Жребий первого аркана. Книга первая.

Пролог

У Его Превосходительства тряслись руки. Буквально ходили ходуном, как у самого ветхого старика. Минуло уже полторы недели, а тремор, кажется, только усиливался.

За это время жизнь в Храме и за его пределами изменилась до неузнаваемости. В катакомбах стояла звенящая, напряженная тишина. Никто из служителей не решался вслух обсуждать произошедшее, памятуя, что и у стен бывают уши. Что теперь ожидать от господина Орфа - никто не знал, и проверять не имел желания. Однако невысказанный немой вопрос "а что же произошло на самом деле?" буквально сгустился в воздухе, и только в глубине потемневших от бессонницы глаз таился подлинный ответ, неведомый никому.

Самые дерзкие горожане шёпотом и недомолвками уже разносили свою собственную правду по всей округе. Только глухой житель Нордвика не слышал о том, что судья много лет испытывал безответные чувства к осуждённой. Чувства сильные достаточно, чтобы любой рано или поздно не выдержал.

Однако брат Сильвио, состоящий на службе у лорда-защитника почти десять лет, всё ещё надеялся, что все они просто чего-то не знают. Не понимают. Что расправе над Финчами есть какое-то разумное, рациональное объяснение. Не то, которое напрашивалось само собой.

Да, у господина Орфа до сих пор тряслись руки. Дрожащие пальцы вот уже который день бесконечно перелистывали страницы одного и того же зашарканного документа неопределённой давности. Было странно и страшно наблюдать за тем, как этот всегда сдержанный и хладнокровный, сохранивший столичный лоск аристократ в одночасье превратился в сгорбившегося, вздрагивающего при каждом шорохе человека с нездоровым огоньком помешательства во взгляде. Брат Сильвио благоразумно заложил руки за спину, чтобы как-то скрыть собственное волнение. Хоть кто-то здесь должен держать себя в руках. К тому же гончие псы во главе с Джошеми малодушно предпочли не докладываться напрямую, вывалив историю о своих безрезультатных поисках на секретаря. Видно побоялись попасть под горячую руку.

Впрочем, брат Сильвио и впрямь был единственным кто теперь не питал к своему господину животного страха. Однако он прекрасно знал, что тот не обрадуется вестям. Очень не обрадуется.

- Ваше Превосходительство, вернулись следопыты. Они прочесали лес и опросили всех фермеров в округе. О Финче никто ничего не слышал, любые контакты с ним люди отрицают. След в лесу, о котором вам докладывали ранее, обрывается у реки Лесной. Две группы отправились вверх и вниз по течению, но шансов немного. Вверх по течению скалистое всхолмье, вниз - мост и дорога. Куда бы его не понесло, след скорее всего потерян.

Самообладания лорда-защитника хватило едва ли на пару мгновений. Он скрипнул зубами и резким ударом смахнул со стола всё, что лежало на нём. Чернильница со звоном разлетелась об дубовую облицовку стены, оставив на ней огромную чёрную кляксу. Свитки попадали на пол, листы бумаги с шорохом закружились по кабинету словно гигантские осенние листья. Брат Сильвио усилием воли заставил себя стоять прямо, а не сжиматься в комок, как требовало того сейчас всё его естество. Он только подумал мимоходом, что ищейки вполне могут кривить душой. С кого-нибудь из них сталось бы просто прикрыть старого приятеля. Тем более трагическую участь новоиспечённой госпожи Финч многие считали чудовищной и беззаконной. Очень многие. Даже среди служителей храма.

Последний лист хлёстко ударился о шкаф и шлёпнулся вниз. В наступившей тишине было хорошо слышно, с каким трудом Его Превосходительству даётся каждый вздох. Он с мгновение отстранённо осматривал воцарившийся хаос, видно осознавая, что только что натворил, а затем, наконец, выпрямился и расправил плечи.

- Напиши письма, - распорядился он. - Всем. Немедленно. Отошли в Данспорт, в Вестборн, в Оак-Орт, в Аддерхолд. Везде. Пусть из каждого храма вышлют людей на поиски. Напиши что сбежал опаснейший еретик. Колдун. Убийца. Что он разыскивается за преступления против страны и Императора, что его должно поймать и привести живьём сюда, в Нордвик. Что я даю за его поимку золотую гинею. Три золотые гинеи.

