защита от солнца?

А свиньи? Куда и зачем их перегонять? Зачем ловить по лесу?..

Мысли мешались. Холодный ветер очень быстро стал почти невыносим, и я вынужденно закрыла окно.

Повернулась к злополучной кровати.

Простая, деревянная. Соломенный топчан, застеленный звериными шкурами.

И обрывки моей одежды, тоскливо белеющие на полу рядом.

Я бессильно рухнула перед ними на колени.

Страх. Беззащитность. Истома. Чужие прикосновения повсюду на мне. Во мне. Моя кровь, которую хозяин слизывал с губ. Моя…

Руки судорожно зашарили в медвежьем меху у кровати в отчаянном поиске. Когда надежда почти иссякла, пальцы кольнули рожки серебряного полумесяца. Я подхватила амулет и прижала к груди.

Роланд. Прости меня, Роланд! Ты был прав. Как же ты был прав!..

Я беззвучно и горько плакала, казня сама себя, прокручивая в голове сцены моего падения, вырывая их из рук испуганной памяти. “Нет! – шептала та. – Нет! Этого не было! Отпусти! Позволь мне спрятать это, глубоко, навсегда! Я уберу эти воспоминания туда, где ты никогда их не найдёшь. Так будет лучше. Иначе мы просто не сможем с этим жить”. Вот только нудно саднящая рана от хозяйских зубов напоминала, что жить оставалось не больно-то много. Но даже теперь я отказывалась списывать меру своей вины на лихорадку, слабость и растреклятую эженову кровь, которая оказалась сильнее опиума.

Я не смогла сопротивляться. Сломалась. Одурманенная, хотела и просила ещё, забыв себя саму и то, что моё сердце принадлежит другому. Которого я увижу ли ещё? И если да, то как теперь смогу смотреть ему в глаза?

Если только он сам жив и в порядке. Он ведь так и не появился. Что с ним произошло?..

– Так не честно! – кто-то с силой ударил кулаком в дверь с той стороны, так, что петли жалобно лязгнули, заставив сжаться в испуге.. – Это я её добыл! Имею право!

Некто второй насмешливо посоветовал смельчаку, пойти и сказать об этом господину в лицо, если кишка не тонка. Третий тоскливо посоветовал завязать узлом и подождать, когда милорду надоест, и тогда он, быть может, разрешит им пустить меня “по кругу”.

Рыдания встали поперёк горла, заставляя затихнуть и вслушаться.

– Да надо мне ждать! Хочу сейчас, пока она в слезах, перепуганная, и отбивается даже. А потом ей будет без разницы, кто и куда её имеет. Где всё веселье?

– Я смотрю тебе скучно, друг мой? – с лживым сочувствием мурлыкнул знакомый голос. – Ну, ну! Не нужно делать такое испуганное лицо. Тем более помочь твоему горю проще простого. Вы двое! Сообщите остальным, что сегодня перед отходом сбор в общем зале. Будем поднимать боевой дух бойцов. И в этот раз без жребия, Эдуардо вызвался добровольцем.

Коридор взорвался грубым хохотом остальных. – Полагаю, это будет достаточно весело. А теперь пошли вон, все трое, собирать оружейную. Я велел перетащить всё ещё вчера. Так какого же чёрта?..

Что-то подобострастное послышалось в ответ. Затем удаляющиеся шаги, за ними – мгновение благословенного затишья. А потом дверь скрипнула, заставляя меня замереть и затаить дыхание.

Едва уловимый запах сладости снова ударил в нос, и перед глазами немедленно всё поплыло. Эжен подошёл почти бесшумно, но я чувствовала его присутствие всей своей сутью.

– Пожалуйста, – сорвалось с губ. – Пожалуйста, господин, не отдавайте меня им!..

Господин ухватил меня за подбородок, заставляя поднять голову. Взглянул, снисходительно и ласково, и уселся на кровати рядом со мной.

– Не отдам, – легко ответил он, улыбаясь. – Я никому тебя не отдам, только попроси!

Его пальцы скользнули по моим дрожащим губам, лёгким движением размыкая их.

– Только просить придётся как следует. Так что уж постарайся, хорошо?..

…а когда он ушёл, оставив меня сломанной куклой лежать прямо на медвежьей шкуре на полу, я просто смотрела на потолок, на очень старое, потемневшее от времени дерево, и тот самый кругляш от сучка на спиле одной из досок.

В голове звенела пустота, а тело ломило, но ни сил, ни смысла перебраться на постель не находилось. Я боялась потревожить безмыслие. Боялась того, что вернётся вместе со способностью думать.

За окном вечерело. Свет из рыжего превратился в розовый. И почему-то вспомнилось вдруг, как красива бывает Столица по вечерам в такой же закатный час. Час, когда кончается рутина, многие состоящие где-то на службе возвращаются домой, и на улицах царит приятное оживление.

Вот бы вдруг оказаться дома. Открыть глаза, и осознать, что всё это мне просто приснилось. Потом пройтись по скверу возле Цитадели вместе с Альмой и Франческой, шушукаться о том, как хороши собой новые оруженосцы у наших паладинов, да обсуждать популярные романы крайне пикантного содержания. И откуда только дорогие подруги брали их?

А ведь едва ли не в половине из этих книг, (которые переписывали из-под полы и хранили в тайниках, ибо упаси Император, родители или наставники уличили бы девушку за чтением подобного!) главными героями-любовниками частенько выступали именно вампиры. Неизменно холодные, благородные, притягательные, сильные, но при этом глубоко страдающие из-за своей жажды крови. И обязательно бесконечно чуткие к своей пассии, которая в великой любви принимала драматичного монстра таким, какой он есть.

“Как тебе, понравилось? – всякий раз с жаром спрашивала Франческа, забирая из моих рук очередное своё сокровище. – А как тебе главный герой? Помнишь место, где он ещё боролся с собой, чтоб не укусить любимую и не навлечь на неё то же проклятье? Ооо, это же просто экстаз! Где вживую найти такого? – она вновь и вновь мечтательно закусывала губу. – Вот я бы с таким под луной-то погуляла бы…”

Меня вдруг разбило смехом. Вместе с ним из глаз брызнули слёзы, превращаясь в самую настоящую истерику.

О нет, дрожайшая подруга! Поверь: ты не хотела бы! Ни под луной, ни под солнцем, никак! Хохот стало почти невозможно сдержать. Пришлось закрывать рот руками, чтоб звучать хоть немногим тише. Я – героиня популярного романа! Попала в заветную мечту скучающих столичных девиц! Эй, дорогие мои, где вы там, далеко? С радостью готова уступить любой этакую честь! Да ещё и доплатить сверху в три своих жалования той, что меня сменит! Ну, что же вы? Где все желающие, когда они так нужны?..

Смех вскоре превратился в спазмы и кашель. Они заставили сжаться, прочистить горло, начать дышать. Подкатила тошнота, но до дела, благо, не дошло: не уверена что кто-то будет здесь убирать, или перетаскивать меня в более приятное место.

Да уж, хорош роман! И ведь в каждой книжонке все встречные возятся с героиней так, словно она – дражайшее из сокровищ! И что бы ни произошло на страницах, в самый опасный момент всегда найдётся отчаянный герой, готовый её спасти. Вот только мой уже опоздал. Где он? Что с ним сейчас? Знает ли уже, что случилось со мной? Жив ли?..

“А я почему ещё жива?” – вдруг подумалось мне, и мысль эта была пронизана совершенно искренним удивлением. Нет, понятно почему не убили. Зачем лишаться такой полезной в хозяйстве вещи как живое женское тело, если её можно будет так запросто подчинить своей воле? Просто мне почему-то всегда казалось, что после… ну… после подобного жизнь просто обрывается, как если бы тебе перерезали горло. А она взяла, и беспощадно продолжилась, оставляя меня наедине со всем произошедшим.

А раз она всё же продолжилась, то есть ли время лежать здесь, и продолжать жалеть себя?

Можно подумать, я могу сделать хоть что-то ещё. Заперта здесь, одежда изорвана в клочья, жар усиливается, проклятая зараза растекается по крови, и без сыворотки процесс этот необратим..

Что, хотела бы я знать, сделала бы на моём месте великая Берта де Бланже?

…пренебрежительно сказала бы, что как любовник Эжен оставляет желать лучшего.

Эта мысль вызвала новый приступ истерического смеха. Только в этот раз на каждый выдох моё тело будто покидало что-то тяжёлое и тёмное, до этого плотным комком свернувшееся в груди. Рука снова обшарила жёсткий ворс шкуры и сжала роландов амулет, который я выронила, вновь оказавшись во власти Эжена.

Тогда я встала в третий раз. Медленно, осторожно, тщательно следя за своим состоянием. Стискивала зубы, когда ломота, головокружение и боль во всём теле требовали упасть обратно, снова съёжиться в ком и лежать без движения.

Я должна была жалеть себя. Я должна была плакать. Как приличная девушка из уважаемой семьи может жить дальше, после того, как с ней сотворили такое?

Но помимо сладеньких женских романов в мире полно других легенд и сказаний, которые старше и древней. Там героев никто не спасал и не жалел. Судьба порой была к ним намного более беспощадна, и легенды часто заканчивались трагически. Зато не напрасно! Ценою собственной жизни выкупали они нечто большее, чем они сами, и за это их имена потомки помнили до сих пор.

А над всеми этими легендами возвышался на своём божественном престоле Господь наш и Император, который и вовсе отрёкся от своей человеческой сути во имя блага всех людей на земле.

Потому, здесь и сейчас, стал важен только один вопрос: а я сама, сестра Изабель Морено де Ривьера, героиней какой истории желаю быть? Продолжу ли я лить по себе слёзы до тех пор, пока разум мой окончательно не угаснет, или всё же попытаюсь сделать хоть что-то?

Вот только понять бы теперь, что...

День истаял окончательно. За окном начало темнеть.

– Милосердный Владыка мой и Император, – прошептала я, пряча у сердца лодочку из ладоней. – Вот я. Узри меня, моё служение. Прошу милостью твоей, даруй мне свет, что проведёт меня во мраке. И шанс послужить тебе, пусть и в последний раз.

Знакомый холодок обдал пальцы, разгораясь крошечным огоньком. Он трепетал, как пламя свечи на сильном ветру.

“Ну же! Ну! – шептала я. – Разгорайся! Что же ты?” Впервые я видела такое, чтоб светлячок, эта маленькая капля божественного света, всегда спокойного и идущего от самого своего Истока, так отчаянно боролась за жизнь.

Боролось, но продолжала гореть вопреки.

“Пожалуйста, милосердный Владыка, прошу, не оставляй меня! Ты нужен мне сейчас. Мне нужно твоё заступничество. Твоя помощь. Я оказалась здесь, исполняя свой долг. И я должна…”

Внутри что-то дрогнуло.

Эжен прикасался ко мне. Владел мной, заставив изменить тому, к кому на самом деле тянулось моё сердце. Но что хуже того: принудил звать своим Господином, заставив изменить Богу. Простит ли мой Император такое? Или этот слабый огонёк – знак того что всё и правда кончено?..

Придёт ли Всевладыка теперь мне на помощь, дерзни я попросить его о чём-то большем?

На мир опустилась ночь. Лихорадка усилилась. Я всё-таки перебралась на кровать и теперь отчаянно пыталась согреться, свернувшись клубком как нерождённое дитя. Дверь оставалась плотно закрытой, и единственное разумное что я сейчас могла сделать – это попытаться хоть немного поспать и набраться сил.

Снаружи то и дело разносился раскатистый многоголосый хохот. Нынешние хозяева гарнизона собрались внизу, как и распорядился Эжен, и судя по голосам, их было достаточно много. Время от времени в их криках различались похабные подбадривания и шуточки, такие, что было омерзительно даже думать, что там у них происходит. Я слушала в полубеспамятстве, то и дело проваливаясь в мутное забытье.

Очередной взрыв смеха оказался громче обычного, смешавшись со скрипом дверных петель, и тут же утих. Я не видела, как он вошёл, не слышала шагов, но поняла по запаху – пряному, сладковатому, пъянящему. Он нёс с собой ощущение жажды. Желание забытья. Сделать что угодно, лишь бы вновь слизнуть с кончика его пальца каплю его же крови, так похожей на изысканное вино. И чем ближе он подходил, тем невыносимее становилось это чувство.

“Сдайся. Просто сдайся и покорись, и он вознаградит тебя. Он же сказал: всё сделает, если попросить как следует…”

Рука легла мне на лоб.

– Бедная девочка, – произнёс Эжен, убирая с моего лица прилипшие ко лбу пряди. – Потерпи. Это часть трансформации. Твоё тело борется с неизбежным, но как только оно сдастся – станет легче.

– Когда? – простонала я.

– Сложно сказать. Меня в своё время лихорадило два дня, но я был молод и в расцвете сил, – он говорил так спокойно, умиротворяюще, будто играя роль сидящего у постели больной близкого. – Если случается жар и ломота – это показатель отличного здоровья. Так что переход ты переживёшь. Обещаю, скоро всё будет хорошо.

Сказав это, он погладил меня по волосам, как ребёнка, а у меня невольно сжался кулак.

Тварь… Какая же ты тварь, чёртов ты упырь! Конечно, будет “всё хорошо”, когда во мне не останется ни одной мысли кроме желания ублажать тебя! Бороться с этим наваждением уже почти невозможно, и я начинаю проигрывать. О мой Господь, я начинаю проигрывать! Когда его нет рядом, я могу ещё собрать остатки воли в кулак, но стоит ему подойти поближе, и все возводимые стены рушаться.

– Вы ведь не оставите меня, мой Господин? – спросили мои губы, будто бы сами собой, и от этого снова стало легче. – Конечно нет, моя девочка, – отвечал он, стягивая с себя рубашку. – Не бойся. У нас впереди всё время мира. А как только тебе станет лучше, переберёмся отсюда в местечко поприятнее. Там нет пока таких давящих стен, зато есть горячие источники. Знаешь, какое это счастье, нежиться в тёплой воде после долгого изматывающего дня всякий раз, когда ты этого хочешь? Никаких тебе ожиданий и слуг. Тебе понравится.

Ощущение было, что он обещает мне сладостей на ярмарке купить. А в голове вдруг возник образ: полная луна на ночном небе, разгорячённая кожа, эти выцветшие глаза старика на красивом фарфоровом лице, склонившемся надо мной…

Я судорожно выдохнула, пытаясь изгнать навождение, словно демона из человеческого тела. Снова сжала кулак, как можно больнее впиваясь ногтями в собственную ладонь, отчаянно надеясь, что боль поможет сбросить этот прилипчивый морок.

Но Эжен уже возвышался надо мной наяву. Тьма скрадывала его черты, но я всё равно ощущала и маслянистый взгляд, и полную предвкушения улыбку. Глупо было считать, что это чудовище насытится так быстро… “Милосердный Господь мой и Император! Пусть застынет! Призываю тебя сковать гневом твоим врага, и поверженным положить…”

Эжен наклонился ко мне, связывая губы сладким поцелуем. Знакомый и такой желанный привкус его крови появился во рту, туманя остатки разума. Заставляя ответить ему с безумными страстью и жаждой.

Знакомый живительный холодок, зародившийся было в центре ладони, рассеялся, а рука моя оказалась схвачена за запястье и до боли придавлена к шуре, служившей здесь покрывалом. Но и без этого я больше не могла и не желала сопротивляться. Липкое марево просто поглотило все мои мысли.

Мой Господин царствовал надо мной.

Мой Господин победил.

Глава 12

Мой Господин оставил меня в середине ночи из-за проклятого стука в дверь.

Что-то у них случилось. Гончие передрались, один из них налетел на ящик с селитрой и всё рассыпалось к чёртовой матери. Они не знают как собрать, чтоб весь форпост не взлетел на воздух раньше срока. Они боятся, зовут его. Господин знает, что делать. Господин приструнит своих шавок, подскажет, как собрать порох.

Я чувствую, как Господин просыпается, лениво оставляет поцелуй на моём плече. Слизывает кровь, всё ещё сочащуюся после последнего укуса. Недовольно размыкает объятия, встаёт, находит в темноте свою одежду, скрывается за дверью, оставляя меня одну в абсолютной темноте.

Без него возвращается озноб. Холодно и дурно. И жажда. Очень хочется пить. Умолить его и пить с его рук, чего бы они ни поднесли.

Вместе с тем червячком в голове пульсирует одинокая мысль. Что-то важное, жизненно важное.

Селитра.

Порох.

“Форпост взлетит на воздух раньше времени.”

Почему от этого так отчаянно колотится сердце? Будто это что-то страшное. Важное. Но я никак не могла вспомнить что именно. Не хотела вспоминать.

Однако тревожное чувство никак не унималось.

Пить. Нужно воды. Господин приносил её в кубке, когда стало совсем худо, он должен быть на столе.

Встать. Босые ноги вновь опускаются на лежащую ковром медвежью шкуру. Шаг, ещё один и ещё. Шатает, но ничего. Я просто отхлебну немного и лягу обратно. Господин скоро должен вернуться. А если я буду послушной – он будет ласков. И одарит меня своими прикосновениями снова.

Вода. Ледяная, обжигает воспалённое горло, но я пью всё равно, пью до дна. Ставлю кубок на стол – о, как тяжко каждое движение! – и так же на ощупь бреду обратно к постели.

Стопа касается чего-то острого и холодного, спрятавшегося в длинном и грубом медвежьем меху. Сердце замирает на миг. Наклоняюсь, ещё не понимая что нашла. В ладонь вновь вонзаются рожки серебряного полумесяца. Роланд…

Его лицо возникло перед глазами, отрезвляя, заставляя дышать, вскочить на ноги, со всей злостью на себя удариться лбом о ближайшую стену. Всё, чтобы только разогнать треклятый туман, выбраться из этого липкого кошмара, который как трясина норовил утащить на дно.

…насмешливые глаза с зеленцой и немым вызовом во взгляде, отросшие русые волосы и вечная мрачная ухмылка…

Роланд… Как я могла?.. Что я наделала?

Слёзы снова хлынули потоком. Сколько можно? Они должны были кончиться, давно! Чувство боли от собственного падения было настолько невыносимо, что я уже и сама рада была бы спасительному безумию, ибо кроме как в нём обрести утешение мне было уже негде.

“Милосердный Владыка мой и Император…” – воззвала я в своих мыслях и осеклась. Я, прах от праха, осквернённая и сломившаяся, признавшая чужую власть надо мной, разве достойна была теперь просто в мыслях своих призывать Того, кто есть чистый свет для всех людей?..

Не понимая зачем, я добрела до окна – узкой прорехи в окружающей тьме, едва заметной глазу, и распахнула его.

Луны не было, только звёзды глядели вниз, но где-то вдали у горизонта начинал сереть грядущий рассвет. В серой предутренней мгле можно было различить шевеленье на скотном дворе. Ночь в форпосте полнилась звуками: хрюканье, разговоры, суета. Ворота были открыты настежь. Некто выгонял наружу длинную вереницу свиней. Те шли послушно, как овцы за пастухом, а вместо овчарок стадо сопровождали серокожие и одичавшие упыри, что передвигались на четвереньках и по-собачьи слушались тех, кто, в отличии от них, мог стоять на ногах прямо и говорить.

В эти же ворота уходили и другие прислужники Эжена. Они несли с собой что-то увесистое и тяжёлое: ящики, корзины, бочки, свёртки из шкур.

Куда? Зачем?..

Перебраться в местечко поприятнее, где нет стен, но есть горячие источники.

Порох.

Селитра.

“Чтоб не взорвалось раньше времени.”

“Твои бывшие друзья со дня на день нагрянут в гости. Им ведь надо подготовить подобающий приём, верно?..”

Они задумали западню. Селитра! Порох! Они уйдут отсюда, унесут всё ценное в другое укрытие, а когда Берта явится сюда – просто взорвут укрепления к чёрту, и тогда необходимые жертвы превратятся в напрасные.

А Берта! Ведь Берта непременно пойдёт впереди авангарда!

А значит, первой и погибнет.

Надо предупредить форт. Как-то предупредить, придумать что-нибудь, сейчас, пока я в здравом уме, пока Эжен вновь не переступил порог моей клетки, пока не снова не превратил меня в покорное его воле животное!

Как? Любой ценой. Сотни жизней дороже одной, а за жизнь друга не жаль положить свою, всё равно цена её теперь невелика. И не важно уже, на что придётся пойти и что сделать. Был бы хоть маленький шанс…

Но всё что у меня есть – это краткий миг просветления. А значит, либо я совершаю безумство сейчас, любое, либо меня больше не станет, а после погибнет Берта и все, кто последует за ней.

В отчаянии я проверила узкое окно-бойницу: пролезу ли? Нет, при всём желании: лет этак в пять возможно ещё протиснулась бы, ободрав при этом кожу на спине и груди, теперь же могла только упереться лбом и пытаться восстановить дыхание. Потом приказала себе собраться и, шатаясь, добрела до двери. Дёрнула её, толкнула: заперто. С досады саданула по ней кулаком. Проклятье! Не стоило и надеяться. Но мне нужно открыть её, оказаться на той стороне.

Сейчас, пока я хоть что-то понимаю, или уже никогда.

Милосердный Император… Владыка… ты ведь Сам сказал, что враги твои будут переданы в мои руки! И теперь это свершилось: я знаю правду о лазарете, о прокажённых и проклятом Исае, который в сговоре с некромантами; я знаю их тайный лаз за горным водопадом, и знаю теперь секреты первого форпоста и что готовится в нём.

Владыка! Господь! Несправедливо позволить мне сгинуть здесь теперь, вместе с этим знанием, которое способно переломить ход дела в нашу сторону!.. Дай хотя бы маленький шанс поступить так, как должно!..

Ответом мне стали шаги с той стороны, а затем завозились с засовом.

Вернулся.

Я распрощалась с рассудком и волей, прокляв напоследок всё, что только могла. Мой Господь, зачем тогда было возвращать мне последние искры разума? Чтобы враг посмеялся погромче?

Однако когда дверь отворилась, в проёме передо мной возник некто ниже ростом, более коренастый, и при этом смутно знакомый. Озлобленный. Я словно кожей ощущала его гнев, и непроизвольно отступила на шаг. Фигура же медленно шагнула внутрь, прикрывая за собой дверь.

Дальше я успела только вскрикнуть от удара об стену, высекшему искры из глаз: так быстро, рывком, этот неизвестный зажал меня тут же в углу.

– Расскажешь Эжену – убью, – зло прошипел он у самого моего лица. Кажется, я признала этот голос. Тот самый Эдуардо, что нашёл меня утром и приволок сюда. Тот, что желал посмотреть как я кричу и отбиваюсь. Я дёрнулась было, но подонок сдавил мне шею рукой.

– Господь мой… Император… Узри меня… Прошу… – сдавленно прошептала я.

– Плевать на тебя твоему Императору, – огрызнулся насильник, уже нетерпеливо высвобождая достоинство из штанов.

– …Застынь! Именем Его, застынь!!!

Громко и звонко прозвучал короткий призыв. Я вложила в него всё отчаянье и бессильную злобу. Волна леденящего холода прокатилась по руке и разлилась по ладони, которой я держалась за запястье этого существа.

Жаль в темноте я не могла видеть его изумлённо распахнутых глаз за секунду до того, как они замели в наведённом оцепенении. Эдуардо безвольным кулем обрушился на пол, расцепляя хватку.

Я медленно сползла по стене за ним следом, пытаясь вернуть себе возможность дышать. Совладать с трясущимися руками.

Получилось! Господь мой услышал меня, наконец, и у меня получилось!..

Но времени было в обрез. Пришлось встать, уж не помню в который раз за эти ужасные сутки, перешагнуть через распластавшееся посреди комнаты тело. Я наощупь нашла остатки своей нижней рубахи, превратившейся в лохмотья, но всё ещё не до конца просохшие, и повязала на шею заветный роландов амулет. Ох, знал бы ты, милый, какую важную службу он мне сослужил… и, может статься, сослужит ещё. Удача сейчас пригодилась бы мне как никогда, ведь шаг за эту дверь подобен самоубийству.

В коридоре, куда я осторожно выглянула, было темно и безлюдно. Не удивительно, впрочем: вряд ли этот подонок решился бы войти в комнату своего господина слоняйся тут лишние свидетели. Призывать свет было страшно, возвращаться ещё страшнее, так что я, пошатываясь, побрела вдоль стены наощупь, то и дело натыкаясь на какой-то разбросанный повсюду хлам. Босые ступни искололо щебёнкой и мусором.

Только бы никто не услышал, только бы никто не явился на шум!

Но мне нужно рискнуть.

В существовании лестницы на первый этаж я скорее верила, чем знала о ней, но на сей раз удача вновь улыбнулась мне. Рука нащупала поворот, а ещё через пару шагов пола под ногой не оказалось, и я едва не ухнула вниз, с трудом удержав равновесие.

Замерла. Пригляделась. Отсвет факела бледно мерцал на ступенях внизу. Оттуда же слышались голоса, несколько. Вроде немного. Подгоняемая холодом и страхом, я начала осторожный спуск вниз, стараясь оставаться незамеченой. Там, в небольшом холле среди ящиков и бочек сновало туда-сюда фигуры три, а где-то в смежных помещениях, судя по голосам, копошились ещё. Пройти мимо незамеченной не было ни единого шанса, а другой дороги не существовало.

Впрочем, как и дороги назад.

Дальнейшее было максимально безумно и глупо, но в тот момент умнее ничего не пришло. Сгорая от ужаса, я улучила момент, когда хозяева замка отвлекутся на перетаскивание чего-то тяжёлого, и юркнула к стоящим наизготовку бочкам.

Естественно, пустых среди них не нашлось: солонина, масла, ещё какие-то запасы… А вот стоящий рядом простецкий сундук из грубого деревянного спила не имел замка и был заполнен шкурами и ветхим тряпьём. Я умудрилась втиснуться туда буквально чудом: лишнего места там практически не было. Потом аккуратно, насколько могла, потянула на себя крышку, и затихла.

Пыль сразу ударила в нос, заменив собой воздух. Родившийся чих пришлось мучительно проглотить, уткнувшись лицом в воняющую сырым подвалом ветошь. Страх стирал здравый смысл. Что дальше? Что теперь делать? Как выбраться отсюда? Как остаться незамеченной? И как быть, если этот ящик никто никуда на самом деле не собирается уносить?..

Так началось ожидание, мучительное и тяжёлое. Я старалась не дышать и не шевелиться, хотя очень скоро жар вновь взял своё, вернувшись ломотой во всём теле. Ноги затекли до невыносимого, но всё что я могла позволить себе – это едва шевелить пальцами, чтоб хоть как-то разогнать кровь.

Вспомнила не к месту старую детскую сказку, которую множество раз пересказывала нам с сёстрами няня. Там героям удалось сбежать из подземного дворца короля данов при помощи пустых бочек из под вина. В детстве мне всегда казалось, что это – самое безумное место всей истории. Даже последующая попытка украсть у дракона его сокровища не шла ни в какое сравнение. Сколько всего могло просто пойти не так!

А наяву это оказалось безумней втройне. Не дышать, выжидать, вслушиваться в шаги вокруг, умирать от страха. Но всё же я рада была стать хоть ненадолго героиней той самой сказки, а не дурного романа о вампирской любви. Лишь бы выбраться из этого бесконечного кошмара!

В какой-то момент сознание снова начало мутиться. Слишком мало воздуха проникало сквозь щели, а пыль делала его непригодным для дыхания. Но я явственно различила сквозь марево в голове, как кто-то заворочал стоящую рядом с моим укрытием бочку. Следом почти сразу принялись за соседнюю.

Я встрепенулась, чувствуя, как сердце начинает биться быстрей.

Надежда зажглась.

– …но учти, мой криворукий друг, – послышался бархатный кошачий голос, от которого всё внутри тут же замерло. – Если ты ещё раз не уследишь за своими гончими, то сам пополнишь их ряды. Будет очень жаль поступать так с тобой, после всего что между нами было…

Я закусила палец зубами с такой силой, что во рту вновь появился солоноватый привкус крови.

…должна идти к нему. Откинуть крышку, вылезти, упасть ему в ноги. Просить прощения. Просить защиты. Просить взять меня прямо здесь…

Зубы сжались сильней, концентрируя меня на отрезвляющей боли. Я не игрушка. Я не подстилка. Я лучше погибну, пытаясь выбраться. Хватит и того, что я уже сломалась…

Держаться… Берта. Думать о Берте и всех остальных. Если я не выберусь отсюда, если не дам им знать, они погибнут. И погибнут напрасно.

А сколько времени у меня есть? Господин закончил наводить порядок? Он направляется к себе? Я не знаю, не слышу. Он ходит бесшумно. Как скоро он переступит порог своей комнаты и найдёт там оглушённого соратника? В ярость придёт? Велит всё прочесать и перевернуть?..

В этот момент мой мир скрипнул и качнулся, поднимаясь над полом.

– А тут что, камни?

– Да остатки с оружейной, небось. Кто это укладывал, Коди? Сколько просил не кидать всё скопом в одну тару! Сами б таскали это паскудство…

Я, кажется, и вовсе перестала дышать, едва поверив собственному счастью. Меня действительно, как в сказке, уносили прочь. Причём в самый последний момент. Оставалось только тихо вознести хвалу Государю за такой щедрый дар. И надеятся, что хотя бы у Него есть какой-то план.

Свет факелов, проникающий в щель между досок, сменился непроглядной тьмой. Потянуло тонкой струйкой прохладного ночного воздуха, который заставил трепетать от волнения, и безумной жажды как можно скорее выбраться наружу и скрыться в ночи.

Те, кто тащил здоровенный сундук то и дело останавливались, бранились, грубо бросали свою ношу на землю. И я каждый раз с трудом сдерживала испуганный вскрик. Веса вместе со мной эта ноша и правда должна была быть немалого: то и дело я слышала чертыхания и клятвы припомнить тому, кто укладывал тару всё до последнего фунта.

Продолжалось это недолго. В конце концов в какой-то момент край ящика со стороны моей головы резко сорвался вниз, придавив, судя по крику, ногу одному из таскателей.

– Всё! Ну его нахер! – сказал второй, отпуская свой край. – Такими темпами мы долго не пронесём. Разбирать надо.

Тяжёлый удар сотряс дубовую крышку, оглушив.

Это был конец.

“Милосердный Владыка мой и Император, прошу…” – зашептала я, уже понимая, что если мне вдруг чудом удастся повторить тот же трюк, то только с одним из двух врагов. Второй успеет за это время сделать со мной всё что угодно: поднять тревогу, ранить, убить…

Но продолжения не последовало. Откуда-то со стороны раздался громкий крик:

– Всем, срочно сюда! Девка сбежала! Сбежала!

Мои невольные конвоиры сорвались с места, позабыв про несчастный сундук. Я досчитала до десяти и осторожно приподнялась, приоткрывая зазор.

Никого рядом. Только лес. Но крики вдали нарастали, а среди стволов виднелось несколько огоньков, горящих у ворот проклятого форпоста. Ночная тьма продолжала рассеиваться, звёзды понемногу исчезали. Скрюченные ветви вязов уродливыми узловатыми пальцами чернели над головой на фоне светлеющего неба.

Медлить было нельзя.

Холодный воздух обжег не хуже ледяной воды: за время моего пребывания в ящике я успела взмокнуть, а тело отказывалось подчиняться. Несколько страшных секунд ушло на то, чтоб уговорить ноги стоять. Сделать шаг. Второй. Потянуть из ящика первую попавшуюся шкуру, накинуть на плечи, а затем – развернуться и побежать.

Не стало времени для размышлений. Для логики, для рассудительности. Только страх, липкий, звериный. Прочь! Прочь отсюда, как можно дальше, как можно быстрей!

Я задыхалась. Не оборачивалась. Не обращала внимание на звуки. Я не бежала так никогда в своей жизни, даже прошлым утром, когда страх перед гулями ещё мешался с нереальностью происходящего.

А теперь всё было серьёзно. Серьёзней некуда! На карте стояла жизнь далеко не только моя. И всё зависело теперь от того, смогу ли я, ослабевшая, с жаром и лихорадкой каким-то чудом спастись от целого гарнизона упырей, которые, вне всякого сомнения, уже ринулись за мной в погоню.

Нет. Не думать. Бежать. Просто бежать! Подлесок. Кустарник. Ветка. Ступни в кровь. Больно! Как же больно, чёрт!..

Прогалина. Ноги не слушаются.

Журчанье воды. Овраг.

Вниз, где положе, нельзя останавливаться! Ледяная вода. Ил по щиколотку. Скользко!

Паденье. Вставай! Вставай и беги! Беги, чтоб тебя, даже если кажется, что ты сейчас задохнёшся! Это твой шанс.

Единственный шанс!

Последний.

Треск кустов за спиной. Злобный вскрик, не звериный и не человеческий.

Они нашли. Они догоняют! Они властвуют в этом лесу безраздельно. Это их мир. А я – всего лишь ещё одна загнанная жертва. Как долго я ещё пробегу?

Сдавайся, Изабель. Уже поздно. Ты не можешь больше. Твоих сил не хватает. Их больше нет.

Снова ил. Мягко. Ноги вязнут.

Ручей. Ледяной. Поток, шум и камни.

Дышать, пытаться, нельзя! Горло разрывает на вдохе. Больно в груди, в боку.

Куда ты бежишь? И зачем? Там нет никого и ничего. Ничего, что могло бы помочь тебе теперь. Даже сам Господь и Император не властен распоряжаться в этом проклятом месте. Продолжая бороться, ты просто оттягиваешь неизбежное.

Никто не придёт.

Никто не поможет.

Никто.

Но непослушные ноги несли вперёд, что было сил. Куда – я уже не видела и не понимала. Ветка больно хлестнула по лицу в опасной близости от глаза. Другая плетью обожгла правый бок. Просвет меж стволов мелькнул впереди, я не успела разобрать что за ним: нога ступила в пустоту, и я кубарем покатилась с насыпи вниз вместе с потоком ледяной воды, выпустив из рук спасительную шкуру, рассадив о камни сначала бедро, затем спину, плечо, а в последний момент чудом спасла лоб.

Внизу поднялась на четвереньки и очертя голову, не думая уже ни о чём ринулась вперёд, в ледяную воду речушки, в которую впадал овражный ручей, и тут же пожалела об этом. Холод был такой силы, что стал неотличим от боли, тысячей лезвий вонзаясь в плоть. Но поток подхватил меня в последний миг, буквально вырвав из лап преследовавшей меня гончей.

Троих. Я успела увидеть троих, и то как они ныряют следом, прежде чем и вовсе утратила способность думать о чём-то, кроме холода.

Зачем я продолжаю бежать? Пусть убьют. Убьют уже, и всё это наконец закончится.

Ноги я перестала чувствовать почти сразу. Потом онемели руки. Я пыталась грести ими, барахтаться, но не понимала, выходит у меня или нет. Вода заполнила нос и рот, заставляя судорожно кашлять когда удавалось вынырнуть, и делая ещё хуже. Поток бросал меня безжалостно, как игрушку: лёгкую, измождённую, мечтающую о конце. Потом был удар о камень, который я едва ли уже могла ощутить, но именно тогда меня сбило с течения и отнесло в сторону, чуть ближе к берегу. Каменистому, поросшему мхом…

Мне показалось, я видела проблеск костра меж стволов.

И мне послышался громкий, басовитый лай.

Затем всплеск и окрик.

А в следующий миг кто-то огромный поднырнул мне под руку и резко потащил за собой. Я попыталась дёрнуться, но собственное тело больше не желало подчиняться. Лишь судорожно вцепилось в длинную вымокшую шерсть неизвестного зверя.

Ещё один резкий рывок, и сильные руки вытащили из воды то, что от меня осталось.

– Забытые Боги… – голос не походил ни на кошачий баритон Эжена, ни на какого иного зверя, что ходили у него в подчинении.

Человеческий голос.

– П-помогите… – простонала я, уже не пытаясь понять, где я и кто передо мной. – Я не хочу умирать… Не хочу… как они…

Судорога.

Рокот реки. Плеск. Брызги обжигают кожу.

Берег. Костёр. Прогревшаяся земля. Расстеленный поверх лапника плащ. Суконная ткань, сухая и пропахшая дымом. Влажный звериный нос тыкается мне в щёку.

Я не чувствую почти ничего. Ни рук, ни ног, только холод. Сердце колотится где-то в горле.

Вновь лицо надо мной. Не бледное, загорелое. Почти красивое, но старый бугристый шрам от брови через всю скулу портит его. Пугает. Светло-серые глаза смотрят внимательно, цепко; взгляд скользит по шее, по плечу, но в нём нет вожделения. Только сосредоточенность. Пальцы замирают над местом укуса. Не касаются, но от них становится тепло.

Дрожь пробегает по телу волной.

– Когда? Как давно?

Голос напряжён, строг.

– Ут-тром, – я попыталась прикоснуться к расцарапанному плечу, но рука не слушалась.

Человек выругался. Коротко, резко и ёмко. Оглянулся вокруг, словно что-то искал, но тут вновь раздался лай. Громко, почти над самым ухом, заставляя сжаться в комок. Незнакомец поднялся на ноги, словно приветствуя появившегося в свете костра упыря, из числа тех что звались “гончими”. И тот, к моему изумлению, замер.

А в следующий миг ночной лес огласился отчаянным воем, как будто забивали свинью. Тварь завалилась на бок, раздирая когтями собственное горло, словно пытаясь содрать с него невидимый аркан, в то время как человек, что возвышался над ним сейчас, казалось, не делал ничего. Просто держал руку ладонью вперёд. Потом сжал в кулак – и существо скрючилось в предсмертной агонии. Резко отдёрнул в сторону, словно вырывая из воздуха нечто невидимое – и тело у ног хозяина поляны безжизненно обмякло, затихнув навсегда.

Новая волна дрожи. От неё в онемевших пальцах забегала кровь.

В кустах послышался треск и новый поросячий визг, стоило только моему спасителю перевести туда взгляд. Второй преследователь разделил участь первого.

Третий, стоящий вне пределов света костра, отступил, припав к земле побитым псом.

– На-а-аша, – знакомые буквы едва угадывались в его бормотании. – Он-на на-а-аша! Отда-а-ай!

И в следующий миг тварь вспыхнула, словно политая маслом. Истошный крик оглушил на мгновение и резко оборвался по мановению пальцев человека со шрамом.

– Так, – деловито произнёс незнакомец, как ни в чём не бывало выуживая из лежащей у костра торбы склянку с кроваво-багровой жидкостью, а затем вновь склонился надо мной. – Я так понял, времени уже нет. Будет очень плохо, и есть риск, что уже поздно. Но это единственный шанс.

Я коротко кивнула, соглашаясь.

У сыворотки оказался гадкий железистый привкус, словно сырая печень, перетёртая в пюре. Рвотный позыв едва не вывернул меня наизнанку, пришлось пить всё через силу, крошечными глотками, стараясь любой ценой удержать в себе драгоценное зелье.

Хлопанье крыльев и громкое карканье больно резануло воспалившийся слух. Крупная чёрная ворона опустилась неизвестному на плечо, так что рука его дрогнула, чудом удержав заветную склянку у моих губ.

– Ка-а-ар! – гаркнула птица, поворачивая голову набок, словно пытаясь пригвоздить меня взглядом.

– Вы очень вовремя, Учитель, – мой нежданный спаситель говорил спокойно и почтительно, продолжая по капле вливать своё зелье в мои приоткрытые губы. – Мне нужны ваша помощь и наставление. И ещё носилки, если сочтёте возможным.

Пернатая зашипела и нахохлилась в ответ на этакую дерзость, но спрыгнула на землю, не мешаясь более.

– Вот так, – меня уложили обратно на ложе, укрывая полой плаща. Огромная чёрная псина тут же опустилась рядом, с противоположной от костра стороны, закрывая от холода. – Теперь только ждать и надеяться. Но последнее слово будет за вашей волей к жизни. Ну а я чем смогу – помогу.

С этими словами незнакомец опустил ладонь на мою рану. Та сперва вспыхнула болью, заставив меня вскрикнуть, а затем по телу разошлась волна жара, изгоняющая прочь сковывающий его смертельный холод. Уставшее колотиться сердце понемногу стало замедлять бег.

Я в измождении закрыла глаза. А когда открыла, мир оказался другим.

Глава 13

– А теперь объяснись, юноша, – вопросил хрипловатый старческий голос. – Эта сыворотка предназначалась тебе, и то на случай крайней нужды.

– Я счёл нужду крайней, Учитель, – отвечал ему другой голос, молодой, уверенный и спокойный.

Туманная дымка перед глазами скрывала мир вокруг, но из-за восходящего солнца казалось что в воздухе разлиты свет и огонь. Я лежала на земле, но не чувствовала ни тела, ни холода: только дрожь от каждого слова. Две тени сидели подле меня. Два провала во тьму.

Одна – иссохший мертвец, не то человек, не то птица, не то старое дерево, впившееся корнями глубоко в землю и пьющее её соки, хотя сердцевина давно сгнила и ветви обломались.

Вторая – живее всех живых, и каждый вздох её, каждое слово приводило в движение ветер и травы, воду и пламя, воздух и землю, свет и сумрак. И страшно становилось от мысли, что станется, взмахни она ненароком рукой.

– А дела её всё равно плохи, – продолжала тень старика. – Жизнь едва теплится. Видишь? Лучше убей, прояви милосердие к врагу.

Вторая не шелохнулась, не дрогнула. Ответила спокойно:

– Я не вижу врага.

– А я вижу метку Императора на ней, – возразила первая. – Она служит ему, и эти оковы ей дороже жизни. А ещё я вижу, что хозяин наделяет её своей силой, как и прочих своих верных шавок. Не верь невинному виду: она опасна. К тому же женщина! Женщины коварны. Ей удалось оставить в дураках Сент-Фийона и его приспешников. Они не дали мне покончить с ней, и, видно, уже поплатились за это. Хочешь разделить их участь?

– Я не вижу врага, Учитель, – упрямо повторил молодой голос. – Но вижу иную, незримую руку над этой встречей. Я вынужден был заночевать у этого берега. Рэни разбудила меня раньше рассвета, что-то толкнуло проверить верши. И вот мы – здесь, и в моей власти помочь.

Так странно… Я приподняла ладонь, и взглянула на неё с отстранённым удивлением. Она была хрупкая, детская, словно мне года три, хотя прошлым летом перевалило за двадцать. Как это возможно? Почему?..

– В твоей власти помочь, это так, – эхом повторил старик. – Но когда та же незримая рука повелит тебе убивать, твоим долгом станет разить без раздумий. И не в предсмертной агонии, сын Оуэна, а стать карающей дланью для тех, кому нет пощады. Тебе не избежать этого, и ты это знаешь. И что тогда? Готов будешь?

Молодой не отвечал мучительно долгий миг. Потом произнёс:

– Так вы пришлете мне помощь?

Ответом ему был тяжёлый старческий вздох.

– Проучить бы тебя по-хорошему, да не время теперь. Что ж, раз так занятно всё повернулось, пойдём этим путём. Может статься, будет какая польза от твоей добычи. А пока будь осторожен: гости твои уже на подходе. Окажи им достойный приём! Только помни, что от них от живых пока больше проку, чем от мёртвых.

– Я услышал, Учитель.

– Тогда быть посему. Жди. Скоро явимся!

Хлопанье крыльев над самым ухом заставило меня прийти в себя, о чём я пожалела немедля: всё тело горело, каждый сустав – ломило, голова будто раскалывалась на тысячу осколков, а яркий утренний свет причинял глазам нестерпимую боль.

Но воздух звенел птичьими трелями и рокотом реки, наполнялся ароматами костра и жареной рыбы, нагота моя была прикрыта чужим плащом, а голова покоилась на чьих-то коленях. Некто держал тёплые ладони на моих висках, и от этого прикосновения делалось легче. Казалось, если оно прекратиться – мир разрушится.

Предупредительное рычание резануло по уху справа.

– Спасибо, девочка. Я тоже их слышу.

А я не слышала ничего кроме стука в ушах, пока знакомый бархатный голос, который я так боялась и одновременно желала услышать, не произнёс:

– Поклон вам и доброе утро, почтенный господин Финч! Не ожидали увидеть вас здесь. Что привело вас в наши скромные владения?

Это имя застало меня врасплох, но теперь было поздно. Нет! Всё погибло. Берта погибла. Форт. Роланд. Я… Господь мой и Император!..

– Проведение, очевидно, – спокойно откликнулся Финч. – И, судя по всему, поспел я вовремя. А вы с чем явились к моему костру, господин Сент-Фийон? Гостем? Если да, то могу предложить вам печёной рыбы и ключевой воды. Если же нет, то лучше возвращайтесь в свою обитель. Пламя Долины неразборчиво в гневе своём.

Последние слова прозвучали пугающе, хотя сам колдун произносил их степенно и спокойно, даже не поднявшись с места на встречу “гостям”, застывшим у зарослей шиповника в каких-то десяти шагах.

Были тут и “гончие” на четвереньках, и пятеро из числа стоящих на двух ногах с масками на лицах, а сам их хозяин без какой-либо защиты возвышался над своими приспешниками больше чем на голову. О милосердный Государь, в темноте своей клетки сквозь пелену горячки я не могла оценить картину целиком: помимо красивого лица владыка вампиров был ещё и высок сверх меры. И могуч. Он небрежно опирался рукой на ствол дерева, и смотрел уже не на Финча – на меня, да так, словно ждал, что я сейчас встану и сама приползу к его ногам, просить прощения и милости.

От этого взгляда внутри всё съёжилось и потянулось к нему. К хозяину. Призрак сладковатого привкуса его крови на языке вдруг заставил почувствовать мучительную жажду. Я задохнулась на миг и, не вполне понимая, что делаю, наощупь вцепилась в запястье поддерживающего мою голову колдуна, сжав в немой и отчаянной просьбе.

Не отдавай. Удержи. Умоляю…

– Давай-ка опустим красивый спектакль из учтивостей, чай не при дворе, – деланно вздохнул Эжен. – Ты нашёл мою пропажу. И поверь, тебе ни к чему эта порченая шлюшка: ещё пара дней и ты её не прокормишь. Вдобавок, она оказалась полна неприятных сюрпризов, за которые я желаю спросить. Так что просто верни её мне, и а заодно избавь себя от множества проблем.

Финч аккуратно уложил мою голову на ложе и поднялся на ноги, выступая в полный рост между мной и пришельцами.

– Значит, не гостем явился, – произнёс он. – Тогда подойди и возьми своё, Эжен Мария Рено, маркиз де Сент-Фийон. Рассудим по праву сильного.

Мне показалось, что воздух сгустился, пламя костра зверем пригнулось к земле, а трава вокруг напряжённо пригнулась к земле, как легион маленьких змей перед атакой. Изменение это было незримо и неслышно, но ощущалось столь явно, что я бы в страхе бежала прочь, если б только могла.

Эженовы прихвостни отступили на шаг, но он сам не сдвинулся с места, удовлетворенно улыбаясь.

– А ты злопамятный. Понимаю. Уважаю! Только вот сейчас не лучшее время для старых обид и новых ссор, друг мой!

– Согласен, – ответил колдун. – Вот и не ссорься со мной попусту. Уходи добром, не испытывай судьбу. Или подойди, и покончим с этим.

Они смотрели друг другу в глаза как два зверя, выжидая, кто нападёт первым. Владыка вампиров отпустил ствол дерева, подобрался, глядел так, словно искал прореху в обороне, в то время, как его противник даже не шелохнулся, но в самом воздухе вокруг него стали мелькать крошечные искры, как от костра. А я, боясь вдохнуть, гадала, какая из двух напастей страшней: старая или новая, от которой неясно чего ожидать?

– Не слишком ли много ты возомнил о себе, мальчик? – усмехнулся Эжен, расслабляя плечи. – Пусть Долина и слушает тебя до поры, ноа я правил здесь задолго до того, как ты появился на свет.

– Пять, – отсчитал Финч вместо ответа. – Четыре. Три…

Воздух со свистом рассекло лезвие, летящее моему нежданному заступнику в спину. Один ловкий уворот, и удар пришёлся по касательной, рассекая рубашку и плечо. А в следующий миг на поляну обрушился шквальный ветер, бросивший мне в лицо пыль и горячую золу. Я скорчилась, закрывая голову руками. Закричала. Мне вторил кто-то ещё, за ним ещё двое. Потом нечто вспыхнуло с такой силой, что свет ослепил даже сквозь сомкнутые веки. Жар наполнил воздух вокруг, уши заложило от рокота над головой.

Я сгорю. Я умру. Нет!..

– Назад! – послышался голос владыки вампиров.

С новым порывом пыль и щепки ударили в спину. От оглушительного треска ломающегося дерева я содрогнулась, успев вообразить, как оно падает на меня. Рядом ломались кусты, слышались проклятия и ругань. Эжен что-то выкрикнул, но уже издалека, и я не разобрала слов.

А затем буря начала утихать, столь же быстро, как и разразилась. Ветер сделался мягче и холоднее, так что я рискнула сделать осторожный вдох и открыть глаза. И успела увидеть, как разлитый в воздухе огонь покорно стелется вокруг всё так же неподвижно стоящей фигуры, растворяясь в рыжих лучах вновь взошедшего солнца.

Никого больше не было вокруг, кроме меня и Финча. Я видела, как перестают колыхаться растревоженные ветки, слушала как исчезают шорохи, и поляну окутывает звенящая тишина. Остались лишь лежащий на месте Эжена поваленный ясень да чёрный нагар на соседних стволах.

Всё закончилось.

Только теперь большая чёрная собака, с шумом отряхивая шерсть, выбралась откуда-то со стороны речного берега и тут же галопом бросилась к хозяину.

– Да. Ты молодец, девочка. Большая молодец!..

Мой спаситель трепал свою спутницу по голове, чесал за ушами, и голос его звучал одобрительно и ласково, будто это не он только что вызвал все эти пугающие силы. А я всё так же лежала сломанной куклой, боясь пошевелиться. Нужно было бежать, бежать от этой новой напасти пока не поздно. Я даже попыталась приподняться, но в глазах потемнело. Мир закружился вокруг, и я рухнула обратно, издав сдавленный хрип.

Колдун торопливо опустился рядом со мной.

– Держитесь, – произнёс он мягко. – Это тоже пройдёт. Сейчас важно просто дышать. Вдыхая – берёшь, выдыхая – отдаёшь, в этом вся суть. Постарайтесь сосредоточиться на дыхании. Мне в своё время помогло.

Я сделала вдох, как он и велел. В глазах расплывалось, яркий свет резал по ним, потому я просто прикрыла их, и стало легче. Чужая ладонь опустилась мою голову, и в висках вновь запульсировало. Сначала быстро, как бъётся сердце после бега, а затем всё медленнее, успокаиваясь, подчиняя этому ритму всё остальное.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Вдох…

…я брела вдоль ручья, ступая босыми ногами по мелкой и пёстрой гальке. Пронизанный лучами утреннего солнца туман казался разлитым в воздухе золотом, но растворяться по-прежнему не спешил. Он скрывал от меня вид на равнину Рио Гранде и тропинку к старой вилле из желтого песчаника. Маленькая речушка была довольно узкой, неспешно несла свои воды вдаль и вряд ли была глубже, чем по колено. Но я знала, что вода ледяная, и никак не решалась перейти вброд, всё разыскивая место поуже.

А вдоль другого берега шёл дедушка, и улыбался мне, тепло и печально. Такой, каким я его запомнила: с седыми вьющимися волосами, аккуратной бородой, в той самой рубашке с закатанными рукавами, в которой он так любил работать в саду.

Хотелось броситься к нему, проделать эти жалкие десять шагов через поток, но я всё никак не могла, отчего-то. Странный какой-то ручей: маленький, но непреодолимый. А по ту сторону его ждали вилла, покой, сочные фрукты и тёплый плед. Дом, в котором меня принимали такой, какая я есть, те, кого я любила.

– Ты так выросла, моя искорка… – ветер донёс до меня его тихий голос.

Я приподняла свои детские ещё ладони, удивлённо рассматривая их.

– Думаешь, деда? По-моему ничуть!

– Очень выросла, – возразил дедушка, и взгляд его был исполнен нежности. – Стала красивой, умной. Всякий раз смотрю на тебя и никак не могу налюбоваться.

– Деда, я так соскучилась! Очень! – крикнула я.

– Я тоже скучал. Бесконечно, – ответил он. – И я тоже хочу тебя обнять, больше, чем ты можешь себе представить. Но, милая, ты должна возвращаться. Тебя ждёт твоя жизнь, которой ещё и трети не прожито. Прошу тебя, уходи. Не ступай в воду. Отпусти меня. Отпусти, и тогда мы встретимся снова.

Не мог он меня обнять. Я не могла пойти за ним домой. Единственное место, где ждали и принимали было так бесконечно далеко. Навсегда за невидимой чертой между явью и сном.

Должно быть если в сердце всадить клинок, это будет столь же невыносимо. В груди всё сдавило от горя, дыхание пресеклось.

– Пожалуйста, не уходи! Не оставляй меня! – крикнула я в отчаяньи. Нет, только не снова!

Если он исчезнет, я просто умру. Не вынесу. У меня разорвётся сердце.

– Тише, тише! – ответили мне, но голос принадлежал кому-то чужому. – Я здесь. И буду здесь. Столько, сколько потребуется.

Глаза распахнулись, увидели голубое прозрачное небо. Кашель мучительно сотрясал грудь. Над ухом раздался жалобный скулёж, врезавшийся в голову словно пила. Жар, ломота, боль внизу живота. Судорога в груди. Нет спасения.

От собственного тела нет спасения!

И снова светло-серые глаза. Встревоженные. Внимательные.

Прикосновение к щеке. Пульсирующая дрожь.

Не трогай меня, не трогай, не смей, хватит, оставь меня! Колдун! Еретик! Убийца! Зачем тебе это? Зачем?...

Но всё что я могла теперь – повернуть голову на бок, ускользая, и закрыть глаза. И заставить себя дышать, хотя гортань раздирало так, словно я истошно кричала много часов кряду.

…дальше я снова шла одна. Шла через бесконечную степь в поисках той самой реки, на другом берегу которой встретился мне любимый дедушка.

Её нигде не было. Ковёр из трав не кончался, простирался вокруг, вдаль, до самого горизонта, куда бы я ни бросала взор.

Солнце стояло прямо над головой, в зените, не двигаясь с места и стремясь выжечь всё, на что падали его не знающие пощады лучи. С каждым шагом вперёд травы, покрывающие землю, становились суше и мельче, выцветали до светлой охры, обращались песком.

Песок обжигал ступни. От беспощадного светила не было спасения. Во рту пересохло, пот катился ручьями, язык опух. Но куда я иду? Куда стремлюсь? Я не знала. И не было ни ответа, ни подсказки, ни надежды. Ничего и никого.

Потому, когда я обернулась, и увидела за своей спиной непроглядную стену песка, растворяющего очертания привычного мира, я просто остановилась перед стихией и опустилась на колени, позволяя поглотить себя.

И стихия сомкнулась. Песчинки врезались в кожу шрапнелью, обдирая её, как точильный камень. Забиваясь в нос и рот, мешая вдохнуть.

Я зашлась кашлем. Он бил меня, никак не желая прекращаться. Прах оседал в горле снова и снова, едва я успевала освободиться от старого. Мир вокруг покачнулся и остановился. А потом меня обхватили руками, усаживая на моём ложе и пару раз с силой хлопнули по спине. Это было и больно, и растрясло внутренности так, что пробило мнимый песчаный ком в горле. Спазм прекратился, и я с облегчением обмякла, уткнувшись лбом в подставленное плечо. Кожа грубой выделки пахла дубильным составом, а ещё – ветром и костром. Роланд?...

– Сможете пить?

Нет. Не Роланд. О Бог мой...

Горлышко фляги у губ. Вода, прохладная и потому обжигающая, её больно глотать, но без неё совсем худо. Потом меня бережно уложили обратно.

– Вот так. Лучше на бок, это уменьшит кашель. Потерпите, к ночи доберёмся до Троегорья. Лорд Келвин знает, что делать. А пока вам лучше поспать.

Мир снова качнулся, приподнялся. Кто-то нёс меня, уложенную на устланные шкурами носилки. Кто-то неприятный. Молчаливый. Бездыханный. Но не всё ли теперь равно?

Сознание так и норовило ускользнуть, но я боялась падать обратно в бездну горячечных видений. И некоторое время ещё заставляла себя через силу смотреть, как яркое дневное солнце освещает серый весенний лес, пока лишённый листьев, но уже наполненный щебетом птиц.

Два мертвеца тащат носилки, а рядом идёт человек, едва не уничтоживший злосчастный форт. Идёт как ни в чём не бывало, а огромная собака то крутится у его ног, то убегает куда-то вперёд, то наоборот, останавливается, учуяв что-то занятное, а потом догоняет процессию с высунутым языком, ломая встречные кусты и ветви.

Чёрная лохматая туша, которая запросто могла бы сбить с ног взрослого человека, сошла бы за багреста, ночного шака или иного демона в собачьем обличии, коих народные россказни уличали в служении колдунам, не скачи она так радостно рядом с хозяином с палкой в зубах. Она, как щенок, призывала его играть: сначала вырвать находку из её пасти, а потом швырнуть куда подальше.

Финч трепал зверюгу по голове, хвалил на все лады, звал “хорошей девочкой” и ловко уворачивался, когда та в порыве чувств стремилась встать на дыбы. Собака, по-видимому, считала это очередной игрой, и каждый раз пыталась снова, пока ей не удавалось, наконец, сложить передние лапы на хозяйские плечи. В этой позе она спокойно могла смотреть тому прямо в лицо.

А потом я закрывала глаза, а когда открывала – вновь оказывалась посреди потоков раскалённого песка, стремящегося истереть меня в прах, сделать частью бури, унести прочь.

Я сжималась в комок, как младенец, ползла, кричала так, что горло разрывалось от боли. Но не было спасения, не было укрытия, не было надежды. Не было никого.

А потом услышала чужой крик. Хрип, полный страха и мольбы:

– Стой, остановись, это я! Не надо…

От каждого слова в голову словно вбивали металлический штырь.

С трудом приподняла веки. Увидела камни, скалы, корявые стволы деревьев. Рычащую чёрную собаку, её хозяина, замершего с приподнятой рукой ладонью вперёд, и стоящего перед ним на коленях человека в знакомой уже маске с окулярами. Тот держался за горло и тяжело дышал, словно висельник, спасённый из петли в самый последний момент.

– Митчелл, – с облегчением признал Финч. Невидимая струна будто бы разорвалась в воздухе, вновь заставив меня ощущать волну дрожи по всему телу, хотя внешне ничего не произошло.

– Ну ты скор на расправу стал, – сказал Митчелл, возвращая себе равновесие.

– Станешь с вами! – усмехнулся колдун, подавая вампиру руку и помогая подняться. – В следующий раз кричи заранее, что это ты. Сам-то что здесь делаешь? От нас, что ли?

– Д-да, – неуверенно ответил вампир, косясь в мою сторону. – Правда, похоже, ответ лорда Келвина устарел… – А в чём был вопрос?

Митчелл выразительно кивнул на носилки.

– Милорд желал знать, чего за девица, и так ли нужно её убивать? Выторговать себе хотел. Лорд Келвин велел передать: храмовница, из вновь прибывших, и лучше бы от неё просто избавиться, пока она не наворотила делов. Ну я и понёс эту светлую мысль обратно к Эжену. А тут ты, и вот… – он повёл рукой в сторону носилок. – Что произошло? Обстоятельства изменились?

– О! – искренне оживился мой спаситель. – То есть ты знаешь, откуда она на Пустоши и как к вам попала?

Вампир затравленно оглянулся и дёрнулся было в сторону, но Финч одним быстрым движением поймал того за плечо.

– Митчелл! Митч! – воззвал он. – Даю слово, ничего тебе не сделаю, о чём бы ты не рассказал. Взамен хочу знать всё как есть. И отплачу, если ты не передумал. Главное сам определись уже: раб ты, чудовище, или всё ещё человек.

– Будто у меня есть выбор, – зло бросил Митчелл.

– Я даю его тебе, – ответил Финч. – Дальше дело только за тобой.

Вампир вновь взглянул в мою сторону. Сквозь тёмные стекла невозможно было разобрать, что написано у него на лице. Злость? Сомнения? Голод?..

– Отойдём, – сказал он после недолгого раздумья. – Как знать, может через девку сам Император уши греет, мало ли?..

Дальше я не могла их слышать. Да и не желала. Ломота в боку и плече стала невыносимой настолько, что пришлось собрать последние силы чтоб повернуться на спину.

…теперь я лежала на горячем песке под палящим зноем. И стервятники кружили в небе надо мной, под стоящем в зените ослепительно белым солнцем. Таким ослепительным, что само небо вокруг него казалось чёрным.

Не Господь ли мой и Император ищет меня своим взором? Не Его ли Око взирает на меня сверху?

– Помоги мне, Владыка! – простонала я хрипло. – Помоги! Я слаба. Мне дурно. Жар убивает меня. Я служила тебе! Я хранила верность! Я не хочу умирать…

Но белое солнце оставалось безмолвным.

Мой Бог был недоволен мной. Гневался. Наказывал молчанием.

Очиститься! Нужен обряд очищения после такого. Исповедь. Покаяние. Молитва. А я не могла вспомнить ни слова. Зато снова появилось это мерзкое чувство, желание содрать с себя кожу ногтями, оставить осквернённое тело, негодное больше для жизни. Противное теперь Государю.

Но лёгкий ветер зашелестел песком, и я повернула голову.

И увидела, как вдали, у горизонта рождается рассвет. Настоящий. Как небо светлеет, как далёкие облака окрашиваются багрянцем, как первый утренний луч взрезает тьму, и золотой сияющий диск поднимается из-за далёких барханов.

Вот же оно, солнце! Настоящее!

Но что тогда светит надо мной? Больше похоже теперь на заврашуюся звезду, раздутую сверх определённого ей. И, как и все звёзды в ночи, с истинным восходом она медленно растворилась в светлеющем небе. Только теперь стало видно вдруг и другие звёзды, и бескрайность земли до самого горизонта, и бесконечную бездну неба над нею без начала и конца.

Если бы я стояла на ногах, они подкосились бы, наверное, но и без того голова пошла кругом. Я словно падала в никуда, хотя на самом деле лежала без движения. И умоляла, бесконечно умоляла ложное светило вернуться и лучше испепелить меня своим гневом, ибо настоящий мир, лишённый его света, оказался оглушающе велик и страшен. А я – слишком ничтожно маленькой, и больше никому не нужной.

Я сжалась в комок. Меня трясло от рыданий. По себе, по рухнувшему привычному миру.

Но вновь появился запах костра и дублёной кожи. Человеческое плечо, в которое можно было уткнуться, спрятаться от всего. Руки, которые держали, давали опору, не позволяя упасть. И голос, спокойный, уверенный, мягкий:

– Всё хорошо. Это просто видение. Как только станет лучше, они прекратятся.

Я в ответ судорожно вцепилась в куртку руками, прижалась сильней. Умоляла:

– Не уходи! Не бросай меня! Не оставляй! Пожалуйста…

Но Бог мой не отвечал мне. И тот, кто был рядом, не отвечал тоже, но и не отстранялся. Просто держал, пока слёзы мои не иссякли.

Тогда я ощутила укусы холодного воздуха на выпростаной из суконного плаща спине. Услышала птичий щебет и растерянное поскуливание собаки, не знающей чем помочь. И осознала, наконец, в ком пытаюсь найти спасение.

Мои руки сами собой ослабили хватку, скатились вниз, хотя всего мгновенье назад казалось, я держусь за единственную надёжную опору в этом ставшем зыбким, обманчивом мире видений, тумана и лихорадки.

– П-простите меня. Простите. Я не хотела…

Было стыдно за себя. И страшно. Хотя, если по чести, этот человек пока не причинил мне никакого зла. Скорее наоборот. И грубости в ответ не заслужил.

– Вам не за что извиняться, – ответил он, укутывая меня обратно в плащ. – И мне жаль, что я не вмешался раньше. Вообще всё это допустил.

“Допустил это”. Перед глазами тут же вспыхнуло воспоминание о фарфоровом лице Эжена надо мной. Его дыхании на моих губах. Как он по-хозяйски изучает изгибы моего тела, рывком разворачивая к себе для удобства. Как он вторгается…

Дурная! Какой смысл был цепляться за жизнь, если уже погибла? Осквернена. Мой Бог отвернулся, оставил! И я даже приподнять голову не могу…

А что ждать от этого человека, что он собирается делать со мной? Я – нагая, беспомощная и слабая, укрытая одним плащом, и полностью в его власти. Нельзя верить обманчивому благородству. Куда несут меня? К некроманту? Какой новой бедой обернётся этот поход?

Пытки. Будет пытать. Выспрашивать про наше воинство и положение дел. Смогу ли я выстоять, промолчать? Сохранить своих и их тайны, пусть со мной уже и покончено? Но не лучшим ли исходом была бы смерть? Или даже объятия вампиров: мой разум бы просто угас, унизительно, но без боли. А что станет теперь?

Я всхлипнула и зажмурилась, тщетно пытаясь проглотить слёзы. Мой спаситель истолковал это по своему.

– Воды?

Я мотнула головой.

– Надо. Хоть пару глотков.

Его правда. Пришлось уступить. Пить действительно хотелось. Попить и спрятаться в полах плаща, в надежде больше не привлекать к себе внимания. Благо, после тех живительных глотков благодетель подал своим безмолвным помощникам знак, те сдвинулись с места, продолжая путь.

– Отдыхайте, – произнёс он. – Лучше и вовсе поспать, нам ещё низины обходить. Выйдет дольше, зато без приключений. С вас их, похоже, на ближайшее время хватит.

– Зачем?.. – помимо меня произнесли пересохшие губы.

Сначала мне показалось, Финч молча обдумывает ответ, потом тишина затянулась до неприличного. А когда я уже отчаялась хоть что-то услышать, он вдруг спросил:

– Как ваше имя?

– Изабель, – хрипло прошептала я. И зачем-то добавила: – Изабель Морено де Ривьера.

Это имя прозвучало сейчас чуждо и неуместно, но теперь от меня только оно и осталось.

– Стало быть, госпожа Морено.

Да какая из меня теперь “госпожа”?..

Но колдун говорил так спокойно и почтительно, будто я не лежала перед ним сейчас беспомощная, грязная и больная. Это смутило, заставило стушеваться и глупо спросить:

– А ваше?

Он невесело усмехнулся.

– Я думал, оно уже всем известно.

– Известно, да, – ответила я, чувствуя странный укол совести. – Но как уместно будет…

– Уместно будет без церемоний. Просто “Баи” вполне достаточно.

Вот так. То есть я – “госпожа”, а он – “просто”.

– Мне неловко, господин Финч.

Тот только пожал плечами.

– Как вам будет угодно. Вы ведь из тех, кто третьего дня явился в форт, верно? Как вы вообще умудрились попасть на Пустошь?

Я судорожно вздохнула, вновь чувствуя подступающие рыдания. Предательские слёзы всё же побежали из глаз, разъедая и без того воспаленную кожу. Память бережно хранила каждый неверный мой шаг, каждую неосторожную глупость.

Роланд, ох, Роланд! Как же ты был прав насчёт меня! Нельзя было идти без тебя, нельзя! А я? Поддалась эмоциям? Погналась за ускользающим временем, которого якобы мало? Или хотела что-то снова всем доказать? Что сама всё могу, что справлюсь. Ведь ты бы, наверное, с места не сдвинулся, не вызнав у этой девки доподлинно, кого мы идём искать! И наверняка раскрыл бы её простенький обман в самом начале: для тебя он был бы очевиден! А паладины – что с них взять? Они воины, не следователи. Делают то, что велят. Алистер ведь и сам полагался в этом на меня и моё слово. А я…

А я – “порченая шлюшка” теперь. Я подвела сэра Алистера, подвела Роланда, подвела отца Вильяма, и саму Её Святейшество тоже! А господин Рихтер в итоге празднует победу.

Роланд… Надеюсь, с тобой всё в порядке. Хотя бы с тобой. Ты зол, ругаешь меня последними словами, рвёшь и мечешь, но при этом жив и цел…

Сквозь сотрясающие меня рыдания я почувствовала легко коснувшуюся моего плеча ладонь.

– Я понял. Забудьте, госпожа Морено. Расскажете как оправитесь, если сочтёте нужным. А там, глядишь, и придумаем что-нибудь.

“Оправлюсь”. “Придумаем”. О чём он вообще говорит? Надо мной надругались: как вообще можно оправиться от подобного? А придумаем… что? Как вернуть меня в форт? Да господин Рихтер первым же делом прикажет казнить меня от греха подальше! И будет прав. Я побывала в лапах врагов. И если вампиры были весьма незатейливы в желаниях своих, то что со мной сотворят колдуны?

Этому, правда, уже отчаянно хотелось поверить. Вот так, преступно, глупо, против всех доводов разума, ибо больше было некому. Он вообще вызывал множество противоречащих друг другу чувств единовременно. Страх. Отчаяние. Злость. Благодарность. Надежду. Снова страх. Желание отшатнуться, чтоб не смел меня трогать, и в то же время чтоб он не убирал рук, ибо прикосновение его несло с собой облегчение боли.

Истерзанное усталостью сердце умоляло довериться мужчине передо мной. Но всё же – мужчине, к тому же ещё и врагу.

– Если вы позволите, я могу попробовать помочь вам уснуть, – осторожно предложил господин Финч. – Так, чтоб без снов. Тело должно отдохнуть, восстановиться, без видений и терзающих мыслей дело лучше пойдёт. Но это только с вашего согласия.

Я мельком посмотрела на него, идущего рядом в золотистых лучах вечернего солнца. Поймала его сосредоточенный, обеспокоенный взгляд, в котором по-прежнему не было ни вожделения, ни лукавства. И кивнула.

– Да. Пожалуйста. Если оно вам не в тягость…

Неловкость. Одна сплошная неловкость, вся эта странная ситуация. Враг зачем-то спас врага, печётся о нём, и теперь они оба посреди дикого леса на краю мира любезничают, обращаются на “вы”, учтиво просят дозволения, тревожатся что обременяют друг друга неуместными просьбами. Может быть это тоже сон, а не явь? Странный, горячечный сон, наполненный бредом и неуместными мыслями. Рассудок отказывался различать, словно и сам уже смертельно устал. Потому предложение спать и не видеть снов показалось мне лучшим из всех возможных.

Я согласно кивнула. И когда его пальцы прикоснулись к моим вискам, неся с собой знакомую уже пульсацию, я с радостью позволила этому ощущению убаюкать себя, унести прочь. Туда, в безвременье и беспамятство, где моя собственная мать качала на руках меня маленькую, и не было ещё в моей жизни ни форта, ни службы, ни Роланда. Ничего.

Только мамины руки и биение её сердца под моим крошечным ушком.

Биение, которым и был тогда весь мир.

Глава 14

Не видеть снов сродни блаженству. Как будто не было меня больше: глупая девочка Изабель растворилась в прозрачном холодном воздухе, смешалась с палой листвой, затерялась среди камней.

Я многое бы отдала, чтоб больше никогда не вспоминать себя. Не чувствовать огонь лихорадки и бесконечную ломоту в костях. Не терзаться памятью и осознанием всего сотворенного со мной.

Но часть меня всё ещё жаждала жить. Всплыть из этой тёмной пучины на поверхность. Проснуться. Вздрогнуть. Открыть глаза.

– Видишь? – страшно прохрипел некто. – Течение сил по телу нормализовалось, и пожалуйста: пришла в себя как миленькая! Главное – внимательно следить за последовательностью: сердце, селезёнка, лёгкие, почки, печень, и круг начинается по новой. Очередность не должна меняться! Никогда! Направление – тоже. Любой сбой в этом цикле – хворь. Слишком долго сбитый цикл – смерть.

Надо мной склонилось чудовище. Оно отдалённо напомнило давешнего отца Августа, столь худым и старым оно выглядело. Вот только у приора кожа была бледной и дряблой, вся сплошь в в синеватых старческих пятнах, у этого же – гладкой, плотно обтягивающей череп, изжелта-серой и словно покрытой каким-то маслом поверх. Застывшее лицо, растягивающиеся как жгут тонкие губы, носа и вовсе нет: вместо него тёмный провал. Побуревшие белки, почти чёрная радужка, мутный зрачок. Всё мёртвое. Омертвевшее.

Я отшатнулась было в страхе, пытаясь отползти, но что-то незримое щёлкнуло в воздухе, и я безвольно обмякла на ложе, словно тряпичная кукла. Без одежды, без сил, без возможности хоть как-то себя защитить.

Хотелось вскрикнуть. Сжаться. Провалиться обратно в небытие. Нет. Нет! Владыка, умоляю, пожалуйста!..

Пола суконного плаща тут же опустилась на меня сверху, прикрывая наготу.

– Болезнь сойдёт на нет? – спросил уже знакомый мне голос.

В душе одновременно зажглись надежда и отчаянье.

“Помогите!” – попытались прошептать губы, но вместо этого лишь едва приоткрылись.

Мертвец издал свистящий звук, похожий на досадный вздох. Повернул голову в сторону невидимого собеседника, глазные яблоки чуть шевельнулись в глазницах, но жизни на этом страшном лице так и не прибавилось. Рот его пришёл в движение, вновь выдавливая из гортани слова и звуки, неестественные, режущие слух, но уверенные:

– Да. Болезнь уйдёт. Но нормализация потоков – не панацея. Мастер Чжо Хуан, старый упрямец, поспорил бы со мной сейчас, да только он мёртв уже две сотни лет, в отличии от меня. А я говорю: симптомы должны быть излечены в обычном порядке. Покой, уход, питание, сон. Травы и лекарства по необходимости. К слову говоря, вот и испробуем их в деле. Заодно попрактикуешься на ком-то живом. Уже будет польза…

Мертвенный взгляд без фокуса устремился на меня, высохшее лицо осталось неподвижно.

– Но это подождёт до утра, – хмыкнуло существо. – А сейчас проваливай-ка спать. События ускорили ход, и ты нужен мне утром бодрый и со свежей головой.

– Простите, но нет, – был ответ ему.

– Иди, тебе говорят! Ничего твоей находке не будет.

– Простите, Учитель. Но нет, – упрямо повторил Финч. – Я буду здесь ровно до тех пор, пока вы не закончите.

Мертвец издал почти исступленное рычание.

– Демоны тебя раздери... Тогда не вмешивайся! А лучше – смотри и учись.

Судя по звукам, страхолюд переместился к моему изголовью. Омерзительная скрюченная кисть опустилась на мой лоб. Не имея возможности её сбросить, я зажмурилась так, что заболели глаза.

Воцарилась пугающая тишина. Даже дыхание стало поверхностным, тихим. Что будет? Что же сейчас со мной будет?..

– Страшно, да? – прохрипел старый голос у самого уха. – Конечно, страшно! Но ты не бойся, это нам ни к чему. Давай-ка лучше припомни, что тебя сюда привело?

В виски словно резко вонзились два лезвия. Я закричала. Перед глазами вспыхнули образы: ночь, погоня, ледяная вода, костёр.

Лицо Эжена, сладость и боль, попытки сопротивляться, встать на ноги, сохранить остатки рассудка.

Утро, пугающий лес, водопад и пещера. Растревоженные прокажённые и полные ненависти глаза Эрис.

Драка. Падение.

Ванна, вино и последний вечер в обществе подруг.

Прославленная Берта де Бланже, которая вскоре поведёт бойцов брать опустевший форпост, где её подстерегает ловушка. И она шагнёт в неё первой. И первой погибнет вместе с вверенными ей людьми.

Добрая, храбрая и самоотверженная Хельга, которой я так мечтала помочь. Придумать что-нибудь, чтобы вытащить из форта её возлюбленного менестреля.

Его лицо тут же возникло в памяти следом. Его, и его товарищей по службе.

И слова:

– Амнистия в обмен на предательство. Да… Не завидую я вам троим!..

Хрипящий голос – должно быть, давно омертвевшим горлом и правда тяжело нормально говорить – издал сипящее кряканье. Досада или смешок, не разобрать.

– Следовало ожидать.

В том месте, где пальцы мертвеца прикасались к моему лбу, словно пошла рябь. Словно крошечные невидимые иголочки впивались голову всё глубже и глубже, и та снова вспыхнула болью. Я как наяву вновь увидела собравшихся на кухне приората солдат, что сопровождали меня в ночь нападения. Только слова их теперь слышались бессвязной мешаниной, будто были песком, который некто зачерпнул горстью, а затем начал медленно пропускать сквозь пальцы.

– Вот же продажные душонки. Чёрная кость, что с них взять?

– Учитель?

– Да дружки твои старые! – небрежно бросил голос над моей головой. – Западню на тебя готовят. Думают, ты не сможешь пройти мимо. Прелестно, нечего сказать!

– Можно подумать у них есть выбор.

– Можно подумать, у них его нет.

Финч не ответил.

– А ты у нас, значит, из свиты вашего кардинала? – вновь обратился ко мне некромант. – Ну-ка давай, припомни ещё что-нибудь ценное и важное!..

Я в ужасе распахнула глаза и уставилась в черноту надо мной.

Он видит! Видит всё, что возникает в моей голове!..

В следующий миг боль пронзила лоб и виски, сделавшись невыносимой. Я кричала, а предательское воображение уже явило передо мной всё ту же столовую в приорате, памятный утренний совет, господина Рихтера во главе стола и Роланда по правую руку от него.

Нет! Враг не должен узнать!

Мне так сдавило глаза, словно они вот-вот лопнут.

…не должен узнать про карту и план, про решительность Берты и приказ не лезть на рожон, который она получила. Не должен услышать распоряжение о поиске предателей. О том, как меня снарядили выводить на чистую воду лживую метрессу Нокс, лицо которой немедля появилось передо мной в антураже её кабинета. Нет! Нельзя вспоминать!

От напряжения заложило уши.

…разговор за обедом, куда меня пригласили. Господин Рихтер. Пабло Гранадо. Патрик Ли. Уорд. Скарьезе. Марек.

Шварц. Кто ещё был там…

Нет! Я должна остановить это!

Больно! Больно! Как же больно!

…казнь неугодных. Зачитываемый приговор. Необходимые жертвы. Картина на публику.

Обвиняемый Джоффери Смит со стального цвета глазами.

“Кто ты? Почему стоишь в рядах моих палачей?”

“КТО ТЫ И ПОЧЕМУ?”

– Да прекрати уже сопротивляться, и боли не будет, – каркающий хрип мертвеца въелся в голову ржавой пилой с затупившимися зубцами. – Ты сейчас просто калечишь сама себя. Я всё равно достану из твоей головы всё, что мне нужно. Уймись! Покончим с этим, и отправишься спать.

Я бессильно зажмурилась, роняя слёзы, которые я даже не могла утереть. Они стекали по вискам, разъедали уголки глаз.

А перед глазами вспыхивали всё новые и новые воспоминания: мрачные стены форта сменялись неделями утомительной дороги, а затем перенесли меня светлые улицы Столицы, к мраморным фасадам величественных зданий на центральной улице, одетым с иголочки прохожим, запряжённым экипажам и Императорскому Дворцу в его вечернем убранстве.

В Цитадель Братства. В комнаты, в которых поселили меня при поступлении на службу. Ничего общего с той тесной каморкой, где я жила в бытность ученицей. Никаких соседей. Кабинет и спальня, всё это было моим. И моими теперь виделись ставшие родными длинные светлые коридоры и общая столовая, где принявшие обет монахи готовили вкусности целый день; апартаменты отца Вильяма, где всегда ждали чашечка чая, мудрые наставления и слова поддержки от него и его старших учеников; широкая замковая стена с потрясающим видом на город; старая астрономическая башня, в которой мы с Альмой и Франческой так любили уединяться по вечерам… И где некогда давно один подающий надежды юноша тайком от всех сорвал с моих уст мой первый поцелуй. А за ним второй, и третий…

Лицо юного ещё Роланда вспыхнуло в памяти, но тут же померкло, сменяясь им нынешним. Возмужавшим. Серьезным. Знающим, что он хочет. Готовым отвечать за свои слова и поступки. Смотрящим так, что от одного этого взгляда кружилась голова.

– …повёл себя как кретин. Так что ты права, никакого оправдания мне нет.

– …лучше, чтоб весь форт узнал, кем меня шантажировать?

– …Иди к себе. Пожалуйста. Я хочу быть уверен, что ты в безопасности.

Подземелье. Копоть. Алтарь. Трещина. Ясень. Шепот.

Нет.

Это не ночное небо надо мной. Это потолок. Он высокий, и потому теряется во тьме. Даже этот белый свет, так похожий на храмовый, не достаёт до него. Но воздух здесь холоден и свеж. Он течёт потоком беспрепятственно, несёт запах земли и талого снега. Это не подземелье. Но снаружи явно ночь.

А старый мертвец тошнотворно воняет дубильным составом. Вот так: не трупом и не пылью, а передержанной в растворе кожей.

Нет.

Я не буду думать про форт и события последних дней. Я буду думать про здесь и сейчас. Стисну зубы, насколько смогу вытерпеть боль. Буду думать про потолок. Это не свод пещеры, ведь так? Не похоже. Рукотворное что-то. Знаю же, у подножья этой злосчастной горы о трёх вершинах стоят руины. Я сейчас в них?..

Думать о руинах. Вспомнить, что я слышала об этих руинах…

Каркающий хрип, в котором едва можно было угадать старческий хохот, раздался у меня над головой.

– Да какая же умница! – просипел мертвец. Его скрюченная кисть несколько раз прошлась по моему лбу, слегка царапая кожу сухими фалангами пальцев: видно, изображал отеческое поглаживание по голове. – Придумала как сопротивляться старому, злобному колдуну! Всё, всё, победила, победила! Молодец!

– Вы закончили? – судя по подчёркнуто серёзному тону, ученик веселья учителя не разделял.

– Да, – в ответе слышалось сытое удовлетворение. – Что ж, признаю, это было ценно. Не считая, правда, того прискорбного факта, что это именно из-за неё мы теперь отрезаны от внешнего мира.

– Исай и остальные? Они живы?

– А что им сделается? Их хворь охраняет их. Но тоннель засыпали. Всё. Нет у нас теперь ни снабжения, ни образцов.

Финч выругался, а я снова закрыла глаза в бессилии. Было поздно: колдун уже увидел всё, что ему было нужно. “Порченая шлюшка” для полного счастья ещё и подставила тех, на чьей стороне была. Роланда. Берту. И Хельгу тоже. И страшно подумать, чем это обернётся теперь...

Лучше бы мне было остаться игрушкой в руках Эжена. Лучше бы гули разорвали меня тогда, в лесу. Если бы я только могла вернуться назад. Если бы только послушалась…

– И что теперь?

– Теперь ждём.

– А Исай?

– А что Исай? Найду им какое-то применение здесь: всё лучше чем подыхать в штольнях. Всё, довольно! Давай-ка одну меру пинициллума напоследок, и забирай её к чёрту отсюда. И присмотри хорошенько: сдаётся мне, она ещё сгодится за аргумент в переговорах кое с кем на той стороне. Со всем остальным разберёмся завтра. Ну!

Тёплые живые руки слегка приподняли мне голову. В приоткрытый рот влилась мерзкая водица, на вкус отдающая плесенью. Немного: не захлебнуться, поперхнуться разве что, но упрямое тело поспешило всё проглотить помимо моей на то воли.

– Всё будет хорошо, – пообещал Финч. Так порой утешают обречённых перед неизбежным.

Его пальцы вновь прикоснулись к моим вискам, и сознание послушно погасло, вновь отпуская меня в лишённое сновидений небытие.

***

Было тепло. Одеяло приятно придавливало весом. Спина не болела больше, ломота ушла, но проверять, могу ли я двигаться, не хотелось.

Слабость ещё чувствовалась. Слабость и першение в горле. Но такие, будто бы я очень сильно простужена, даже характерно заложило уши.

Несмотря на это до меня отчетливо доносились птичий щебет и журчание воды. Где-то совсем рядом гудел жизнью весенний лес. Многоголосые трели перемежались раскатистым кукованием и ритмичной дробью. Дятел, кажется. Воздух пах нагретой солнцем смолой. Такой чистый, густой. Особенный. Им бы дышать и дышать глубоко, наслаждаясь, не будь это так тяжело делать с воспаленной гортанью.

Свод над головой оказался рукотворным покатым потолком. Старым, потемневшим, поросшим мхом, но каким-то чудом сохранившийся по сию пору. А само место это напоминало открытую галерею, только очень и очень запущенную. Солнце проникало сквозь арки, освещая царящий тут беспорядок: стойки с растянутыми шкурами всех возможных размеров, пару грубо сколоченных столов, связки каких-то трав, осколки камней, листы бумаги, простенькую неровную керамику, какие-то небрежно сплетённые короба наподобие больших корзин…

Странно-уютное место. Обжитое.

По ту сторону щербатых арок - стволы и разлапистые ветви. Вечнозеленые исполинские деревья, напоминающие сосны, только намного больше, если только это не мерещится мне в бреду. Прямые бурые колонны начинались где-то внизу, и росли дальше в небо, далеко за пределы доступного мне обзора. Хвоя умиротворенно покоилась на ветвях, ловя пятнистых солнечных зайчиков. Так ярко и зелено, можно подумать - лето. Но воздух прохладен, режет больное горло на вдохе и несёт с собой дух талого снега. Где-то неподалёку слышно журчание ручья, бьёт ритмичная дробь капели, надрывается лесная птица.

Одеяло тёплое. Жаркое. Очень. Под пульсирующую голову подложено что-то упругое, из-за чего та покоится на возвышении. Странное дело, но так было легче. И легче аж до того, что я теперь могла смотреть вокруг и осмыслять увиденное.

Сама постель ощутимо возвышалась над полом. Некая примыкающая к противоположной от арок стене ниша. По ощущениям - камень. Монолитная плита. Во всяком случае при движении ничего не скрипело и не шаталось, стояло надёжно.

А вот мои жалкие попытки повернуться на бок тут же успели привлечь к себе внимание.

Цок-цок-цок, ритмичный быстрый перестук. Что-то мокрое настойчиво ткнулось мне в ухо и издало странный, скулящий звук. Я вздрогнула, повернула голову (зря! Та немедленно отозвалась вспышкой боли) и столкнулась взглядом с несчастными, почти умоляющими карими глазами на чёрной мохнатой морде. Влажный нос пару раз шумно втянул в себя воздух, принюхиваясь, а затем огромный длинный язык противно обслюнявил мне пол лица. Воздух сотряс шум от заметавшегося от радости хвоста, будто кто-то бельё после стирки вытряхивал.

Собака. Всего лишь собака. Доброе и бесхитростное существо. Только вот невыносимо шумное.

– Привет? – на удивление произнести это у меня получилось. Тихо, хрипло, но уже связно и без того вчерашнего надрыва, когда даже дыхание давалось дорогой ценой.

Обрадованная мохнатая громада подскочила и опёрлась лапищами на край моего ложа, нависнув сверху. Она часто задышала, огромный розовый язык в чёрных пятнах вывалился из пасти. На бороде уже опасно болталась длинная слюнявая сосулька: того и гляди капнет прямо мне на лицо. Басовитый “гав” сотряс воздух и головную боль за одно, заставив всё в глазах потемнеть, а потом повторился ещё раз.

Я всхлипнула, сжавшись и закрыв уши руками.

– Рэни, сидеть! – глухо пробилось извне.

Черная туша тут же метнулась к хозяину. Видно, его и звала. Радостно гавкнула снова, пусть уже не над ухом, но так же громко. В ответ знакомый голос проговорил что-то ласковое с ноткой укоризны. Слов было не разобрать, слишком сильно отвлекал на себя всё ещё стоящий в ушах звон.

– Доброе утро? – Финч появился надо мной ровно там же, где секунду назад возвышалась его животина. Он говорил тихо и закрывал собой часть ставшего невыносимым света, уже этими двумя простыми фактами делая мир вокруг лучше. – Оно ведь добрее вчерашнего? Ну, хоть насколько-то?

– Голова, – простонала я.

– Позволите?

Я кивнула, согласная на что угодно, лишь бы приступ прекратился.

Его тёплые ладони привычно легли на мои виски. И, словно жидкость из треснувшего сосуда, боль понемногу начала утекать. Медленно, капля за каплей, ее становилось все меньше и меньше. А на её место вновь пришло едва ощутимое, тёплое пульсирующее биение, которое баюкало и перекатывалось внутри черепа, тщательно вымывая остатки мигрени. Сначала оно походило на волны, бегущие по растревоженной поверхности озера, потом стало похоже на круги по воде, а в конце концов перестало ощущаться и вовсе, даруя вожделенную тишину.

Сколько времени он простоял вот так, рядом со мной, без слов, без движения – четверть часа? Час? – прежде чем произнёс:

– Вам нужно поесть. Как, сможете?...

Я кивнула. Голод если и был, то спал до поры под покровом горячки. Та, впрочем, хватку ослабила, пусть и не ушла полностью. Но правда за ним. Надо бы.

Он ушёл, и его не было бесконечную пару минут, а его собака всё это время восседала рядом с моим ложем, высунув язык и шумно дыша, что придавало ей какой-то совершенно гордый и самодовольный вид. Казалось, она до сих пор гордится тем, как вовремя и эффектно у неё получилось позвать хозяина, и теперь ждёт, когда я её похвалю. Благо хоть больше не лает. То, что этот самый хозяин вернулся, я поняла когда эта гора меха развернулась и с грацией медведя поймала брошенный ей кусок угощения.

– В общем, такое дело, – с неловкостью заговорил Финч. – У нас тут, на Пустошах, ткань на вес золота. А то и дороже, пожалуй. Ни купцов, не модисток – сами понимаете. Так что вот, единственное чем пока могу помочь. – Поверх одеяла лёг небольшой свёрток из неокрашенного льна. Сам же могущественный и опасный ученик некроманта, ради охоты на которого явилось целое войско, бросил полный растерянности взгляд куда-то за моё изголовье и извиняющимся тоном добавил: – Похлебка тоже пресновата будет, пожалуй. Соль ещё куда не шло, но тут ни специй, ни даже трав толком. Зато глухарь. Почти разогрелся уже…

И вновь ушёл, тактично оставляя меня со тканью наедине. Ею оказались простая, видавшая виды мужская рубашка да холщовые штаны, и причина смущения стала ясна. Не новое, и не то чтоб свежее, но уже за этот бесценный дар стоило бы благодарить и кланяться. Может и к лучшему оно: так я не выгляжу больше ни красавицей, ни вообще хоть сколько-нибудь привлекательной. Ни один потомственный дворянин не позарится. А уж тем более сам маг-над-магами.