- Три гинеи, Ваше Превосходительство? - осторожно переспросил брат Сильвио. - На эти деньги можно купить целую деревню, а тут - один работяга. Не вызовет ли у почтеннейших братьев вопросы…

Господин Орф вздрогнул.

- Да. Погоди. Верно, - он с силой потёр переносицу. - Всё верно. Тогда не так. Лучше... лучше просто напиши что я дам за него награду. Что за ценой не постою. А он... он - вор. Преступник. Оскорбил имя Господа нашего и Императора. Подстрекал народ к инакомыслию. Не знаю. Что-нибудь напиши. Чтобы пошли искать. Чтоб арестовали. Чтоб доставили сюда. Живым. Непременно живым! Его... его необходимо судить. Да. Предать честному суду…

Брат Сильвио с прискорбием отметил, что последние слова вновь стали походить на бессвязное бормотание одержимого, но внешне изобразил подобающее бесстрастие.

- Как прикажете, милорд.

- К каждому письму приложи словесный портрет. Или стой... или подожди! - лорд-защитник вдруг резко развернулся к стеллажу и безошибочно вытащил приметную кожаную папку-планшет с искусным тиснением. Кажется в Нордвике все до единого знали и её чудную хозяйку, и изготовившего её мастера. - Возьми. Тут полно портретов этого мерзавца. Попроси кого-нибудь наскоро сделать копии. Только не забудьте добавить шрам на глазу, справа. Шрам точно останется, да. Это будет вернее любого каторжного клейма…

- Будет исполнено, - покорно повторил Сильвио, принимая папку с рук на руки.

- И ещё, - лорд-защитник уставился на стену невидящим взглядом. - Выпиши ордер на арест имущества. Пусть наши люди пройдутся по городу и соберут картины, все какие только смогут найти, и доставят мне лично, в этот самый кабинет. Все до единой. Никаких уступок, никаких "оставить на память". С этого момента все её полотна являются вещественными доказательствами. Их укрывательство будет рассматриваться как преступление против храма и воли Всевладыки.

- Все… вы имеете в виду все картины вообще, или только принадлежащие кисти госпожи Финч? - осторожно уточнил секретарь.

- Льюис! - сорвавшийся с уст лорда-защитника крик эхом отразился от стен. - Госпожи Бригитты Адэлии Льюис! Исправь во всех документах! И донеси до людей, что если ещё хоть один посмеет смешать её имя с этим выродком, то, клянусь, он отправится следом за ней. Ты понял меня?

- Да, господин, - брат Сильвио невольно отступил на шаг и втянул голову в плечи. Вот и истаяла последняя надежда: Его Превосходительство, похоже, действительно повредился умом. Того сдержанного, благородного человека, блюстителя морали и нравственности, каким секретарь знал его много лет больше не было. И никогда больше не будет. Иные способны проявлять чудеса смирения. Терпеть что-то годами. Десятилетиями. Всю свою жизнь. Но если человек сломался, то его уже не вернуть.

"Я могу идти?" - хотел сказать секретарь.

- Что-нибудь ещё? - спросил он вместо этого.

- Пока нет, - ответил господин Орф. - Приступай. - он вновь огляделся. - И... пришли какого-нибудь служку, прибраться здесь.

- Да, мой господин. Сильвио последний раз поклонился и отступил за спасительную дверь. Вздох облегчения вырвался сам по себе, хотя радоваться было нечему. С этого момента даже ему стало очевидно, что нордвицких Серых Братьев отныне возглавляет опасный помешанный, использующий служебные полномочия для сведения личных счётов. Да ещё и с теми, кому нечего ему противопоставить. И что храм вовек не отмоется от этого пятна.

Всемогущий Господь наш и Император! И как же ты допустил такое?

И что же со всеми нами будет теперь?..

Глава 1. Двадцать миль до Перекрестка.

К вечеру хмурые тучи, примчавшиеся с северо-востока вместе с пронизывающим до костей ветром, разродились наконец мерзкой мокрой моросью. Она застала меня на тракте вскоре после того, как я оставил за спиной столб, сообщающий, что ближайший постоялый двор «на Перекрёстке» находится в двадцати милях отсюда.

Мрачное грозовое небо темнело впереди, заставляя благоговейно трепетать перед своим могуществом. Молния блеснула далеко-далеко, и вскоре звонкий раскат грома прокатился по зеленеющим полям пшеницы, широко раскинувшимся по обе стороны от дороги. Они уже давно оттеснили спасительный лес вдаль, так что он казался лишь небольшой темнеющей полоской у горизонта.