Впрочем, упрекать его в чем-то подобном было грешно. Он единственный здесь покуда вёл себя по-человечески. Стыдливо сжавшись, я поспешила поскорей натянуть хотя бы рубаху. Плотная, добротная ткань укрыла собой бледную кожу, спрятала её, вернула утраченное ощущение защиты. Теперь можно было не боясь соскользнувшего одеяла взять в руки небольшую чашку грубой керамики и выпить её содержимое: жирный, едва солоноватый бульон со взвесью изрубленных в мелкую труху волокон птичьего мяса. Было сложно, руки ещё дрожали. И было вкусно, как это ни странно: именно чего-то такого, простого, сейчас и хотелось больше всего.

Но чаша опустела, и пришлось передать её стоящему рядом Финчу. Аккуратно опуститься обратно, на ложе из шкур. И, набравшись храбрости, спросить:

– И что теперь?

Колдун и некромант стоял спиной ко мне, слегка привалившись к возвышению, на котором я покоилась, и смотрел сквозь арки галереи куда-то вдаль.

– Отдыхать. Поправляться. Самое страшное – позади. Дело за малым: дать себе время.

Прозвучало так, словно был он обычным целителем, а я всего лишь подхватила простуду, одевшись не по погоде. Но мы оба прекрасно понимали, что всё намного сложней.

– А потом? – продолжала я настойчиво.

Он тяжко вздохнул. Задумчиво провёл рукой по собственным волосам. И признался:

– Не знаю. Посмотрим. Придумаю что-нибудь.

Я отвела глаза, вслушиваясь в обманчиво-безмятежные птичьи трели. Придумает. Он придумает! Абсурд…

– Вот. Это ваше.

Передо мной возник серебряный полумесяц, раскачивающийся на грубом кожаном шнурке. В первую секунду я силилась понять что это, а рассмотрев – испуганно ощупала шею. Ничего! Господь мой и Император!..

– У него цепочка порвалась, – пояснил колдун таким тоном, будто и правда об этом сожалел. – Ну и пришлось держать его у себя, чтоб он не потерялся в общей сумятице. Тот, кто подарил его вам, очень встревожен. Лучше наденьте: пусть знает, что вы по-прежнему живы.

– Так и есть, – прошептала я, судорожно сжимая своё сокровище, так что острые рожки привычно впилась в ладонь. – Спасибо. Спасибо вам, господин Финч. Я…

Сжавший горло резкий спазм оборвал мою бестолковую речь. В глазах защипало до боли, и слёзы хлынули по щекам раньше, чем я успела их осознать. Сжалась, спрятала лицо в ладонях. Стыдливо попыталась объяснить, отчаянно вставляя слова между всхлипами:

– Я ничего не понимаю! Больше ничего! Кто я? Что мне делать? Зачем я теперь? Господин Рих… Рихтер казнить меня велит, а я просто пыталась… долг… поверила… глупая, недалёкая бестолочь!.. А они правы были, правы были все, говоря что мне не место… А я… Я… Меня…

Эжен. Всё то, что он со мной сделал. Всё, что заставлял делать. Одного этого достаточно было, чтобы вцепиться в плечи ногтями, мечтая разодрать собственную ставшую ненавистной кожу на куски, вырваться из плена оскверненного, омерзительного теперь тела. Но это было невозможно. Только смерть, наверное, тут поможет.

Слёзы всё лились и лились, нескончаемым потоком. От рыданий сызнова заболела голова. Невольный же свидетель всего этого безмолвствовал: ничего не говорил, не прикасался, но и не уходил. Просто молча стоял рядом. Стоял долго, до самого конца. И только когда всхлипы мои стали тише и реже, а слёзы сошли на нет, произнёс:

– Ну, вы живы во всяком случае. А пока есть жизнь, есть и надежда.

– На что? – я резко втянула воздух и подняла на него ошарашенный взгляд. И встретила его ответный, полный невысказанного сочувствия, от которого внутри вдруг всё полыхнуло огнём. – На то, что я попрошу у вас помочь спасти жизни моим близким, а вы вдруг ни с того ни с сего согласитесь? Пойдёте против наставника ради случайно спасенной девицы? Великодушно предупредите форт о вампирской ловушке? Не станете использовать меня против… – я судорожно вздохнула, лишь в последний миг удержав на языке заветное имя Роланда Харди. – Против тех, кому не безразлична моя судьба?

Я страшилась и одновременно отчаянно хотела, чтобы он дрогнул от моих слов. Изменился в лице, растерялся, рассердился, вышел из себя, выдал своё истинное нутро, но всё было тщетно. Ни одной искры не полыхнуло вокруг, ни одного дуновения ветра. Всё те же сочувствие и затаённая печаль. Мой импульсивный порыв разбился об них как волна о скалу, сменившись внезапно вспыхнувшей безумной надеждой.

– Помогите, – прошептала я, не в силах теперь ни замолчать, ни отвести взгляда от его серых глаз, боясь упустить малейшее изменение в них. Тот момент, когда он даст слабину, а у меня появится шанс… – Пожалуйста… Надо предупредить Берту, чтоб она не шла туда. Она во главе своих людей пойдёт! И первая погибнет. Она не заслужила такой смерти. Пожалуйста…

Его плечи слегка опустились. Во взгляде мелькнуло смятение. И я ухватилась за эту нить, ухватилась за его рукав в этой отчаянной, безумной попытке.

– Прошу! Вы ведь не плохой человек! Неужели вам всё это по душе? Помогите спасти одну жизнь! А я сделаю всё, что скажете. Отплачу…

– Нет, – оборвал он, вмиг сделавшись жёстче. Я послушно закрыла рот, чувствуя, как теряю последнюю опору. Вглядывалась в его лицо, силясь разобрать там хоть что-то ещё, кроме твердости принятого решения. – Мне ничего от вас не нужно. И впредь не предлагайте неизвестно кому “всё что угодно” взамен. Особенно – демонам и колдунам. Назначенная цена может оказаться дороже сделки.

Я выпустила из рук край его рукава, который до сих пор сжимала, и отстранилась, зябко обхватив себя за плечи.

– П-простите… Понимаю. Я перешла черту.

– Не за что извиняться, – вновь смягчился колдун. – Ситуация, в которой вы очутились, и правда скверная. А вы ещё и очень достойно держитесь! Понятия не имею, что делал бы сам, окажись я на вашем месте, – он усмехнулся. – Вряд ли что-то особо разумное.

Вряд ли с тобой вообще может случиться подобное. Что ты можешь знать о слабости и бессилии? О боли и невозможности помочь ближним? Ты, правящий стихиями по мановению руки?

Какое тебе вообще дело до меня? Зачем тебе это? Почему ты продолжаешь говорить со мной так, будто тебе действительно жаль? Почему ведёшь себя так, будто тебе не всё равно?!..

– Отдыхайте, – посоветовал Финч, так и не дождавшись моего ответа. – Вам поправляться надо. Тем более сейчас, пока ничего ещё не началось.

– А потом? – упрямо повторила я.

Он тяжко вздохнул и потёр виски. Сказал:

– А потом будет видно.

И ушёл, больше ничего не добавив. Похоже, это мучительное “потом” тревожило и его тоже.

***

Затем вновь была чашка с тем странным снадобьем, отдающим плесенью на вкус. За ней ещё одна чашка бульона, а после я пригрелась и уснула, убаюканная звуками леса. Сон был лёгкий и безмятежный, не чета тому тяжёлому забытью что случилось со мной накануне. Сновидения являлись лёгкой бессвязной чередой образов: деревья, птицы, бегущая через бурелом большая чёрная собака, небо над головой, какие-то люди вокруг, ведущие странные, бессвязные диалоги.

В какой-то миг они сложились вдруг в знакомые мне очертания комнаты на втором этаже комендантского замка. Комнаты Роланда.

Вечер. Я стою у окна о сжимаю в руке медальон. Он слабо пульсирует, стук отдаётся в запястье.

Я в смятении. Как это возможно? Он ведь замолк вчера, замолк насовсем! Мне казалось всё кончено, и её больше нет.

Но ошибки быть не могло, если только это не чудится мне. Не мудрено. Сколько времени прошло? Два с половиной дня? Удалось ли хоть немного поспать за это время? Я не помню.

Нет. Точно. Удалось. Был же сон! Урывок того ужаса, что выпал на её долю. Мы все решили что её настигли и убили. Но она жива, и неясно ещё, что хуже. Обращена, иначе и быть не может. Иные версии не выдерживают никакой критики, шансы на чудо стремятся к нулю.

И виной тому – я.

Она погибла из-за меня.

Она погибла. Но при этом её сердце всё ещё бьётся где-то там, в проклятой долине, обрекая на бытьё многократно страшнее смерти.

Нужно прекратить это. И перебить каждое кровососущее отродье в этом лесу, а того, белобрысого, распять заживо на воротах, так, чтоб он умирал долго. Так долго, насколько это только возможно.

Вот он какой, бессильный гнев, от которого теряешь контроль. Впервые это со мной. Нужно поспать, просто нужно поспать, как-то заставить себя поспать! Иначе от меня не останется толку…

Когда я проснулась совсем, лес уже посмурнел и потемнел, а рядом никого не было. Даже собаки.

Голод стал давать о себе знать. А ещё очень сильно хотелось подняться на ноги. Встряхнуться. Почувствовать, что несмотря на слабость я всё ещё могу стоять. Ходить. Делать хоть что-то. Что я не превратилась окончательно в лежачую и немощную, в довесок к “порченой шлюшке” и предательнице. Я и без того была теперь противна сама себе.

Вдобавок, темень вокруг разрасталась, грозя очень скоро погрузить пустующую галерею во мрак ночной. Это пугало не на шутку.

А где господин Финч?

С ним рядом было настолько спокойнее, что сейчас, когда я понятия не имела ни куда он ушёл, ни где его искать, вновь стало накатывать ощущение панического страха. Как в том сне, когда мир вдруг оказался слишком пугающе велик для меня одной. Я была посреди “нигде”, и от надвигающейся тьмы меня ничего не защищало: уж точно не щербатые колонны каменных арок. Лес за ними затаился напряжённой тишиной в ожидании ночи. Птицы затихли. В холодном воздухе пахло приближением дождя.

Пока не поздно я поспешила натянуть штаны, слишком широкие для меня, благо, простой тканый пояс делал этот факт скорее некрасивым, чем неудобным. Ступила босыми ногами на каменный пол – тот обжег холодом, но придется потерпеть. Потянула из под одеяла плащ, которым была заботливо прикрыта ещё с памятной встречи на реке. Укуталась. Огляделась, пока это было возможно.

Всё то же самое: столы, простенькая утварь, растянутые на рамках шматы кожи. К краю подойти я пока не решилась: и без того видно, что здесь довольно высоко. Возвышение, на котором покоилось моё ложе, и впрямь оказалось каменной нишей, выступающей из стены. А чуть поодаль за изголовьем, как раз там, куда я не могла смотреть лёжа, оказался завешанный медвежьей шкурой дверной проём.

За ним была комната без окон, уже почти неразличимая в вечернем пасмурном свете. Угадывалось только, что она жилая: пахло остывшим очагом, какими-то травами, мехом и тем самым духом, что выдаёт присутствие в доме собаки. Здесь царствовал уютный беспорядок: вдоль стен, в нишах, на полу, под потолком что-то стояло, висело, сушилось, было натянуто или лежало стопкой. В углу угадывались очертания очага, рядом с ним на кучу лапника были навалены звериные шкуры – этакая постель.

Он здесь живёт, видимо. Но сейчас его нет. Ох… Могу ли я дождаться его тут? Или дождаться утра. Ничего не буду трогать. Я умею быть почтительной. И благодарной тоже. Вот только…

– Милосердный Владыка, вот я, узри моё служение. Милостью твоей, даруй мне свет…

Что-то больно кольнуло между лопаток, заставив всхлипнуть и замолчать. Волна дрожи разошлась по телу как круги по воде. И ничего не произошло. Ни света, ни даже отклика, словно Господь мой и Император меня не услышал.

Что за кошмар наяву? Как же так?!..

Несколько секунд я стояла в проёме, выбирая между тёмным “внутри” и пугающим “снаружи”. Потом решилась и сделала шаг вперёд. Закрывающая проход шкура съехала на место, и помещение погрузилось во тьму. Пришлось продвигаться по памяти и на ощупь, благо, места было немного.

“Я просто посижу здесь до прихода хозяина, – уговаривала себя я, с ногами забираясь на подстилку. – Может подремлю пока. А когда он вернётся, просто объясню, что снаружи стало слишком холодно и сыро. Если он и впрямь такой, каким хочет казаться, то должен понять.”

Словно в ответ на мои мысли где-то в отдалении послышались поступь.

“Это он!”

Я поймала себя на вспышке радости, тут же обрушив на себя три дюжины проклятий за этакую глупость: нашла кому радоваться! Впрочем, неуместное чувство сменилось тревогой почти моментально: по коридору шёл кто-то тяжёлый, массивный, и каждый его шаг сопровождался ритмичным металлическим лязгом.

Не он. Захотелось спрятаться. Срочно. Но я не видела ни зги, и всё что могла – это сжаться у стены в ожидании неизбежного.

Свет очертил не примеченый мною в темноте боковой проход. Горящий факел ослепил после абсолютной густой темноты, так что я даже зажмурилась в первые мгновения. Державший его человек, высокая фигура с неподвижным, желтушным, будто бы высушенным лицом, была одета в грязную котту поверх рваного дублета, на которых всё ещё различался намалёваный краской герб многострадального форта.

– Ты, – два ороговевших безжизненных глаза пригвоздили меня к месту. Я пропустила вдох, а за ним следующий. Один взгляд на это существо вселял в сердце цепенящий ужас: так не должно было быть. Оно не должно ходить. Не должно смотреть. Оно мертво. Мертво! Но и стоит, и смотрит. – Господин велит тебе идти за мной.

Испытывать судьбу и терпение здешнего хозяина не хотелось. Идти босиком было холодно и больно. И далеко: стылый коридор проходил сначала по прямой, мимо чернеющих пустыми глазницам дверных проёмов, потом сворачивал на длинную полуразрушенную лестницу вниз. Потом проход снова делался прямым, потом разветвлялся, вёл через ещё одну галерею, потом снова нырял куда-то вглубь и вниз, и я в какой-то момент перестала запоминать дорогу. В горле опять засвербило от холодного воздуха, пальцы на ногах сводило, но спрашивать куда и зачем меня ведут я не решалась. Страшилась лишний раз привлекать внимание этого существа.

Одна из арок впереди была озарена льющимся из неё знакомым белым светом, а по мере приближения к ней, всё отчётливей слышались голоса. Точнее сказать один, скрипучий и возмущённый, то и дело разражаются гневными тирадами. Второй отвечал ему негромко и кратко, так что издалека было не разобрать, однако понять, кто говорит, не составило особого труда.

На входе я замерла ненадолго с разинутым ртом, не веря своим глазам. За аркой оказалась внушительных размеров зала, частично высеченная прямо в скале. Её и впрямь освещал сияющий каменный столб, точь в точь как священные стеллы в многострадальном форте. Вот только присутствием Государя по-прежнему и не пахло. Здесь царствовала чужая, враждебная воля, источник которой при виде меня прервал поток старческой брани и слишком бодро для мёртвого заковылял в мою сторону, заставляя невольно отступить на полшага назад.

– Ну наконец! – каркнул он. – Ты! Отлежалась? Всё. Пора приносить пользу.

Иссохший крючковатый палец ткнул в сторону ряда столов, у одного из которых стоял и возился с какими-то тряпками господин Финч. Без рубашки. В крови. С крайне недовольным выражением лица.

– Я? – сорвалось с губ. Звучало почти умоляюще. Поперёк горла встал ком, в глазах мгновенно помутилось.

Он что, ранен? Как, когда, что случилось?

Нет, только не кровь, пожалуйста, только не кровь!..

– Учитель, не нужно, – попытался отрезать Финч, но тот словно его не услышал. Ветхий мертвец пронзил меня пустым взглядом и гаркнул мне почти в лицо:

– А у кого единственного тут по твоему живые руки без трупного яда под ногтями? Чего встала? Живо!

Я вздрогнула и поспешила к столу, всеми силами стараясь смотреть исключительно себе под ноги. Всё что угодно, только бы держаться от старшего колдуна подальше!

– Учитель, простой перевязки хватит, – продолжал настаивать ученик. Его уверенный, полный упрямства тон немного успокаивал: по моему скромному разумению, если бы рана была серьёзной, то и держался бы он иначе.

– Расскажешь мне об этом, когда отрастишь на спине дополнительную пару рук! – оборвал его старик. – А заодно глаза на затылке! Чтоб видеть, кто подкрадывается к тебе, раз все уроки пошли насмарку. Справился уже, аж два раза! Почему не сказал сразу? Ждал сепсиса или что? – безжизненный взгляд вновь вернулся ко мне. – А ты что стоишь столбом?!

– Я-я не знаю, что нужно делать, – едва дыша от страха прошептала я.

– Шить.

Болезненно сжался пульсирующий голодом желудок.

– Ч-что?...

– Шить, – не скрывая раздражения повторил мертвец. – Ты же умеешь? В моё время каждую девочку учили с пелёнок, независимо от сословия. Купчиха, принцесса, крестьянка – не важно. Или что, нынешнее общество настолько опустилось, что даже такие вещи…

– Да не нужно ничего шить! – твёрдо перебил его Финч. – Обработать, перевязать и дело с концом. И не нужно втягивать в это госпожу Морено. Она и без того пострадала. Я вполне в состоянии справиться сам.

Стоило поднять взгляд на рассеченную кожу на лопатке, мне моментально сделалось дурно. О мой Господь, это не та ли, вчерашняя? В памяти всплыл брошенный кем-то клинок, вспоровший рубаху. Неужели тогда?..

Не знаю, как он умудрился обработать её в лесу и как терпел всю дорогу. Я ничего в этом не понимала, но выглядела рана пугающе: покрасневшая, со спёкшейся кровью, края разрыва топорщились, обнажая сочащийся мутной сукровицей слой чего-то под кожей. Если отбросить сковавший меня ужас, в этом споре я была согласна скорее с некромантом: без посторонней помощи нормально перевязать такую неудобную рану невозможно.

Но шить! О Владыка, шить! Это ли не кара твоя за моё падение?..

– Это же больно, – попыталась возразить я, беспомощно осознавая, что деваться некуда.

– Потерпит, – зло проскрипел колдун. – Больно ему будет в любом случае. А если не поторопишься, то больно будет дольше и сильней.

Кажется, я пошатнулась. Опёрлась бедром на край стола, растерянно осмотрела столешницу. На нём лежала кожаная скатка с медицинским инструментом. Тонкой работы игла и нить к ней покоились на дне небольшой чаши с водой, от которой исходил резкий, ни на что не похожий запах.

– Тебе пошагово объяснять? – нетерпеливо раздалось рядом. – Сначала берёшь вот эту склянку. Да не эту, соседнюю! Вот. Аккуратно поливаешь рану сверху. Ничего тереть не надо, просто следишь, чтоб равномерно намокла вся повреждённая ткань. А ты сядь уже! – некромант вдруг резко переключился на ученика. – Если так уж хочешь помочь девушке – не мешай ей!

Руки тряслись. Сосуд мотало в них так, что странная бесцветная вода проливалась сама, частично мимо. В местах рассечения и при соприкосновении с кровью, она превращалась в белую пену. Послышалось тихое шипение. Сначала показалось, что это жидкость, но нет, это было шипение сквозь зубы. Должно быть странное снадобье жглось.

Больно. Ему же больно…

– Достаточно.

Бог мой. Государь. Владыка. Даруй мне сил…

– Теперь протри руки вон в той посудине, – продолжал распоряжаться колдун. – Не вытирай, только встряхни! И с этого момента прикасаешься только к тому, к чему я повелю! В противном случае повторяешь процедуру снова!

Я послушно встряхнула влажные кисти, едва не потеряв равновесие следом. Желудок, кажется, колотился вместо сердца где-то у горла. В глазах всё расплывалось.

– Доставай иголку и нить, – прозвучало как приговор. – И не трясись так, как ты работать собралась? Там делов: подцепить рану по краям, стянуть, забыть как страшный сон!

Он издевался надо мной. Просто издевался…

– Учитель, умерьте пыл! – вновь вступился за меня Финч. – В первый раз это не так просто.

– Нет, мальчик мой! Это именно просто! – возразил мертвец, сделав сильный акцент на последнее слово. – “Не так просто” – это полостная операция. Радуйтесь оба, что до этого не дошло. А ты, девочка, не изображаешь из себя осиновый лист, а БЕРЁШЬ и ДЕЛАЕШЬ! Вперёд! Приступай. У меня нет времени возиться с вами всю ночь.

Сидящий вполоборота ученик поджал губы, но ничего не ответил, хотя было видно: ему есть чем. Спорить, похоже было бессмысленно.

– Простите меня, – срывающимся голосом прошептала я, приближая тонкую иглу к краю покрытой белой пеной раны. – Простите. Простите! Простите, я не умею! Но попытаюсь. Сделаю как смогу…

Глава 15

В памяти всё отложилось дурным кошмаром, который никак не желал заканчиваться. Меня вело из стороны в сторону, мутило, руки тряслись как у припадочной. Как я вообще смогла наложить хоть один стежок? Впрочем, сделала из рук вон плохо. Шов был настолько кривой, что учившая меня шить матушка сгорела бы со стыда.

Я дважды почти теряла сознание. В глазах темнело, а через пару мгновений я обнаруживала себя лежащей на полу. Финч, кажется, оба раза пытался привести меня в чувство, спорил со стариком, а тот властно велел ему не дёргаться, иначе шов разойдётся и он де, заставит меня переделывать всё сначала. Страх перед ним оказался сильнее страха крови, заставлял вставать на ноги, вновь протирать странным раствором пальцы, иглу и возвращаться к этой бесконечной пытке.

Я рыдала как дитя. От тошноты, страха, собственной беспомощности. Умоляла. Ученика – о прощении, учителя – о пощаде. Первый заверял, что всё в порядке и врал, что почти ничего не чувствует. Второй же под руку каркал что криво, отвратительно, что из-за меня останется шрам, и будь его воля – грабли бы мне оторвал.

Я заливалась слезами, не в силах отвечать, зато господин Финч справлялся с этой задачей просто мастерски! Он заступался за меня, снова и снова, несмотря на то, что я исколола его иголкой и скорее навредила, чем помогла. А уж злобный старый колдун прошёлся по качеству моей работы с оттяжкой.

Потом всё закончилось, и я почти рухнула на пол. Баи едва успел меня перехватить, а его наставник тут же выдал новую порцию ругани, напоминая про шов, и что кое-кому здесь не стоит делать резких движений.

Перевязать всё это безобразие чистой тряпицей пришлось снова мне. Это я помнила уже плохо, всё как в тумане. В голове отложилось только скрипучее “даже узел нормально завязать не можешь!”, которое преследовало меня ещё долго.

Потом мы куда-то шли. Баи придерживал меня, а я буквально висела на нём, едва переставляя ноги. Он рассказывал о чём-то, пытаясь отвлечь. Там было про реку, разбойников и шитые раны. Я плохо запомнила суть, просто молясь, чтоб история не заканчивалась, и можно было отвлекаться на живой человеческий голос.

Потом меня тошнило. Кажется, желчью и водой. Куда-то в бездонную чёрную пустоту через парапет в очередной галерее.

Потом помню только крепкую хватку сбоку, не позволяющую упасть и собственные усилия каждый раз, когда требовалось делать новый шаг. И панические мысли: я не должна держаться за него, должна отпустить, пойти сама. Шов разойдётся. Я не вынесу этого второй раз. Я просто не вынесу…

Потом комната. Огонь в очаге. Чашка с водой в моих дрожащих руках, частично выплеснувшейся на меня через край. Пружинящее ложе из лапника и шкур. Одеяло. Тяжёлое и приятное, как объятия.

Слова благодарности.

Слова о том, что я молодец, и на самом деле всё сделала правильно.

Покой. Тишина.

Сон.

Аскетичные стены вокруг.

Закрытая дубовая дверь, которую я чувствовала спиной. Отступать некуда.

Горящие свечи. Стол. Чернильница. Перо. Бумага. Инкрустированная золотом храмовая печать, от которой исходит знакомый, физически ощутимый холод. Кусок сургуча.

Договор о продаже души лежит передо мной и ожидает моей подписи.

Я пробегаюсь по нему глазами в десятый, наверное, раз, стараясь унять бессильную злость и найти лазейку. Но путь назад отрезан теперь. Это с самого начала было ловушкой, расставленной на меня, а исчезновение Изабель решило дело.

Одно к одному, одно за другое.

Господин Рихтер стоит у окна.

– Подписывайте, не бойтесь, – произносит он, оборачиваясь. – Вы ведь понимаете, что это лишь формальность теперь? Формальность, которая не только сохранит вам жизнь, но и дарует вам множество новых дорог и возможностей. Безграничное, равное магам могущество, за которое не придется платить ни кровью, ничем иным. Любые двери для вас будут открыты. Каждый житель Империи обязан будет оказывать вам содействие. И, конечно же, деньги и титул, хотя вижу, что и первое и второе для вас не так важно.

Не отвечаю. Смотрю на него прямо, к чёрту сан и порядок. Он знает кто я, знает что загнал меня в угол. Он не глупец, и видит насквозь. Нет смысла прятать глаза: пусть видит.

Он трактует по-своему.

На столе рядом с договором появляются два серебряных кубка, которые тут же наполняются вином.

– Что ж! – В руках кардинала сверкает небольшой стеклянный сосуд, заполненный белым, похожим на крупную соль порошком. – Прискорбно. Синод высоко ценит вас и ваш вклад в наше общее дело. И терять вас вот так мне лично очень жаль. В виду ваших заслуг, могу предложить покончить с этим делом быстро. Пробка тихо покидает узкое горлышко. Над столом разносится пугающий всякого знающего запах прогорклого миндаля.

– Здесь хватит на то, чтобы решить всё мгновенно, сведя страдания к минимуму, – доброжелательно произносит господин Рихтер. – Но всё же мне не хотелось бы портить этой дрянью отличное вино. Я предпочел бы поднять тост за нового собрата. Что скажете? Садист, фанатик и ублюдок, вот что я скажу.

Демоны подери, яд! Как соблазнительно! Один глоток, пять минут агонии, и больше не придётся существовать с осознанием, что я всю свою жизнь сражался не на той стороне. Истреблял одних колдунов в угоду другому, много худшему, нежели они. И всё, о чём говорили мне, всё, чему учили меня, было ложью.

Минута слабости.

Вдох.

Выдох.

Изабель. Я должен отыскать Изабель.

Один росчерк, одно добровольное согласие. Удовлетворенная улыбка на омерзительно благородном лице господина Рихтера. Пробка возвращается на место, бокал с похожим на кровь вином поднимается вверх.

– Добро пожаловать в Орден, господин Харди!

Запястье сковывает боль, рука немеет.

Я вздрогнула, открыла глаза и обнаружила, что лежу на животе, лицом в мягкий серый мех, в той же позе, как рухнула на постель давеча. Руку и правда свело, ещё бы нет! Похоже, я проспала без движения целую ночь.

Шевельнулась. Потянулась, перевернулась на спину. Пальцы сами собой нашли висящий на шее полумесяц.

“Обычно их делают парными, так чтоб носитель одного всегда знал, жив ли носитель другого.”

“Тот кто подарил вам этот амулет очень встревожен. Лучше наденьте: пусть знает, что вы по-прежнему живы.”

Роланд… Что происходит с тобой? Но во что ты впутался, что подписал? Почему едва не искусился ядом чтобы покончить со всем, почему с такой яростью проклинал кардинала? О каком колдуне размышлял? До чего опасного докопался? Неужели отцы-патриархи сами решились на измену?..

Или, быть может, я уже схожу с ума, и всё это – просто ночные грёзы, порождения лихорадки, а с тобой на самом деле всё хорошо?..

Я попробовала сесть. Получилось. И даже более того: захотелось встать и пройтись немного. Размяться, стряхнуть с себя липкое ощущение болезни. Почувствовать себя живой и всё ещё стоящей на своих двоих, а то эта способность столько раз подводила меня за последние дни, что впору было в ней усомниться.

Эх, вот бы немного тёплой воды да тряпку, хоть обтереться. И обувь какую. Я и в летнюю-то пору не большая любительница хаживать босиком. Как не крути, избалованная городская неженка. И ступать по холодной грязной земле без возможности омыть ноги оказалось для меня крайне тяжёлым испытанием. Тем более сейчас, когда требовалось выбраться из под покрывала во враждебный внешний мир.

Но стоило опустить глаза к изножью кровати, как я обнаружила стоящие там полусапожки. Очень простые, из кусков шкуры мехом вовнутрь, наскоро сшитые толстым кожаным шнурком. Слишком маленькие, чтобы быть хозяйскими, и слишком чистые и новые, чтобы оказаться чьими-то ещё.

Я смотрела на обувь совершенно сбитая с толку. Это что, для меня? Откуда?..

Сапоги пришлись по ноге словно влитые. Тёплые, мягкие, удобные, пусть и грубые внешне. Я едва сдержала стон удовольствия.

Теперь можно было тихонечко встать. Ещё шатало немного, ещё ощущалась слабость, но со вчерашним днём не сравнить. Я сделала несколько шагов: обувь приятно пружинила, хотя каждая неровность на полу хорошо чувствовалась через тонкую подошву. Остановилась посреди помещения, гадая, кому и для чего оно служило некогда давно.

Та же самая комната, та же самая постель. Самого хозяина нет, но в очаге тлеют угли, а в котелке над ним ароматно благоухает что-то съедобное. Шкура, закрывающая выход наружу, откинута, и в дверной проём льются свежий воздух и солнечный свет. Уютно.

Взгляд упал на стоящую над очагом чашку и бурдюк с водой рядом с ней. Живот тут же издал голодное бурчание, требуя немедленно наполнить его ароматным мясным бульоном, что томился сейчас в котелке. Но хозяйничать без разрешения было неловко.

– Господин Финч? – позвала я тихонько.

Никто не ответил. Пришлось высунуть нос наружу, в галерею, где худшие мои опасения подтвердились: на столе всё ещё покоились обрезки той самой шкуры, чудесным образом превратившейся теперь в мою новую обувь, да острый чёрный осколок обсидиана, видимо, играющий роль резака. Но ни собаки, ни её странного хозяина. Только неподвижно сидящая на парапете ворона шевельнулась и приподняла голову, зыркнув на меня мутным янтарным глазом. От её взгляда стало не по себе, и я отступила обратно, под защиту стен.

Голод снова напомнил о себе болезненным бурчанием. В Бездну всё! Сколько дней я не ела нормально?

Обжигая пальцы, зачерпнула похлёбку плошкой прямо из котла и сделала жадный глоток, едва не ошпаривший мне гортань. О мой Господь, как вкусно, как же вкусно! На глазах сами собой выступили слёзы от жара и радости. Кто поведал бы мне неделю назад, что я буду так счастлива вкусу наваристой, пусть и едва солёной похлёбки да грубым меховым сапогам?

Что меня ждёт, что со мною намерены делать – все эти вопросы мигом потеряли значение. Ещё зачерпнуть, ещё выпить, залить пробудившийся голод, заткнуть сосущую дыру, в которую обратился желудок! Насытиться. Вздохнуть. Почувствовать себя живой, хоть немного, хоть ненадолго, прежде чем явится кто-то ещё с какой-нибудь новой напастью.

Или вернётся господин Финч. Я поймала себя на том, что хочу этого больше, чем опасаюсь. Да и столькое я должна сказать ему: и попросить прощения, и поблагодарить, и всё-таки расспросить о том, что теперь будет. Он по прежнему не желал мне зла, и потому рядом с ним волей-неволей становилось спокойнее.

Впрочем, нельзя было обольщаться. Что движет им и сколького мне будет стоить его забота? Либо его коварство не знает границ, либо… не знаю даже. Так не бывает.

Не успела я приговорить третью порцию, как по мою душу явились. Тяжёлые шаги и бряцанье металла выдало приближение мертвеца, подобного вчерашнему. Или того же самого: я не желала смотреть и сличать, торопливо вливая в себя четвёртую чашку бульона, пока ещё было можно.

– Ты.

Я закашлялась всё-таки, поторопившись. Рука дёрнулась, остатки супа выплеснулись на пол. Пришлось с силой ударить себя рукой в грудь, раз, другой, прежде чем горло пробило и приступ начал сходить на нет.

Посланец молча и безучастно стоял, дожидаясь, когда меня попустит. И только после произнёс:

– Господин велит тебе идти за мной.

***

Забывшийся было ужас сдавил рёбра ледяной хваткой, но что было делать? Бежать, жаться в угол, кричать, что я никуда не пойду, чтоб в итоге меня повели силой?

Разумнее было подчиниться и отправиться навстречу судьбе вслед за мертвым слугой самого некроманта с Драконьей Пустоши, заклятого врага всея Империи. Того самого, которым в Хартленде пугают детей. Он господин здесь, а я – его пленница. И всё, что я могу теперь – попытаться исполнить данное Роланду обещание: не предавать души. Вернее: её жалких остатков.

Мы шаг в шаг повторили вчерашний путь через длинный коридор до лестницы вниз. Мой сопровождающий нёс с собой небольшой факел, и его отблески играли на стенах, вычерчивая чёрные дверные проёмы, пустые провалы в никуда.

– Господин передаёт, здесь хранится еда, – мертвец безучастно ткнул горящим древком в сторону одного из них. – Запасы. Знай.

И, не дожидаясь ответа, двинулся дальше, к памятной лестнице вниз. Я следовала за ним, зябко обхватив себя руками и сожалея об оставленном в комнате одеяле. Сквозняк нёс в эту затхлую тьму живительный воздух, но при этом продувал насквозь, вновь заставляя горло неприятно саднить.

Наш путь пролегал под поверхностью горы, уводя в её недра, время от времени опасно разветвляясь развилками и перекрёстками. Потерять ориентир здесь не составляло труда. Но я всё равно попыталась запомнить хоть что-то.

Вот, после лестницы – по прямой, потом при развилке – налево. Лево. Как раненое плечо. Тот, что ведёт направо, спускается ниже и вглубь, из него тянет затхлостью, смертью и всё тем же густым, удушающим дубильным составом. Знать не хочу, что притаилось там!.. А левый ведёт на новую галерею, опоясывающую горный склон. Она шире и длиннее чем прилегающая к заветной каморке, этому хрупкому оплоту иллюзорного покоя. Настолько широкая, что здесь могли бы ехать не задевая друг друга три конных экипажа. Сквозь колонаду открывался вид на бесконечный хвойный лес. Вершины сосен стелились внизу ковром, насколько хватало глаз.

Как высоко!..

Это не здесь ли меня вчера рвало? Точно, здесь. О мой Господь, как же стыдно!..

Ещё поворот. Огромная арка, вновь ведущая внутрь скалы. Напротив неё куча щебня: тут обрушилась часть потолка и колонн. Не сейчас, очень давно: всё покрылось мхом и лишайниками, начинало цвести. А через пугающую дыру было видно крутой скалистый склон. И вереницу сгорбленных человеческих фигур, медленно бредущих по его подножью. Им навстречу спускалась ещё одна, быстро и ловко маневрируя между камней и осколков строений. Мне почудилось даже, этот некто приветственно поднял руку и что-то выкрикнул, но ветер унёс слова.

Это не Баи ли часом? Хочется верить. Кажется, с ним всё в порядке, и не придётся больше пытать его своими потугами шить.

Но с другой стороны, был он там. Внизу. Далеко. А это значит, теперь некому будет за меня заступиться.

Я осталась одна.

– Не останавливайся, – безучастно подогнал провожатый. – Господин ждёт.

Едва я вступила под высокий свод памятной по вчерашнему вечеру залы, как в лицо мне ударили холодный мистический свет с удушающая какофония резких странных запахов. Я понятия не имела, что может источать подобные и узнавать не желала. Лёгкая тошнота вернулась, и я замешкалась, стараясь с ней совладать, за что немедля получила настойчивый толчок в спину: меня вытолкнули вперёд.

Сухая ссутуленная фигура уже медленно ковыляла в мою сторону, неотвратимая, как сама смерть. Мёртвый слуга отступил прочь и растворился в тени коридора, оставляя меня стоять на холодном полу, обняв себя руками и зажмурив глаза, опасаясь вдохнуть или пошевелиться, один на один с с этим существом, на которое страшно было даже взглянуть.

Тук-тук – неторопливо стучал посох. Шаркающие шаги медленно приблизились и замерли. Знакомая дрожь прокатилась по спине мурашками. Страх и что-то ещё, что-то хуже страха. Призрачное прикосновение к солнечному сплетению, заставившее нутро замереть.

– Назови своё имя, – требовательно прохрипел каркающий голос.

– Изабель, – послушно ответила я. Глаза не поднимала, но образ обтянутого желтоватой кожей черепа всё равно возникал перед внутренним взором.

– Род деятельности?

– М-младший следователь Серого Братства.

Послышалось резкое короткое кряхтение, подозрительно похожее на смешок, и невидимая хватка в груди сжалась, заставляя шумно втянуть воздух сквозь зубы.

– Вот как? И с каких это пор до такой службы стали допускать женщин?

– Де-десять лет уж, – не заикаться от страха было, кажется, невыполнимой задачей. – С тех пор, как Синод возглавила госпожа Лорелей.

Молчание. Шаг. Стук посоха об пол.

Второй шаг. Ближе.

Нет. Пожалуйста, нет! Не надо, не подходите ко мне!..

Тишина.

Задумчивый звук, очень похожий на “хммм”.

– И что? Как чувствуешь себя?

Простой вопрос, на который невозможно ответить.

– Холодно. Страшно. Я больше ничего не понимаю.

– Да нет же, бестолочь! – раздражённо фыркнули совсем рядом. – Как самочувствие твоё, спрашиваю! Симптомы какие сохранились? Жар, головная боль, першение в горле, кашель, насморк, сонливость… симптомы!

Я стушевалась, зажмурилась. Отчаянно попыталась услышать отклик собственного тела, но слышала только пульс стучащий в ушах и острое желание сжаться в комок, защитить сердце от невидимой хватки, сжимающей его в этот миг. И чтоб не молчать, припомнила, как было утром:

– Сегодня голова не болела. На ногах держусь. Жара вроде нет. Слабость… ещё есть, но меньше. Горло почти не болит. Вроде. Немного скребёт при дыхании, когда холодно. Насморка точно нет.

Тиски в груди ослабли, давая шанс судорожно вздохнуть, но лишь для того, чтобы в следующий миг невидимая глазу длань легла мне на спину. Шорох шагов и клацанье посоха возвестили о том, что колдун-мертвец начал неспешно обходить меня по кругу.

– Отлично. А как у нас с жаждой? Тебе не хочется пить? Чего-нибудь этакого, знаешь, алого, солоноватого на вкус, с тонкими нотками меди, м-м-м?

Я невольно зажала рот ладонью и втянула воздух поглубже, подавляя рвотный позыв. Старик гаркающе расхохотался, и вместе с его смехом у меня резко засвербило между лопаток.

– Повезло, повезло! Вампир вышел бы курам на смех! – произнёс он. – Так что, госпожа младший следователь Братства, ты не только жизнью, но и рассудком обязана теперь нашему юному магу-над-магами. Запомни это, запомни хорошенько! – смех резко прекратился и превратился в угрожающее шипение. – Но знай, если он опять попадёт в беду, то новую сыворотку я сварю из твоих внутренностей.

Прикасающаяся к моей спине сила выпустила когти, вонзаясь в плоть. Я вскрикнула и сжалась, обхватив себя руками, но странная пытка продолжилась. Когтистое касание фантомно скользнуло по спине вниз, задержавшись на пояснице, из-за чего в районе пупка запульсировал горячий ком, а потом скользнула дальше, к крестцу.

“Не надо, не надо, пожалуйста!” – хотелось вскрикнуть, но тот спазм, которым отозвался низ живота, заставил зашипеть сквозь зубы и осесть на пол.

Хватка резко ослабла.

– Настолько больно?

Я кивнула, не открывая глаз.

– Скверно, – Шаги и клацанье посоха остановились прямо напротив меня. – Сильное поражение. А здесь?

Горло сдавило невидимой удавкой, надавливая, но не удушая. Руки невольно потянулись к шее, содрать петлю, но только беспомощно скребли по коже.

– Болит?

– Н-нет.

– А вот так что чувствуешь?

Я похолодела и застыла в ужасе. А это что? Словно червь вполз в мой затылок и начал перемещаться внутри головы, плавно переползая от одного виска к другому, к глазам, к темени…

– Пожалуйста… Пожалуйста, хватит! – простонала я, хватаясь за голову.

К моему изумлению, всё прекратилось.

– То есть всё до такой степени запущено? – задумчиво протянул некромант. – Ладно. Так боль при воздействии есть или нет?

– Боли нет, – поспешила ответить я, готовая говорить с ним о чём угодно, лишь бы он оставил меня в покое.

– Ясно. Что ж, не так уж и плохо! Физически болезнь почти ушла, – шаркающий шаг начал удаляться. Послышался звук льющейся воды. – Но неприятный подарочек оставила. Буду честен, не по моей части. И как излечить бесплодие после порфириновой гемофилии мне неизвестно.

– Бес… бесплодие? – я ошарашено подняла взгляд, и тут же пожалела об этом: ороговевшие глаза на буром сухом лице смотрели сквозь меня и не выражали ничего. Мертвец молча приблизился и протянул мне глиняную чашку.

– Пей, – повелел он. – Надо поставить тебя на ноги.

Оглушённая внезапным откровением, я покорно взяла чашу и выпила до дна. Опять она. Вода с привкусом плесени.

– Что это? – решилась спросить.

– То, что в будущем спасёт многие тысячи жизней, я надеюсь, – ответил старый некромант, враг Империи и всего живого. – Или что ты рассчитывала услышать? Что я зачем-то надумал тебя отравить после того сколько времени убил на твоё спасение?

Я молча опустила голову не найдя слов, но на сей раз к трепету вдруг примешался стыд. Над головой послышалось презрительное:

– Буду очень признателен, если ты перестанешь так явно корчить из себя замученную злющими колдунами пленницу. Баи вытащил тебя из реки, а я вытащил тебя с того света. Ты жива, почти здорова, в тепле и даже сыта. Из всех этих фактов уже стоило бы сделать определенные логические выводы, так ведь, госпожа-следователь?

Он буквально вырвал опустевшую чашку из моих рук.

– Рассказывай давай, чего умеешь делать.

Вопрос ударил по больному. Что я умею? И какой здесь толк от моих знаний и навыков?

– Обучена грамоте. Шить умею немного, – выдавила, всё ещё не решаясь подняться на ноги.

– Видал я, как ты умеешь, – проскрипел некромант. – Но так уж и быть, сойдёт. Про целительство не спрашиваю. А что с фармацевтикой? Травничество? Аптекарское дело?

Я покачала головой.

– Не занималась.

– А ремесло какое? В земледелии понимаешь что-нибудь?

– Нет. Простите.

Презрение, наполняющее зал, можно было ощутить кожей, никуда не глядя. Им пропитано было каждое слово старого колдуна:

– Боги, куда скатилась Империя и почему она стоит до сих пор? “Госпожа-следователь”. Красивая и пустая. И какой идиот додумался тащить любовницу в такую даль? Так уж сильно хотелось развлекаться дорогой?

Я закусила губу, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слёзы.

– Нет.

– Ой, вот только не трать силы на оправдание того, кому на тебя плевать, – оборвал колдун. – Если бы твоего покровителя действительно волновала твоя жизнь, он оставил бы тебя в Столице. Спасать он тебя не явится, и уж тем более ничем не станет ради тебя жертвовать. Советую принять это сейчас, потому что потом будет намного больнее.

– Нет у меня никакого покровителя, – чуть громче ответила я, сжав зубы и всё-таки поднимаясь. Обида на несправедливость пересилила страх. – Я посредственный следователь, пусть. Но я стала им сама. И назначения добилась сама. Да, я не знала на что иду. Но это была моя ошибка. Моя, и ничья больше.

И замолчала, опустив плечи. А спустя миг по залу эхом разнёсся каркающий хриплый смешок:

– Кхе! Женщина, берущая за себя ответственность – это уже из ряда вон! Ладно, ладно! Грамотная, говоришь? А ну-ка, иди сюда!

Посох вновь застучал, медленно удаляясь. Пришлось приоткрыть глаза. чтобы последовать за этим существом и ни с чем не столкнуться, но смотреть я всё равно старалась на пятки его домошитных сапог. Приметная обувка необычного кроя крепилась к тощей ноге множеством ремешков и подвязывались сверху к кожаным штанам, видно, скрывающим под собою иссохшие плоть и кости.

Это не ученик ли расстарался ради учителя? Странный он человек. Совсем не тот, кого я ожидала здесь встретить.

И всё-таки, когда он вернётся?..

– Садись.

Колдун указал на скамью у очередного стола, на котором лежала стопка нереальной белоснежно-белой бумаги, перо, керамическая плошка-чернильница и небольшой, грубой работы постамент, на котором покоился увесистый кусок мутного полупрозрачного камня с голубыми и лиловыми слоями. Иссохшие пальцы прикоснулись к поверхности, и матовое нутро вдруг стало наполняться холодным сиянием, достаточно ярким, чтобы писать, но при этом удивительным образом не бьющим в глаза.

Не видя поводов спорить, я повиновалась.

– Начнём с простого! – повелел некромант. – Записывай: второе апреля, семьсот сорок восьмого года по имперскому летоисчислению. С новой строки: пенициллиум, влияние вытяжки на течение болезни в живом человеческом теле. Снова с новой строки: наблюдаемая, двоеточие, Изабель, женщина, возраст…

Он сделал паузу, позволяя мне угнаться за ним и ответить:

– Двадцать один год.

– Двадцать один год, уроженка Хартленда…

– Адалонии, – поправила я машинально.

– Адалонии, – покладисто согласился старик, начиная расхаживать взад-вперёд и продолжая медленно диктовать: – С новой строки: анамнез, двоеточие, порфириновая гемофилия, простудная лихорадка, переохлаждение. Отступ, абзац с новой строки: заражение порфириновой гемофилией, в скобках: далее пэ гэ, произошло 30 марта, утром, через нанесение лёгкого ранения безымянным низшим упырём. Перед этим девица пребывала в ледяной воде и некоторое время находилась в мокрой одежде на открытом воздухе, что, без сомнения, ослабило организм, сделало более уязвимым к инфекциям и повлекло за собой осложнения в виде простуды. Всё верно? – вдруг резко спросил он, остановившись.

Я спохватилась, уже выведя на бумаге хвостик от буквы “В”.

– Д-да. Верно.

– Хорошо. А теперь соберись, и в подробностях опиши мне симптомы с того момента, как те недалёкие идиоты уволокли тебя к своему хозяину, и до встречи с моим дрожайшим учеником. Всё, что помнишь: как и когда появилась лихорадка, сопутствующие ощущения, додумался ли этот кровососущий недоумок дать тебе каких-либо лекарств или хотя бы еды, позволить поспать…

Лекарств? Еды? Поспать? Кровососущий ублюдок, перепахавший мною всю свою постель, оставивший на моей спине синяки от каждого дюйма стен его обиталища, поставивший меня на колени перед собой, и заставивший, больно ухватив за волосы…

Капля чернил сорвалась с пера, образовав на бумажном листе небольшую кляксу. Две прозрачные, одна за другой, упали за ней следом. Я едва успела отложить перо чтобы не запортить ещё чего нибудь, и закрыла лицо руками, тщетно пытаясь совладать с помимо воли рвущимися из груди рыданиями.

– Подробности общения с Эженом можно опустить, – раздражённо произнёс старик. – Меня интересует исключительно течение болезни.

– Минуту… прошу… ми… минуту… – попросила я жалобно, с трудом проталкивая слова сквозь рыдания.

Нет. Я не человек больше. Я – жалкий огрызок человека, который не может не сопротивляться, не постоять за себя. Только умолять врага о милости и довольствоватся его презрением. Снова.

– И что, этой минутки хватит, чтоб ты перестала себя жалеть? – вопросили в ответ.

Жалеть себя… Нет. Это не жалость даже. И не ужас. Я не знаю названия этому чувству. Оно всеобъемлюще и смертоносно. И стоит едва взглянуть ему в лицо, как оно заполняет всё твоё существо чем-то невыносимым, надрывным, разрывающим изнутри. И оно теперь навечно. Навечно! И спасти от него сможет только небытие. Не быть. Провалиться туда, где нет памяти. Нет мыслей. Нет чувств. Где огонь пожрёт моё осквернённое тело.

Меня больше нет. Изабели больше нет. Даже бог оставил её теперь. А от этой поломанной оболочки надо избавиться…

– Да, это произошло, – безжалостно продолжил колдун. – И что? Будешь носиться с этим всю жизнь, как дурень с писаной торбой? Превратишься в трагически поломанную куклу, Эжену на радость? – костлявые руки опёрлись на стол рядом со мной, а мертвец склонился ближе к моему уху, вызывая приступ отвращения. – А быть может стоит иначе? Например, взять да и не сломаться. Ну так, для разнообразия, а?

Я зажмурилась. Сделала вдох, нащупала брошенное перо. И заставила себя заговорить:

– Когда пришла в себя, были слабость, сильный жар, болело горло. Эжен распорядился сварить бульона и принести воды. За всё время моего пребывания там, кормили меня один раз. Спала урывками, когда… когда давали возможность. В основном сон начинался с потери сознания…

***

Кажется, я рассказала некроманту всё: про плен, про Эженову кровь, дурманящую и сладкую на вкус, про ритуал кормления, про то, как мне удалось бежать. Говорила то, что требовали и записывала, что велено, отстраненно наблюдая за собой со стороны, словно за спектаклем, который опостылел ещё в самом начале, и не вызывал в душе ровным счётом ничего, кроме желания встать и уйти.

Но и уходить было некуда.

После моей исповеди записи добрались до моего прибытия сюда, и к показателям добавилась вытяжка из пенициллума. Того самого снадобья, которое меня заставили пить. Теперь говорить приходилось меньше, старик просто диктовал, фиксируя свои мысли при помощи моей руки, сыпал малознакомыми терминами, так что я едва улавливала суть.

А когда болезнь моя оказалась тщательно расписана на нескольких листах со всеми выводами, пометками и комментариями, мертвец снова подошёл ближе и низко склонился над письменным столом, вынуждая меня вновь зажмуриться и отстраниться.

– Хороший почерк, – признал он. – И скорость сойдёт. Переписывала рукописи когда-нибудь?

Я кивнула.

– Приходилось. Правда немного…

– Чудно, – удовлетворился колдун, отстраняясь и вновь принимаясь прохаживаться взад-вперёд. – Вот этим и будешь заниматься пока я решаю, что с тобой делать.

– Рукописями? – удивилась я, немного осмелев.

– Да, – скрипучий голос “тёмного властелина” всё так же резал слух. – Приведешь мои записи в порядок. Хотя помощь по хозяйству тоже понадобится, так что готовься испачкать руки. Условия такие: ты – делаешь что велено, помогаешь и не создаёшь проблем, а я дозволяю тебе оставаться свободной и оберегаю по мере возможности. И, если будешь вести себя хорошо, то после падения форта отошлю в место, которое сочту безопасным. Переждёшь бурю и пойдёшь своей дорогой. Устраивает тебя такой договор?

Разум отказывался верить в услышанное.

– А… где подвох? – спросила я растерянно.

– А его нет, – ответил некромант. – Простите, госпожа-следователь, если разочаровал. Не нужна мне ни твоя смерть, ни твои страдания, ни всё это вообще. Зато сохранить бесценные знания – да. И ты можешь…

Пол вдруг содрогнулся под ногами, моментально воскрешая воспоминания о приснопамятной ночи атаки на форт. Чернила в плошке пошли рябью. Камень, из которого были высечены своды, завибрировал низким пугающим гулом. Я подскочила, ощущая резко нарастающую тревогу.

– Да какого же дьявола, Бездна тебя раздери? – крик старика эхом разнёсся по залу.

В воздухе что-то схлопнулось, заставив меня вжать голову в плечи. Мороз кучей мелких иголочек прошил и без того озябшее тело, уши заложило, на несколько секунд исчезли все звуки.

А потом, так же резко как обрушился холод, воздух наполнился жаром.

– …с вашей помощью или без неё, – различила я, как только способность слышать вернулась.

Открыла глаза, и различила стремительным шагом приближающуюся к столу человеческую фигуру, на ходу стягивающую с себя верхнюю куртку. Вокруг нее опасно кружили уже заметные искры.

– Успокойся, во первых, – шипя от плохо сдерживаемой злости отвечал ему старый некромант. – Сколько раз я просил не вламываться сюда в гневе? Тут рукописи, им нет цены, повреди хоть листочек, и я заставлю тебя переписывать всё это до конца твоих дней! А когда умрёшь – верну к жизни твой труп, и продолжишь переписывать вечно!

Согретая живым человеческим телом куртка с меховой оторочкой опустилась мне на плечи. Слишком живые для этого места глаза цвета пасмурного неба обеспокоенно вгляделись в моё лицо, безмолвно спрашивая “как вы?”. И я кивнула в ответ, сама не уверенная в том, что имею в виду.

– Во вторых: я предупреждал тебя о последствиях, – тирада продолжилась. Видно было: старик только начал. – Говорил, чем это закончится. Любой заговор – та же война. И, как на любой войне, здесь могут убить: слишком высоки ставки. Ты выслушал меня и сказал, что вы оба знали на что шли, подельница твоя тоже была согласна на риски.

Господин Финч скрипнул зубами и развернулся к наставнику, стоя ровно между мною и мертвецом.

– Согласие рискнуть не равно согласию бросить умирать, – отрезал он.

– В третьих: ты окажешь храмовникам большую услугу, явившись к ним в руки, – игнорируя слова ученика, продолжил учитель. – Если тебя это утешит, то скорее всего они приберегут эту казнь на потом. Устроят из неё представление, да такое, чтоб ты не смог на него не явиться. И тогда, поверь мне, лёгкой смертью ты не отделаешься.

– А чего будет стоит жизнь, цена которой – бездействие?

Воздух вокруг меня раскалился ещё сильнее, по телу вновь волнами прошла дрожь. Жар. Холод. Жар. Холод. Бог мой! Новый кошмар наяву! Колдуны спорят друг с другом, но их обоюдный гнев как будто пронзает насквозь меня! Почему, почему?!..

– И в четвёртых: ранение твоё.

– Чушь. Не болит даже.

– А вчера начинало гноиться. Нужно осмотреть, перевязать, понаблюдать несколько дней. Ты не хуже меня знаешь, чем это может обернуться.

– Не успеет, если выступить сейчас.

– Ты остаёшся здесь. Это не обсуждается. И будешь ждать. Ждать, ты слышал меня?

– Ждать чего? Когда будет поздно?

Гул недр вернулся и стал нарастать, всё выше и выше, до звона в ушах. Снова жар, горячий дух опалил лицо словно я стояла подле кузнечного горна. Вдохнула, и воздух опалил гортань. Я закашлялась. Попыталась встать со скамьи, отстраниться, спастись. Затем снова мощный хлопок, мгновенье удушья, смертельный холод, снова мир вокруг замолчал, оставляя только звон в оглушённых ушах.

Падение. Рывок. Я ждала боли от удара о камни, но её не случилось. Чьи-то руки подхватили и удержали в последний момент. Опять. Снова. Ещё ничего не слыша и не понимая толком, я уцепилась за человека рядом, возвращая себе равновесие, да так и позабыла отпустить.

Тот вздрогнул вдруг, и всё стихло. Замерло. Я тяжело дышала, боясь пошевелиться или открыть глаза. Ладонь волшебника бережно удерживала меня за спину. Так бережно, словно я была чем-то ценным и хрупким в слишком сильных и грубых руках, опасающихся навредить. И было в этом жесте что-то настолько пронзительное и честное, что глупое сердце вдруг болезненно сжалось.

– …до ужаса восприимчивая, – прорезалось с вернувшейся способностью слышать. – Задатки хорошие. Только толку? Защиты вообще никакой! Так что следи за собой, наконец! Так и убить можно, просто одним своим присутствием.

Я нерешительно подняла взгляд. Баи словно не слушал наставника. Смотрел на меня. Смотрел так, будто раскаивался в чём-то и молча просил прощения. Будто бы это важно, будто я какое-то значение имею. Будто я всё ещё человек, с которым нужно считаться.

И это вдруг от чего-то придало мне сил.

Кивнуть. Успокоить. Дать знать, что всё хорошо. И увидеть его на лице искреннее облегчение, такое настоящее, неподдельное, что и мне вдруг полегчало тоже.

Слова оказались не нужны.

– Ты никуда не пойдёшь, – в воцарившейся тишине скрипучий голос старика звучал спокойно и властно, словно он одержал верх в этом споре и остался победителем. – А сейчас вернёшся, и поможешь Исаю с подопечными разместиться. Объясни им, как здесь всё устроено, где им можно и где не стоит ходить, что можно и что нельзя брать, соблюдай дистанцию. Девку и тех, кого сбросили последними, отсели в карантин: может статься, лепру удастся предотвратить. А я, так уж и быть, попробую выяснить, чем там всё обернулось. Но, вне зависимости от исхода, ты не станешь действовать без моего прямого приказа. Твоя клятва всё ещё в силе. Не вынуждай меня идти на крайние меры. Не люблю, когда мне не оставляют выбора.

Я ощутила как лежащие на моей спине пальцы чуть сжались от напряжения. Тем не менее, мужчина рядом со мной терпеливо принял удар.

– Благодарю, Учитель, – процедил он сухо. Отпустил меня, и, не оборачиваясь, направился к выходу, ненадолго задержавшись под аркой, ведущей в коридор:

– К слову сказать, у вас тут довольно холодно. Вам всё равно, а тем, кто ещё жив – нет. Не забывайте об этом.

И скрылся за поворотом. Чересчур поспешно, как мне показалось. А его куртка с меховым подбоем так и осталась на мне.

– Так не пойдёт, – мрачно произнёс колдун, вновь принимаясь расхаживать взад-вперёд. – Чему тебя вообще учили эти недалёкие охламоны в рясах? Что Император защитит? Две сотни лет прошло, а он всё тот же: предпочитает покорных рабов, беспомощных без его милости как слепые котята. Когда-нибудь наступит день, и это выйдет ему боком! А я говорил ему тогда, я говорил…

Он вдруг резко замолчал и остановился.

– Ты не знаешь, – прозвучало вдруг. – Верно! Конечно же, ты не знаешь! Действительно, кто бы рассказал младшему следователю правду?..

Судорожный вздох.

– Правду о чём?! Чувствовать себя бессловесной куклой было уже тошно, и я решилась поднять взгляд, требуя ответа. Терять мне было, пожалуй, уже нечего.

– Правду о твоём самозванном боге, – колдун неспешно начал подходить ко мне всё ближе, будто испытывая мою решимость. – Если ты готова её узнать, разумеется.

Глава 16

“Ложь!” – была первая мысль. Он колдун, он враг, ему не может быть веры! Он ненавидит отвергшую его Империю, его взгляд искажён злобой, он судит со своей стороны!

Но слишком много противоречий звучало вокруг, слишком многое шло не так, слишком многое отказывалось быть таким, каким должно было.

– А ты не готова, – прозорливо констатировал старик. – И моё свидетельство либо разрушат твой мир, либо, что скорее, ты мне не поверишь.

Я сделала вдох поглубже, как перед прыжком в воду, возможно, последний в том мире, который знала.

– Расскажите.

Некромант немного оживился.

– Вот как? Уверенна?

Кивок.

– Тогда всё просто: твой Император никакой не бог, и обманывает всех вас, а его могущество держится на вере и крови. И пока одних он заставляет падать перед ним ниц и возносить хвалу, его верные псы убивают других в его тайных святилищах, продлевая его жизнь и подпитывая силу.

Этот удар я приняла молча, не перебивая. Пусть говорит. Слов “лжебоге” я ожидала от этого существа, но вот про жертвы… это, пожалуй, слишком.

– А строки из “Книги Восхождения”, где так воспевают подвиг отречения Императора от человеческой сути, на деле означают утрату всего человеческого им. В нём давно уже нет ни сочувствия, ни любви, ни банальной совести, он не способен различить благо и зло, ему просто нечем делать это. Ради власти он отрёкся от самого себя, и стал теперь заложником своего бытия: не может ни умереть, ни остановиться, ни что-либо изменить.

Вот она: самая настоящая ересь. Ни один живой человек в пределах Империи не дерзнул бы и помыслить такое, а тем паче – высказывать вслух.

Я стиснула зубы. Спокойно, Изабель. Следователь должен быть беспристрастным, и выслушать все точки зрения, помнишь. Потому как истина, как правило, где-то посередине.

– Откуда вы знаете это? – это был не столько вопрос, сколько попытка дать понять: я внимаю, не затыкая уши от страха.

– Я видел всё своими глазами, девочка, – безжалостно ответил старик. – И при жизни, и за эти две сотни лет, которые влачу своё существование рядом с этой чёртовой бойней, возведённой во имя одного: чтобы все, кто находится там, умирали в муках, а твой самозваный Бог продолжал править миром, безраздельно и вечно. Не веришь мне – спроси Баирона, сына Оуэна, кровь которого обагрила тайный алтарь в катакомбах под фортом. К счастью, этот тщеславный петух, комендант, не знал с кем имеет дело, и сам того не желая пробудил могущественные силы, себе на погибель. Или во спасение, как знать?..

Я вдруг поняла о каком алтаре идёт речь. Мы были там с Роландом. Копоть, трещены, расколотый камень. Молодой ясень и силуэт человека, не позволяющий прикасаться к побегу. И следы в пыли на полу, с набивками столичной мануфактуры.

Вслед за этим в памяти всплыла месса. Слепой и трясущися отец Август, читающий литании, и так похожее на кровь вино, изливающееся на алтарь.

Приказ вести пленников на стену.

Показательная казнь на следующее утро.

Сон. Мой собственный сон, который я видела этой ночью. “Истреблял одних колдунов в угоду другому, много худшему, нежели они. И всё, о чём говорили мне, всё, чему учили меня, было ложью.”

Роланд. Господин Рихтер. Подписанный договор.

“Добро пожаловать в Орден, господин Харди!”

Я медленно осела обратно на скамью. Ноги подкосились.

Ложь. Пожалуйста, пусть всё это и правда окажется ложью озлобленного на мир старика!..

– Чтоб ты понимала: мне тебя жаль, – прохрипел тот, хотя его натужная речь, как всегда, звучала скорее бранью, нежели словами сочувствия. – Ты – всего лишь одна маленькая шестерёнка в чудовищной машине Храма. Верила, небось, в то, что делала, ни о чём не догадываясь, пока не выпала со своего места. Радуйся! У тебя появился шанс начать представлять из себя нечто самостоятельное.

Я не ответила. Кивнула только в знак того, что услышала. Попыталась отстраниться в своей голове от услышанного, разделить свои эмоции и его слова, и взглянуть на последние отстранённо, как учил в своё время наставник.

Лжёт ли он? И есть ли смысл ему лгать?

Слишком уж во многое хорошо укладывалась мысль о жертвоприношении: приказы отцов-патриархов, загадочное святилище, неосведомлённость Роланда о нём… Надо было не позволить ему уходить, умолять, шантажировать, что угодно! Я ведь чувствовала беду, чувствовала! Ведь если правдой окажется хотя бы часть всего этого…

Ты знаешь. Ты всегда знала. Просто закрывала глаза, верила, сама находила тысячу оправданий. Слепо следовала за теми, кто диктовал тебе мысли и убеждения. Ты переняла их не спрашивая. Сама.

Пора взрослеть, Изабель. Пора, наконец, взрослеть…

***

Оценив, видимо, в какое я впала оцепенение, некромант вручил мне вместо обещанных рукописей стираный кусочек холстины и отрядил мыть посуду. Я переместилась к другому столу, на который его безмолвные слуги водрузили глубокую глиняную чашу с тёплой водой. Теперь задачей моей было отмыть многочисленные плошки грубой керамики, в изобилии водившиеся в этой мрачной лаборатории, а старик по такому случаю отвлекся на другие дела.

Я закатала рукава и взялась за дело без пререканий. В зале по прежнему было довольно промозгло: светящаяся стелла не давала никакого тепла, но оставленная мне куртка согревала снаружи и изнутри, а тёплая вода хотя бы на время позволила согреть руки.

На душе я ощущала странную, звенящую пустоту, будто на остывающем пепелище. Словно что-то выгорело, не выдержав напряжения, и теперь мне попросту нечем стало чувствовать.

Предательство. Бегство. Насилие. Болезнь.

Бог мой оставил меня, а враги жалели и пытались помочь.

…бесплодие.

Да, я не думала о детях. Чуралась участи обычной жены и матери, хранительницы домашнего очага. Но не исключала, что быть может, когда-нибудь, однажды…

…однажды светло-русый мальчишка с зелёными глазами звал бы меня “мамой”, а отец же держал на руках крошечный свёрток-девочку с пуговкой-носиком…

Глупость. Какая же глупость!..

Но теперь этому не бывать, даже в мечтах. Из меня словно забрали некую часть, не дав ни выбора, ни возможности ею распорядиться. Просто из прихоти, лишив целого куска жизни, самой возможности её, такой, какой она могла бы сложиться.

А теперь – никогда.

Я постаралась сосредоточиться на своей работе. Очень хотелось плакать. Тихонько, украдкой от некроманта, чтоб вновь не выслушивать жестокие и справедливые нотации старика о жалости к себе. От слёз должно было стать легче, но вместо этого я лишь тупо смотрела сквозь очередную чашку с бурым неровным бортом. Вода почти остыла, а от кусочка грубой мешковины, которым приходилось оттирать приставучую грязь, очень скоро наметились мозоли.

Оголодавший и замерзающий огрызок самой себя, оказавшийся непонятно где. Жалкий и незначительный, даже гордого статуса пленницы не удостоившейся. Здешний хозяин просто милостиво определил меня в служанки. Оставалось лишь научиться смиренно радоваться и благодарить его.

Впрочем, было за что. Господин Рихтер на его месте попросту казнил бы меня, прежде допросив с пристрастием, в этом у меня не было сомнений. Вот и вся плата за верность и служение.

Но это и правильно. Я и сама бы распорядилась себя казнить на месте соратников, если б попалась к ним в руки…

“Погоди! – взывало что-то внутри. – Ты не слишком ли быстро поверила в это? Беспристрастность в поиске истины, помнишь? Отец Вильям учил! Ты не всё ещё знаешь, не всех ещё выслушала, где твоя рассудительность?”

Но на деле же я ощущала безразличие ко всему.

“А откровение? Как же то откровение?”

А было ли оно на самом деле?

Может это был сон? Или бред? Или я упустила момент: враги ведь и правда были переданы мне в руки, а я, вместо того, чтоб думать головой, позволила заманить себя в ловушку. Богу не нужны такие последователи, и он отвернулся, оставив меня одну. И поделом: я ведь так просто утратила веру.

И единственное, что теперь имело значение – это Роланд, оставшийся в форте. Он и его клятва, если всё это правда.

Во что она встанут ему?..

В зале тем временем нарастало оживление: мёртвые слуги навроде моего давешнего провожатого, тащили своему господину какую-то утварь, видно, от вновь прибывших, и это заняло внимание некроманта чуть более чем полностью. Зрелище, которое все эти существа являли собой, не стало приятнее, а я не могла, в свою очередь, похвастать, что испытываю любопытство. Скорее нет. Но продолжать ходить по этому месту зажмурившись от страха было уже попросту тяжело. Упрямый голос на задворках сознания требовал собрать остатки себя в хоть какое-то подобие человека, ухватиться за что-то, не смиряться со своей участью окончательно.

Но сил на борьбу у меня было примерно столько же, сколько смысла в ней. И все мои желания сузились сейчас до самых простых: оказаться подальше отсюда, в крошечной комнате с очагом, под тёплым меховым одеялом с чашкой остывшего мясного бульона в руках.

– Эй, девочка! – негромкое эхо отчётливо разнесло скрипучий голос по залу, так что не услышать его было невозможно. – А ну, поди-ка сюда!

Внутри всё оборвалось.

Гули – в точности такие же гули, что пытались разорвать меня в лесу третьего дня, сидели подле некроманта на корточках без движения, как уродливые статуи на парапете храма. Видно, именно они и притащили к ногам хозяина увесистый холщёвый мешок, аккурат в рост невысокого человека, весь покрытый тёмными влажными пятнами.

Ох, нет… Судорожно сжимая ветошь, я заставила себя подойти ближе, как раз в тот момент, когда одно из сгорбившихся чудовищ сорвало с горловины бечеву.

Сердце пропустило удар. Страшный мешок раскрылся, выдыхая наружу чёрную пыль. Запахло землёй и подполом. Нечто влажное, сморщенное и бурое, покрытое бледными спутанными щупальцами-отростками, вывалилось из мешка и замерло на полу, оставив меня в глубоком недоумении.

– Ты знаешь, что это такое? – требовательно вопросил здешний властелин.

– Картофель, – оцепенело ответила я. – Только очень старый. И уже пророс. А кое-где и подгнил…

– О. Вот как! – удивление старика, кажется, было искренним. – И что надо с ним делать?

От такого вопроса я растерялась ещё сильней.

– Варить?

– Варка как-то помогает его прорастанию? – совершенно серьёзно спросил колдун.

– Эм… Скорее нет. Скорее помогает пережёвыванию и перевариванию, – стушевалась я, запоздало понимая, что вопрос-то был задан всерьёз. Ведь колдун, если верить архивам, живёт тут отшельником уже две сотни лет, а картофель в Империю завезли не больно-то давно. – А ещё можно нарезать ломтями и поджарить на шкварочках. До золотистой корочки. С травами и чесноком.

Над мешком воцарилось короткое, выразительное молчание. А потом старика осенило:

– Э! Ты голодная что-ли?..

Я заторможенно кивнула. Сквозь марево утративших привычный облик ощущений всё-таки различалась неприятная, сосущая пустота в районе желудка.

– Впредь не молчи о таком, – распорядился старик. – И не выставляй меня сволочью большей, чем я есть. Я мёртв. Для меня давно нет ни холода, ни голода, ни усталости, и гадать что там очередной раз нужно вам, живым, мне некогда. Твоё состояние – твоя ответственность. А сейчас проваливай наверх! У тебя есть один час.

***

Назад той же дорогой, меня сопровождала парочка гулей. Они просто шли следом, не пытаясь нападать или прикасаться, но я всё равно невольно втягивала голову в плечи и прижимала руки к груди.

Ни в жилую часть, ни в кладовую, правда, мои конвоиры со мной не пошли: застыли на входе. Прохладное помещение рядом с каморкой тускло освещалось парой слуховых окошек, и пребывало в беспорядке. Корзины, простенькие деревянные ёмкости из досок, засолы, подвешенные к потолку шмотки копчённого мяса и рыбин. Я выбрала себе одну из последних, поменьше: чувство голода рьяно боролось внутри с подспудным желанием больше ничего и никогда не есть, не шевелиться и не чувствовать. Но голод все же оказался сильней.

После промозглой лаборатории, маленькая комната с давно потухшим очагом ощущалась ещё более уютной, чем раньше. В котелке меня дожидались заветная утренняя похлёбка, оставалось только отыскать кресало и вновь развести огонь.

Ни хозяина комнаты, ни его собаки не было ни здесь, ни снаружи, и я не могла понять, радует это меня, или наоборот, печалит? Чувства совсем перестали различаться. Остались только тупые, будто через пелену, голод и озноб. И всё-таки, где кресало? Комната выстыла за день, отчаянно хотелось хоть немного тепла.

Я наудачу обыскала нишу рядом с очагом, но там ничего, кроме сухих еловых веточек для растопки, так и не нашлось. Вдобавок, несмотря на откинутую шкуру, в комнате без огня царил полумрак: небо снова скрылось за серой пеленой облаков, и оттого непонятно было, день ещё или уже вечер. Я аккуратно прощупала соседнюю полку, стараясь ничего не уронить и не рассыпать, за ней третью, так же безрезультатно. Переместилась к стене рядом с выходом на галерею, уже просто наудачу. Здесь аккуратной стопкой были сложены куски грубой холстины. А под ними под пальцы наткнулось что-то гладкое и плоское.

Я вытащила находку на свет прежде, чем успела хоть что-то подумать об этике или морали.

Простая охристая бумага, какой пользовались в форте. Ровно на такой же метресса Нокс написала нехитрый рецепт правильного заваривания лаванды.

Вот и на этом листе мельчил тот же самый, уже знакомый мне почерк:

“Буду честна: я бесконечно зла, и злость моя преумножена сейчас тем, что я вынуждена писать вам слова благодарности за средство для обеззараживания ран. И просить раскрыть его рецепт: я в жизни такого не видела, чтоб воспаление сходило на нет без применения алхимии. Если вы и впрямь сожалеете о произошедшем, то это вполне может частично покрыть вашу вину перед лицом высших сил, если они, конечно, вообще существуют, и им есть до нас хоть малейшее дело.

Не сочтите мой интерес праздным, но как вашему наставнику удалось сохранить вашу жизнь? Со слов очевидцев, характер ранения почти не оставлял вам шансов. Что господин Мэрчем противопоставил подобному?...”

“...Боюсь, что нуждаюсь в опыте почтенного мэтра, – было выведено уже на другом листе. – Имел ли он в своей практике дело с гангреной? Мэтр Фрейзер если и знал что-либо на этот счёт, то записей не сохранилось. Вопрос стоит очень остро! И если невозможно остановить, то как предотвратить?..”

“...У многих пациентов улучшения наступают в течении суток, – радостно сообщал третий. – Ваш пинициллум действительно с лёгкостью справляется с частью острых недугов. Очень эффективно показало себя в большинстве случаев простудной лихорадки, против нескольких видов постыдных болезней, а так же я позволила себе эксперимент, использовав снадобье для обработки загноившихся ран. Результат превзошел все самые смелые мои ожидания: состояние больных в большинстве своём улучшается! Из побочных эффектов я отметила пока проблемы с пищеварением, наступающие после длительного приёма, а также редкие аллергические реакции. Перепись с наиболее любопытных историй болезни прилагаю. Подозреваю, что почтенному мэтру будут важны подробности, которые невозможно уместить в одном маленьком письме. Впрочем, для того чтобы выразить вам всю мою признательность, клочка бумаги тоже будет недостаточно…”

Нет. Ну нет! Это ведь она, верно? Чёртова ведьма, дело о разоблачении которой привело меня сюда. Её почерк. Её слова. Её бумага. И с какой же с лёгкостью она отрекалась от всего, глядя мне прямо в глаза!..

“...пробы на больных рудничным кашлем в течении месяца не дали никакого результата. Может ли эта болезнь иметь другую природу? Или невосприимчивого к снадобью, как выражается ваш наставник, возбудителя?..”

“...Ни в коем случае не вскрывайте сами: в колбе - образцы лёгкого, пораженного рудничным кашлем. Позволила себе сделать вскрытье перед кремацией. Если это как-то поможет придумать средство от этой заразы, я добуду и перешлю вам ещё…”

“...я понимаю ваше беспокойство, и заверяю вас, что соблюдаю всю известную мне технику безопасности. Перчатки и робу после вскрытия сжигаю, инструмент обрабатываю. Да и по чести: я вожусь со всеми видами хворей уже пятнадцать лет, и до сих пор не подхватила ни чахотку, ни проказу…”

Проклятье! Проклятье!..

Я перебирала письма, наскоро просматривая одно за другим.

Вот так всё оказалось просто. Чутьё не подвело меня: Карри Нокс, глава лазарета и ученица уличённого в связях с врагом Мервина Фрейзера, и впрямь пошла по его стопам. Я оказалась права в своих предчувствиях и подозрениях, и теперь у меня в руках были самые неопровержимые тому доказательства. И, положи я сейчас эти бесценные улики у ног господина Рихтера, мне открылась бы прямая дорога в Орден Длани.

Я приподняла стопку холстины и бережно вернула письма на место.

А с кем мы вообще сражаемся всё это время?

И главное: ради чего?..

***

Ни аппетита, не кресала так и не нашлось, так что я просто допила холодный бульон и сжевала кусочек форели, завернувшись в то самое одеяло из шкур, с которым успела сродниться. Оно вновь отогрело, и я почувствовала себя немного лучше, если слово “лучше” вообще приемлемо было произносить в моём нынешнем положении.

Не хотелось ничего, разве что закрыть глаза хоть ненадолго исчезнуть из мира. Слишком необъятной казалась разлившаяся внутри пустота.

Но снаружи послышались вдруг шумное дыхание и клацанье когтей о каменный пол.

Рэни?

Раздался басистый раскатистый лай. Огромная чёрная туша появилась в проходе и бросилась ко мне, отчаянно скуля на ходу. Увернуться я не успела: собака одним ловким толчком повалила меня на постель и несколько раз лизнула в лицо.

“Вернулся!” – успела подумать я, уже готовясь услышать как господин Финч пытается осадить свою верную спутницу.

Но окрика не последовало. Вместо этого собака резко отстранилась, отскочила к дверному проёму и замерла, повернувшись ко мне.

– Что такое, девочка? – спросила я, подобравшись.

Видя, что я не двигаюсь с места, псина вновь подбежала, вскочив с лапами на постель, и сунула мохнатую голову под руку, принуждая встать на ноги.

– Эй! – это странное поведение начинало тревожить, волей-неволей заставляя выплыть из чёрной ямы апатии, в которой я почти утонула. – Да что с тобой?

Рэни исступленно заскулила, будто сетуя на мою глупость, и ухватилась зубами за край куртки, настойчиво потянув меня в сторону выхода на галерею.

Ещё ничего не понимая толком, но уже начиная тревожиться, я выскочила за собакой наружу. Баи действительно не было там, зато всё ещё сидящая на парапете ворона вдруг встрепенулась и зыркнула на меня своим пугающим глазом.

Рассматривать её времени не было: мохнатая провожатая в несколько скачков преодолела галерею и теперь ждала в том месте, где галерея обрывалась и мощёный пол плавно переходил в вырубленную прямо в скале дорожку. Впереди она разветвлялась: левая оставалась довольно широкой и почти прямой, опоясывая собой склон, а узкая правая почти сразу довольно круто спускалась вниз, время от времени превращаясь в довольно крутую лестницу без перил.

Рэни уверенно свернула направо. А я замешкалась: куда она ведёт меня? И насколько далеко? А не стоило бы для начала сообщить об этом здешнему хозяину? Он ведь дал мне всего час, и время почти истекло. Последнее чего мне хотелось – это испытывать его терпение на прочность.

Над ухом хлопнули крылья и цепкие птичьи когти сомкнулись на моём плече.

“Если ты решила искать смерти, то я знаю способы проще и быстрей,” – насмешливо произнёс голос прямо в моей голове.

– Там что-то случилось! – я рефлекторно вжала голову в плечи, но стряхивать пугающую птицу не дерзнула. – Рэни встревожена. А господина Финча нет.

Собака как раз перескочила через несколько ступенек и остановилась, дожидаясь меня.

За спиной послышался шорох камней, и два гуля-провожатых вновь оказались рядом.

“Ну, значит, пойдём! – услышала я изнутри. – А заодно глянем, чего стоишь ты!”

***

Где-то сверху, под плотной пеленой облаков, догорал день. Здесь же, внизу, мрак просто сгущался. Серое небо медленно становилось всё темней и темней, обещая вскоре погрузить мир в абсолютную, непроницаемую черноту. В воздухе ощущался мороз, пахло снегом. Ледяной ветер пробирался под одежду, заставлял дрожать, и даже куртка с меховым подбоем не могла от него защитить.

Идти после такого крутого спуска было тяжело, а ещё и волей-неволей приходилось поторапливаться: Рэни теряла терпение, то убегая вперёд, то возвращаясь на тропу и призывно гавкая.

О Владыка, куда мы идём? Я не нежить, не горный козёл, я живая! Всё ещё живая, и уже смертельно уставшая! А тропа стекала всё ниже и ниже, в некоторых местах становясь всё уже и отвеснее. Да тут днём сорваться и свернуть себе шею было делом пугающе простым, сейчас же глаз то и дело обманывался поросшей по краю обрыва травой. Стоило немного неверно поставить ногу, и до слуха тут же долетал пугающий шорох осыпающегося гравия. А как возвращаться назад, если уже совсем скоро наступит тьма? О чём я думала срываясь за собакой вслед?..

Но мы продолжали спускаться в лес, к подножью горы. Всё ниже и ниже по склону, всё дальше и дальше от хоть каких-то стен или укрытия. Верхушки исполинских сосен сомкнулись над головой, прежде времени сгущая сумерки. Очень скоро убежавшая вперёд Рэни стала теряться из виду.

Не вполне отдавая себе отчёт в том, что делаю, я по старой привычке прошептала молитву-прошение Императору даровать мне в этом мраке хоть искорку света. А потом ещё раз, и ещё.

И ничего, кроме чувства покинутости и пустоты.

“Можешь не надрываться, он тебе не поможет, – чётко послышалось в голове. – В Пустошах есть место только для одного древнего мерзкого чародея. А это я, и соперников не потерплю.”

Я опустила руки, не понимая что делать. Осознание собственной покинутости саднило в груди. Что бы там не говорил некромант, какой бы не была правда об Императоре, он ведь хранил меня всё это время! Отвечал на молитвы, даруя чудеса и оберегая от зла. Он делал это! Я чувствовала его присутствие и отклик!

А теперь он больше не слышит. Не смотрит в мою сторону, не желает отвечать. Он – всемогущ, Он возвысился над всеми людьми и преданными забвению богами, так или иначе. Что Ему этот колдун? Это я. Я, и та скверна, которую теперь не отмыть. Только сжечь разве что.

Мой Бог отвернулся от меня.

“Отвернулся? – развеселились внутри. – О, нет! Бог никогда не отворачивается от человека. Человек от бога - да. Запросто! Бог от человека - никогда! При условии, что это настоящий Бог, конечно же."

“Но я не вижу тропы! Я уже почти не вижу тропы!” – взмолилась я, в очередной раз подскальзываясь на влажном мху. Ворона не шелохнулась, всё так же намертво вцепившись в моё плечо.

“Тогда остановись,” – повелел голос. И я остановилась, едва не потеряв равновесие.

“А теперь успокой дыхание. Дыши медленно, как можно медленней, девочка. Через “не могу”, глубоко и длинно, хотя бы на пять счетов вдох, на пять - задержка, на пять - выдох. Не спеши. Не пытайся обмануть непонятно кого. Первый тебе урок: мир принадлежит тому, кто его видит. А для этого достаточно всего двух вещей: захотеть видеть и успокоить ум. А успокоить ум, в свою очередь, проще всего успокоив дыхание. Медленно. Вдыхая – берёшь у мира одно, выдыхая – возвращаешь уже другое. Прошедшее через твоё тело. Изменённое. И поверь, вокруг тебя есть существа, что нуждаются в твоём дыхании так же, как ты - в свежем воздухе.”

Я попыталась сделать как повелел колдун. Что мне ещё оставалось? Задача эта оказалась не из простых: сердце билось как безумное, во рту пересохло из-за тяжёлой одышки, вдох получался на два такта максимум, а выдох почти без задержки, всего на один-полтора. Вдобавок ко всему впереди послышался призывный лай. Собака обнаружила, что я остановилась, и звала поторапливаться.

“Спешишь.”

“Простите. Никак не выходит. И я не понимаю, чем это может помочь.”

“Продолжай пока не получится, – прозвучало в ответ. – Не так, ещё медленнее. Проговаривай про себя, если не выходит иначе: “вдыхая – беру, выдыхая – отдаю”. Ну же! “Вдыхая – беру…”

“...выдыхая – отдаю,“ – я послушалась, и дело пошло чуть получше. Через силу. С нетерпением. Злостью. И сколько мне так стоять? Темень уже почти поглотила и меня, и всё вокруг, а я стою и дышу, хотя мне холодно, страшно и тошно. И никто не придёт сюда помочь, вывести под защиту стен, позаботиться обо мне…

…кроме одного человека. Где он? Где же он?...

“Медленнее вдох. Ещё медленнее. Ещё. А теперь руку на грудь, слева. Попытайся услышать собственный пульс. Найди его в себе и зажмурь глаза. Сильно, до цветных пятен.”

Я вновь повиновалась. Сделать это было нетрудно: от тревоги и страха сердце колотилось как бешенное.

“А теперь чувствуй то, что я говорю, девочка. На вдохе – берёшь у мира для себя. На выдохе – отдаёшь своё миру во вне. Ты - часть того места, на которым стоишь. Ощути землю под ногами: она твёрдая. Незыблемая. Она покоит в себе корни жизни. Так было задолго до нас, и так будет когда мы исчезнем.

От его слов волна дрожи пробежала по телу, так что я невольно встряхнулась.

“Корни. Представь. Твои, от ступней, – продолжил колдун, и всякая насмешка или недовольство исчезли из его повелительного голоса. Слова звучали завораживающе, как будто заклинали, и в этот миг всё сказанное им не подлежало сомнению: – Корни уходят под землю, глубоко, к её недрам. Они питают твоё тело так же, как питают деревья вокруг тебя. Как питают всё, что живёт, из чего состоит мир. А теперь слушай: там, в глубине, услышь стук, похожий на биение твоего сердца.

У меня вмиг перехватило дыхание.

Стук сердца из недр? Это же…

“...то, что питает весь мир. Великая Мать-Земля. Та, что породила и тебя, и меня. Та, что никогда не перестаёт. Та, что взывает к тебе. Взывает к всем нам, и терпит нашу людскую глупость бесконечно.”

Теперь дыхание замедлилось само собой, не от усердия, а от накатившего, сильного чувства, названия которому я пока не смогла дать.

“Я знаю её! Я слышала это…”

Да. Тогда, у ростка катакомбах, с Роландом, когда протянула руку. И в каждом прикосновении Баи жило это биение, такое желанное, несущее покой, тепло и спасение от боли. И теперь мне вдруг и впрямь начало чудиться, что я чувствую слабую, едва уловимую пульсацию вокруг. Или это мерещится?...

“Я знаю её!..” Но почему оно бъётся так быстро, как моё собственное? Я где-то ошиблась? Приняла желаемое за действительное?

“Нет, всё верно. Ты – часть. То, что происходит с тобой, отражается в Целом.”

“Ничтожная часть,” – с горечью подумала я.

“Если ты так решила, значит, так оно и станет, – в тон колдуна вернулось привычное уже недовольство. – Соберись! Чувствуй нутром, сохрани в своём теле само ощущение. Запомни его. И слушай: ты - часть целого. И точно так же, как ты чувствуешь свою руку или же ногу – части твоего тела – тебе подвластно почувствовать всё что угодно вокруг. Не важно, видишь ты, или нет: то же биение соединяет тебя со всем сущим. Та же сила. Открой глаза. Посмотри.”

Вовремя… веки уже всерьёз сводило от напряжения. Ничего, на первый взгляд не изменилось. Пугающая тьма сомкнулась вокруг, расцвеченная зеленоватыми и фиолетовыми пятнами-всполохами. Ни света, ни особого зрения. Только стойкое желание сдвинуться с места, сделать несколько шагов вперёд. Тропа вроде шла по прямой…

…Бог мой, тьма и пустота вокруг. И неведомые тени, притаившиеся за стволами. Смотрящие…

Нет. Не смотрящие. Движущиеся. Я вдруг с дрожью осознала, что и впрямь не одна в этом лесу. И вовсе не дикие звери страшны в нём теперь, а тени. Сгустки во тьме, чернее чем она сама, движущиеся куда-то вперёд. Враждебные. Злые. Мёртвые. Они текли меж стволов, и мне начало казаться, что я стала различать их бесформенные силуэты.

“Вот, видишь? Лучше бы нам поспешить.”

Поспешить?! Куда?! В ту сторону, куда движется всё это странное шествие? Да я шагу не смела больше ступить, даже если бы видела, куда идти! Ледяным смертным ужасом и злобой веяло от них: мёртвая птица на моём плече вмиг стала казаться едва ли не другом, понятным и простым, а неразличимые во тьме гули, что следовали по пятам – хоть какой-то защитой.

“Иди. Ему не стоит слишком долго говорить с ними. Живое к живому.”

Он о Баи говорит? Да что же с ним? И чем я вообще помогу, если что-то случилось?!...

“Иди!”

Выдох. Шаг. Второй. Третий. Я вообразила тропинку, сложив её образ из застывшего перед глазами лилового пятна.

“Вот. Молодец! Это правильно.”

Что “правильно”? Я скорее просто схожу с ума! Я иду по дорожке, которую только что сама придумала, в кромешной тьме, среди бесплотных теней, чувствуя их затаённую злобу. Опасаясь, что они заметят меня и выместят на мне то, что несут. Непременно выместят…

И только ворон на моём плече помогал теперь делать кажый новый шаг, подгоняя своей болтовнёй:

“Ты верно опасаешься их. Второй урок: если вдруг, ни с того ни с сего, тебе что-то навязчиво начинает “казаться”, то скорее всего – не кажется. Не трясись! Их сейчас интересуешь не ты. Но и привлекать к себе внимание я бы тоже на твоём месте не стал бы. У этих существ есть счета к твоему Господину. И в случае чего они, в слепой ярости своей, не станут разбираться, кто ты и как сюда попала. Так что слушай меня! Продолжай следить за дыханием. И ни в коем случае не сходи с тропы…”

Не схожу. Видела бы я ещё саму тропу, а не это слабое мерцание, то ли реальное, то ли плод моей воспаленной фантазии. Был ли у меня выбор? Хотелось замереть. Побежать назад. Но почему-то подумалось вдруг, что именно выйдя из общего потока, пойдя ему наперекор, я и обнаружу себя.

“Верно. Правильно!”

А значит, безопасней всего сейчас было продвигаться вперёд.

“Да. Это так. Молодец!”

О мой Господь…

Мерцание впереди уже не казалось, а откровенно сияло между стволов, так, что глаза стали вновь различать очертания. Но совершенно не так, как в отблесках костра, мистической стеллы или странного камня, какой был в зале-лаборатории. Свет не слепил. У него не было источника. Словно бы кора, иглы, мхи, камни источали его сами по себе, точь в точь как тот загадочный побег ясеня, проросший сквозь разбитый алтарь. Свет этот манил и звал. Казался чем-то желанным и добрым, а тени обтекали его стороной, как беспокойное теченье реки обтекает скалистый остров в её середине.

Ворон в нетерпении слетел с моего плеча, как только я приблизилась к заветной поляне, ограждённой от внешнего леса кольцом из высоких, прямоугольных камней. Место, напоминающее древние, полуразрушенные кромлехи данов, до сих пор встречавшиеся то тут, то там в Хартленде и соседних провинциях, где некогда жил этот забытый народ. Только этот был построен не ими, а теми, кто создал руины Троегорья когда-то, давным давно. Тот же ровный спил зеленоватой породы, та же удивительная сохранность. Даже каменный стол посредине сохранился, увитый прошлогодней растительностью, целый и кем-то расчищенный сверху. У его основания сиротливо лежала позабытая торба с вещами.

Рэни обеспокоенно металась между камней, вынюхивая след. Баи здесь не было.

“Ну конечно! Кто бы сомневался!” – Шумно хлопая крыльями, ворон вновь опустился на моё плечо.

Собака издала жалобный скулёж-ворчание и снова призывно скользнула у меня под рукой.

– Ты знаешь, где твой хозяин?

“Она ещё и знает, что делать ему там нечего.”

– Давай, Рэни! Ищи хозяина!

О Владыка, что же такое с ним?

Собака выскочила за пределы каменного кольца. Я поспешила за ней, в который раз ощущая происходящее нереальным, дурным сном. Правда на этот раз вовсе не в переносном смысле. Но, только перебравшись через пологую ложбину к подножью лесного всхолмья, я осознала, насколько близка была к истине:

Здесь, в некотором отдалении от кромлеха, тоже когда-то была постройка. Площадь. Остатки камней. Лестница из мрамора, ведущая наверх. Тени стекались на неё единым потоком, и вся суть их была устремленна сюда, к плоской вершине. К единственному живому человеку там. Не лежащему в беспамятстве, как я опасалась, и не источающему страх, потерянному и заблудшему, какой была я. Нет.

Он спокойно и расслабленно восседал на поваленной каменной плите, а вокруг него клубились, парили и стелились по земле неисчислимые тёмные фигуры, застывшие, все как одна, в раболепных земных поклонах.

Он видел их. И не было на его лице ни привычной чуткости, ни той самой немного неловкой улыбки, ни каких-либо иных чувств, что я в замечала за ним в эти дни, одна лишь холодная сосредоточенность. Ближайшая из теней, что склонилась перед ним, будто бы тихо шептала о чём-то, а он внимательно слушал её, смотря в упор и не перебивая, хотя при этом до меня не доносилось ни единого звука.

А за его спиной возвышалась призрачная женская фигура. Белый саван. Бесцветные, будто седые волосы. Белёсые, устремлённые в пустоту глаза, чуть приоткрытые губы. И тёмные подтёки на щеках, как если бы она плакала навзрыд много часов подряд чернилами вместо слёз. В руках она держала венец с семью серебряными звёздами в плетении тонких, золотой филиграни ветвей, словно на обряде венчания. Или коронации.

И была она не из числа живых.

Происходило нечто, не предназначенное для посторонних глаз. И я бежала бы прочь, если бы древний как мир инстинкт не велел мне сейчас замереть без движения и звука в отчаянной надежде остаться незамеченной.

Тень, что стояла у подножья, колыхнулась, опускаясь ниже. За ней следом волной склонились остальные, как будто бы множество людей опустилось на одно колено, принося присягу.

“Веди нас, – неслышимо и бесшумно, но чётко шептало где-то в груди на множество голосов, как если бы там вдруг обнаружилось скрытое ухо, способное улавливать призрачную речь. – Веди нас! Мы последуем за тобой. Ты – один из нас. Твоя кровь смешалась в грязи и пламени с нашей. Столетья бессмысленных смертей. Веди нас, и мы отомстим! Не существует меча, способного разрубить тень. Нет на свете доспеха, способного защитить от нашей смертельной хватки. Одно слово твоё, и на утро в проклятом форте не останется живых. Веди нас. Приказывай. Мы ждали слишком долго.”

“О мой Господь…” – воззвала я в пустоту. Никто не откликнулся. Только испуганная собака припала к земле на несколько шагов позади, а всё ещё сидевшая на моём плече ворона вдруг ослабила хватку и упала замертво.

Баи поднялся со своего каменного трона и встал в полный рост, словно король перед войском бесплотных теней. Призрак девушки с венцом в руках неизменно следовал за ним. По рядам теней прокатилась тревожная рябь.

“Хотите отмщения? – звоном отдалось в груди. – Принесите клятву.” Это был он. Он говорил с тенями на их немом языке, но звучал среди них словно гром среди шелеста листьев.

Чёрное марево всколыхнулось.

“Форт. Отдай нам форт! Мы сокрушим его. Выпьем до капли любую жизнь. Принесём тела к твоим ногам. Отпусти нас! Позволь воздать! Позволь обрести покой!”

Я не вскрикнула, пожалуй, только потому что ужас сковал меня по руками и ногам.

“Клянитесь, что повинуетесь всякому моему слову, и вверите ярость свою в руки мои. И я утолю ваш гнев, обратив его в острие меча.”

Знакомые черты застыли в незнакомом, жёстком и надменном выражении.

Ты ли это говоришь?

Ты ли это вобще?

Ты другой.

Мне казалось, что ты – другой…

Тени задрожали от его слов, будто в сомнениях. Ощущение шёпота, гомона, витавшее над площадкой, стихло. Замерло. Натянулось как струна, грозящая вот-вот лопнуть. И только один Баи оставался неподвижен, мрачно и с вызовом оглядывая стелющееся у его ног тёмное марево.

“Ну? Что скажете?”

“Пощади, – шелестело в ответ. – Отпусти!”

“Нет, – сказал человек, которого я отказывалась узнавать. От каждого его слова накатывала волна необъяснимой дрожи. – Вы поклянётесь. И будете следовать за мной до тех пор, пока мой замысел не будет исполнен. Или же будете скитаться здесь вечно, неупокоенные и неприкаянные. Выбирайте.”

“Отпусти!.. – прокатилось громче. – Пощади!”

“Дым или пламя? Забвение, или битва? – безжалостно требовал он. – Остаться бледными тенями, или стать карающим мечом? ”

“Пощади!!! ПОЩАДИ!!!” – сотрясался сам воздух.

“Я дарую вам больше, чем просто месть. А вечный покой будет наградой за нашу победу. Выбирайте!”

Он приподнял руку, и чёрное море теней колыхалось как в шторм. Сам же Баи стоял неподвижно, ожидая. В его взгляде читалось непривычное холодное презрение, будто его трусливые, лебезящие слуги были противны ему.

Баирон, сын Оуэна. Сын мага над магами.

В этот миг я, кажется, впервые поверила, что всё это по-настоящему.

“Мы клянёмся.” – словно шёпотом кто-то один произнёс эти беззвучные слова, но всё сонмище духов вдруг замерло и замолчало.

“Мы клянёмся тебе! – подхватило марево, и встревоженный хор их стал более походить на скандирование. – Мы клянёмся тебе! Мы выбираем битву. Мы выбираем пламя! Мы выбираем быть остриём клинка! Веди нас! Веди на форт! Ты – брат наш. Один из нас.”

Глава 17

Баи не дрогнул в лице, будто всё это было безразлично ему.

“Клянитесь: моя воля и моё слово для вас отныне – Альфа и Омега, первое и последнее. Повелю убить – вы убьёте. Повелю щадить – остановитесь. Ничего не повелю – будете бездействовать, пока я не отдам приказ. Это моё слово.”

“Мы клянёмся, – ответствовали голоса, слившиеся теперь в один. – Мы клянёмся! Воля твоя отныне – Альфа и Омега, первое и последнее. Мы клянёмся быть покорными тебе и вверяем наш гнев рукам твоим. Наше слово!”

Это не он, скажите мне, что это не он! Император! Боги! Демоны Бездны! Прошу вас, хоть кто-нибудь, пусть окажется что это обман, что я сплю или это мерещится мне!

Ты не можешь так говорить! Ты казался иным! Последней опорой в моём разрушенном до основания мире.

А теперь…

“Я слышу вас, – твёрдо произнёс Баи Финч. – Быть по сему. Я принимаю вашу клятву.”

Нет. Этого просто быть не может! Просто не может быть!..

И в этот миг призрачная девушка с невидящим взором вдруг подняла на меня мёртвые, белёсые глаза без фокуса, словно она напилась дурмана. Вместе с этим взглядом в грудь пришёлся незримый удар, так что весь воздух вышибло. Одна из теней вдруг возникла прямо передо мной. На мгновение мелькнули перед глазами пасмурный день, пеньковая петля на шее и пронзительный взгляд висельника.

“Кто ты? Почему стоишь в рядах моих палачей?”

Я глухо вскрикнула. Испуганно гавкнула собака за спиной, но было поздно: чёрная волна обрушилась на меня потоком.

Мнимый свет, делавший мир видимым, померк. Холод когтями вонзился в плечи, в бока, в руки, стал проникать под кожу, вглубь. Меня повалило с ног, опрокинуло на землю, так что я расшибла плечо о торчащий корень. Пыталась вдохнуть, и не могла. Махала руками, отбиваясь, но лишь бестолку разгоняла исполненную ненависти пустоту.

“Предательница! Лживая! Вероломная! Убить! Убить! Одна из нас! Одна из нас!”

Изморозь сковала позвоночник, расползаясь по рёбрам. Могила. Смертный холод. Руки, ослабев, безвольно упали на землю. Только отчаянный собачий лай сотрясал воздух теперь, словно последние капли моей воли к сопротивлению перешли к ней.

“Одна из нас!..”

– Прочь!

Один тихий приказ, и всё закончилось. Ледяная хватка, впившаяся в плоть, исчезла. Воздух вокруг опустел, голоса смолкли. Я сделала судорожный вдох, а за тем – рваный выдох. Потом ещё. В ушах стоял звон, сердце стучало бешено, страшно было пошевелиться.

Оглушающая тишина воцарилась вокруг. Тишина и непроглядная ночная тьма.

Тени исчезли.

Чьи-то руки бережно подняли меня с земли, как больного ребёнка. Тихое, досадное ругательство прозвучало над головой, близко, так что я чувствовала его дыхание, и такие обманчиво знакомые запахи костра да ветра. Встревоженный стук человеческого сердца отчётливо пульсировал под левым ухом, предательски выдавая его тревогу.

– Госпожа Морено, откуда вы здесь?.. – живой голос. Мягкий, с лёгким укором. Словно и не было только что жуткой клятвы. – Пытались уйти отсюда?..

Я мотнула головой. Движение, которое он не мог видеть, но должен был отчётливо ощутить у себя под ключицей.

– Искали меня?

Кивок.

– Что-то случилось? Или лорд Келвин послал?

Говорить оказалось трудно, почти как во время лихорадки.

– Собака… привела…

Его вздох был исполнен тяжести. Он остановился и перехватил меня поудобнее, так что мне самой пришлось закинуть руку ему на плечо. На спине по ткани рубахи отчётливо ощущалось мокрое пятно, в аккурат с левой стороны. Пропало дело...

– У вас кровь. Шов…

– …разошелся, да? – сказано это было тихо, и почти обреченно. И волнующе близко. – Не страшно. Пустяк.

Ему пустяк, не мне. Мне ведь шить. Да и вряд ли он выдержит долго нести лишний груз с открывшейся раной. Я же не знала теперь, что страшней: он сам, или же тот момент когда он меня отпустит.

Нет! Пожалуйста, нет! Не надо! Иначе я утону в этой тьме. Потеряюсь на веки. Слишком маленькая и незначительная для всех этих сил, что обнаружились вокруг. И я не знаю больше ни кто я теперь, ни куда мне идти, ни что делать…

Руки сжали чуть влажную ткань когда он склонился, бережно опуская меня на твёрдую и ровную поверхность алтаря в каменном кольце.

– Всё в порядке. Я здесь, никуда не ухожу. Вас никто больше не тронет, – его голос звучал знакомо и успокаивающе. Рука легла мне на солнечное сплетение, мягко, но настойчиво заставляя улечься на камень. – Потерпите немного. Сейчас станет лучше.

Знакомое уже ощущение растеклось от его ладони по моему телу. Сердцебиение. Но взволнованное, частое. Я слышала его только что, в его груди. Оно соединилось с моим, всё ещё эхом пережитого страха стучащим в ушах.

А затем им откликнулся камень под моей спиной, и волна дрожи пронеслась от лопаток к рукам, вызывая покалывание кончиков пальцев. За ней ещё, и ещё, и ещё. Словно в глубине, под землёй, билось ещё одно огромное Сердце, и, слыша Его, наши тревожные два постепенно замедляли свой бег, умиротворяясь, подстраиваясь, устремляясь к Нему.

Дышать.

Вдыхая – берёшь, выдыхая – отдаёшь. И я брала и брала снова, жадно и ненасытно эту странную, непонятную для меня, но такую живую и вожделенную силу, разливающуюся вокруг, и никак не могла ею насытиться. Хотелось ещё, и ещё.

Распахнула глаза. Обнаружила, что вновь могу видеть этот странный, мнимый свет, которым мерцали деревья в ночи, но теперь ярче и чётче. Словно каждая иголочка, каждая былинка, каждый камешек светились изнутри невидимой глазу внутренней жизнью, собственной, полнокровной и бесценной.

Мы были в центре кромлеха. Я возлежала на каменном столе, а Баи Финч склонился надо мной, прикрыв веки и что-то шепча. Единственная фигура вокруг, источающая свет настолько тусклый, что казалась почти тёмной на фоне лучезарных камней, призракам под стать. Он дышал со мной в унисон, так же глубоко, но на лице его словно лежала тень печали и сожаления. Еле заметный женский силуэт призрачной дымкой прижимался к нему, такой тонкий, что я не уверена была в том, что мне не мерещится.

“Отпусти меня. Отпусти, и тогда мы встретимся снова.”

“Дитя, – прокатилось по телу со следующим вдохом. Слова из недр. Из центра груди. Отовсюду вокруг. Слова, что сложились в моей голове не из звуков и букв, а из ощущения их: – Верни его мне. Он не слышит.”

Что?! Кто не слышит? И кто говорит со мной сейчас? Я запуталась в голосах в этом странном лесу этой безумной ночью, где тишина переполнена смыслами!

“Ты знаешь меня.”

“Нет. Я не знаю тебя. Ты – богиня? Великая Мать? Та из Двух, что были до Восхождения Императора? Та, которую под разными именами знали все народы земли? Та, что есть жизнь, и любовь, и источник всего сущего?”

“Я есть ты. Ты знаешь меня. Ты – часть Целого. Отдельная и неотделимая. Ты знаешь меня.”

“Прости, – произнесла я мысленно. – Я – иной веры. Я не знаю тебя, и не знала тебя никогда.”

“Я есть ты. Ты знаешь меня, но не знаешь себя. Ты есть я. Ты прекрасна в силе духа и мудрости своей, и вольна верить во что пожелаешь. Я любовалась тобой от начала. Стойкостью веры. Решительными поступками. Уязвимостью. Храбростью. Грустью. Любовалась, какой бы ты ни была. Но пришло время взрослеть, дитя. Верни его ко мне. Верни ко мне всех, кто пойдёт за тобой.”

Дрожь, волнами прокатывающаяся сквозь моё тело от центра груди, словно выходила теперь за его пределы. Свечение, источаемое ветвями, листьями, камнями, пульсировало ему в такт, становясь то темнее, то ярче, перетекая будто кровь, спешащая по венам. И только тёмная фигура Баи едва мерцала, то и дело сбиваясь из общего ритма в какой-то свой, рваный, неправильный, тревожный.

“Не бойся больше. Смотри. Слушай. Выбирай.”

Выбирать?..

“И, что бы не выбрала ты, я приму.”

– Простите, госпожа Морено, – вдруг тихо произнёс Баи. – Я не должен был этого допустить.

Человек, только что обещавший теням насытить их ярость местью, обратив в острие меча.

Я положила руку поверх его.

– Зачем это всё? – спросила зачем-то. – Вы ведь не убийца.

Он кратко качнул головой..

– Убийца. Колдун, некромант и еретик.

– А я вижу, что нет. Вы… Ты, – Я вдруг почувствовала странный прилив сил и повторила уверенней: – Ты не убийца.

Вновь общий вдох и общий выдох, пронзительный взгляд глаза в глаза.

– Если я не стану убивать, погибнут дорогие мне люди. Опять. – Он смотрел с решимостью, голосе мерещилось мне скрытое отчаяние.

А если кажется – то не кажется, верно, лорд Келвин?

– Ты – маг-над-магами, – возразила я, ощущая вспышку странной надежды. – И тебе подвластны многие силы. И тебе ведь не по душе всё это! Неужели ты не найдёшь иного пути?

Баи лишь покачал головой и прикрыл глаза.

– Я не маг над магами. Вряд ли когда-нибудь им стану. Никогда не должен был и никогда не хотел.

Вдох. Вместе. Снова. Я сжала его руку. Спросила:

– А чего ты хотел?

– Домой, – кратко ответил он.

Лучше б мне было никогда не видеть его лица, и не слышать этого короткого слова из его уст, никогда. Всё, что угодно, всё, что в моих силах, лишь бы стереть отовсюду это ужасное, бездонное чувство чужой горечи.

Выдох. Вновь на двоих. Сердцебиение рядом, сбившееся, участившееся, увлекающее за собою моё. Неотрывный взгляд, глаза в глаза.

“Я не знаю, что делать, – эти слова не были сказаны вслух, нет, но вновь чётко отдавались где-то в центре груди. – У меня нет ответа. Буду действовать – прольётся кровь, останусь в стороне – её прольётся ещё больше.”

Кивок. Сильнее объятия. Дать понять, что я понимаю. Что я рядом.

“Я не просил всего этого. Но теперь должен решать.”

“Ты не убийца, – как заклинание повторяла я в ответ. – Что бы тебе не пришлось совершить. Ты – не убийца.”

Не убийца. Не преступник. Не враг. В этот миг он казался мне похожим на меня саму: таким же одиноким и потерянным среди руин собственного рухнувшего мира.

“Верни его, – дрожью по хребту, морозом по коже отдавался бьющийся сердцем шёпот из недр. – Верни его! Верни его! Он не слышит!”

Вдох. Выдох.

В отчаянной надежде на чудо, смысл которого всё ещё ускользал, но важность стала превыше жизни и смерти, я нащупала его руку, и, ухватив, прижала к своей груди, с левой стороны. В Бездну приличия, такт, уместность, всё в проклятую Бездну!..

Затем закрыла глаза. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Медленнее. Да.

Говоришь, ты есть я, неведомая богиня? Говоришь, я – часть целого? Вот и говори с ним сама!

Вдыхая – беру, выдыхая – отдаю. Медленно, как дышит сама земля, так, чтоб моё маленькое человеческое сердце замедлило бег и построилось в такт большому, бьющемуся в недрах. Моё он услышит. Моё – здесь, рядом. Живое, из плоти и крови.

Он не шелохнулся, словно опасаясь вспугнуть момент. Но я чувствовала, как пульс его медленно выравнивается, успокаивается, синхронизируется с моим. Задавала ему ритм дыхания, медленный, глубокий, который чувствовала правильным.

Густая, похожая на тёплую патоку сила коконом укутывала меня, баюкая, напевая, как любящая мама.

Я есть ты.

Ты есть Я.

Верни его нам.

Верни всех, кто пойдёт за тобой.

И, что бы не выбрала ты, Я приму.

Веки потяжелели. Сознание вновь стало ускользать, но на сей раз – в сладкий, блаженный, очень нужный сейчас сон.

***

Я проснулась, потому что стало жарко. Бок затёк немного. А рука, выпростнная ночью поверх плаща, наоборот, озябла.

Ну и шерсть. Душистый собачий бок, который я обнимала, источал характерный запах и щекотал ноздри. Ещё немного и чихну, разбудив Рэни, которая, по-видимому, исправно согревала меня всю ночь.

Жаловаться не приходилось: так сладко, без лихорадки и снов, я не спала очень и очень давно, и теперь чувствовала единовременно и сладкую негу, и прилив сил. А вновь оставленный мне плащ, в который я была заботливо завёрнута, согревал душу этой тихой, невидимой заботой, которой, как чем-то само собой разумеющимся, окружил меня “грозный” маг-над-магами.

Вот уж поистине, волшебное место!

Вокруг занималось утро. Поднимающееся солнышко окрашивало рощу в рыжие и золотистые тона. В чистом, прозрачном воздухе разливалась живая лесная тишина, состоящая из многоголосого, еле слышного перешёптывания ветра, веточек и текущей воды. Где-то высоко, в вечнозелёных ветвях склонившихся над нами сосен, чирикнула синичка, возвещая лесу, что ночь минула, пришло время петь, и нынче она будет первой.

Древние камни каменного кольца так и стояли вокруг, поросшие мхом, спокойные, неподвижные, и совершенно обычные. Никакого света, никакого биения, никакого колдовства. И было в этой обычности нечто настолько желанное и радостное, что я почувствовала облегчение.

Захотелось потянуться, сладко-сладко. Встать, пройтись, встряхнуться, размять ноги. А тяжёлые думы о том, каким сложным всё стало вдруг – приберечь на после завтрака.

К слову о нём! Я ведь не ела вчера толком! И теперь здоровый, совершенно нормальный человеческий голод давал о себе знать.

Я аккуратно сдвинулась с места, но чутко спящая собака тут же вздрогнула и вскинула голову посмотреть, а не удумала ли я мешать ей исполнять свои собачьи обязанности?

– Доброе утро, девочка! – я поспешила поскорей почесать свою охранницу за ушами, отчего та мигом приобрела счастливый вид и часто задышала, вывалив слюнявый язык. В такие моменты появлялось ощущение, что она улыбается. – А куда опять подевался твой хозяин?

Собака захлопнула пасть и несколько раз скульнула. Я с досадой оглядела каменный круг. Никого. Вот что ты будешь с ним делать? Где теперь искать его, когда я буквально нуждаюсь в нём? Я ведь не представляю даже, куда идти, чтоб хоть в руины-то вернуться, не говоря уж о том, насколько сильно хочется есть!

Куда ушёл? Надолго ли? Сколько мне его ждать?

Как не крути, а присутствие Баи рядом означало защиту, заботу и даже комфорт в этом диком, далёком от цивилизации месте, а к хорошему быстро привыкаешь. Потому без него становится не по себе. Так я, во всяком случае, объясняла внутри это тоскливое, тянущее в груди чувство от его отсутствия, сильно заглушаемое, впрочем, урчанием желудка.

У подножья каменного стола обнаружилась кожаная торба. Это вселяло надежду: значит, должен вскоре вернуться. Да и не бросил бы он меня тут одну надолго, не в его это характере, это я усвоить успела. Оставалось только немного подождать.

Мысленно извиняясь перед Баи, я отправилась копаться в его вещах. Приличия приличиями, но уж очень хотелось есть. И – о радость! – в сумке нашёлся завёрнутый в чистую тряпицу кусок копчёного мяса. Холодный после ночи на земле, немного пересоленный, жующийся с трудом, но такой восхитительный на вкус, что я едва смогла заставить себя остановиться и оставить Баи вторую половину. Хотя конечно, пришлось ещё и выплатить “собачий налог” в пару хрящиков моей новой подружке, голодному взгляду которой было невозможно отказать. После всего этого, правда, с утроенной силой проснулась жажда.

Я без труда нашла там же в сумке кожаный мех для воды и обнаружила, что он почти пуст. Допила последний глоток, но его оказалось мало. Пришлось припомнить, в какую сторону Рэни увела меня ночью. Если это не было частью сна, то по дну ложбины у подножья холма протекал ручей. Очень недалеко: не заблудиться при всём желании.

Это оказалось легко: полуразрушенная лесенка за пределами каменного кольца сбегала с холма вниз, превращалась в тонкую, хоженую тропу. Увидев, что я намереваюсь куда-то идти, Рэни радостно вскинулась и побежала следом.

Страх, который тенями шевелился во мраке, отступил перед светом весеннего солнца. Я и сама поражалась своей беспечности, ведь вчера эта же самая тропка вселяла в меня первородный ужас, а теперь я ступала по ней, странно уверенная в том, что со мной ничего не случится.

Тот самый лес, которого я так боялась, в это утро был спокойным и мирным. Будто бы он не был мне врагом никогда, не был с самого начала, а я, в своей вечной погоне за чем-то или от чего-то, просто не разглядела этого.

Под ногами было жухло и серо. Прошлогодние листья слежались и гнили на пропитанной влагой земле. Обширные островки грязного, слежавшегося снега до сих пор царствовали здесь, прячась в тени ветвей, провалах ложбин и с северной стороны всхолмья. Кустарник в подлеске, лысый и убогий, выглядел бы мёртвым, как бы не этот невыразимый дух, разлитый в воздухе. Запах талого снега. Прелой земли. Свежести утра. Радостный птичий щебет. Солнце. Тихое журчанье ручья. Пробивающиеся повсюду белые искры отцветающих уже подснежников, этих безумцев среди цветов, идущих в авангарде весны. Этой серостью природа пробуждалась к жизни, и была как величайшая из красавиц спросонья: помятая, лохматая, без румян и сурьмы, но именно этим по-особому прекрасная.

Кое-где на южных склонах из под земли пробивалась первая зелёная поросль трав. Высокие стебли и мелкие стебельки; побеги, стремящиеся ввысь и побеги, ползущие по земле; листочки круглые, листочки острые и листочки, напоминающие по форме сердечко. Всё юное, трепетное и живое. Я вдруг осознала на миг, что они все разные, что у каждой из этих трав есть имена и особые свойства, целительные, вредоносные, или просто приятные, как, например, у перечной мяты. Что у меня под ногами всю мою жизнь стелился целый огромный, неведомый мир, а я беспечно ходила по нему, ничего о нём не зная и не стремясь узнать.

А между тем, быть может, среди них можно было бы сыскать тмин, или фенхель, или, быть может, базилик или пажитник? И добавить к одинаково солёному мясу. Нет, о чём я, ничего этого не выросло ещё. Жаль. Бедолага Баи, как он только пережил зиму на таком скудном однообразии?..

Ручей и в самом деле мне не приснился, а нашёлся тут же, в ложбине. Я съехала к нему по усыпанному скользкими листьями склону, едва устояв на ногах. Рэни же просто бесстрашно соскочила вниз и с упоением принялась лакать, шумно чмокая языком.

А вот я остановилась в нерешительности. Питал этот поток, насколько я могла судить, талый снег, который доверия мне не внушал. Не хотелось бы вдобавок ко всем мои злоключениям слечь с какой-нибудь холерой: по Столице давно уже расползлась нехитрая бытовая наука о том, что вода из реки может таить в себе такую опасность. А кипятить, как советовали знающие люди, в лесу было и негде и не в чем. Но пить хотелось. Рискнуть ли? Или перетерпеть, подождать, когда…

Какая-то птица гаркнула и, хлопая крыльями, полетела прочь. Оглушительный лай и рычание, которыми вдруг взорвалась Рэни, опоздали. Я успела лишь вздрогнуть от испуга. Позвонки хрустнули от резкого рывка, на шее сомкнулся удушающий захват. Цепкие, длинные пальцы крупной ладони до боли впились в волосы на затылке, оттягивая голову назад.

Запах меди и дурманящая сладость. Знакомое дыхание, горячее и хищное. Тот самый голос с бархатными кошачьими нотками, от которого всё внутри оборвалось:

– Какая удачная встреча! Соскучилась, сладкая?

– Нет… – беззвучно выдохнула я, отказываясь поверить. – Нет! НЕТ!!!

Эжен грубо дёрнул меня вверх, так что ноги оторвались от земли. Я беспомощно повисла в воздухе, вцепившись в его локоть, чтоб не задохнуться и в отчаяньи колотя ногами. Но добилась лишь того, что правый сапог сорвался отлетел куда-то в сторону.

– Да ладно тебе, – снисходительно мурлыкнул владыка вампиров у самого моего уха. – Сомневаюсь, что из этого сопливого чистоплюя вышел хоть сколько-то приличный любовник.

– Пусти!...

– …к тому же, мёртвые женщины нравятся ему больше живых. Так что советую не дёргаться. Иначе и у тебя появится шанс стать для него интересной.

Я собралась с силами и прицельно ударила пяткой в колено. Метила выше, но было никак не достать. Эжен не дрогнул, только расхохотался, тут же ловким резким движением уклоняясь от летящей прямо на него собачьей туши. Это Рэни не стала ждать, когда противник внемлет её угрозам, и ринулась в атаку. Однако даже ей было далеко до хищной вампирской реакции: один уворот, удар, и самоотверженная защитница кубарем отлетела в сторону, рухнув всем телом на землистый овражий склон. Я с яростью прокляла всё на свете за невозможность вцепиться зубами в его поганую руку, прокусить, вырвать из неё кусок плоти если получится. Не трогай собаку, ублюдок, не смей трогать эту собаку!

Но мой подбородок так и остался задран кверху в железных тисках согнутого локтя.

– А ты не так проста оказалась! Признаться, я впечатлён, – вкрадчиво продолжил Эжен, оставляя на кончике моего уха томный, многообещающий поцелуй, в котором без труда считывалась неприкрытая угроза. – Чтобы сам Келвин Клерк Мерчэм да допустил такой очевидный промах!.. Но я всё ещё могу быть милосердным и смягчить твою участь. Только поведай мне, кто была та восхитительная брюнетка, что вела авангард? Ввиду сложившихся обстоятельств, мы с ней не успели закончить наш разговор. А жаль. Я хочу растянуть его в вечность.

Брюнетка? Авангард?!

– Та, что убъёт тебя, – зло просипела я, не в силах сдержать улыбки. Берта! Этот кусок будет ему не по зубам!..

– О-о! – томно протянул Эжен. – То есть это ради меня она сюда и явилась? Какая удача! Значит, наша встреча неотвратима. А что до тебя… Эй, вы! Не навредите шавке! Новые ссоры пока ни к чему. Конечно, ну конечно же! Куда король без своей свиты?

Тёмные фигуры в капюшонах с окулярами обступили поляну, трое из числа низших в иерархии, по звериному окружили уже поднявшуюся на ноги Рэни. Господь мой, о Господь мой, богиня-Мать, Всеотец, кто угодно уже, хоть бы все дьяволы Бездны! Только замри, дорогая, замри! Прошу, умоляю, не давай им повода!..

В следующий миг в лицо вдруг дохнуло знакомым жаром, от чего улыбка моя невольно стала шире. Воздух пугающе содрогнулся, заставив в предвкушении замереть во вражеской хватке.

– Явился, – констатировал владыка вампиров, и скомандовал: – Никому не дёргаться! Он не посмеет. И зажал меня так, что я вскрикнула от боли. В глазах потемнело. Вокруг потемнело. Вдох обжог гортань. Рыжие искры замельтешили вокруг, угрожающе поднимаясь от начавшей тлеть травы.

Затем двое из свиты, стоящие на склоне оврага вдруг выспыхнули будто два факела: один отпрянул в сторону, второй упал и скатился вниз, освобождая дорогу.

Баи спустился в ложбину молча. Никаких театральных фраз, никаких требований. Но три упыря, что окружили Рэни, прянули в разные стороны, несмотря на приказ. Один из них не успел, опрокинулся навзничь и забился в агонии, яростно расцарапывая горло ногтями. Одно резкое движение рукой – и уродец застыл навсегда, а Баи повернулся в нашу сторону. И клянусь, в этот момент я вдруг увидела в его глазах саму смерть. Молчаливую. Неотвратимую. И вовсе не мою!

Искр в воздухе прибавилось. Они попадали на руки и лицо, напоследок кусаясь жаром и мгновенно остывая. Эженова свита дрогнула. Многие отступили на несколько шагов, готовые сорваться и бежать в любую секунду. Только сам Эжен никуда не спешил. Его огромная ладонь обхватила мою голову и угрожающе повернула вправо. Один резкий рывок в другую сторону, и позвонки не выдержат. И никто ничего не успеет сделать. Даже сам маг-над-магами.

– Ну? Всё ещё не в настроении разговаривать? – с небрежным вызовом спросил Эжен.

– С кем мне здесь говорить? – холодно процедил Баи. – С тем, кто настолько силён, что считает достойным прикрываться женщиной?

Я не могла видеть ни его лица, ни что происходит. Часто, поверхностно дышала, ожидая, что в следующий момент мне просто свернут шею. Ещё одно слово – и всё будет кончено.

– Женщиной? – рассмеялся Эжен. – У меня для тебя новость: она обвела вас вокруг пальца так же легко, как и моих людей. Форт был осведомлён о ловушке. Они явились раньше, и всё пошло не по плану. Понятия не имею, как она нашептала это своему Императору, но вина за поражение – на ней.

Форт осведомлён! Пошло не по плану! Но как?.. Я ничего не шептала. Последняя надежда предупредить своих истаяла позавчера.

Как?!..

– Пусти её, – повелел Баи. – И будешь жить. Ровно до тех пор, пока она невредима.

Эжен усмехнулся и резко ослабил свои смертельные объятия. Я рухнула на колени у его ног, прямо в тлеющую листву, уже начинающую чадить душным густым дымом. Ступни и ладони ошпарило, но страх оказался сильнее боли. Скачками и рывками, то прямо, то подскальзываясь, то на четвереньках, словно те низшие упыри, я бросилась прочь от Эжена, Баи навстречу. Тот не сводил неподвижного взгляда с противника, словно не замечая меня, но стоило мне приблизиться, как он, даже не глядя, перехватил меня за талию левой рукой и рывком прижал к себе, не позволяя теперь ни упасть, ни потеряться. Только развернулся полубоком, так, чтобы я оказалась на полшага позади, и стоял теперь между мной и моим мучителем.

– Слово сказано, Ваше Могущество! – не скрывая издёвки, произнёс владыка вампиров, кичливо раскланиваясь. – И слово услышано. Надеюсь, оно всё-таки будет стоить для вас дороже слова данного вашим наставником, заключившим наш союз задолго до рождения вашего деда, господин архимаг.

Баи не шелохнулся, не изменился в лице, и только я, испуганно прижавшаяся к нему всем телом, могла чувствовать горячий ком плохо сдерживаемого гнева.

– Моим словом было убить тебя, если ещё раз явишься в этот лес.

Воздух вокруг него буквально звенел. Некая сила словно носилась вокруг нас вихрем. От неё закладывало уши, одновременно морозило и бросало в жар. Я вжалась в Баи, ухватилась руками за его рубашку, на полном серьёзе чувствуя, что отпусти я руки – меня унесёт.

Но он держал крепко.

– Ну вот, как удачно, что мы наконец уладили это стародавнее недоразумение! – улыбнулся Эжен, легко разведя руками. Каждый деланно-грациозный жест подчёркивал его беззаботную легкость, будто ничего из происходящего на самом деле не имело особого значения. – Потому что у нас тут назрело новое, крайне неприятное. И его надо бы обсудить с лордом Келвином лично. Так что, если ты не возражаешь…

Баи медленно втянул в себя воздух, а затем почти неслышно, выдохнул. Я припомнила в первый миг вчерашние слова некроманта про дыхание, как вдруг дым, искры и языки пламени, уже во всю пожирающие растущую на склоне траву, поднялись и, сливаясь в единый поток, потекли в нашу сторону. В лицо ударил едкий угар, поляна на миг скрылась из виду. Я зажмурилась. Звон в ушах ощущался на грани боли.

Ещё миг, ещё один его вдох – и удушливая пелена поредела, а по телу, от макушки к ступням, прокатилась волна будоражещей дрожи, которая затем, сорвавшись с пальцев на ногах, ушла куда-то в землю под нами.

Ощущение было такое, будто стоящий рядом человек вбирает в себя огонь и дым, превращая их в иную силу, которая протекала сквозь нас и уходила в недра. Уходила до тех пор, пока сам ритм дыхания – и его, и моего тоже – не стал напоминать знакомое уже серцебиение из глубины. Мне даже стало казаться, я вновь его слышу.

Когда я открыла глаза, ни огня ни дыма на поляне больше не было, только чёрные пятна от того, что успело прогореть. Эжен так и стоял напротив, в десяти шагах, с таким видом, словно только что одержал победу, а его перепуганные соратники понемногу стали стекаться к нему, словно ища защиты. К нам же из-за дальних кустов нерешительно спешила Рэни, которая до этого, видимо, благоразумно сбежала подальше от хозяйского гнева.

– Идите вперёд, – холодно повелел Баи. – Так, чтоб я видел каждого. И не обольщайся, Эжен. Ничего не изменилось. В следующий раз с заложниками может больше не повести.

– Как скажешь. В следующий раз прихвачу их с собой! – усмехнулся владыка вампиров и скомандовал своим: – Все ко мне. Держаться группой. Идём!

Процессия двинулась в сторону руин, оставляя нас за спиной. Я успела приметить, как шедший последним неприметный вампир в капюшоне повернулся и они с Баи обменялись короткими, едва заметными кивками. Только после этого маг-над-магами отпустил мою талию, сделал шаг и… пошатнулся. Я непроизвольно подхватила его под руку.

– Всё в порядке?

– Да. Абсолютно, – ответил он, возвращая себе точку опоры и уверенный тон. – Берите сапоги и идём. Нужно проследить, чтобы эта шайка больше не позволяла себе лишнего.

***

– То есть по-твоему выходит, что я выжил из ума? – натужный хриплый голос некроманта звучал насмешливо. – И не позаботился о таких простейших вещах? И нет, представь себе, девочка не при чём. Она юна, ничего не умеет, а её беззащитный разум я исходил вдоль и поперёк.

– Не соглашусь, – возразил Эжен. – Стазис она насылает просто великолепно!

– Всех их учат этому, ещё в семинариуме. Учили ещё в наше с тобой время, – ответствовал старец. – Другое дело что ты, друг мой, утратил бдительность. Сколько времени ты наслаждался собственной безнаказанностью? Уверовал, что неуязвим, и в гордыне своей посчитал противника глупее, чем он есть. А ведь эти люди – не то отребье, что обычно ссылают умирать на пограничье. Они – лучшие из лучших, и пришли за нашими с тобой головами. Очень неосмотрительно с их стороны было бы слепо пойти на штурм, как крестьяне с вилами, не кажется ли тебе? Но ты отчего-то решил, что всё будет просто. И в итоге сам позволил им застать себя врасплох.

Лорд Келвин, как все здесь называли его, не стал принимать гостей в своей лаборатории. Для таких действ у него был оборудован специальный зал наподобие тронного. Не знаю уж, какой был толк во всём этом пафосе посреди диких земель, но, сдавалось мне, тут дело в привычке: всё-таки некогда давно Мэрчем был герцогом Ойстерширским, а в его времена практиковались ещё ежедневные выслушивания прошений от всякого желающего.

Однако вряд ли приёмная зала ойстерского замка могла сравниться в своём величии с этими высокими, тёмными сводами, высеченными прямо в скале, и каменным троном, сложенным из белых мраморных плит. Освещалось оно бледным светом, источаемым стоящими на пьедесталах полупрозрачными камнями, теми самыми, с голубыми и лиловыми переливами. Они светили ярко, однако даже их свет не мог до конца развеять тьму под потолком.

Зато они же прекрасно очерчивали множество стоящих вдоль стен фигур. Одни, неподвижные и прямые, некогда были, видимо, павшими воинами Легиона, ныне посмертно поднятыми на службу; вторые – сгорбившиеся, подобравшиеся словно перед прыжком гули, ожидавшие только хозяйского слова. В воздухе висел густой до тошноты запах дубильного свара.

Надо было признать, у старика сохранились и вкус, и тонкое понимание регламента, присущее всем потомственным аристократам. Колдун восседал на своём троне, больше же сидячих мест в зале не было. Баи стоял по правую руку от учителя, добавляя приёму торжественности и веса. Сейчас как никогда раньше в его чертах читалось высокое происхождение. А я бледной тенью стояла на полшага за его спиной, еле сдерживаясь, чтоб не ухватиться по-детски за край его рукава.

Меня потряхивало. Ведь речь шла обо мне.

– Они знали про порох, – ответил Эжен. Он и его прихвостни стояли перед троном посреди зала, прямо напротив нас, Сент-Фийон – впереди, свита – полукругом за ним. Высокий, бледный, в каждом движении его скрывались угроза и мощь. Но идеально красивое, словно фарфоровое лицо украшал теперь алый росчерк: след от клинка. Клинка Берты де Бланже. – И знали, чего ожидать.

– А ты что же, в подробностях поведал девушке о своих планах? – скептично поинтересовался лорд Келвин.

– Она могла слышать достаточно лишнего, – ответил вампир. – А ты с чего это вдруг передумал её убивать? Что за странный приступ милосердия, Келвин? Сначала твои гули порвали трёх моих гончих за право оторвать ей голову, а теперь она, храмовница, стоит подле твоего трона под защитой твоей и твоего ученика. Объяснись?

Вампир метнул на меня надменный, полный презрения взгляд, и внутри всё сжалось. В тёмном уголке души зашевелилась вдруг омерзительная память собственного тела.

…Пойти к нему, пасть у его ног, просить прощения, умолять о наказании. Господин! Мой Господин недоволен мной…

Нет! Нет, нет! Это наваждение ведь прошло вместе с болезнью! Должно было пройти! Нет… Я качнулась, на полушаг отступая к Баи за спину.

– Потому что тогда она была опасным свидетелем, которому нельзя было позволить вернуться в форт, – спокойно ответил лорд Келвин. – А теперь от нее живой больше толку.

– Приглянулась ученику? – ядовито бросил Эжен.

Каркающий смех старого колдуна эхом раскатился по залу.

– Приглянулась мне! – прохрипел он. – Очень, знаешь ли, способная девочка! Грамотная, во-первых. Умна. Красивый почерк, связно мыслит, почти не боится. Или, точней сказать, боится очень, но всё равно делает что велено и отвечает на вопросы, а не устраивает экзальтированных истерик, как это у девок обычно принято. Вдобавок, конечно, потенциал у неё баснословный, Император кого попало в служители не берёт. Правда, за две сотни лет устои стали не те. Их вообще теперь, видимо, не учат защищать себя или полагаться на свои силы, только выпрашивать у Императора чудеса. Ну а там: неугоден тебе стал человек – просто игнорируешь его мольбы, и вот, отступник становится никем. Удобно. Словно громом пораженная я перевела взгляд на мертвого колдуна. Он не стал на вид приятнее или хотя бы чуть менее пугающим, но странное, вспыхнувшее чувство оказалось сильнее страха.

Умна? Потенциал?!

Неугоден?..

– Ещё скажи, что присмотрел её в ученицы, – брезгливо поджал губы Эжен.

– Как знать, а может и присмотрел! – продолжал насмехаться лорд Келвин. – Мне понравились её дух, её смелость и стойкость. Как она стремилась через лес к своим, и как потом не дала тебе доломать себя окончательно. Тут спасибо, конечно! Если б не твои прихвостни и похоть, я б добил её тогда, и дело с концом. Теперь же у меня в руках неогранённый алмаз.

– Этот “алмаз” огранён уже, и не тобой, – вкрадчиво напомнил владыка вампиров. – И не забывай, над ним трудились лучшие огранщики Империи. Уверен ли ты, что тебе под силу сточить грани полностью, так, чтоб не осталось старых углов?

– Я не стану сам ничего стачивать, – усмехнулся старик. – И не стану читать ей морали, тратить слова, промывать мозги или колдовать над её разумом. Толку мне от безмозглых рабов? Их у меня предостаточно. Изабель выберет сама.

“Изабель”.

Он назвал меня по имени.

Он его запомнил, да ещё и произнёс без издёвки или пренебрежения. Наоборот! Оно звучало сейчас так, будто я не пленница вовсе, а впрямь нечто большее.

“Не дала доломать себя окончательно”.

Смысл этой фразы вдруг зазвенел в ушах, заставив вновь выступить из-за спины моего не единственного уже защитника.

Я так увлечена была собственными переживаниями, что только теперь, когда тот, кем меня пугали в детстве и кого вся Империя почитала врагом, заговорил обо мне как о достойной, нечто внутри вдруг прозрело.

Я ведь смогла. Я и правда смогла! Каким усилием воли я вырвалась из когтей Эжена ещё там, в той проклятой каморке, раз за разом сбрасывая наваждение, заставляя подниматься на ноги снова и снова? И то, что я стою здесь сейчас, а не покорно ублажаю этого ублюдка, почитая это единственным смыслом своего существования – это ведь прежде всего моя заслуга. Никто не пришёл за мной, никто не давал надежды в тот миг. Да и Баи не выловил бы меня из реки, если б я сдалась на эженову милость, если бы не сохранила сквозь лихорадку жалкие остатки рассудка и толику безрассудности. Многим ли под силу такое?

Словно почувствовав мои мысли, Баи кратко повернулся ко мне и тайком улыбнулся. И от его тёплого, молчаливого одобрения сердце вдруг забилось сильней.

– Я услышал, – уже серьёзно ответил Эжен, возвращая своему голосу должную почтительность. – Ну что ж… надеюсь, эта сомнительная затея не выйдет тебе боком.

– Об этом можешь не переживать, – усмехнулся лорд Келвин. – Вернёмся к тому, что вы потеряли форпост.

Эжен поджал губы.

– И рассчитывали на твою помощь в его возвращении. Никому из нас, полагаю, не интересно гнездовье имперской мрази прямо посреди Пустоши.

Лорд Келвин пренебрежительно каркнул, и перевёл свои омертвевшие глаза на верного ученика.

– Баи, мальчик мой, – сказал он едва ли не ласково. – Не сочтёшь за труд прогуляться с этими уважаемыми господами до их бывшего логова? И сделать так, чтобы храмовники впредь предпочитали держаться от этого места по ту сторону Рифтового Хребта.

– Как пожелаете, Учитель, – с глубокой почтительностью откликнулся Баи.

По вечно расслабленному лицу Эжена пробежала заметная тень недовольства. Видно, он предпочёл бы заполучить себе в помощь армию мёртвых, нежели одного могущественного, но имеющего к нему личные счёты колдуна.

– Вот и славно, – произнёс лорд Келвин. – И постарайся без надобности не калечить наших дрожайших союзников. Если они не дадут повода, само собой.

Застывший взгляд некроманта устремился теперь на предводителя вампиров, словно бы старик пытался удостовериться в том, что намёк его был услышан и учтён.

– Тонко, – Эжен даже несколько раз хлопнул в ладоши, будто аплодируя удачной сцене в спектакле столичного театра. – Поистине, ты столь же мудр, сколь и зануден в своих наставлениях, старый друг! Но я оценил. Изящно, ничего не скажешь!

Лорд Келвин чуть наклонился вперёд, изображая доверительный тон:

– А ты напомни мне, как один аристократ старой закалки – другому: что есть этика?

Вампир ехидно улыбнулся.

– Мера предосторожности.

– Верно, – кивнул некромант. – И ей никогда не стоит пренебрегать, – произнёс он строго, выпрямляя спину. – А теперь выйдите вон, и готовьтесь выступать. Я буду говорить со своим учеником.

Стоящие вдоль стен мертвецы как по команде пришли в движение, обступая делегацию полукольцом и настойчиво оттесняя в сторону выхода. Несмотря на это Эжен успел почтительно произнести “Благодарю, милорд” и отвесить короткий, положенный по регламенту поклон, и только после этого развернулся на выход.

Когда шаги в коридоре стихли, старый некромант сухо спросил:

– Что с плечом?

– Всё в порядке, – ответил Баи. – Уже не болит.

Старик перевёл вопросительный взгляд на меня, и я, тоже не поверившая ни единому слову, молча покачала головой.

– Идём-ка в лабораторию, – проворчал лорд Келвин, поднимаясь. – Посмотрим, что там у тебя на самом деле.

***

Понимания в вопросе врачевания ран у меня так и не прибавилось, но на вид смотрелось всё хуже чем позавчера. Мой кривой, выстраданный шов разошёлся, был покрыт ссохшейся уже бурой коркой и сочился сукровицей. Кожа вокруг неприятно раскраснелось и всё это безобразие просто обязано было постоянно давать о себе знать нудной болью, хотя Баи так и не сказал об этом ничегошеньки.

А ещё мне не понравился запах. Тонкий, едва уловимый, но очень и очень неправильный. Почему-то казалось, что это важно, и его не должно было быть.

Я прикрыла глаза, стараясь совладать с ногами и не покачнуться.

– Пузырёк на столе. Маленький, стеклянный, справа, – резкий тон лорда Келвина немного привёл меня в чувство. – Вытаскиваешь пробку, вдыхаешь эфир, бранно ругаешься, закрываешь, ставишь обратно!

Я поспешила выполнить указание ещё не дослушав. В нос ударил настолько резкий запах, что глаза в буквальном смысле едва не полезли на лоб.

– Ах-х ты ж!..

Дурнота мигом исчезла, со страхом на пару. Единственное, чего теперь хотелось - просто продышаться от этой пакости. Но в чувство она приводила знатно.

– Другое дело, – похвалил некромант. – Ставь на место и давай за работу!

– Хоть скажите, что там? – Баи откровенно нервничал и не скрывал этого. Не нужно было читать мысли, чтоб понять, насколько сильно его угнетали сейчас невозможность помочь себе самому, гневные тирады наставника и необходимость покорно сидеть на скамье пока я пытаюсь сделать хоть что-то. Я уже молчу о том, с какой неохотой он снимал рубашку в моём присутствии.

Сама же я решила вдохновиться его собственным примером: не засматриваться, а делать что должно. Раз уж я тут за лекаря, то надо постараться хотя бы думать как лекарь, а не гадать, когда и где он обзавёлся следами от удара плетью поперёк спины. В прошлый раз мне было так дурно, что я не обратила внимание на этот застарелый, зарубцевавшийся след. Зато теперь увидела и безошибочно узнала.

А вот насчёт белого, откровенно страшного шрама на полживота чуть ниже рёбер, я догадалась быстро. Это, видимо, и было то самое наследие героического коменданта, который пытался остановить разбушевавшегося колдуна.

Интересно, а как всё было на самом деле?

– Там лопнувший шов и воспаление, – сипло прошипел лорд Келвин, и, вновь начиная расхаживать взад-вперёд вдоль ряда столов с сосудами, распалился гневной тирадой: – А если б ты слушал меня, хоть немного слушал, бедовая твоя голова, то сейчас бы уже и забыл про эту досадную неприятность! Не болит у него… А вот и плохо, что не болит! Да боль – твой лучший друг! Ей нужно быть благодарным и внимать с благоговением! Она ведь предупреждает тебя, бестолочь, о том, что с тобой что-то не в порядке! Привлекает внимание туда, где нужна срочная помощь! Это дар, понимаешь ты или нет? Великий дар быть живым ещё человеком, ощущать недомогание, руки, ноги, голову, надежды, печали, желания, счастье, стремления, гнев, удивление, усталость! Да все демоны, духи и полубоги Незримых Миров отдали бы всё своё могущество за право хоть единожды родиться на земле, в человеческом теле! А ты? Как этим бесценным даром распоряжаешься ты?!

Слова ощущались затрещиной, ещё и публичной, пусть зритель здесь был только один. Баи в этот раз не ответил наставнику ничем, зато я, к собственному удивлению, поймала себя на остром желании немедленно высказать старику всё, что подумала о нём и его чувстве такта. Вдохнула поглубже, прикусила язык, и просто тронула мага-над-магами за здоровое плечо, беззвучно давая понять, что я всё ещё тут, и на его стороне. Баи ответил, коснувшись моей руки кончиками пальцев. Странный и короткий разговор без слов, от которого нам обоим стало спокойнее.

– Как дитя малое. Впрочем, о чём я? Дети вы и есть, – некромант вдруг резко остановился, по-старчески снисходительно махая на рукой в нашу сторону. – А вот поживете с моё, упаси вас от этого Боги...

– В каком из растворов омыть руки? – перебила я, не выдержав.

Лорд Келвин прервался, строго взирая меня своими пожелтевшими глазными яблоками с мутным зрачком.

– Самая крупная чаша, – прохрипел он недовольно. – Наливаешь воды из вон того ведра, потом берёшь склянку, на которой нацарапана цифра шесть, выливаешь всё, что там осталось. Только прежде, чем совать туда руки, перемешай ложкой! Ещё алхимического ожога нам не хватало для полноты радости…

Ну что ж! Как там говорила эта лисица Нокс? “Больше ненависти”? Кажется, я начинаю понимать, о чём это было.

Старик очень удачно меня разозлил. Я даже заподозрила, что нарочно. Он снова диктовал что делать, говорил под руку, ругал за каждый крошечный огрех, будто и не он вовсе с четверть часа назад произносил все те хвалебные слова в тронной зале. Но в этот раз я, стиснув зубы, молча исполняла его указания, а когда становилось совсем невмоготу – прерывалась и тянулась к тому самому пузырьку с мерзким запахом, приводя себя в чувство.

Старый шов пришлось снять. Я осилила этот процесс буквально чудом. Потом пришлось намешивать мазь из того, на что указал некромант и обработать ею плечо. Это далось немного легче. А дальше пришлось восстанавливать шов, а за одно – возвращаться в мой личный ад. Благо, в этот раз я была чуть более готова. Обработка поверх и перевязка же были сродни вздоху облегчения. Да и лорд Келвин под конец переключился обратно на ученика:

– И вот что с тобой прикажешь делать?! Выдвигаться придётся сейчас. Иди и вышвырни имперцев к чёртовой матери! И позаботься о том, чтобы это проклятое место стало вечным полем боя, раз уж у Сент-Фийона оказалась кишка тонка. Только не повторяй его ошибку, не недооценивай врага и помни о расставленной на тебя западне. Нам нужно время. Сделать так, чтобы ударная сила противника завязла в бессмысленной битве за форпост. Этого будет достаточно, осталось не так уж и долго. Что делать с телами павших, ты знаешь. Пришла пора пробовать себя в деле.

Я тихо ссутулилась за работой, нарочито долго завязывая последний узелок. Руки подрагивали от напряжения, а поперёк души словно вбили клин, не позволяющий ей метнуться ни в одну из сторон, от чего она замерла в нерешительности.

Что мне делать? Тревожится? Плакать? Молить?..

– Ты закончила? Это не всё.

На столик, прямо поверх остатка разорванной тряпицы лёг потрепанный лист бумаги. На нём был начертан круг с затейливой вязью символов внутри.

– Тут кисть и краска, – продолжил старик. – Этот аркан нужно в точности скопировать на спину, от сих до сих! – он очертил костлявой рукой некую область у Баи между лопатками.

– Учитель, этого не нужно, – устало ответил тот.

– Потерять ценного ученика из-за фатальной случайности – вот чего мне не нужно! – проворчал колдун. – Я слишком много сил вложил в тебя, чтоб отпустить просто так. Смирись и прими как данность. И постарайся не умереть.

Краска имела едкий незнакомый запах, кисть была тонкой, а руки дрожали. Ком подкатил к горлу.

– А если я ошибусь?

– То он же за это и расплатится. Потому крайне советую подойти к делу со всем возможным тщанием.

Прекрасно. Старик приметил уже насколько мне не всё равно, и пользуется этим. Ну, чтож…

Никогда ещё процесс рисования не забирал у меня столько сил. Я призвала на помощь всё своё умение. Пахучие чернила мгновенно впитывались в кожу, не давая мне права на ошибку. Линию слегка вело, но я старательно выводила букву за буквой, символ за символом. Связь. Воля. Клятва. Знак бесконечности, замкнутый сам на себя в центре, восемь цепей, приковывающих его к краю круга. И изящные буквы южан по контуру, выглядящие для меня скорей как дивный орнамент, нежели слова заклятья. Понять, в чём оно заключается не представлялось возможным, но недоброе что-то словно нависло надо мной, заставляя кусать губы от всё сильнее накатывающей тревоги.

– Пойдёт, – снисходительно одобрил старик когда я отложила кисть и отступила в сторону. – А что до тебя, дрожайший ученик, то дай краске пять минут и собирайся. На завтрак нет времени, так что возьми съестного с собой. Отряд в помощь тебе уже ждёт, все нужные зелья – у них. А мне надо разъяснить Сент-Фийоном пару важных моментов. И да, если он снова переступит черту, дозволяю его покалечить. Не проймёт – убей.

– С превеликой радостью! – откликнулся Баи. – Правда Митчелл ещё не готов.

– Пока жив Эжен, он никогда и не будет.

– Верно, – волшебник кивнул. – Я услышал, Учитель.

Лорд Келвин удовлетворённо хмыкнул и направился прочь. Стук его посоха стих в тёмном провале коридора, оставляя нас с Баи наедине. Мы молчали. Я бессмысленно поправляла края льняной тряпицы давно уже идеально закрывающей рану, осматривала собственные неровные чёрточки, лежащие поверх старых шрамов.

Баи тоже не спешил вставать. Ждал, когда я закончу. Но как только закончу – он уйдёт. Уйдёт убивать моих соратников. Уставший, голодный и с незажившим ещё плечом.

А вдруг там и правда ловушка?

А вдруг с ним всё-таки что-то случиться?

Это всё – какая-то чудовищная ошибка. Абсурд. А заслужил ли он на самом деле всех бед, что произошли с ним? Той участи, что уготовил ему храм?..

Но пора. Нельзя тянуть время вечно. Я отпустила узелок, словно ту самую спасительную соломинку, и не удержавшись, бережно прикоснулась ладонью поверх бинта. В кончиках пальцев кольнуло, потом пришло ощущение тепла. Жара. Слишком сильного для этого промозглого места.

Больно. Ему больно, а он привык не замечать, – вдруг подумалось мне. Старик это знал, потому и ругался. Да только какое он право имеет, будь он хоть тысячу раз прав? Будто от его нотаций может стать легче.

Вот бы я могла помочь! Знала, как это делать. Хоть здесь, в малом. Сделать для Баи хоть что-то теперь, после того, сколько он уже сделал для меня… Он бережно поймал мою руку, отводя в сторону.

– Не стоит, госпожа Морено. Без умения вы рискуете отдать слишком много собственных сил. – Он поднялся и поспешил потянуться за рубашкой. Лица я видеть не могла, но тон говорил сам за себя. – К тому же не факт, что вы не пожалеете об этом, когда я вернусь.

– Не пожалею, – ответила я, наблюдая за тем, как оставленные плетью шрамы скрываются под покровом из застиранного небелёного льна.

Баи развернулся ко мне и взгляд его серых глаз, полный молчаливого укора, сделался почти невыносимым. “Ты же всё понимаешь, – читалось в нём. – Ты же всё прекрасно понимаешь сама. Не заставляй меня говорить очевидное вслух.”

Я упрямо сделала шаг навстречу.

– Ты не убийца.

Он мотнул головой.

– У вас слишком доброе сердце, госпожа Морено. – Как и твое.

Снова общий вдох на двоих, как вчера, в лесу. И я, осмелев, протянула руку, невесомо касаясь его горячей щеки. Баи замер на месте, словно под чарами. Его ладонь легла было поверх моей, видно, чтоб отстранить, но так и застыла, словно в ожидании.

– Я не буду просить о милосердии к врагам, – сказала я, все силы полагая сейчас на то, чтобы выдержать эту бездонную бурю смятения, что разрывала меня на части. – И не стану просить искать примирения. Просто пообещай мне одну-единственную вещь, – голос сорвался и дрогнул. – Обещай мне, что души своей светлой не предашь. С чем бы тебе там не пришлось столкнуться – не предашь. Обещаешь?

Он смотрел на меня как-то странно, по-новому. Будто видел впервые. Затем едва ощутимо сжал мои пальцы, кивнул и тихо произнёс:

– Хорошо. Я… постараюсь.

Неловкая, будто неуместная улыбка, мелькнула на миг и исчезла. Баи мягко отстранил мою руку от своего лица и отпустил, всё-таки отводя взгляд.

– Пожалуйста, присмотрите за Рэни пока меня не будет. Она тоскует одна, а взять её с собой не выйдет никак.

– Хорошо, – стушевалась я, в смущении отступая на полшага, а за одно – обратно за ту черту, которую только что дерзнула переступить. – Конечно, я присмотрю!

– Спасибо, – искренне поблагодарил Баи, как-то излишне поспешно подхватывая сиротливо лежащую на одной из скамей куртку. – Тогда до встречи. Если всё пройдёт хорошо… – он запнулся на миг, словно сам осознавая, насколько неуместно должно звучать для меня это слово. – Если получится, то вернусь завтра вечером. Пока меня нет, можете брать всё что вам нужно. Что где лежит…

– …уже знаю, – закивала я. – Не волнуйтесь. Я справлюсь.

– Хорошо.

Он подарил мне прощальную одобрительную улыбку, прочитать которую оказалось выше моих сил. За тем развернулся и поспешно вышел вслед за учителем, не оборачиваясь больше.

А я так и осталась посреди опустевшей лаборатории совершенно одна.

Глава 18

Погода опять испортилась. Небо заволокло сплошной пеленой, влажный холодный воздух сгустился, и вскоре вниз полетели первые крупные хлопья снега. А после полудня повалило так, что даже стволы исполинских сосен, вид на которые открывался из обжитой галереи, почти терялись из виду.

Вовремя всё, ничего не скажешь! И как не вполне здоровый ещё человек сейчас тащится через такую погоду, в которую, как говориться, хороший хозяин собаку из дома не выставит? Хотя собака-то как раз дома и осталась: она уныло следовала за мной и время от времени грустно поскуливала, вопрошая, куда опять подевался Баи и почему не взял её с собой?

Рэни мне было жаль, но сейчас она скорее путалась под ногами. Пока на огне готовилась моя нехитрая похлёбка из солонины, я вовсю спасала разложенный на столах снаружи инструмент, стряхивая нападавший снег, накрывая столы шкурами, убирая всё что можно в корзины или вовсе занося в помещение. С одной стороны, я побаивалась ещё трогать вещи без разрешения, с другой - что хорошего будет если заржавеет единственный нормальный железный нож, или от влаги поведёт потом деревянные колодки? Хоть что-то я сделаю, хоть чем-то отблагодарю, а если вдруг сглупила, и нельзя было ничего двигать - так тому и быть, повинюсь.

Тяжёлое, противоречивое чувство разрывало душу.

Наши отбили форпост, выкинув оттуда вампиров. Дальше что? Оставили там гарнизон? Отступили? Придумали какую-то свою западню?

Очередная большая плетёная корзина отправилась пережидать непогоду под стол.

Если оставили, то кого? Берту с её людьми, или же тех, кого не жаль, как говорила сама Берта? И где она теперь?

Ворох из разномастных кожаных обрезков переместился под крышу.

А если западня, то какая? Немудрено догадаться к кому разбитые кровопийцы побегут за помощью. Но вот как может выглядеть эта помощь, не знают ни господин Рихтер, ни его сподвижники из Ордена Длани. Не знают, но определённо хотят посмотреть. А это проще сделать, пожертвовав отрядом штрафников. Излюбленная их тактика.

Надеюсь, Берту отозвали назад. Должны были отозвать! Она слишком ценна, чтоб подвергать её такой неоправданной опасности.

Надеюсь, Роланда там нет.

Надеюсь, мои странные сны – действительно не более чем просто сны.

Иначе всё это становилось слишком пугающим.

Что с ним происходит? Я была им, чувствовала его безысходные злость и тоску. Он ищет меня, ищет до сих пор, знает, что я жива. Но, если всё правда, то лучше бы ему было считать меня мёртвой.

Но кто я для него на самом деле? Он никогда не говорил мне прямо, ни раньше, ни в последние дни, позволяя себе лишь косвенные намёки, а теперь я сама ощущала это грозящее свести с ума чувство вины и тревогу, не дающие спать по ночам.

Роланд, бедный мой Роланд! Неужели я для тебя и правда больше, чем просто мимолётное увлечение? Но я не понимаю, до сих пор не понимаю, кто мы друг другу? Соратники? Нет. Друзья? Меня передёрнуло от приторной лживости этого слова. Нет. Любовники? Вроде как не успели стать ими. О Господь мой! Мы ведь даже ещё не опомнились толком после нежданной нашей встречи! Слишком быстро всё завертелось, слишком быстро я сдалась, а быть может у нас у обоих всего-навсего сдали нервы…

У меня не было ответа. Я уже и не желала его знать. К чёрту ярлыки! Но вот кем мы точно не были – так это чужими друг другу. И этого было не изменить.

Но Орден! Это плохо. Не знаю, что из слов старика – правда, а что – злая ложь, но почему бы тебя не вынудили вступить в Орден Длани, теперь это точно не сулит никакого добра.

Ты был прав, чёрт тебя побери! Как же я ненавижу тот факт, что ты всегда в итоге оказываешься прав!..

…главное береги себя там. Лорд Келвин дело говорит: жизнь – это дар, и пока она есть, есть и надежда. Правда, пока ещё непонятно на что…

Под слоем снега чудом нашёлся небольшой острый кусочек обсидиана, служивший хозяину резаком. Я определила его в нишу со всем самым необходимым возле очага. Вряд ли снег мог навредить камню, но так мне было спокойнее. Хоть его я могла укрыть от холода сейчас…

Каково Баи идти через эту круговерть? Да ещё и в такой неприятной компании: мертвецы да упыри. Безусловно, он – человек выносливый и ко многому готовый. Но как бы он там ни был могуществен или стоек, он…

Минутку. Он вообще спал прошедшей ночью? И если да, то где и как?

Похлёбка в итоге вышла пересоленной с непривычки. Однако брошенные в неё ягоды рябины сделали вкус на порядок интереснее, нежели голяком. Эх, сюда бы хоть одну луковицу! Но увы, чего нет - того нет.

Я устроилась со своей грубой глиняной чашкой прямо на постели, скинув сапоги и скрестив ноги. Для собаки отыскала в соседней комнатке, служившей амбаром, куски рубца и пару оленьих костей, на которые Рэни теперь отвлеклась, оставив меня с моим супом в покое.

А вот в самом деле, спал ли Баи вообще, и насколько долго? Только сейчас я вдруг осознала, что понятия не имею, где он ночует. Свою постель он благородно уступил хворающей мне, и на неуместное соседство не претендовал, хотя в отдыхе явно нуждался. Я, выходит, невольно выселила его из его же комнаты, единственной обжитой, с очагом?..

Я отставила опустевшую тарелку в ближайшую нишу и закрыла лицо руками. Эта ноящая, саднящая в груди тоска подтачивала изнутри, разрастаясь, растягивая минуты в вечности. Вот только за кого я тревожилась больше? За старых соратников, или же за того, за кого не должна была? Не имела права.

Следователь не должен врать, в том числе себе самому. Но часть меня отчаянно отказывалась признавать то, что я чувствовала, находя неуместной тоске с десяток логичных, рациональных объяснений. Только с них не больно много оказалось толку. Потому, перебирая все их по третьему кругу, я решилась спуститься-таки вниз, за помощью.

Лорд Келвин отреагировал на моё преждевременное появление в лаборатории удивлённым хмыканьем.

– Чего явилась? Я велел отдыхать до вечера.

Я мотнула головой, всё еще предпочитая созерцать гладкие камни пола, нежели неприятного на вид собеседника.

– Не могу. Простите.

Постукивание посоха приблизилось на несколько шагов и затихло, благо, на довольно комфортном расстоянии от меня.

– Тревожишься?

Я коротко кивнула.

– Боюсь помешаться от стольких противоречий. Старик мрачно крякнул и проскрипел:

– С противоречиями не помогу. Не я это начал, но я с этим покончу.

– Я понимаю о чём вы, – ответила я. – Просто… ну… в голове тоже своя война. Потому хотела попросить вас дать мне какое-нибудь занятие. Вы говорили про рукописи. Ну или, если этого пока не нужно, то я могу заняться чем-нибудь ещё, как это было вчера. Помыть, подмести…

– Можешь, – в его хрипах появился намёк на одобрение. – Работы у меня непочатый край. Хватит на то, чтоб думать тебе было некогда.

Он заковылял было в сторону, а я, испугавшись, что сейчас упущу момент и растеряю решимость, окликнула:

– Э-это не всё!

Лорд Келвин сморгнул пожелтевшими веками и чуть повернул голову.

– Я хотела поблагодарить вас, что вступились за меня перед Эженом, – я почтительно склонила голову, как в своё время делала приветствуя или благодаря за что-то отца Вильяма. – И попросить прощения за свою вчерашнюю глупость.

– Которую из? – старик даже умудрился приподнять бровь.

– Пойти за собакой. Я подумала, что с Баи случилось нечто скверное, и…

– Ах, это! – он вдруг каркающе расхохотался. – Да нет, тут ты как раз пришлась очень кстати! Настолько, что это мне впору тебя благодарить!

Благодарить? Меня?! Вот это уже звучало из ряда вон.

– Да, – ответил некромант, глядя как я приоткрыла рот от удивления. Его тон в мгновение ока стал серьёзнее некуда.

– За что? Я же…

– Как ты считаешь, в порядке ли вещей когда призраки и умертвия вдруг ни с того ни с сего начинают почитать живого ещё человека за своего?

Откуда мне было знать?

– Если подумать логически… нет?

– Совершенно верно. А как думаешь, каковы причины и последствия этакой странности?

Я смутилась, и стала перебирать в голове хоть какие-то варианты.

– Не знаю. Но что-то ничего хорошего в голову не приходит.

– И не придёт, – старик гневно фыркнул, развернулся и заковылял вдоль столов, делая знак следовать за ним. – Глупый мальчишка! Не для того я вытаскивал его с того света полгода назад, чтоб он по собственной воле пытался туда вернуться!

К моему удивлению мы направились к противоположному выходу из залы, ведущему, судя по всему, вглубь руин. Это было волнительно: там я ещё не была и понятия не имела, чего ждать.

– Но причём здесь я?..

– А при том, что ты – слабая беззащитная женщина, о которой нужно позаботиться, храни тебя боги! – проскрипело в ответ. – Рядом с которой приходится, наконец, контролировать собственный гнев чтобы не навредить ненароком! Да и будем честны, живое к живому. Такова уж испокон веков человеческая природа: нам необходим рядом кто-то ещё. Просто кто-то другой, отличный от нас, если не как опора, то как зеркало. Другая точка в пространстве, относительно которой можно понять, где ты и кто ты. А одному в пустоте недолго сойти с ума.

За дальней аркой оказался, как и ожидалось, длинный тёмный коридор, хоть глаз выколи. Но прежде, чем я успела спросить про факел, над ладонью мертвеца возник до боли знакомый светлячок, точь в точь такой же, каких даровал мне Господь и Император в ответ на призывную молитву. И трудно было представить себе доказательство правоты лорда Келвина красноречивее этого.

– А как вы это делаете? – спросила я невольно. – В смысле, без молитвы.

Старик каркающе рассмеялся и умастил огонёк на навершие своего посоха.

– В смысле, не ожидая, когда какой-то другой мощный маг снизойдёт и сделает всё завместо меня? – едко уточнил он. – Вот! Вот об этом я тебе и толкую: он всех вас натаскал на то, что дарует любое чудо, только попроси его как следует! А без его якобы божественного благоволения вы все мигом оказываетесь беспомощны.

– Но вы только что сотворили свет безо всяких молитв! – перебила я. – Как?

– Вера и воля, – ответил лорд Келвин, останавливаясь. – И немного воображения, как бы наивно это не звучало. Вот вообрази, что у тебя над ладонью находится крохотный шар.

Я, ни секунды не сомневалась, приподняла руку в привычном жесте.

– Думай о нём, – продолжил колдун. – Строй его образ в своей голове. Делай так до тех пор, пока твои чувства не дадут отклик. Покалывание в пальцах, тяжесть, мнимая упругость…

Не знаю насчёт упругости, но в центре ладони ощутимо защекотало почти сразу. Припомнились вчерашние же наставления: если что-то навязчиво кажется, то, скорее всего, не кажется.

– Чувствую. Есть. А что дальше?

– Дальше нужно напитать этот шарик, – если бы у меня было время удивляться, я бы, наверное, только диву дивилась, как быстро едкий старик вдруг обратился в терпеливого учителя. – В непроявленном мире, мире Идей, или Мире Духов, как звали в старину, ты сформировала шар. Теперь он будет существовать там до тех пор, пока ты не развеешь его, или не забудешь о нём, и тогда он со временем исчезнет сам. Но чтобы получить свет, нужно заставить твой шар проявиться в материальном миру.

– А как?

– Чётко сформулировать намерение, прежде всего. Без чёткой цели можно поиметь много неприятных последствий. Лови ощущения в теле. Глазами непроявленный мир без транса не увидать, но отголоски происходящего там лично ты чувствуешь удивительно чутко, так что прежде всяких там светлячков тебе бы сперва научиться защищать себя саму, иначе однажды не выдержишь. Но, коль скоро мы начали с этого…

Пальцы вдруг резко кольнуло, запястье до боли свело прокатившимся по ней ощущеньем мороза, будто я сунула руку в сугроб, всё точно как в ночь нападения на форт, когда огонёк вспыхнул и погас. Но всё же я успела заметить короткую бледную вспышку, на миг осветляющую ладонь.

– Вы видели? – спросила взволнованно. – Это оно? Почти получилось?

Некромант задумчиво хмыкнул.

– Почти – это ещё не “да”, – напомнил он. – Ладно, позже всё это. Для начала, если по уму, нужна теоретическая база. Обычно люди многие вещи используют интуитивно, порой даже не догадываясь к каким силам прибегают. Но это те, кому не успели нагадить в голову имперскими страшилками. Так что готовься: непросто тебе придётся. Если захочешь пойти этим путём, естественно.

И, произнеся это, лорд Келвин двинулся по коридору вперёд, на сей раз без всяких пригласительных жестов. Их и не требовалось: в этот раз я сама охотно последовала за ним через сводчатый тонель. Удивительно гладкие стены, потолок подпирали геометрически точные колонны. Но никаких росписей или барельефов не было здесь, никаких символов или знаков, ничего, что могло бы рассказать мне о людях, живших в этом месте давным-давно.

– А вы знаете, кто построил всё это? – спросила я, ещё сильней осмелев. – Древние даны? Или тот народ, что жил в Блэкшире?

– Ни те, ни другие! – уверенно заявил разговорившийся колдун. – Видела когда-нибудь остатки данских кромлехов в Хартленде? Глыбы естественных форм, отшлифованы вручную, с кучей засечек и сколов. Орнамент этот их затейливый, и огам, древняя письменность. Коренные жители болот ушли от них недалеко. А это? – он провёл крючковатыми пальцами по поверхности стены. – Оцени, насколько ровно отшлифовано! Даже я до сих пор понятия не имею, чем можно рассекать гранит настолько точно и ровно!

– Какое-то колдовство? – предположила я неуверенно.

Лорд Келвин усмехнулся.

– Ага. Самое могущественное всех: человеческая мысль. Ставлю на то, что сами великие даны в свои времена смотрелись рядом с этим древним народом как галлейские хутора на фоне Столицы. И камни – это ещё полбеды! Там, внутри, есть остатки древних каменных труб, уходящих глубоко в недра горы. Там же остатки помп и котлов из металла с невероятно толстыми стенками. Конструкция истлела и развалилась, а вот чему она служила? Тепло из недр согревало залы? Или каким-то хитрым образом приводило в движение некий механизм? Что можно было бы получить, если б удалось восстановить его? Мои познания огромны, но не абсолютны. Я чародей, натурфилософ и алхимик, но, к сожалению, не инженер. А между тем стоило бы показать всё это человеку практикующему. К слову сказать, ты не знаешь ли часом, есть ли сейчас в форте кто-то толковый? И желательно не из ваших, чтоб можно было переманить. Мне никакого шпионства не нужно, только его опыт.

Его прямота, как всегда, приводила в замешательство. Я пожала плечами.

– Не знаю, увы.

– Жаль, очень жаль! – бросил старик. – Ну и к чёрту! Дотяну до лучших времён, и они сами ко мне придут, всей столичной академией!.. Нам сюда.

В новом помещении, куда мы свернули, нас встретил белый мистический свет, каменный бассейн с неприятной белёсой водой, резкий запах каких-то реагентов и несколько высушенных от времени мертвецов из числа слуг. Они монотонно погружали в мутную жижу рамки с натянутой на них грубой тканой сеткой, и вынимали вон с белой плёнкой поверх. Получившиеся листы раскладывались на стоящем у стены дощатом настиле, где ещё парочка таких рабочих прокатывался по ним чем-то вроде скалки, сгоняя лишнюю воду.

Пока я пыталась осознать что вижу перед собой, лорд Келвин проковылял в боковой проход, где явственно чувствовалось дыхание свежего воздуха. Здесь, на чисто выметенном полу ровными рядами сушились листы той самой удивительно белой бумаги.

– Ого! – я ощутила почти детский прилив восторга. – Так вот откуда она берётся!

– По усовершенствованному мной рецепту из земли Цин, – самодовольно произнёс некромант.

– А почему такая белая?

– Больше щёлока, плюс небольшой секретный ингредиент: порошок из белого известняка. Выглядит грубо, но что поделать? Из работников здесь только безмозглые мертвецы.

Узловатый палец поднялся и ткнул в дальний угол, где горой возвышалось несколько стопок из готовых листов.

– Бери побольше, – распорядился колдун.

И я взяла столько, сколько смогла унести: хватило бы на увесистый фолиант. Тащить было неудобно, зато как-никак помогло немного согреться.

Когда же мы вернулись в коридор, мою спину будто пронзило копьём. Незримым, ядовитым, исполненным ненависти.

Не кажется.

Взгляд.

Я обернулась, успев заметить скрывшуюся в нише невысокую тень.

А старик не повернулся. Ему и не нужно было, наверное.

– Госпожа Грейс! – громко прокаркал он так, чтоб его было хорошо слышно во всех самых потаёных закутках. – Вам не разрешалось покидать карантин до тех пор пока я не скажу, что опасности нет. Вернитесь на место, ждите, и не испытывайте моего терпения! У меня его нынче исчезающе мало.

Затишье, миг, и в боковом коридоре послышался тихий и торопливый топот, будто кто-то убегал прочь.

Грейс? Эрис Грейс?! Нет, я прекрасно поняла, что прокажённые перебрались теперь сюда, но она, выходит, до сих пор с ними? То есть – она теперь здесь.

Я вздрогнула от омерзения. Вот уж кого точно глаза б мои не видели…

– Идём, девочка, – уже намного спокойнее бросил лорд Келвин. – У тебя впереди полно работы.

***

Надо сказать, я не прогадала, положившись на мудрость старика. Он прозорливо подсунул мне рукопись сколь объёмную, столь и интересную. Почерк у него и правда был не ахти: местами даже приходилось робко отвлекать его от собственных дел и уточнять, что за слово имелось в виду. По началу, если вернее.

А потом любопытство начало всё-таки брать верх над трепетом:

– А как вы вообще пришли к идее существования этой самой “миниатюрной жизни”? – спросила я.

– Я её вижу, – охотно откликнулся лорд Келвин, размешивая какой-то порошок в очередном непонятном растворе. Рядом с ним стоял один из его бесчисленных мёртвых слуг и безразлично орудовал пестиком, размалывая что-то в небольшой ступке, отчего помещение наполнялось монотонным шуршанием. – Вернее, я вижу следы её жизнедеятельности как на поверхностях, так и в живых тканях. Присутствие любой жизни можно ощутить, для этого даже не нужно носить гордый титул колдуна. Это, как и многое, уже заложено в самой человеческой природе, с чем советую смириться. Я же вынужден был довести это чувствование до совершенства, когда пытался понять причины гниения тел... А, вот же оно!

Мысль он не закончил, отвлёкшись на что-то своё, а я отметила для себя исчезнувшую из его речи резкость. Вместо этого колдун и некромант стал удивительно словоохотлив, каким часто делается всякий доживающий свой век старец, стоит только начать интересоваться его мнением.

Он ведь тоже оказался не так страшен, как мне казалось, и я поймала себя на том, что брезгливо опускать глаза в пол мне теперь стыдно. Надо будет как-то взять себя в руки, и привыкнуть к его внешнему виду. Наверняка получится, наверняка! Ведь я и правда обязана ему многим. Жизнью. Свободой. Но особую благодарность испытывала за его грубую честность. Было в ней что-то живительное, пусть в моменте и болезненное.

Продолжать запугивать саму себя мыслями о врагах и тайных умыслах не осталось запала. Толку с меня этому существу? Ни шпионить тебе, ни как заложника использовать… А вот копировать манускрипты – это да. Ощутимая польза.

Однако же переписывание всё же пришлось отложить на потом. Я пусть и далека была от медицины и натурфилософии, а всё равно зачиталась. Вдобавок, трактат буквально всё расставлял на свои места. В нём подробно рассказывалось про процессы разложения и их природу; необходимость удалять кишечник у свежих покойников, предназначенных для посмертного служения; про первые эксперименты с расселением микрожизни на различные образцы и материалы, их результаты и реакции.

Потом описывалась забытая на пару недель чашка и появившаяся в ней голубая плесень, тот самый пенициллиум, которая неожиданно убила то, что, казалось бы, невозможно было убить.

Вновь эксперименты, но уже на полевых мышах.

Выводы о том, что микрожизнь не только вредна, но и полезна: участвует в процессах пищеварения и защиты живого организма от своей вредоносной сестрицы извне.

Разделение вредоносной биоты на две категории, которые лорд Келвин называл “первый тип, проявленной явно” и “второй тип, проявленный косвенно”, и этот, второй, чудодейственный пенициллиум не брал. Высказывалось предположение, что тут речь идёт о биоте различной по природе своей, хотя живость второй автор даже ставил под сомнения, отмечая, что она скорее походит на некий хитрый токсин, действующий подобно живому. А ещё - сетовал на собственное одиночество в неравном бою с наукой, и даже приводил схему некоторого устройства из вставленных в трубку линз, которое могло бы, по его предположению, помочь попытаться увидеть виновницу сего исследования воочию.

Но на Драконьей Пустоши не было ни стеклодувов, ни кузнецов, ни даже просто толкового человека с руками из плеч (во всяком случае – до появления Баи полгода назад). Никого, с кем старик мог бы обсудить свои идеи и подискутировать. Потому, видимо, первая стопка листов, датированная ещё пятисотыми годами, вскоре переросла в редкие сухие заметки, где самый длинный “разрыв” по датам достигал аж сорока шести с половиной лет, и вдруг возобновлялся с появлением в хронике имени уже знакомого мне мэтра Мэрвина Фрейзера, бывшего главы лазарета, предшественника и наставника метрессы Нокс.

В записях не говорилось о том, как двум этим незаурядным умам удалось наладить контакт, но рукопись вдруг обрела второе дыхание. Фрейзер проникся доводами некроманта и рискнул опробовать некоторые его снадобья и методы на своих пациентах, и те показали на удивление хороший результат. И записи наполнились свежими, почти восторженными подробными заметками о новых пробах и новых смелых исследованиях. Здесь же, в конце, страницы были переложены бурыми на фоне местной бумаги листами пергамента, исписанные другим, мелким и аккуратным почерком Фрейзера. Те самые письма, в которых он спорил, советовался, рассказывал.

Всё это одновременно волновало, и вызывало приступ жестокой тоски. Я уже знала, что там, ближе к концу, ждёт меня запись о том, что Фрейзер разоблачен и убит.

– Лорд Келвин, – я будто переступала некоторую границу, за которую, как ранее думала, мне заходить не стоило, но, вопреки всему, вдруг почувствовала вдруг прилив уверенности: – Могу ли я спросить у вас о Мэрвине Фрейзере?

– Тебе зачем? – послышалось в ответ.

– Хочу понять, – я решила тоже быть честной. – Я читала архивные записи о произошедшем, но так и не нашла там никаких весомых доказательств его вины.

Старик недовольно зашипел сквозь зубы и не оборачиваясь, произнёс:

– Как бы мне не хотелось обелить доброе имя Мэрвина, вина за ним была, и теперь она полностью лежит на моих плечах.

– То есть он действительно пытался отравить колодец?

– Не отравить, а заразить, – нервно поправил лорд Келвин, и я подумала, что уже начинаю различать в его натужном кряхтении разные оттенки чувств, почти как в обычной человеческой речи. – Яд просто убил бы всех в форте, и не оставив никому шансов. Потому я предложил Мэрвину использовать возбудитель холеры, на которую мы оба знали управу. Так он мог бы сохранить жизнь тем, кому посчитал нужным.

– Холера? В колодец?... – я почувствовала как холодная дурнота сковывает нутро.

– Это война, а на войне все средства хороши, особенно когда ты в меньшинстве, – лорд Келвин повернулся-таки ко мне и в тоне его появился вызов. – Локальная эпидемия ударила бы по гарнизону. Пара дней, и форт можно было бы брать практически без боя. Рискованно, но игра стоила свеч. Но в итоге всё разрушила случайность, и этот чёртов сотник, чтоб ему сдохнуть в мучениях, поймал Мэрвина за руку в самый последний момент. И всё закончилось. Вообще всё.

Он вновь замолчал, а в воздухе повисло острое чувство сожаления.

– А как же целительская клятва? – спросила я. – Мэтр Фрейзер просто переступил через неё?

– Да никогда! – вскинулся старый колдун. – Мэрвин был одним из величайших в своём деле. Не просто лекарь, а настоящий учёный, не боящийся выйти за рамки привычного или дозволенного. Он знал как никто другой, что порой ради спасения всего человека приходится ампутировать руку или ногу, точно так же как и для спасения всего общества приходится идти на жертвы. Мы попытались отсечь воспалённую часть. У нас не вышло, и Мэрвин отдал за это жизнь.

Некромант, кажется, сам не заметил, как бросил своё занятие и стал расхаживать по залу туда-сюда, как делал всякий раз распекая Баи или меня. И, несмотря на то, что я не просила больше никаких объяснений, всё говорил, говорил и говорил:

– Форт – сборище редкостного отребья, приговорённого Императором на убой. Каждый каторжник, каждый легионер в нём существует ради того, чтобы рано или поздно умереть в его проклятых стенах, желательно в муках и лишениях, чтобы смертью своей напитать вашего ненасытного бога. Не важно, приносят ли его на закланье на алтаре, вешают за провинность или же он умирает от истощения на рудниках. Холера была бы актом милосердия: мы с Мэрвином прекратили бы эту агонию, длящуюся семь сотен лет, одним решительным ударом! А это придётся сделать, так или иначе. Можешь осуждать меня сколько влезет! Вот повидаешь с моё, упаси тебя Всеотец…

Я со вздохом отложила перо, которое всё ещё вертела в руках, и растёрла лицо руками.

Не знаю, что поразило меня больше: это новое прямое откровение – сколько их ещё, интересно, было у колдуна в запасе? – или то, что он в многословии своём словно пытался… оправдаться?

– А теперь, получается, его идеи унаследовала госпожа Нокс…

– Малышка Карри? – лорд Келвин резко остановился и развернулся ко мне. – Нет. – он затряс головой. – Никогда! Она слишком предана своему делу. Сознательно навредить кому-то – немыслимо для неё. Я вообще был против втягивать её в эту переписку, но когда это вас, молодых, волновало наше старческое брюзжание? Он, видите ли, хотел помочь! Вину загладить хотел! И в итоге мы здесь: ты – передо мной, Карри – в карцере, мой дрожайший ученик – в ярости, а Исай со своими людьми – в западном чертоге парой ярусов ниже отсюда. И, как следствие, мой единственный канал связи с внешним миром закрыт навсегда. А скольких бед можно было бы избежать, послушай меня хоть кто-нибудь?..

Вот так. Они не послушали, и это привело к тому, что теперь всё это слушаю я. Что меня сбросили в шахту, насиловали, пытались убить. Разрушили мою жизнь.

Но осуждать почему-то всё ещё не получалось.

– И девица Грейс тоже здесь, да? – спросила я обречённо.

Наверное, если бы некромант мог дышать, то сейчас вздохнул бы тяжело и тоскливо.

– Голову бы ей оторвать, да только с головой она или без – разницы никакой, – раздражённо проворчал он. – Сделай мне одолжение, девочка: не разбивай моё сложившееся о тебе хорошее мнение и не превращай мою обитель в банку со змеями, когда я выпущу её из карантина. Видишь же, тут нужны рабочие руки. К тому же она сестра милосердия, и не падает в обморок при виде гноящихся ран. Так что её появление облегчит твою участь. Пусть каждый делает своё дело, то, которое знает лучше.

К своему удивлению, никакого облегчения я не почувствовала. Скорее наоборот, впервые в жизни захотелось стиснуть зубы и перетерпеть всё что угодно: кровь, шитьё, промывание, перевязки, лишь бы не подпускать эту дрянь к Баи на пушечный выстрел. И никакие увещевания в том, что старик прав, и в делах медицины она много лучше меня, не помогали: вероломная мразь, пусть не смеет приближаться к магу-над-магами ближе чем не милю! Да и я бы многое отдала, чтоб никогда её больше не видеть. Но выбора у меня, видимо, нет.

– Я попытаюсь. Ну, со своей стороны, – сказала я обреченно.

– Вот и умничка, – ответил старик, уже ковыляя обратно к своему столу с ретортами. – Я отвечаю за неё перед покойным Фрейзером. Отдам ему долг. Хотя бы так.

Вот так. Старый мертвец, некромант и враг Империи, оказывается, может привязываться, метаться и сожалеть. А я всего несколько дней назад стояла и смотрела на казнь, убеждая себя в том, что ничего не должна чувствовать. Смотрела и продолжала мечтать попасть в Орден. Стать сопричастной… этому?

Отец Вильям говорил, что у меня обязательно получится. Берта предрекала, что будет мною гордиться. Франческа и Альма восхищались моей целеустремлённостью, а Иеремия, который был мне все эти годы навроде старшего брата, и вовсе уверял, что мы нужны Ордену. Слишком костным он стал, но грядёт наше время: мы придём и изменим его. И я верила ему. Верила им всем!

И только Роланд прямо сказал мне бежать от Ордена без оглядки. И он единственный оказался прав.

Я сжала кулаки.

– Лорда Келвин, можно спросить ещё?

– Ты бы меньше отвлекалась, – проворчал старик, судя по всему после своей отповеди впавший обратно в скверное настроение. – Рукопись сама себя не перепишет.

– Чем грозит человеку нарушение клятвы?

Колдун отложил склянку, которую до сих пор держал в руках, и вновь повернулся ко мне.

– Смотря какую, – сказал он. – Но речь, я так понимаю, не о простой устной, верно?

Что я делаю, бог мой, что же я делаю?!

Ничего. Просто хочу понять. Не более.

– Речь о клятве для вступающих в Орден Длани, – я опустила глаза, заранее начиная чувствовать страх перед его ответом. – И что делать человеку, которого силой заставили принести её?

– Умереть, – безжалостно ответил колдун. – Или же смириться со своей участью и принять судьбу до конца.

– Или? – мой голос предательски задрожал.

Лорд Келвин Мэрчем остался верен себе. Только правда, и никакой жалости:

– Мы говорим об Ордене Длани, а значит, говорим о самом Императоре. Его не убить, и уж тем более не станет он никого освобождать от данного ему слова. Прости, девочка. Либо подчинение, либо смерть. Свершится третьему он не позволит.

***

Я плохо запомнила остаток дня.

Я писала. Вернулась к началу записей, и настойчиво выводила слово за словом, букву за буквой, с яростью обмакивая перо в чернила. Рука вскоре заболела от натуги и напряжения, глаза – от непривычного света, спина – от неподвижного сидения на месте.

Но к тому моменту, когда ближе к ночи старик грубо прогнал меня отдыхать, я осилила не один десяток листов. Лорд Келвин писал довольно крупным, корявым шрифтом: иного ему, очевидно, не позволяло состояние рук. Я же нарочно мельчила, экономя бумагу и копировала его мысли с почти каллиграфической аккуратностью, даже с учётом спешки. Вкладывала в написание каждого завитка всё то, что чувствовала и не могла ни выразить.

Только оказавшись в маленькой, выстывшей за день каморке, в этом заповедном уголке, где никто, кроме одной единственной собаки не мог бы видеть меня, я позволила себе медленно осесть на постели из шкур и, закрыв лицо руками, дать волю слезам.

Принять своё служение или умереть. Роланд… Если бы я была смелей, и удержала тебя в тот вечер? Если б была умней и не попалась бы в эту глупую ловушку? Это из-за меня всё. Из-за меня! Ничего этого не случилось бы, думай я головой или слушай свой внутренний голос!

Лучше бы нам было вообще не встречаться здесь снова. Лучше б тебе было плевать…

Всё это время рядом была Рэни. Она не ворчала, не огрызалась, не обвиняла в жалости к себе, а просто пыталась утешить, тыкаясь под руку, тихо скуля и слюняво вылизывая щёку и ухо, пока я рыдала навзрыд до боли в голове и охрипшего горла.

Не знаю, как долго это всё продолжалось. Кажется, целую вечность. Но вот слёзы иссякли, оставляя после себя глухое опустошение. И я с удовольствием провалилась бы в сон без каких-либо сновидений, как бы не голод, который давал о себе знать.

Снаружи была глухая ночь, а снег всё валил и валил. Зима словно решила пойти в контрнаступление, обрушившись на практически оттаявший мир с неистовым остервенением. Я попыталась высунуть нос наружу и тут же пожалела об этом: в холодном мраке за пределами колонады мне снова мерещились озлобленные тени. Пришлось задёрнуть поплотней висевшую вместо двери медвежью шкуру, последний ненадёжный барьер между мною, холодом и мраком, и заняться, наконец, очагом.

На ужин выбрала кусочек копчёной рыбы и допила подогретую обеденную похлёбку. В постель рухнула без сил. Скинуть сапоги было счастьем, а тяжёлое одеяло вновь отогрело и укутало. Собака улеглась у меня под боком не спрашивая дозволения, а я была только рада. Пусть. С ней, живой и участливой, было не так одиноко.

Всё чего хотелось теперь – провалиться в сон, в законное небытие, где можно не думать и не чувствовать вовсе.

Но стоило мне задремать, и я оказалась посреди снегопада.

Яркий белый свет режет глаза, словно купол укрывая остатки стены покинутого вампирского логова и укрывшийся за нею отряд. Славословия и молитвы, что я ещё недавно читала сама, звенят в воздухе. Братья стоят насмерть, но они в меньшинстве. Тьма и огонь клубятся вокруг, стремясь сжать, раздавить сияющую сферу. Разъярённые тени впиваются в неё словно зубы в плоть, рвут, обжигаются, отступают, и налетают снова.

Лес полыхает, чётко очерчивая тёмную фигуру посреди белоснежной метели. Виновника и источник всего. Он правил бал, протянув руку перед собой и слегка сжимая пальцы, словно силясь раздавить невидимый глазу пузырь, и сияющий купол, за которым укрылись войны Храма, сжимается, агонизируя.

И я понимаю уже, что убить его мне, скорей всего, не удасться, но нужно рискнуть.

Он не мог видеть меня под покровом чар, отвлечённый сейчас на изничтожение стен, давая единственный шанс подобраться поближе. Игнорируя пламя и жар, сжимая наготове взведённый арбалет я продвигалась вперёд, и не пугали меня ни тени, ни вихрь, что метался вокруг, огненным бураном разрывая ткань привычного мира. А на груди теплой искрой пульсировал отцовский амулет.

На карту поставлено всё. Если не выйдет, то во всяком случае я дам соратникам шанс уйти. Маг – всё ещё человек. Концентрация внимания – их слабость, их переживания – их слабость, и я знаю о нём немало, он же не знает обо мне почти ничего.

Я покончу с этим. Сейчас.

Выстрел в точку между лопаток, хладнокровный и точный. Подлый до тошноты, но это единственный шанс. Он был бы смертельным, мог быть смертельным, если бы не чёртова печать, скрытая, видимо, под одеждой. Болт ослепительно вспыхнул, и с хлопком разлетелся на куски.

Колдуны просчитали и это. Следовало ожидать.

Он обернулся. Укрывающая меня пелена разорвалась, и уже в следующий миг поджарый гуль сбил меня с ног, и занёс было лапищу для удара. Пара слов, одна вспышка, существо это мёртвым кулем валится на землю. Ещё вспышка. Отшатнулись, не подойдут, но обступили со всех сторон.

На ноги! В правую руку клинок, левой очертить защитный полукруг.

Никаких молитв, Император сюда не достанет, да и провалиться бы ему в Бездну после всего! Здесь только я, и теперь, напоследок, хоть узнаю наконец, чего стою!

Жаль, что исход битвы предрешен. Осталось отвлечь его. Продержаться как можно дольше.

– Зря вы покинули Креймор, господин Харди, – произнёс маг едва покачав головой, и в голосе его сквозило неподдельное сожаление.

Уж кто бы говорил!..

– Скорее ты поторопился оттуда уйти. Всё могло бы решиться иначе.

Тянуть ли время разговором, или навязать бой, прежде чем его прислужники разорвут меня на части? Попытаться ли понять, кто теперь говорит со мной, или уничтожить, и дело с концом? Никаких переговоров с врагом, Роланд! Бить на поражение.

…или всё-таки нет?

Колдун, не сводя с меня взгляда, опускает руку.

– Уходи отсюда, – произнёс он, жестом останавливая обступивших меня гулей. Хищное сонмище теней металось вокруг, не смея напасть. – Бери остатки своих, и уходи. И передай своему кардиналу, чтоб уводил людей из форта. Вопреки всему Древо прорастет, крепость разрушится, и Долина вернёт себе то, что принадлежит ей. Ваш предводитель день за днём лишь приближает неизбежное.

Всё тот же. Не изменился.

– А после что? Займёшь руины без боя? Поставишь блэкширскую нежить себе на службу и двинешься со армией вглубь страны? – пока он говорит, нужно тянуть время. Прощупать наудачу в чём сейчас его слабость? В скорби? В злобе? В чувстве вины? – Не слишком ли много жизней отдано уже и будет отдано в будущем ради мести одному человеку? Или что же, ты столь верно служишь теперь владыке Пустоши?

Маг дрогнул. Тень смятенья мелькнула на его лице.

Но ответил он той же монетой:

– А кому служишь ты?

…чёртов ты сукин сын…

Тени взметнулись вокруг, повинуясь взмаху руки колдуна и потянулись к нему со всех сторон, входя в его тело, наполняя его собой. Огонь разделил нас сплошной ослепительной стеной, вихрем взметнувшейся к небу.

Роланд во сне отшатнулся назад.

А я – вздрогнула и проснулась.

Глава 19

Прежде чем я осознала, кто я и где нахожусь, рука сама собой сжала в горсть висящий на моей шее амулет-полумесяц. Острые рожки привычно впились в ладонь, отрезвляя, возвращая в реальность, но на сей раз просто боли мне было мало.

Я лежала и слушала собственные ощущения. Слушала до тех пор, пока мне не начало мерещиться на грани различимого ритмичное, лихорадочное сердцебиение. Но полной уверенности у меня не было: слишком уж сильно хотела, а потому запросто могла принять за желаемое всё что угодно.

Как ты оказался там, как?! Это они посмели отправить тебя в эту бойню? Или ты вызвался сам? Пожалуйста, только останься жив, умоляю тебя!

…а Баи его узнал. Узнал, и не стал трогать, хотя мог, очень даже мог, я знаю, я видела, на что он способен!

Но чем всё закончилось? Бог мой… или Забытые Боги, я не знаю, кого мне теперь вопрошать! И какими словами молить, чтоб ни один из них не навредил другому!

Но чем всё закончилось? Где они оба сейчас?

Как было бы прекрасно, если бы всё это было просто сном!..

Метель продолжалась ночь напролёт, и под утро немного поутихла. Все краски разделились теперь на серый и белый. Я вышла наружу в надежде, что свежий воздух поможет прийти в себя, а вместо этого вновь не узнала привычного мира. Который раз за последние дни.

Собралась с силами, зачерпнула ладонями снег и умылась им. Он обжог. Это было больно и хорошо одновременно. Но руки мои быстро начали неметь, и пришлось отступить обратно за полог и зябко греть их у вновь разведенного огня. Чуть позже вернулась и собака, выскочившая наружу вместе со мной, похожая на оживший сугроб. Она скользнула под шкурой, шумно отряхнула нападавшие на нее снежинки и села, воззрившись на меня голодным взглядом.

Действительно. Стоило бы поесть.

Я принесла из хранилища рубца и солонины, и мы утолили голод. Моя новая мохнатая подружка уплетала свою порцию с восторгом и аппетитом, в то время как я давилась молча. Потом привела себя в порядок насколько позволяли силы, накинула сроднившуюся со мной куртку и отправилась вниз, к лорду Келвину. На сей раз Рэни последовала за мной, но в саму лабораторию войти не решилась, оставшись тоскливо лежать у входа. Беспокойные мертвецы не нравились ей, как, впрочем, и всякому нормальному зверю, хоть она, видно, и примирилась с этой вынужденной частью своего бытия.

Я же отстранённо удивилась тому, с какой лёгкостью сама вступила в пределы залы, ещё позавчера казавшейся едва ли не камерой пыток. Теперь же она виделась возможностью отвлечься, и, быть может, хоть немного узнать о случившемся ночью.

Однако на сей раз внутри притаился неприятный сюрприз: субтильная девичья фигура с сальной рыжей копной тщательно выметала грязь из под дальнего стола. Вид у неё был мрачный и жалкий, немногим лучше чем на виселице, хотя казалось бы: формально она была здесь в большей безопасности нежели я. Своя. Перебежница. И как мне, скажите на милость, вести себя с ней, когда единственное чего хотелось – это никогда больше эту девку не видеть?

Сам лорд Келвин тоже был здесь, возился с какими-то порошками. Да и покидал ли он вообще это место со вчерашнего вечера? Нужен ли ему сон?

– Доброе утро, милорд, – осторожно поприветствовала я. – Оно ведь доброе?

– Чего ты хочешь добиться этим вопросом? – недовольно прохрипел некромант, даже не обернувшись. – Подбить под меня клинья, или узнать, выжил ли кто-то из твоих соратников прошлой ночью?

Я старалась не смотреть в сторону Эрис, но зато очень хорошо ощущала, как она смотрит на меня, и это волей-неволей подтолкнуло меня на маленькую дерзость:

– Я хотела поздороваться с вами. Люди обычно делают это, встречаясь по утрам после сна. И да, я хотела спросить, чем всё закончилось.

– Победой закончилось, иначе не могло, – огрызнулся некромант, слишком зло для всамомделешнего победителя.

– А господин Финч?..

– Спешит назад. Должен вернуться засветло.

– С ним всё хорошо?

Колдун обернулся ко мне со своим неподвижным мертвенным взглядом, и на сей раз у меня вышло ответить тем же. Что бы там не наплела ему эта безумная стерва, потерплю его вид и буду впредь смотреть прямо. Хоть бы и просто старику на зло.

– Да что ему сделается? – фыркнул лорд Келвин. – Не стой столбом, наука ждёт! Как видишь, у тебя теперь даже помощница есть. Верно, госпожа Грейс?

На последнем обращении он возвысил голос так, чтобы его было слышно достаточно хорошо в каждом уголке залы. Ссутуленная фигурка остановилась вместе со своей метлой, но посмотреть в сторону здешнего хозяина так и не решилась.

Ха, как знакомо…

– Важная вещь, девочки, – с нажимом заговорил некромант. – Я запрещаю вам обеим пытаться сжить друг друга со света и разводить в моей обители эту вашу чёртову бабскую возню. Та, что хоть в мыслях попытается навредить другой, о моём расположении может забыть. Подставлять друг друга не советую, мне не составит труда узнать, как всё было на самом деле. Никаких склок, никаких интриг, ничего, что мешало бы мне сосредоточиться. Это ясно?

Я едва не задохнулась от возмущения. Нет, жизнь, безусловно, заставила меня пасть ниже некуда, но чтобы я пачкала руки об эту жалкую мразь в попытках ей отомстить?..

– Я не слышу, – требовательно прогаркал старик. – Всё вам понятно?

– Предельно, милорд, – гордо ответила я.

– Да… милорд, – намного более сдавленно отозвалась Эрис из своего угла.

– Вот и прекрасно. За дело! И помните: я за вами слежу!

Я без лишних возражений поспешила к уже ставшему привычным столу.

Да уж, лорд Келвин явно не в духе. Что-то пошло не так, милорд? Или любимый ученик всё-таки не оправдал ваши ожидания?

Баи… Мог ли он пощадить врага и позволить ему отступить? Мог. Или я отчаянно хотела на это надеяться. Его милосердие – единственное, на что у меня вообще была надежда. Потому как Роланд позволить себе такую роскошь ныне не в праве.

Он пытался убить, хотя приоритетный приказ – брать живьём. Но нас всех учили действовать так. А если уничтожить не удалось – то отвлечь врага на себя, дав соратникам возможность уйти. Один за всех. Но что сталось с ним после?

И что Роланд, демоны его раздери, вообще делал там?

Искал меня?..

– К слову сказать, я бы на твоём месте начал сочинять слова признательности нашему архимагу, – в ход моих мыслей вновь вклинилось недовольное кряхтение старика, который незаметно для меня вдруг подошёл вплотную к моему столу. – Отпустил он остатки твоих соратников, не стал добивать. И того, кого я видел в твоей памяти – тоже.

Я изумлённо подняла глаза на мёртвое безэмоциональное лицо да так и замерла с открытым ртом, не зная, что сказать.

– Но я не одобряю его решения, – глухо продолжил старик, не вдаваясь в подробности. – Он только осложнил себе дело и тем самым отсрочил неизбежное. Но пока можешь порадоваться, а то от твоей апатии уже тошно даже мне.– Ну, знаете! – фыркнула я, напоминая себе, что стоило бы прикусить язык. В этот раз вышло, но когда самообладание начнёт меня подводить и я начну язвить в ответ было, похоже, просто вопросом времени. Потом всё-таки не выдержала и сделала вид, что растираю лицо ладонями, старательно скрывая слёзы облегчения.

Колдун и некромант тактично зашаркал прочь от меня по своим делам, желая, видимо, оставить меня с моими эмоциями наедине. Но я, совладав с собой, возвысила голос и сказала громко, чтобы он слышал меня:

– Лорд Мэрчем! Спасибо! Огромное вам спасибо! Вы – удивительный человек, лучше многих. Надеюсь когда-нибудь люди тоже это поймут.

– Отвлекаться на сантименты и лесть в моей лаборатории тоже запрещено, – нарочито-скучающим голосом отозвался старик. – Давай. Эта рукопись сотню лет как заждалась.

Старик был невыносим, но, надо признать, мудр. Он даровал мне толику надежды, ничего при этом толком не рассказав, и переписывать его каракули и впрямь стало чуть легче. Даже присутствие Эрис вдруг перестало давлеть надо мной. К тому же это занятье было стократ лучше, нежели слоняться без дела и изводить себя неведеньем в ожидании возвращения Баи.

А я ждала его. И далеко не только из-за вестей, которые он должен был принести.

Но, несмотря на требующее внимания дело, утро перетекло в день крайне медленно и неохотно. И, когда голод недвусмысленно дал о себе знать, и я попросила разрешения отлучиться поесть, то немало удивилась, обнаружив, что снаружи ещё светло.

Обрадованная моим появлением Рэни подскочила мне на встречу, едва не сбив с ног, и, получив свою порцию ласки и уверений в том, какая она славная девочка, рысцой побежала по уже знакомым мне переходам вперёд.

Снегопад до сих пор не прекратился. Нашу жилую галерею замело так, что столы оказались буквально погребены под самыми настоящими сугробами, и я очень порадовалась тому, как предусмотрительно догадалась убрать всё нужное под крышу. Сама же комната успела выстыть пока меня не было, а добытый из кладовой обед порадовал, пожалуй, только Рэни. Мне эта подсушенная солонина плавно начинала становиться поперёк горла, да и тёплая противная вода из растопленного снега не больно-то скрашивала этакий пресный рацион.

Мелькнула странная мысль принести Эрис кусочек копчёной рыбы, но я тут же отмела её, живо вообразив как бесценная пища летит мне в лицо вместе с какой-нибудь хлёсткой и уязвлённой фразой про подачки. С неё станется, хотя на деле лучше было бы установить между нами если не мир, то хотя бы договориться о ненападении. Интересно к слову, а чем питается эта озлобленная дура и остальные прокажённые? Здесь хоть какое-то разнообразие: копченья, соленья, немного ягод и трав. А у них что? Старая картошка?

Картошка! А ведь это отличная идея!

– Лорд Келвин, а что вы планировали делать с картофелем? – спросила я, вернувшись в лабораторию после обеда.

– Выращивать, разумеется! – привычно-ворчливо отозвался некромант. – Мне же нужно чем-то кормить живого ученика? Если жрать только мясо, можно запросто заработать подагру, если ты не знала. Да и посмотреть, может у этого вашего заморского чуда есть ещё какие ценные свойства.

Я вдохнула поглубже, и решилась:

– А могу я позаимствовать из мешка несколько клубней? В рамках борьбы с подагрой. Пожалуйста?

***

Делай что должно, и будь что будет.

Могу ли я что-то сделать с этим странным противостоянием сильных мира сего, смысл которого перестала понимать?

Нет.

Могу ли растопить кусочки сала в отмытом котелке, и на шкварках пожарить картошку?

Да. И сделаю именно это.

Но перед тем я вновь разожгла огонь, и покинутая комната наполнилась теплом и уютом. И теперь нужно было сохранить его до возвращения хозяина.

Бог мой… из всех насмешек надо мной, что столь щедро отмерила мне судьба за последние дни, эта оказалась самой постыдной. Вспомнилось как целую вечность назад, словно во сне или в некой далёкой, прошлой жизни, Роланд вопрошал меня, за что я взъелась на домашний очаг, а я, гордо вскинув голову, отвечала ему какой-то бравадой, за которую сейчас чувствовала жгучий стыд.

Сколько много смысла скрывалось сейчас в пламени под котелком! Не традиции, не обязанности, не предписания, но живого и изначального.

Баи скоро вернётся. Уставший, к гадалке не ходи: там намело, даже просто идти трудно, не говоря уже о возможности поспать или перевести дух. И битва… что стоила ему эта битва? После всего, он возвращается сюда. Кто-то должен встретить его у порога, позаботится о вкусной еде и горячем питье. И я впервые в жизни искренне жаждала быть этим “кем-то”.

Ради питья пришлось даже выбраться из комнаты и рискнуть пройтись за пределы галереи вверх по склону, в сторону развилки тропинок. Смеркалось, идти было и тяжело и страшновато, но я точно помнила, что видела по пути несколько чахлых молодых пихт. Исколола пальцы пока обрывала ветви, но игра стоила свеч: брошенные в кипящую воду еловые почки вскоре наполнили каморку своим душистым ароматом.

А когда совсем стемнело, я обнаружила, что не нахожу себе места. Что бесцельно слоняюсь по комнате из стороны в сторону, не в силах ни занять себя, ни простить себе эту неуместную тревогу.

Сколько раз я с надеждой выглядывала в коридор, ведущий в сторону лаборатории? Сколько вслушивалась в царящую там мучительную тишину? Сколько выходила из комнаты в галерею, всматриваясь в сгущающийся сумрак, как будто могла заметить признаки возвращения Баи хотя бы так…

А потом стемнело окончательно, и на лес опустилась густая, пугающая тьма. Когда рассмотреть хоть что-то стало совсем невозможно, я и нашла небольшое утешение в готовке.

К моему удивлению делать это с отвычки оказалось не так уж и тяжело. После того, как с картошкой было покончено, я решилась на эксперименты с опостылевшим мясом. В ход пошли ягоды рябины и та же хвоя: я надеялась, что если всё это потушить - они подарят подмороженной солонине новый вкус, в идеале - с приятной горчинкой.

Немного фантазии, немного терпения, и вскоре надежды мои начали понемногу оправдываться. Во всяком случае аромат, который источал котелок, заставлял глотать слюну от предвкушения.

О Владыка, как долго я не ела нормального горячего! Вот бы к этому ещё хлеба, сыра и вина, но уже и такая малость, как с умом приготовленное мясо - уже благодать!

И как только Баи прожил здесь столько времени, на таком унылом пайке?

И разве он не должен был уже вернуться?

Почему его нет? И почему от этого мне так тоскливо? Странное чувство. Не хватает чего-то, мучительно. Это закономерно, наверное. Я привыкла к нему. Привыкла к его защите, что он всегда где-то рядом. К хорошему ведь привыкаешь очень быстро, да? К тому же я благодарна. Обязана. И десятка жизней не хватит теперь, пожалуй, чтобы расплатиться с ним за всё то, что он для меня сделал.

Да, именно так всё и есть. Ничего необычного. Просто я сейчас зависима от него, а он ещё и столь благородно не пользуется этим, хотя иной другой на его месте мог бы… Страшно, если подумать.

Но Баи – нет. С ним рядом можно было оставаться спокойной.

Лежащая у входа Рэни вдруг встрепенулась и приподняла левое ухо, вслушиваясь в едва различимые звуки, доносящиеся из коридора. Я подскочила на ноги и застыла, пытаясь отделить далёкий шорох шагов от потрескивания дров в очаге и шумного собачьего дыхания. Но ошибки не было: кажется, впервые за эти бесконечные полтора дня Рэни вдруг открыла пасть и часто задышала, вывалив язык, по-собачьи заулыбавшись. Затем громогласно гавкнула и стрелой метнулась в коридор, так что прикрывавшая выход шкура едва не порвалась от такого рывка.

Счастливый лай, скулёж и усталые слова приветствия наполнили жизнью каменные переходы. Я же застыла на месте, слушая отзвуки этой радостной возни, осознавая, что не могу сдвинуться с места. Почувствовала себя чужой, неуместной, не имеющей права быть сопричастной к тому, что сейчас происходит.

Вмиг стало страшно за своё самоуправство. За то, что без спросу трогала вещи, переводила продукты, так глупо с чего-то вдруг решила, что могу позволить себе вести себя как своя…

Но исполненная восторга чёрная туша влетела обратно и крутанулась вокруг меня, едва не сбив с ног. Призывала оценить, кто вернулся и разделить радость вместе с ней.

Её хозяин не заставил себя ждать. Откинул шкуру, переступая было порог, да так там и замер, с недоумением смотря на горящий очаг, ароматно пахнущий котелок и меня в его собственной запасной рубашке посреди его же скромной обители.

Я отметила для себя, что выглядит он очень уставшим и потрёпаным. Шнурок, которым обычно были стянуты волосы, съехал, а Баи, кажется, уже не обращал на это внимание. Хлопья снега, осевшие на меховой оторочке куртки, таяли на глазах и капали прямо на пол. А этот взгляд – замершый, растерянный, будто бы не понимающий даже – беспокоил меня всё больше и больше.

– Я-я подумала, что вы вернётесь голодным, – произнесла я сбивчиво, надеясь объясниться, разрушить это звенящее, странное затишье. – Не сидеть же было без дела. Ну и приготовила вот. Не знаю ещё, что получилось…

Баи словно пришёл в себя от звука моего голоса. Сдвинулся с места, вступая, наконец, во внутрь собственного жилища. Вступая так, словно это он, а вовсе не я, был здесь непрошенным гостем.

– Спасибо, госпожа Морено, – произнёс он и немного неловко улыбнулся. – Пахнет потрясающе вкусно.

Пока он скидывал с себя верхнюю одежду и сумку, я суетливо завозилась с самой настоящей сервировкой в эти местные глиняные плошки. А если быть честной – то спряталась за этим занятием, оттягивая момент, когда придётся заговорить. Сначала вдох, потом – выдох. Что-то там было про “медленно”? Беру и отдаю?..

Лицо Баи, получившего в руки тарелку с готовой картошкой, стоило, пожалуй, всех лишений и страданий не только этого вечера, но и нескольких предыдущих.

– Откуда? – спросил он изумленно.– Гули притащили мешок лорду Келвину, кажется, позавчера, пока вас не было, – охотно отчиталась я, радуясь возможности нарушить молчание. – Он подумывает её посадить, но любезно разрешил мне взять немного на ужин.

Баи кивнул и устало уселся на край постели с тарелкой в руках. И в этом движении было столько тяжести и облегчения одновременно, что у меня внутри всё ёкнуло. Спать бы его уложить, да не затягивать с этим. Здесь, в тёплой комнате, а не неизвестно где, в попытках соблюсти остатки приличий. И сапоги с него бы стянуть по-хорошему, чтоб не сбежал. Устал ведь…

– А я почти забыл, как это вкусно, – признался господин архимаг, приговоривший уже почти половину своей порции. – Вышло почти как у моей приёмной матушки. А то и лучше, пожалуй.

– Скажете тоже! – я смутилась и пристроилась на служившим табуретом пеньке со своей тарелкой. Подняла глаза и обнаружила, что Баи смотрит вовсе не на моё кулинарное чудо, а на меня.

– Как вы здесь? Старик не был излишне резок с вами?

Тут оставалось только тяжко вздохнуть.

– Честно?

Он кивнул. Я опустила голову.

– Лорд Келвин – нет. Вернееак чтоб прям черезчур – не был, а если и высказывался где, то я скорей благодарна ему. Я, кажется, начала понемногу понимать, что он за человек. Зато окончательно перестала понимать, кто теперь я и что я здесь делаю. То есть, в смысле, не на Пустошах, а почему я вообще пришла сюда? Ради чего стояла? С кем всё это время сражалась? А вы? – я подняла взгляд. – Вы понимаете, господин Финч?

Баи бессильно уронил руку с ложкой обратно в тарелку и вздохнул.

– Нет. Не понимаю. Ещё в детстве перестал понимать. То есть, – он запнулся. – Я могу, конечно, всё очень красиво объяснить. Любыми словами, на выбор. У меня столько же слов, сколько и причин. Свобода. Долг. Месть. Справедливость. Сохранение порядка. Разрушение отжившего старого. Вот только всё это теряет смысл, когда ради свободы приходится пленить, ради долга – предавать, а ради жизни – убивать.

Я не ответила. Просто не знала, что тут ещё добавить.

– Но знаете, – он вдруг взглянул на меня и вновь улыбнулся. – Одна мудрая девушка напомнила мне на днях, что единственная по настоящему важная битва – это битва за собственную душу. И именно это – то единственное сражение, которое нельзя проиграть.

Дрожь охватила меня, словно рядом вновь творилось некое колдовство, хотя на самом деле звучали просто слова.

– И как? Вы одержали победу? – спросила я срывающимся голосом.

– Да, – ответил он. – На этот раз – да.

Я закусила губу и зажмурилась, умоляя себя не плакать. Слишком часто это теперь получалось, и слишком часто именно этот человек был свидетелем моих слёз. Но как можно было остановить неостановимое? Только неумело скрыть, по-детски утереть, спрятать за ладонями. Слёзы благодарности. Слёзы облегчения.

– Я не знаю теперь, как мне вас отблагодарить, – произнесла я, тщетно пытаясь совладать с всхлпами. – За всё, что вы сделали. Для меня. И не только. – Пустяки, – ответил он, устало улыбаясь. – Это же была моя битва за душу. Хотите отблагодарить – не проиграйте свою, когда придёт час. И тогда будем в расчёте.

И тяжело поднялся на ноги, забирая у меня из рук опустевшую тарелку.

– Давайте лучше я, – я встала тоже, вцепившись в свою посудину мёртвой хваткой. Необходимость взять инициативу в свои руки живо помогла мне привести себя в чувство, хотя голос всё ещё предательски дрожал. – Убрать недолго, а вам надо отдохнуть. В конце концов, это я прозябала здесь за рукописями, пока вы слонялись по Пустоши в самую метель!

Наши пальцы случайно соприкоснулись на глиняном бортике, и я с удивлением отметила про себя, что какие-то они у него слишком холодные. Обычно всё было наоборот. Долго, впрочем, ощупывать не вышло. Баи отпустил край тарелки и тихо произнёс:

– Спасибо.

Сотое, наверное, за этот короткий вечер.

– С вами всё хорошо? – спросила я, внимательно всматриваясь в его лицо. Что-то встревожило меня, заставляя искать причину или объяснение. Но ничего, кроме почти смертельной усталости, не увидела.

– Да. Просто нужно поспать, – подтвердил он.

– Значит ложитесь. Остальное предоставьте мне.

Баи кивнул.

– Тогда доброй ночи. И спасибо ещё раз. За всё.

И с этим всерьёз направился к выходу в коридор, по пути подбирая с пола сброшенный плащ. Я даже успела заметить, как он опасно пошатнулся, когда нагибался за ним.

– Нет, так не пойдёт! – я перехватила его под руку наплевав на все негласные, установившиеся между нами правила приличия. Иначе как было его остановить? – Это ваша обитель, ваша постель, и вы остаётесь здесь! Я постелю себе у очага, а на завтра придумаем что-нибудь.

– Лучше я. Там под утро сквозит, – сказал Баи, на удивление смиренно позволяя усадить себя обратно на ложе из шкур. Точно что-то не так!

– Переживу, – я не выдержала и самым беспардонным образом прикоснулась ладонью к его лбу. Мои опасения всё больше и больше обретали смысл и форму. – А вот у вас не жар ли случайно?

– Просто усталость, а у вас очень холодные руки, – он улыбнулся, ускользнув от моего прикосновения, якобы снять сапоги.

– Давайте не будем рисковать, – я едва подавила стойкое желание просто поймать его за плечи и силой уложить на постель. – Если к утру вам станет хуже, лорд Келвин устроит нам обоим разнос по косточкам. И будет прав!

– Думаете, если сляжете вы, будет что-то иное?

Вот тоже, нашёл время спорить! Кто для старика я, и кто он?..

– Может, обойдёмся без самоотверженных жертв там, где этого и не нужно?

– Только в том случае, если вы не будете спать на полу, – пробурчал Баи.

Я закрыла лицо руками, смиряясь. – Тогда вы – у стены, а я – с краю.

– Я – с краю, а вы – у стены, – поправил он, с видимым облегчением опускаясь на заявленное место. – И берите одеяло. Мне хватит плаща. Утром придумаю что-нибудь…

И затих, едва закрыв глаза, слишком быстро, пожалуй. А я так и осталась стоять рядом в смятении. Потёрла ладони друг о друга: руки были тёплые, хотя обычно как раз они-то и мёрзли больше всего. Не могло же мне показаться? Или я накручиваю себя почём зря? Баи в конце концов понимает во врачебной науке много больше моего. И уж наверное лучше знает что делает. Может ему в самом деле нужен просто отдых…

Рассудив так, я наскоро почистила скомканным снежком обе тарелки, поставила котелок в нишу, повыше от любопытного собачьего носа и закинула в очаг ещё несколько дров, чтоб хватило на подольше. Рэни за это время успела бесстыже взгромоздиться на отведённое мне место у стены и улечься там, однако при моём приближении усовестилась и сползла на пол.

Я подумала и всё-таки укрыла Баи тёплым одеялом. Ему, как мне показалось, оно сейчас было нужнее, тем более про плащ он благополучно позабыл. Под плащом в итоге устроилась я. Как же приятно было, наконец, разуться и устроиться на сухом и тёплом ложе, а всё-таки не на полу. Пусть и в стеснении, но в тепле и спокойствии. Баи не тронет, знала я. Не позволил бы себе, даже если бы не спал. Все приличия соблюдены. Никто не осудит.

Но несмотря на это всё, уснуть сразу не удалось: слишком уж непривычно оказалось присутствие рядом другого. Вспомнилось, как мы давеча ночевали в моей комнате вместе с Хельгой, и сон мой был рваным и неспокойным, ровно как и сейчас.

Мысли, от которых я бежала днём, роились навязчивым роем ос, каждая норовила ужалить. Кто я? На чьей должна быть стороне? В чём моя битва за душу и как победить в ней? Я в тоске бродила по самым отдалённым уголкам своего разума, перебирала факты, старательно раскладывала их по полочкам, но не достигла ничего, кроме мучительной бессонницы.

А когда сознание, не выдержав более, провалилось, наконец, в дрёму, я увидела искажённое мукой смутно знакомое лицо в неровном свете факелов. Обнажённый человек истошно кричал, демонстрируя подпиленные под форму звериных клыков зубы. Голос его давно был сорван, но для меня эти звуки были подобны музыке. Но раскалённый металл имел свойства остывать, а значит пришла пора менять инструмент. Только на что? Пытки никогда не были моей стихией: проще было доверить это дело профессионалам и не пачкать рук. Всё это неизбежное зло никогда не доставляло мне удовольствия.

До этого дня.

Во сне я хотела, чтобы вопль этот продолжался вечно. И, раз уж случившееся нельзя было изменить, мне оставалось только разобрать по частям эту мразь, но перед этим вырвать из него всё, что он знал. Вырвать клещами. А уже после – его поганый язык.

– Где девушка?

– Подохла, – огрызается растянутый на дыбе пленник. – Захлебнулась, ублажая Эжена, пока мы вкушали её все, один за другим. Не вынесла твоя девочка ласк. Что за хрупкие бабы пошли?...

Лжёт. Нарывается, ищет смерти. Провоцирует на фатальный удар сгоряча, который покончит со всем этим.

Что они сделали с ней, чёрт подери, что они сделали с ней?! Целый форпост оголодавших похотливых чудовищ. Я найду каждого, и буду убивать так долго, как только смогу. А этот ублюдок будет первым.

– Ты знаешь, на сколько тончайших ломтиков можно нарезать кусок кровяной колбасы перед подачей к столу? – голос мой выдавал предвкушение. К чёрту клещи: старый добрый клинок ложиться мерзавцу у основания бедра, с внутренней стороны, так, чтоб он успел предвосхитить всё, что ждёт его дальше. – Тебе всё равно больше не пригодиться. И я могу заниматься этим очень и очень долго. Не томи. Мне известно, что девушка жива.

Растянутый на дыбе невольник часто, испуганно дышит, но, вопреки всему, разражается истерическим хохотом.

– Поищи её под Эженом. В последний раз я видел её где-то там.

Ярость. Резкий удар. Кровь. Вопль боли.

И я с содроганием проснулась, обнаружив, что лежу на спине раскинув руки, и мне подозрительно просторно. А в следующий миг послышалась шумная возня и влажный длинный язык остервенело принялся вылизывать моё лицо, тревожно поскуливая.

– Рэни, ты чего? – спросила я, пытаясь отстраниться от неё и сесть. В комнате было темно хоть глаз выколи: дрова давно прогорели, в золе дотлевали последние рыжие проблески.

– Господин Финч? – позвала я.

Собака издала невероятный звук, нечто среднее между лаем, поскуливанием и воем, будто пыталась торопливо рассказать обо всём сразу. Это встревожило и заставило проснуться окончательно. Я наощупь нашла свои сапоги, добрела до очага, и кинула туда пригорошню сухих еловых веточек, припасённых для растопки. Полминуты, и они вспыхнули как маслом политые, возвращая в комнату свет.

Только теперь я смогла рассмотреть, что Баи действительно нет, а вот его сапоги так и лежат на полу, ровно там где он их оставил. И тёплая куртка тоже. А собака, продолжая лаять, беспокойно металась по комнате, то и дело подбегая к выходу в тёмное снежное ништо.

Тревога нарастала. Я чувствовала: случилась какая-то беда. На этот раз - точно.

Снаружи было темно, а высоко над головой, в верхушках исполинских сосен ревел шквальный ветер. Здесь, ниже по склону, было ещё не так страшно, но ближе к вершине буквально рвало и метало. Снегопад превратился в пургу, а снежинки из пушистых стали острыми как бритва.

Я судорожно вздохнула и кинулась к лежащим в углу промаслянным палкам, подожгла одну от наскоро раздутых углей, и, молясь о том, чтоб ветер не спустился ниже, бросилась вслед за призывно лаящей собакой.

Рэни вела вперёд, врезаясь в свеженападавший снег как корма корабля в гладь воды во время шторма, прокладывая мне путь от развилки вверх по склону. Я проваливалась местами по самое колено, довольно быстро набрав полные сапоги, от чего скоро стало сводить щиколотки.

А страшнее всего в этой круговерти было то, что край обрыва по правую руку размывался теперь. Я знала о нём, но не видела толком, и каждый следующий шаг рисковал сделаться шагом вниз, в пустоту.

Что с Баи? Куда его понесло? Только бы он не свалился по темноте в этот обрыв! Что делать, что же делать? Лорд Келвин! Нужно позвать лорда Келвина! Но как? И куда?...

Собака ускорилась и залаяла, бросаясь вперёд. Туда, где прямо перед нами ночной мрак сгустился, обступая кольцом распластанную ничком человеческую фигуру, уже плохо различимую под слоем нападавшего снега.

Моё сердце пропустило удар. Я кинулась к Баи, лежащему как был, в рубашке, штанах и босиком, на ходу описывая полукруг факелом перед собой и крича:

– Прочь! Прочь от него!

Тени не двинулись с места, но и не спешили нападать.

Рэни меж тем ткнулась в хозяина носом и протяжно завыла, но звук этот поглотила плотная завеса снежинок. Я рухнула рядом с на колени, схватила за плечо, пытаясь перевернуть. Молясь чтоб был жив, чтобы не было уже слишком поздно. Кожа холодна как лёд, но это ведь ещё ни о чём не говорит, правда? Правда ведь?...

Дальше был это страшный мучительный миг, когда я до рези в глазах пыталась выискать на его лице признаки жизни, дыхания, понять, мерещится ли мне движение ресниц, или же я снова выдаю желаемое за действительное?

– Баи? Баи! – звала я, наплевав уже на чёртов этот устоявшийся между нами негласный уговор, звать друг друга на “вы”.

Его веки дрогнули при звуках собственного имени, и он приоткрыл глаза. Мутный невидящий взгляд смотрел сквозь меня с нежностью, на губах появилась слабая улыбка.

– Бригги…

Он потянулся ко мне дрожащей, ослабевшей рукой, нежно коснулся щеки ледяными пальцами. Я замерла в оцепенении, не смея пошевелиться.

– Прости. Я не успел. Я должен был… Это моя вина. Это я во всём…

Это бред. Он бредит! И видит сейчас не меня.

– Не виноват! – с жаром возразила я, пытаясь перекричать ветер и тряхнуть его хорошенько. – Ты слышишь меня? Ты не виноват в том, что произошло! Не виноват и никогда не был!

Баи закрыл глаза.

– Прости, – прочитала я по движению губ, прежде чем рука его безжизненно упала вниз, а тело обмякло. О нет. Нет-нет-нет, только не это! Что делать, что же делать?!

Тени сдвинулись ближе, будто решаясь, наконец, подойти. Не то от ветра, не то от самого их присутствия пламя факела съёжилось и начало угасать, грозя оставить нас всех в кромешной тьме.

– Прочь пошли! – крикнула я в отчаяньи, поднимая ладонь. Представила себе сферу, как научил старик, и она тут же впитала в себя мои страх и отчаянье, вспыхнув на ладони маленькой белой звездой. Запястье мигом свело судорогой. – Пошли прочь, отступитесь! Он ещё жив, клятва ваша в силе! Прочь!

И темнота замерла на границе света, сгустившись вокруг нас непроницаемой стеной.

К чёрту их! Я, как смогла, свободной рукой прижала к груди замерзающего мага над магами, пытаясь хоть как-то укрыть его от холода и смерти. Рэни встала с другой стороны, закрывая собой и меня и любимого хозяина от завывающей метели.

Нужно в тепло. Срочно. И помощь нужна. Я не смогу уволочь его отсюда одна без всего! Хоть бы за одеялом сбегать чтоб попытаться, но как я оставлю его здесь одного?

– Баи? Баи, прошу тебя, очнись! Ненадолго, умоляю! Мы должны уйти отсюда! Я не могу нести тебя, ты погибнешь, слышишь? Мне нужна твоя помощь! Я не справлюсь одна!

Он не ответил никак, не пошевелился. Робкие признаки жизни снова начали угасать.

– Лорд Келвин! – закричала я что было мочи. – Лорд Келвин, умоляю, услыште меня! На помощь!..

Но мой голос поглотила метель.

Тогда я вскинула голову и увидела её. Бледную призрачную фигуру с невидящим взглядом и тёмными потоками застывших на щеках слёз. Она стояла поодаль среди теней и взгляд её был устремлён в никуда.

Она ждала.

– Отпусти его! – крикнула я ей. – Если ты и правда любила его, отпусти!

“Отпусти меня, – отдалось ответом в груди. – Отпусти, и тогда мы встретимся снова.”

Что?..

Позади меня вдруг вспыхнул свет. Белый мистический свет, как в храме, как в форте, какой я сама держала сейчас на собственной ладони, но во много раз ярче. Он вспышкой смёл прочь и призрак девушки, и всю её пугающую свиту как восходящее солнце сметает утренний туман.

Вслед за светом послышался шум. Я обернулась и узрела пробирающийся через сугробы отряд из множества фигур. Идущая впереди несла на вытянутой руке ослепительную искру, двое из идущих следом тащили с собой нечто вроде носилок. В первый миг я решила было, что это невесть откуда взявшиеся здесь храмовники, но вскоре различила ползущих по склону гулей и выдохнула с облегчением.

Лорд Келвин почуял беду и поспешил нам на помощь.

И, наверное, не в одной сказке мира до сей поры появление живых мертвецов не вызывало такого облегчения и радости.

Глава 20

– Что с ним?

Лорд Келвин не отвечал мучительно долго, рассматривая лежащего на постели ученика неподвижным безжизненным взором. Каждая секунда его молчания была сродни пытке: казалось, старик просто пытается смириться с неизбежным.

– Он жив? – голос мой дрожал.

– Да, – кратко ответил старик наконец. – Давай-ка рубашку с него долой. Глянем, что там с плечом.

– Э-это из-за раны? – спросила я, принимаясь за дело. Раздеть лежащего без сознания человека было задачей не из простых, но виделось сейчас вопросом жизни и смерти. Сколько Баи сам, к слову сказать, вот так же возился со мной?

– Физически – да, – отвечал некромант. – Но по сути своей это лишь следствие.

– Следствие? – я завязла в неравной борьбе с рукавами. Это было и неудобно и смущало бы, наверное, в любое другое время. Баи никак не желал приходить в сознание, и ничем не мог мне помочь, зато теперь было хорошо видно, как его грудь едва заметно вздымается. Он дышит. Хвала, Всевладыке, он всё-таки дышит!..

– Если ты до сих пор не заметила, госпожа-следователь, мальчик не больно-то хочет жить.

У меня неприятно ёкнуло где-то в груди.

– Считаете, это специально?

Старик покачал головой.

– Хуже, девочка. Ему попросту на себя наплевать.

Совладав, наконец, с рубахой, я присела на край с Баи рядом, и мягко повернула того на бок. Кожа была холодной, его бил озноб. Повязка сбилась к чёртовой матери, шов перекосился, но на удивление остался цел. Зато плечо раскраснелось вокруг до багрового и выглядело даже хуже чем в последний раз.

– Он поправится? – спросила я не скрывая мольбы.

– У меня нет времени и желания это проверять, – лорд Келвин стал привычно расхаживать по нашей комнатке взад-вперёд, однако из-за её крошечного размера казалось, что он нервно мечется из угла в угол. – Нужна сыворотка.

Внутри мгновенно похолодело. Я зажмурилась, мгновенно припомнив давешнюю угрозу от старика. Тот заметил, видимо, и раздраженно прохрипел:

– Не надо такого лица! Разве не очевидно уже, что тебя никто не собирается трогать?

– Но сыворотка!.. – всхлипнула я.

– …требует времени на вызревание, – сухо закончил колдун, резко останавливаясь посреди комнаты. – Так что пришло время платить по счетам. Ты ведь хочешь помочь ему?

В его хрипе почудилась мне злая усмешка, хотя сухие губы едва ли были способны на нечто большее нежели приоткрываться, выпуская наружу слова. Впрочем, сейчас это зрелище уже не пугало больше. Я кивнула и с готовностью уставилась на самозваного властелина Пустоши.

– Что нужно делать?

– Стать той, против кого ты воевала всю свою жизнь, – был ответ. – Стать той, кем должна была изначально.

Эти иносказания едва не заставили меня вспыхнуть.

– Прошу, говорите прямо!

– Колдовать, – не стал тянуть старец. – Отринуть всю ту ложь, что тебе внушали о тебе же. Не просить у лживого Императора его силы, которой он снисходительно делится со своими рабами, а взять причитающееся по праву рождения.

Слова об Императоре привычно хлестнули невидимой плетью, но сейчас было важно иное. Этот еле теплящийся огонёк жизни, который не должен был прекратиться. Во что бы то ни стало. Потому я сказала только:

– Я не умею. Я не знаю как.

– Ты уже знаешь, – ответил лорд Келвин, подходя пугающе близко. – То, чего ты приучена бояться и сторониться, то, что заклеймили словами “магия” и “колдовство” - это то, что принадлежит тебе изначально. Каждому человеку принадлежит.

Я выдержала пристальный взгляд ороговевших глаз, выдержала приблизившегося к моему лицу живого покойника, не склонив головы и не отшатнувшись, хотя меня колотило от страха, не столько перед колдуном, сколько перед тем, какую цену придётся заплатить.

Это ли она, битва за собственную душу?..

– Посмотри на него.

Я повиновалась. Баи всё так же лежал без движения, бледный как снег, в котором я его и нашла.

– Возложи левую руку – на сердце, правую – на бок, туда где селезёнка.

– Ни о чём мне не говорит, – повинилась я, глотая слёзы.

– Справа, туда, где кончаются рёбра, – подсказал колдун. – Теперь снова: вдох – выдох, берёшь – отдаёшь. Но на вдохе вбираешь не только воздух, но и жизненную силу. Да, его. Через прикосновение и правую руку. Представь. Почувствуй. Вообрази, усиль образ. Пропусти через себя и на выдохе отдай ему обратно, уже через левую. Поняла?

Я кивнула, хотя на деле не поняла ничего. Слёзы вновь жгли лицо. У меня не выйдет! Что он хочет от меня? Какую силу? Куда тянуть?! Я даже близко не представляла, как это сделать! Только слепо и отчаянно хотела помочь. Вдох. Забрать. Я должна забрать, пронести через себя и вернуть… зачем? Какой в этом смысл?

Непроявленный мир. Шар. Образ. Вообразить. Лорд Келвин уже говорил что-то такое…

Кольнуло ладонь. Потянуло запястье. Леденящая мелкая дрожь прокатилась волной от предплечья к плечу, растеклась по груди.

Вот оно! Это ведь оно?..

“Если кажется, то не кажется.”

Я словно глотала морозный воздух в середине зимы, только на ощупь, рукой. И, подобно тому зимнему воздуху, вытянутая из тела Баи сила нагревалась в моей груди. Я поймала это ощущение жара и усилием воли направила его в левую руку, прочь из своего тела. Дрожь прокатилась обратно к запястью, горячая живительная сила покинула кончики моих пальцев и впиталась под кожу, к которой они прикасались.

И Баи вдруг едва заметно повернул голову.

Не кажется!!!

Окрылённая, я вдохнула снова, вытягивая из него новую порцию мороза, разогревая внутри и за тем – возвращая обратно.

– У меня… получается? – спросила я, сама себе не веря.

– Для того, чтоб всколыхнуть течения сил, достаточно просто намерения, – сказал некромант, подступая на шаг, почти вплотную. Даже при всём его невысоком росте сейчас он возвышался надо мною, сидящей. – И смотри же: по воле твоей стало!

Баи вдохнул чуть глубже, веки его дрогнули.

– Продолжай, – велел лорд Мэрчем, медленно подходя к выходу в коридор. – И держи его столько, сколько сможешь. А я пойду… приму меры. И пришлю Эрис обработать рану. Охрану оставлю, не бойся. Придётся потерпеть друг друга на одной стороне…

Посох пристукнул о пол и старик, развернувшись, исчез за пологом из медвежьей шкуры, туда, где ждали его покорные слуги. Шаркающие шаги направились прочь, становясь всё тише и тише. Я надеялась только, что он знает что делает, оставляя меня с ослабевшим учеником наедине. Я же просто должна дышать. Дышать за нас обоих.

Вдох. Беру тяжёлый, отдающий смертью холод. Выдох. Отдаю согретый внутри меня жар. Но с каждым новым вдохом мало-помалу зарождается в груди тошнотворный ком, будто яд смерти капля за каплей скапливался у меня под рёбрами.

Так должно быть? Или не должно? Что делать? Как долго придётся мне так сидеть?..

Дышать. Дышать! Беру. Отдаю. Беру. Отдаю. Беру…

Баи вдруг наощупь нашёл мою руку, лежащую у него на груди и слабо сжал.

– Госпожа Морено… – тихо произнёс он.

– Я здесь! – ответила я, мигом сбиваясь с дыхания. – Я рядом! Всё будет хорошо!

Серые глаза приоткрылись, уставив на меня измученный, но в то же время чем-то очень взволнованный взгляд.

– Девушка, – голос его был пугающе слаб. – Которая была здесь… только что… где? Светлая, зелёные глаза. Госпожа Морено?..

Мучительный миг мы смотрели друг на друга. Он – с отчаянной надеждой, я – с застывшим выражением боли на лице, не представляя, что сказать ему.

Но говорить не понадобилось. Ещё миг, и он понял всё сам. Вспыхнувший было взгляд опустел, а хватка ослабла, будто держаться больше не было смысла.

Теперь уже я поймала его руку и сжала в непонятном порыве помочь, сделать хоть что-то, закрыть эту вновь открывшуюся брешь.

– Отпусти её! – просила в отчаянии. Едкая солёная капля скатилась по и без того опухшему, воспаленному от слёз лицу.

Баи не ответил и не пошевелился, заставляя усомниться жив ли он. Я стиснула зубы и резко расправила плечи, чувствуя как бессилие порождает злость:

– Прошу, посмотри на меня! Посмотри! И скажи мне, что понимаешь: ты не виноват в её смерти.

Он устало повиновался, но лучше б мне было этого не видеть. Никогда. Застывшая во взгляде тоска была красноречивей всяких слов. “Вы заблуждаетесь, госпожа Морено. У вас слишком доброе сердце”. И это было почти невыносимо.

Но я смотрела на него всё равно, намеренно продлевая эту добровольную пытку, в надежде разглядеть за мертвенной пеленой хоть малую искорку былого огня.

Только повторила упрямо:

– Но ты и правда ни в чём не виноват…

Он лишь устало прикрыл глаза.

– Не надо. Пожалуйста! – сорвалась я. – Не сдавайся на радость господину Рихтеру и этому нордвицкому лорду-защитнику, как там его, будь он трижды неладен! Ты ведь борец! Маг над магами! Ну же! – слова слетали сами, лились потоком. Я бросала их одно за другим, как камни в омут, надеясь что хоть один попадёт в цель и встряхнёт, оживит, очувствит, всколыхнёт круги на воде.

Он не отвечал.

– Прошу, не оставляй меня тут одну! – взмолилась я в отчаянии, задыхаясь от вновь подкативших рыданий. – Я не знаю ни кто я теперь, ни на чьей я стороне. Ты – мой ориентир, последняя опора в моём разрушенном мире, моя надежда на справедливость, единственный кто не утратил человеческое лицо в этой проклятой войне! Ты не можешь вот так бросить меня! Ты не можешь бросить нас всех!..

Он не отвечал и не шевелился больше, вернувшись в беспамятство. Я в бессилии утёрла рукавом никак не желающие кончаться слёзы.

Тщетно. Всё было тщетно.

– Ты нужен мне! – прошептала я, всхлипывая. – Пожалуйста… Я не хочу тебя терять. Ты нужен мне. Ты мне нужен…

Глупо звучало это. Глупо, наивно и постыдно. Образ возлюбленного с молчаливым укором в глазах возник в памяти, и оттого стало ещё горше.

Роланд, прости. Прости, но я так не могу. Я не знаю, кто мне теперь этот человек. Враг? Друг? Просто ближний, который не прошёл мимо? Дешёвые слова, в которых не сыщется нужного смысла. Во всём человеческом языке не сыщется.

Но я твёрдо знала одно: Баи не чужой мне. И, пока от меня зависит хоть что-то, я не отступлю.

Руки вернулись на место, туда, куда указал лорд Келвин. Вдох. Выдох. Вновь поймать нужные ощущения оказалось сложней: внутренний надрыв заливал чувства, словно кто-то вскрыл внутри меня старый гнойник, из которого теперь водопадом истекало всё подавленное и невысказанное.

Да к дьяволам Бездны! Беру. Отдаю. Или не так: беру, согреваю внутри, оставляю себе безысходность и смерть, что осталось – отдаю обратно.

Не понять, получается или нет. Баи больше не приходил в себя, но, быть может, пока это было и к лучшему. А тошнотворный ком в груди ширился и рос, постепенно вытесняя собой все прочие ощущения.

Я не знаю, сколько просидела так. Вечность, кажется. Наплевать! Как долго он сам точно так же сам сидел надо мной, прикасался, забирая мои дурноту и болезнь?.. А между тем слабость и дурнота всё нарастали и нарастали и нарастали. Чувствовал ли он это тогда, несколько дней назад? Забирал ли себе часть моего недуга, или это я в неумении своём что-то делаю неправильно?..

К тому моменту, когда в коридоре послышались шаги, мне было уже всё равно Эрис это, лорд Келвин или сам господин Рихтер явился сюда вершить суд надо мной.

Девица Грейс вступила в комнату с подносом в руках и знакомым уже вороном на плече, в сопровождении двух гулей, которые вошли следом и недвусмысленно замерли у противоположной стены. Эрис кратко обожгла меня ненавидящим взглядом, я ответила ей своим, усталым от всего этого, и молча повернула бесчувственного мага-над-магами на бок. Мерзавка тоже не посчитала меня достойной обмена любезностями, и принялась за дело. Я же упорно не двигалась с места и следила за каждым её действием так, будто она и впрямь могла хоть чем-то навредить. Даром что зрелище было не из приятных: к этому моменту мне было уже так дурно, что почти всё равно.

Мёртвый ворон хлопнул крыльями и, улучив момент, перескочил ко мне.

“Наворотила, конечно, дел, – хмыкнул знакомый голос в моей голове. – Но принцип, я смотрю, поняла. Теперь на пол. На четвереньки. И сапоги долой! Нужно касаться земли стопами и ладонями, чувствовать. Босиком – верней. Ну!”

Обречённо бросив взгляд на неприятную мне свидетельницу действа, я потянулась разуться и сделать как почтенный лорд повелел. Уже догадывалась, что совет его будет ценней и дороже мнимого унижения.

Камень был грязный, холодный. Пыль неприятно облепила влажные руки, пристала к ногам.

“Так даже лучше, – пояснял голос. – Ощущения вернут тебя в “здесь” и “сейчас”, в ту самую точку, где ты есть. Пыль неприятная, камень холодный. Ощути это. Дыши глубоко и медленно, девочка. И на пятый счёт с выдохом то, что насобирала – отдай земле.”

“Как?”

“Точно так же. Намерение. Формирование образа. Импульс.”

Я терялась в такие моменты, но было не до вопросов. Это просто. Должно быть проще чем кажется, хоть разум и шептал до сих пор, что всё это – безумие, и не может работать вот так.

Вдохнула. Собрала ощущения грязи в груди, представила, как она стекает вниз, по рукам, к каменному полу, но вместо отклика в теле стала чувствовать себя глупо. Не знаю, получилось бы у меня или нет, как бы ворона вдруг резко и громко не каркнула что было сил прямо мне в ухо. Я вскрикнула, дрожь прокатилась по плечам, мороз – по спине, пальцы рук закололо, запястья свело. Затем меня резко разбил приступ кашля такой силы, будто я вот-вот выплюну собственные внутренности.

Или не “будто”. Я едва успела зажать рот рукой, выскочить наружу, как была, без сапог, и свеситься через каменный парапет.

“Тошнота – хорошо, – успокаивал меня голос лорда Келвина. – Значит, всё получилось. Тело знает что делает. Сбрасывает лишнее. Сейчас станет лучше.”

В первые мгновения мне так не казалось, но, когда последние остатки желчи покинули моё горло, и я смогла нормально вздохнуть, это и правда был вздох облегчения. Кома в груди больше не было.

“Где я ошиблась?” – спросила я мысленно.

“Почти нигде, – ответил старик. – Слишком много вобрала в себя разве что. Запомни: никакой жертвенности! Беречь себя в первую очередь! При такого рода целительстве ты как-бы даёшь больному ориентир на своё состояние. Из этого логично проистекает необходимость самой быть здоровой. Следи за собой! Дуронта – сигнал. Боль – сигнал. Чувствуешь их – отступайся и помоги себе сама, иначе больше никому не поможешь. И никогда, слышишь меня, никогда не вливай в дело собственных сил более пятой части! Делиться можно избытком, а не недостатком.

“Сложно,” – признала я, чувствуя, как от холода сводит пальцы на ногах, но при этом не в силах пока вернуться обратно, в душную маленькую комнатку без живительного ледяного ветра.

“Проще чем кажется, – произнёс лорд Келвин Мэрчем. – Я могу научить тебя как различать силы и говорить с ними. Могу научить, как всё могущество мира поставить себе на службу. Научу искать свой собственный путь, а не следовать чужим. Но ты принесешь мне Клятву Ученика, девочка. И пути назад уже не будет.”

Светало. Серело небо. Метель улеглась, ночь миновала. Я стояла босиком на снегу и дрожала, не зная что отвечать.

“Я лишь предлагаю, – продолжил старик. – Обдумай. Мне, повторюсь, не нужны не бездумные слуги, ни запуганные приспешники. А вот ученики… – он незримо вздохнул, будто смиряясь. – Вынужден признать: да, я нуждаюсь в учениках. Но в таких, кто встанет на этот путь добровольно. А ещё желательно в таких, которые не пытаются умереть, похоронив втуне все труды мои!”

Точно. Ученик.

Я развернулась и поспешила вернуться в тепло. Эрис проигнорировала моё появление, но сейчас это было и к лучшему. Дело её, похоже, двигалось к завершению, а вот Баи в сознание по прежнему не пришёл.

“Что мне делать сейчас? – вопросила я у вороны. – Сколько ждать? Как помочь?”

“Успокоиться, – отвечал мне лорд Келвин. – Ингредиенты в пути. Удалось добыть, повезло. Гули не знают усталости, к вечеру будут здесь. Дальше дело за малым: выделить из них сыворотку. С этим поможет Грейс. А что до тебя – просто будь здесь и присмотри за ним. И жди. Я оставлю слугу в коридоре: если вдруг станет хуже, сообщишь ему. Я услышу.”

“Хорошо. Поняла!” – согласилась я, плотно сжав губы. Кто при жизни был этими “ингридиентами” и как встретил свою судьбу, не хотелось знать.

Покончив со своей задачей, Эрис молча ушла так и не взглянув в мою сторону, однако жест этот пропитан был не столько безразличием, сколько самой чёрной, неприкрытой злобой. Ворона вернулась на её плечо, вновь оставив меня один на один с учеником без мудрого совета. Но долгожданное освобождение от присутствия этой мерзавки стоило того.

Я вернулась на свой пост рядом с Баи, вновь возложив на него руки, точно как научил некромант. Рэни, будто бы тоже обрадованная исчезновением всех посторонних, поспешила перебраться от очага на постель, к дорогому хозяину ближе, и улеглась на моём месте, ровнехонько у стены, отнимая у меня призрачный шанс хоть немного прикорнуть.

Странно, но теперь мне и впрямь стало легче внутри. В этот раз поймать нужное ощущение оказалось проще, и я немного воспряла духом: помощь была в пути, у меня получается, а старик на полном серьёзе предложил мне… о Бог мой! Что ответить ему? Отказаться?..

Но постепенно, вдох за вдохом, тошнотворный ком в животе нарастал снова, медленно возвращая дурноту и апатию. Руки затекли, тело начало болеть от долгого сидения в неудобной позе, почти бессонная ночь стала давать о себе знать, а ещё, вдобавок ко всему, очаг почти прогорел: ещё немного и останутся только угли, и тогда вновь придётся возиться с кремнём и кресалом.

Надо было собраться с духом, прерваться и встать, сбросить накопленное, как показал лорд Келвин. Да и просто размяться в конце концов, ведь мне предстояло сидеть так ещё демоны знают как долго. К слову об этом, неплохо было бы за одно и поесть хоть немного. Хотя будет ли в этом всём смысл, если каждый раз будет тошнить при попытке “отдать земле” тёмный сгусток в груди?

Однако прерывать действо, убирать руки, пусть даже и на время, не хотелось. Ведь впервые, пожалуй, за всё это время – а может быть и вовсе за всю мою ничтожную жизнь – я делала, наконец, что-то действительно важное. Ценное. Сокровенное. Я сама.

А ты, маг-над-магами? Скажи мне, ты тоже чувствовал это, когда колдовал надо мной? Так же сильно хотел помочь? Так же чувствовал эту тяжесть в груди, но продолжал? Не задумываясь пошёл на всё это ради меня, которую впервые увидел.

А потом отпустил вражий отряд, который послан был истребить.

Ох, если бы только в мире было чуть больше таких как ты…

– Госпожа Морено…

Слабый хриплый голос. Рука легла поверх моей.

– Изабель, – поправила я, замирая.

– Изабель, – согласился он, едва заметно кивнув, но так и не открывая глаз. Пальцы сжали мою кисть сильнее. – Удержи меня. Прошу. Свет. Вспышка перед глазами. Головокружение. А вслед за ними снова: тьма и пламя.

Вихрь огня нарастает, бъётся о стены огромной каменной залы, смешиваясь с тенями. И я – одна из них, ещё одна чёрная фигура среди языков, стою позади другой, призвавшей меня себе на помощь. Над нами – скала идёт трещиной.

Вокруг – крики страха и боли, обрываются жёстким приказом отступать.

А под ногами содрогается твердь: так лихорадочно бьётся Сердце Мира, увлекая с собой всё вокруг.

Я увидела сломленный алтарь и молодой ясень. Больше чем я его помнила, намного больше, но теперь дни его были сочтены: он лежал срубленным чуть поодаль, и мерцание его медленно угасало. Дерево умирало, но корень его, оставшийся под землёй, будто впал в ярость, пришёл в движение и с треском крошил гранит, подобно червю. Пол под ногами трясся от гнева обезумевшей горы: она, словно мать, потерявшая новорожденное дитя, стремилась выместить своё горе теперь на виновниках этого.

Грохот обрушенной арки. Снова вспышка. Белый свет. Сфера. Молитва. Хором.

Я, кажется, узнала голос. Отец Патрик Ли.

Баи стоял между мною и сферой, сотканный из ярости и теней. Я видела теперь, как он тянет из недр их гнев, зачерпывает горстями, направляет, преобразует, наполняя им всё вокруг. Как скульптор придаёт форму камню, маг-над-магами придавал форму исступлённой ярости, которой вибрировали стены. Пропускал через себя. Наделял её смыслом и целью. Правил всем этим вокруг, а оно – правило им.

Завораживающе. Красиво. Ужасно.

Пол тряхнуло так, что стой я здесь во плоти, меня опрокинуло бы навзничь. Из трещины в алтаре, рядом со свежим обрубком, вырвался новый росток, а за ним - ещё и ещё. Ни одно дерево в мире не росло с такой скоростью: оттого побеги более походили на клубок змей, изгнанных из под земли неведомой силой. Их поток никак не кончался, нарастал, сплетался друг с другом, вскоре упёршись в потолок, но и на том не остановившись. Ветви-побеги сетью расползлись по нему, проникая в каждую трещину, впиваясь, кроша, круша, прокладывая себе путь наверх.

К форту.

“Видишь? Выросло снова. Оно корнями срастается с Бездной. Слишком глубоко. Твоему Императору не достать.”

Сфера из белого света сжалась под натиском чёрных теней. Их хозяин, чьё тело лежало без чувств за множество миль отсюда, с пьянящим наслаждением медленно разрывал её на части.

“Изабель! – вновь услышала я. Этот голос, спокойный, похожий на зимнее утро, был чужд этому месту. И ранее был он желанен и свят. Но теперь… – Моя стойкая Изабель! От тебя зависит судьба целого мира. Сделай что должно. И пусть рука твоя не ведает сомнений.”

По бестелесным пальцам пробежал знакомый мне холодок, который оставалось лишь выпустить, прикоснувшись.

Явился! Я в ярости ударила ладонью по остаткам алтарной плиты, отдавая ей импульс, предназначенный Баи.

– Нет! – крикнула я. – Я не стану! Никогда! Я не желаю больше быть твоей бездумной ищейкой! Ты оставил меня! Лгал мне! Лгал всем нам!

“Изабель! – ответствовал мне государев голос. – Посмотри на него, Изабель! Он безумен. Его сила и его горе сводят его с ума. Останови это. Останови, пока ещё не поздно.”

Я вскинула взгляд и увидела, как сфера лопается, опадает, и тени обрушиваются на укрывшихся под нею людей.

Нет… Кинулась к Баи, встала перед ним, заслоняя собой расправу. Крикнула сквозь рокот и треск:

– Баи, остановись! Ты – не убийца!

“Спроси его, – шептал глас императоров. – Спроси о том, почему я стал тем, кто я есть. Что пытался защитить, какой силе противостоял, ради чего отдал себя в добровольную жертву. Пусть сам архимаг ответит тебе. Пусть ответит всем вам!”

Глаза цвета шторма на тёмном лице смотрели сквозь меня, будто не видя. Он не слышал, словно сам был не здесь, с жестоким умиротворением вслушиваясь в крик оставшихся без защиты людей.

“Не я начал эту войну, – произнёс Император. – Но я с ней покончу. Спустя сотни лет, и прямо сейчас!”

Рука снова налилась холодом, так что пальцы свело. Я тряхнула кистью, вновь сбрасывая разряд. Крикнула громче:

– Ты – не безумец. Слышишь? Не безумец! Вернись ко мне! Вернись! Ну же, давай!

Огонь полыхнул с новой силой, тени ускорились. Наперекор этому, я сделала новый шаг вперёд.

– Баи, это я! Ты просил удержать. И я здесь. Я пришла за тобой, слышишь? Оставь их и уйдём отсюда!

Ещё шаг, словно сквозь бурю. Рука вновь налилась холодом, который я вновь упрямо страхнула, и, вопреки овладевшему мною трепету, продолжила подходить.

“Он уже не услышит тебя, – повторял голос. – Не услышит. Сделай что должно. Останови это!”

Нет. Чёрт подери, нет!.

– Не позволяй силе возобладать над тобой. Не позволяй гневу править. Ты не такой, как они. Не такой!

Что-то дрогнуло в воздухе. Изменилось во взгляде, словно он вслушивался в дальние шорохи, но ничего не мог разобрать. Побеги-кони-змеи оплели стены подземного зала плотной паутиной, а за моею спиной, кажется, некого было больше спасать. Зато передо мной – было.

– Это не ты, – сказала я, преодолевая последний шаг между нами. – Ты ведь хотел иного.

“Он не услышит. Очнись. Хватит медлить!”

Но в невидящих глазах мага-над-магами нарастало смятение. Брешь, лазейка, спасительная нить. Моя правда. Моя победа. Истинные плоды веры. Я стиснула зубы, встряхнула руками – попробуй только! – и, обхватив лицо замершей тени, заставила его смотреть на себя.

– Давай. Душа. Ты должен сохранить свою душу. Потому как если твоя погибнет в этом горниле, то следом погибнем мы все.

Серые призрачные глаза сморгнули, словно живые, на миг даровав мне надежду. Вихрь озлобленных духов вокруг вдруг замер, остановился, и сотни ненавидящих взглядов пронзили меня, посмевшую посягнуть на их пиршество.

Тьма сгустилась, а вместе с ней в разлитой в воздухе ненависти стал угасать возникший было огонёк осознания на лице Баи Финча. Моя последняя надежда.

“Верни его. Верни его. Верни его!!!” – пульсировало в висках.

“Покончи с этим! Покончи с войной! Покончи с тысячалетиями ненависти!” – раздовалось вокруг.

Я закрыла глаза.

Великая Мать-Земля.

Та, что питает весь мир. Что породила меня и его. Та, что взывает. Та, что никогда не перестаёт. Биение, соединяющее нас со всем сущим. И я – часть Целого.

Я – часть Целого!

И это Целое он сможет слышать через меня!

Выдох.

Вдох.

В этом последнем, отчаянном прозрении, я потянулась к его губам с поцелуем.

Прикосновение, в первый миг оставшееся без ответа.

Смятение.

Неверие.

Но уже в следующий словно треснула корочка льда. Его руки вдруг ожили, наполнились силой и обхватили меня, не позволяя отстраниться. Он прильнул ко мне, неожиданно требовательно и жадно, как прошедший через пустыню умирающий путник к бурдюку с водой. Меня ли он видел сейчас в объятиях своих или нет – не было важно.

Главное: я поймала его. И больше не собиралась отпускать, истово взывая внутри себя к неведомой Богине, требуя сделать меня её Истоком, здесь и сейчас.

Что-то изменилось. Что-то пришло в движение. Я перестала понимать где мы и что происходит. Нечто пришло на мой зов, протекло через мою оболочку, едва не разорвав её изнутри. Поток мощи: не совладать было с ним, не направить, только дать течь насквозь, вливаясь через меня в того, кто мог.

Оглушённая и захлёбывающаяся этим новым потоком, я не помнила уже, сколько времени мы простояли вот так, слившись воедино.

Но помнила тихое слово, случайно слетевшее с его уст.

Моё имя.

***

Было ли это наяву? Или же это всё сон, страшный и восхитительный одновременно?

Не понять. Всё растворилось в прозрачном холодном воздухе утра.

Только стук сердца остался. Вот он: умиротворенный и тихий, бьётся под самым ухом.

И объятия. Баи спал, прижимая меня к груди так бережно, словно пытался укрыть от целого мира. Или наоборот, закрыть мною зияющую брешь на собственной душе? А, может статься, и то и другое.

Но в том, что он именно спит у меня отчего-то не возникло сомнений. Слишком уж спокойным было дыхание, слишком умиротворённым лицо, оказавшееся ко мне до неприличного близко.

А вот мне стоило поспешить отстраниться подальше! Слишком уж… двусмысленно всё это выглядело, да и рубашка, вернее, её отсутствие…

Ой-ой-ой! Как же меня угораздило уснуть прямо здесь? Ясно, не спала ночь, но лорд Келвин велел держать и присматривать! А я, мало того что здесь, так ещё и… там… в этом сне…

Я зардевшись от стыда и поспешила покинуть Баи как можно аккуратнее, опасаясь ненароком его потревожить. Лежащая у нас в ногах собака открыла глаза, проводила меня взглядом, но покуда не шелохнулась.

Выбравшись, я встряхнулась, сбрасывая наваждение, и выдохнула. Подошла к выходу наружу и откинула шкуру-полог, впуская в комнату прохладный, пахнущий тающим снегом воздух и золотистый солнечный свет. Исполинский лес по ту сторону галереи приветствовал меня шелестом хвои и птичьими трелями. Солнце пригревало, поднимаясь, вновь звенела капель.

В долину вернулась весна.

Я прислушалась к себе. Голод поднял голову, но и только. Ну, может быть ещё бок затёк немного, и всё. Никаких лишних ощущений, ничего непозволительного или порочащего мою честь со мной не произошло, если не считать неуместных объятий. Вот только… Пальцы непроизвольно коснулась губ.

Поцеловать! Дьяволы Бездны, как я додумалась пойти на такое?! Как я буду объяснять это Баи? Как смотреть в глаза Роланду? Если вообще придётся теперь свидиться с ним, на этой-то странной войне!

Но сработало! Это сработало! Слов он не слышал, а так…

…так красиво оправдываешь себя, Изабель! Ну давай, продолжай! Ко всем прегрешениям твоим только измены любимому ещё не хватало! Злость вдруг захлестнула меня в ответ.

“Знаете что?! – обратилась я мысленно к осуждающему хору в моей голове. – Сделала и сделала. Объяснюсь. Повинюсь. Признаюсь, приму последствия. Я устала от этой тревоги. Нет у меня больше сил саму себя казнить за всё подряд. Катитесь-ка к чёрту! Я в кои то веки сделала что-то, а не осталась в стороне страдающей кучей навоза! А Баи мне не чужой, мне не всё равно что с ним будет. Объяснюсь и попрошу прощения. Думаю, он поймёт.”

И, не желая слушать возражений, подкинула веток в очаг и взялась за кресало. Ударила несколько раз и отметила, что стало получаться лучше. Теперь следовало вскипятить воды и сварить немного бульона: Баи тоже следовало покормить. Забавно: вот мы и поменялись местами! Надеюсь, он всё же придёт в себя.

К слову об этом, неплохо бы проверить.

Я подошла к постели и прикоснулась к его лбу. Жар ещё был, но уже не такой как ночью, а умиротворение на лице вселяло в сердце надежду.

Баи пошевелился и, не открывая глаз, поймал меня за руку.

– Как долго?.. – спросил он хрипло.

Из груди сам собой вырвался вздох облегчения, а в глазах опять навернулись слёзы, впервые за всё это время – радостные.

– Утро. То есть ты больше суток в беспамятстве, если я сама не проспала лишнего, – я опустилась на край постели с ним рядом. – Как ты? Тебе лучше? Воды? Или лучше поесть? Я сейчас быстро с этим, только скажи! Правда там у нас остались только рыба да солонина, но как думаешь, если попросить лорда Келвина отправить слуг на охоту, он не откажет?..

Кажется, от обилия тревог меня прорвало: я говорила и говорила и говорила, скрывая за этим потоком вернувшуюся неловкость. Всё, лишь бы снова смотрел на меня живым, пусть и всё ещё уставшим взглядом и впопад отвечал человеческим языком.

– Да. Кажется, лучше. Поесть… не знаю, но воды – определённо да. Лорд Келвин согласится. Может даже сам догадается. Если вспомнит что живые нуждаются в пище, естественно.

Последняя фраза прозвучала с доброй насмешкой, непроизвольно вызвав улыбку и у меня.

– Тогда я сейчас, – я кивнула и попыталась встать, но Баи, так и не выпустивший моей руки, задержал меня.

– Изабель, – уже серьёзнее произнёс он. – Спасибо тебе. Без тебя я бы не справился в этот раз.

Я сжала его ладонь, ободряя.

– Справился бы. Непременно бы справился! Ты сильный. Очень. Хотела бы и я однажды стать такой же как ты!

Он улыбнулся. На сей раз уверенней.

– Ты уже. И даже больше.

– Скажешь тоже! – я зарделась и всё-таки мягко высвободила руку. – Я сейчас всё устрою. Главное будь здесь, ладно? Сегодня чудесное утро! Грех пропустить такое, блуждая в незримых мирах!

Я встала и, подхватив котелок для воды, поспешила к выходу наружу. Моё место тут же заняла оживившаяся Рэни, взявшаяся радостно вылизывать очнувшегося хозяина в лицо.

– Хорошо! – донеслось до меня сквозь шумную отдышку и слюнявое чмоканье. – Я постараюсь.

Я вступила в утро, намереваясь набрать немного снега и перевести дух. Слишком сильно распирало в рёбрах, хотелось смеяться и плакать. Холод быстро проник под взмокшую за ночь рубаху, от чего не спасла в спешке накинутая куртка, но было плевать: даже мороз показался мне в радость, бодрил, приводил в чувство, заставлял ощущать себя снова живой.

Хлопнули крылья, и чёрная нелепая птица привычно взгромоздилась на моё плечо.

“Сыворотка почти дозрела, – сообщил старческий голос в моей голове. – К обеду поставим его на ноги. А тебе – честь и хвала. Спасибо, что сохранила рассудок моего ученика. Он очень дорог мне живым, и не только физически.”

Я поставила котелок на ближайший стол и аккуратно сняла ворону с плеча, пересаживая на парапет перед собой, так, чтобы смотреть прямо, глаза в глаза. Птица не противилась, лишь повернула голову на бок и замерла в ожидании.

Пришла пора решаться, и решение это далось мне с удивительным облегчением.

Я отступница, предательница и изменщица. Пусть! Почти нечего было терять.

Зато было что обрести. И тогда, быть может, я пойму как можно избавить Роланда от его клятвы. А может статься и вовсе покончить с этой лишенной смысла войной.

– Лорд Келвин Клерк Мэрчем, герцог Ойстерски и Ричтонский в изгнании, – произнесла я вслух, пряча неуместную в такой торжественный миг улыбку. – Я, Изабель Морено Де Ривьера, согласна. И прошу: примите меня в ученики!

Эпилог

Сухожилия растянутого на дыбе пленника давно были порваны, суставы - вывихнуты, кости – раздроблены. Он уже не кричал, и даже не скулил, единственный сохранившийся глаз болезненно щурился на призванное мистическое сияние. Роланд не поскупился: свет обычного факела не принёс бы этой твари столько страданий. Так любимая ублюдком кровь заливала ему лицо, треснувшие губы застыли приоткрытыми, обнажая подпиленные до формы клыков пожелтевшие зубы.

Но, на своё горе, он был в сознании. Нечеловеческая выносливость, даруемая заражённым порфириновой гемофилией, сыграла ему недобрую службу.

На лице Роланда не было больше никаких эмоций. Но эхо подземелья ещё помнило с каким хрустом ломалась берцовая кость под ударом молотка, который Харди буквально только что отложил на стоящий рядом стол к другим инструментам, множеству приспособлений, служивших только одной цели: причинять боль. Однако даже все они разом не могли сейчас принести её достаточно.

– Последний шанс умереть быстро и покончить с этим, Эдуардо, – произнёс он, вытягивая из жаровни широкий железный прут. – Ты собирался поведать мне о слабостях твоего хозяина.

Пленный вампир издал сиплый хрип.

– Бабы, – выдохнул он с натугой. Уголок рта пополз вверх, обозначая усмешку. – Но ты… тоже сойдешь…

Харди не смог сдержаться и молча прижог раскалённой палкой то, что осталось у пленика от его мужского достоинства. Если вообще уместно было звать “достоинством” хоть что-то в этом существе, давно утратившим человеческий облик.

– Если ты и правда хочешь приблизить смерть, то давай ближе к делу.

Это всё уже давно вышло за рамки дознания. Оскоплённый и истерзанный пытками вампир рассказал братьям всё что знал, и между строк – об участи пропавшей сестры Морено. Присутствующий на допросе господин Рихтер сухо произнёс некролог о прискорбной потере молодой, подающей надежды сестры, но не преминул напомнить: всё это лишний раз показывает, что женщинам не место ни в таких местах, ни на такой службе, не замечая пронзительный взгляд Берты де Бланже, которую, впрочем, многие присутствующие мужчины уже давно воспринимали одной из них.

Потом все они покинули камеру пыток, отправившись обсуждать то, что узнали от Эдуардо.

Только Роланд испросил дозволения остаться, положившись на Берту как на единственную весомую фигуру в совете, которой была небезразлична судьба Изабель. Берта всё знает и вступится. А у Роланда же было дело важней.

Он выставил из камеры заплечных дел мастера, оставшись с пленником один на один, чтоб ни одна живая душа не слышала этого разговора, и принялся за собственное дознание.

И вампир рассказал Роланду Харди всё, от начала и до конца.

О том, как этот выблядок нашёл её в лесу вместе с товарищем, и о том, что с первого же взгляда возжелал сделать с ней. За одно только описание прелестей продрогшей и умирающей от страха девушки хотелось заново медленно отрубать ему пальцы, дюйм за дюймом, фалангу за фалангой, а потом скормить уроду остатки собственной руки, которой он посмел прикасаться к Бэли. Благо, дальше зайти это отродье не успело: им пришлось уносить ноги от прислужников некроманта с Пустоши, и искать защиты за стенами своего логова, а там утаить свою добычу от остальных стало невозможно. Изабель забрал некий Эжен, о котором Эдуардо говорил с помесью раболепия, страха и ненависти. Этот Эжен отказался, как выразился пленный, делиться с соратниками, и весь форпост до глубокой ночи скрипел зубами, слушая эхо волнующих криков и стонов, раздававшихся из хозяйских покоев.

И, в то время пока Роланд Харди вынужденно выслушивал всю эту мерзость, за многие мили к северу от форта тот самый Эжен Мария Рено, маркиз де Сент-Фийон, комендант форта Ван Лайке в изгнании, руководил обустройством нового убежища и не ведал ещё, что отныне он приговорён к долгой и мучительной смерти. Роланд вынес приговор, и твёрдо намеревался привести его в исполнение. Лично. Он будет наблюдать, как эта тварь умирает, и смаковать страх и беспомощность в бесстыжих глазах. Иной исход был неприемлем.

Все они будут молить о смерти, троекратно расплачиваясь за его, Роланда, бессилие.

И Харди впервые в жизни срывал злость от этого бессилия на одном из виновников, хотя было уже поздно.

Но Изабель была жива. Он чувствовал это так же верно, как ощущал еле заметную пульсацию висевшего на шее фамильного медальона, сердечник которого передал ей тогда, после ночи огня. Как чувствовал!

Благодаря амулету Харди знал, что её сердце всё ещё бьётся, хотя в ту, первую ночь по её исчезновении, серебро скорбно затихло, намекая на худший исход. Роланд ещё долго не мог заснуть тогда, хотя в тот проклятый день он перевернул весь форт от вершин смотровых башен до растреклятого двенадцатого яруса с прокажёнными, в котором никого не оказалось. Вообще никого.

Господин Рихтер велел завалить шахту и приставить к лазарету охрану из личного состава. Карри Нокс оказалась под арестом. Не казнили лишь потому, что заменить её сейчас было некем, но каждый её вдох отныне был под строжайшим надзором. Повезло, учитывая тот факт, что вина её была практически доказана. Впрочем, Харди подозревал, что мэтрессу приберегают скорей для какой-нибудь провокации. Какая ирония: ведь он первым предложил подобную тактику. И теперь она позволяла сохранить Карри жизнь. Во всяком случае – пока.

Роланд приходил и к ней тоже. Приходил говорить. И она была честна с ним на сей раз: врать дальше не было смысла. Ровно как и не было никакого состава преступления, как он и предполагал. Только наука и извечное целительское желание помочь.

А вот с точки зрения Братства – было. Но не имело ничего общего с совестью.

Когда же пришло время сна, Роланд не смог сомкнуть глаз, хотя падал с ног от усталости. Пришлось обратиться за помощью к старому народному средству, коего в иное время Харди старательно избегал: к бутылке галлейского креплёного, которым молча поделился мрачный сверх обычного комендант.

Вино сделало своё дело, принеся с собой дурной, болезненный сон.

Тёмные стены, скрежет снаружи, боль, слабость и дурнота. Страх и слёзы бедной испуганной девушки.

И лихорадочные мысли:

Селитра. Порох. Западня. Предупредить Берту, что вампиры разумны здесь, и они уходят из логова, оставив здесь западню!

Затем – отварившаяся дверь, вцепившаяся в горло рука, удар об стену, вскрик, и злой голос шипит:

– Расскажешь Эжену – убью!

И Роланд проснулся, обнаружив, что медальон на его груди ожил ритмичным биением.

Надежда зажглась, чтобы пропасть на рассвете и вновь вернуться на следующий день, уже насовсем. Но на что была эта самая надежда, если Изабель и правда угодила в лапы вампиров? Да, жива. Но её шансы остаться человеком стремились к нулю.

Должно быть она всё ещё у них, думал он тогда. Они обратили её, и сделали себе подобной. Если так – то ей уже не помочь. И это он сам, Роланд Харди, собственными руками погубил её. А что ему стоило послушать её и просто остаться рядом?..

Он бы влёт разгадал замысел подлой девицы Грейс. Не позволил бы всему этому случиться. Но нет же! Жажда открыть истину оказалась сильнее, и вот, теперь Роланд знал эту истину, разделившую его жизнь на “до” и “после”.

Убедить братьев не составило труда. Просто сказать “Император милостью своей явил мне вещий сон”, и большинство вопросов отпадает, тем более, частично это была правда.

К тому же цели, как правило, оправдывали средства. Если долго охотится на волков, со временем и сам начинаешь думать по-волчьи. К тому же что было терять теперь, когда вдруг оказалось, что он до сих пор был не более чем натасканным псом под началом верховного волка, задумавшего истребить себе подобных?

Однако Роланд Харди с самого начала служил не столько ему, сколько идее справедливости. И сходить с этого пути не собирался. Теперь это был единственный способ сохранить душу и не предавать себя самого. А Рихтер и его прихвостни ещё пожалеют о том, что вынудили его принести эту клятву. Всё до последнего слова Роланд намерен был обратить против них.

Но прежде нужно было узнать о судьбе Изабель.

Госпожа де Бланже извлекла из мистической подсказки максимум. Помимо своих людей она привела с собой псов и отряд смертников из числа заключенных, чьей задачей было найти и обезвредить бочки с пороховым огнём. Выжившим обещали помилование. Первый форпост встретил её отрядом из жалких, оголодавших упырей, более походящих на диких животных, призванных, видимо, создать иллюзию обороны, но Берта быстро распознала обман.

Предупреждён – значит, вооружён. Форпост был зачищен без потерь личного состава, не считая тех насильников, воров и убийц, что шли впереди. Мешки с порохом вынесли из подвала взорвали несколько так, чтобы было слышно как можно дальше, и стали ждать ночи. Бывшие хозяева укрепления вернулись под её покровом праздновать победу, как они думали, однако, к своему удивлению, получили отпор из-за собственных стен, и отступили.

Однако успех вылазки принес Роланду ещё больше тревоги. Берту и её людей отозвали, отправив им на замену свежий отряд во главе с попавшим в опалу сиром Алистером и несколькими не самыми ценными служителями в поддержку. Все догадывались, что вампиры побегут к некроманту и вскоре явятся с помощью. Нужно было посмотреть с какой и, возможно, создать для врага иллюзию победы: пусть думает, что храм слаб.

Но даже зная всё это, Роланд лично отправился в форпост вместе с легионерами, не потрудившись поставить братьев в известность. Там он и обнаружил в одной из комнат знакомый правый сапог, остатки верхнего платья и разорванное исподнее бельё подле огромной, застеленной звериными шкурами кровати.

Что помнили эти стены тошно было вообразить. Харди не питал иллюзий насчёт участи Бэли. Ровно как и в том, что во всём с ней случившемся повинен именно он.

Звала ли она его в момент отчаянья? И где был он сам, когда она так нуждалась в нём?

Что он вообще мог сделать теперь?..

Ничего.

Но тихий размеренный стук в заветном амулете больше не прерывался. А значит, Изабель всё ещё была жива.

На счастье соратников, вернуться в форт у Роланда не вышло из-за усилившегося снегопада. Природа словно сошла с ума. Или стала играть на руку врагу.

Вампиры вернулись на следующую ночь, с подмогой. Один человек, а с ним – огонь и живая, озлобленная, голодная тьма, готовая разорвать в клочья всё живое по мановению его руки.

И началось. Молитвы братьев могли сдержать стихию, но не надолго. Чтобы сохранить жизни своих, нужно было убить колдуна, или, если не выйдет, отвлечь его внимание на себя. Роланд прекрасно знал эту их уязвимость, и, если бы вышло, у отряда во всяком случае был бы шанс отступить.

Безумием было рисковать так, но Роланд оставил свой город и явился сюда за головой Финча. Или за ответами, если получится их получить. Кто или что он теперь такое, на что способен и сохранилось ли в нём хоть что-то от того жалостливого, доверчивого парня, что помог ему распутать дело Лемменса в начале осени?

Осталось. Финч узнал его, отозвал свои тени и даже позволил выжившим уйти, хотя многие так и остались лежать там, в смешавшимся с пеплом снегу, включая самого сэра Алистера. К своему несчастью, он лично не был знаком с колдуном, и рука последнего не дрогнула.

Вампиры же, на своё горе, попробовали преследовать отряд, за что расплатились кровью. И одним пленником. Тем самым, что сейчас безвольно висел на дыбе и никак не мог умереть.

– Что стало с девушкой? – спросил Роланд, возвращая железный прут в жаровню и берясь за клещи.

– Сбежала, – простонал Эдуардо. – Той же ночью, сука! – он попытался сплюнуть, но в итоге пузырящаяся капля кровавой слюны повисла на его же подбородке. – Эжен обещал, что если мы её вернём, разрешит пустить её по кругу. Но этот чёртов… чёртов выродок нашёл её первой… Эжен велел отступать… Себе дороже…

– Выродок? Какой выродок?! – насторожился Роланд. Всё внутри него опасно пошатнулось, зависнув над Бездной.

– Новый колдун, – выплюнул пленник. – Ученик старика, чтоб ему подцепить от неё триппер! Надеюсь, она сожрёт его. И тебя следом! – он попытался расхохотаться, и тут же зашёлся кашлем. Вылетающие из его рта кровавые сгустки казались остатками лёгкого. – Да-да! Пропала твоя баба! Да и после Эжена ты вряд ли сможешь её чем-то впечатлить.

Роланд пришёл в себя, только когда тело перестало трепыхаться. Выдох. Выдох. Осталось вытащить пробивший трахею клинок из горла Эдуардо.

Это всё нервы. Волнения этих мучительных дней. Роланд Харди терял над собой контроль во время дознания впервые за свою многолетнюю практику. Впрочем, жалеть было некого: вампир рассказал всё что мог, и давно уже просто издевался, отчаянно добиваясь того, что только что произошло.

Баи Финч. Изабель была жива, и была у него. И не в плену, а под защитой.

Всё тот же чёртов хороший парень, демоны б подрали его с его проклятым благородством! Насколько было бы проще, если б сила вскружила ему голову и он просто превратился в чудовище. А теперь по всему выходило, что Роланд оказался в долгу перед врагом, ибо враг сделал за Роланда то, чего он сам сделать не смог.

И это знание медленно убивало, прямо сейчас, мгновение за мгновением.

Душа. Сохранить собственную душу и остаться верным себе самому. Это всегда было и всегда будет единственно верным путём.

Но где, скажите на милость, пролегает теперь та черта, отделяющая справедливость от беззакония? И почему она теперь стала напоминать трещину с множеством ответвлений, расколовшую камень у северных ворот?

Одно только Роланд знал точно: он должен вытащить Изабель. Добраться до неё, узнать, что с ней, и спасти. Если это потребуется – то и от самой себя.