Потрескавшаяся за последние недели июльской жары земля жадно впитывала влагу, которая прибила, наконец, вездесущую пыль и омыла пожухшую от жары зелень, будто даруя ей новую жизнь. Казалось, полевые травы и листья придорожных кустов переживают вторую молодость, словно была весна и они только распустились, юные и свежие.

Где-то через полмили на меня обрушился настоящий ливень. Дорожный плащ не мог более спасти от лившихся сверху потоков. Вскоре на мне осталось ни одной сухой нитки, и холод начал сжимать хватку.

Вместе с холодом я ощутил, что устал.

И что на самом деле не прочь съесть что-нибудь…

А ещё - что я жив.

Я жив…

Я не вполне понимал почему. Как я могу продолжать жить теперь, когда её больше нет? Почему мир вокруг меня вообще до сих пор стоит? Как он смеет не замереть в почтительной скорби? Как смеет двигаться дальше? Словно ничего не произошло. Словно он вообще может существовать без неё.

Вот и моя жизнь почему-то не остановилась. Опустевшая и потерявшая всякий смысл, она всё равно продолжалась, вот уже который день.

И тем не менее, я всё ещё стоял на ногах. И даже впервые за долгое время вдруг почувствовал холод и голод. Когда я, в самом деле, ел в последний раз? В смысле - нормально ел. В том постоялом дворе по дороге из Столицы домой? Тогда, в другой жизни, выходит. Сколько времени назад это было? Три дня или три недели тому назад? Я даже не уверен, сколько времени прошло за завесой лихорадки. Теперь же все эти злоключения дают о себе знать.

Мне вдруг стало ясно, что по такому ливню до постоялого двора я просто не доберусь. Упаду где-нибудь без сил и бесславно сгину в канаве, если не найду себе еду и кров поближе, чем за двадцать миль.

Это явно была не та участь, которой мне хотелось. Умереть я успею всегда, тем более собственная жизнь казалась мне теперь не дороже горсти дорожного праха, но прежде чем это сделать - кое-какие счёты стоило бы свести. Не знаю как. Как-нибудь. В конце концов, теперь это была единственная причина продолжать идти.

Где-то ещё через милю после моей встречи со стеной дождя, от основного тракта отделялась небольшая колея, убегающая куда-то в поля, на очередной безымянный хутор. Сколько я их уже прошел, десятки? Не знаю. Все они словно сливались в моей памяти воедино. Меньше всего в эти дни я хотел человеческого общества, да видно сейчас без него не обойтись.

Чернеющие домики вдалеке словно бы жались друг к другу под серой дождливой занавесью. Еле заметные и маленькие, они не обещали ни уюта, ни гостеприимства. Пустят ли там на порог кого-то вроде меня, или я зря потрачу драгоценные силы на этот крюк? Я ведь и выгляжу-то теперь не слишком располагающе. С таким ожогом на пол-лица меня скорей всего примут за беглого преступника, и, в целом, будут даже правы. Но попытаться стоит, и если не остановиться на ночлег, то хотя бы купить у фермеров еды какой. В конце концов, у меня есть деньги, а хуторяне - народ практичный. Может и получится чего.

Пролегающую в низине колею уже изрядно размыло. Вода собиралась в рытвинах, кое-где сами собой уже натекли целые запруды, местами - глубиной выше щиколотки. Обувь предательски хлюпала, промокшая одежда липла к телу, спутавшиеся волосы раздражающе лезли в глаза - кажется, стягивающий их шнурок соскользнул и потерялся. Досадная мелочь, способная свести с ума.

К тому моменту как я добрался до ближайшего подворья, холод и сырость стали почти невыносимы.

Вот ведь… Хоть бы что-ли в сарай кто пустил, да дал краюху хлеба. Уже не до хорошего.

Стук в калитку едва ли кто-то мог расслышать в рокоте бьющихся о крышу капель. На мой оклик «Люди добрые, есть ли кто?» отозвалась только пара огромных сторожевых псов.

Гулкий предупредительный лай разнесся по двору. Я заметил, как в одном из окон мелькнуло чьё-то лицо, а спустя минуту дверь приоткрылась, и явно видавший виды, но всё ещё крепкий седеющий мужик появился на пороге добротного сельского дома. Из-за его плеча выглядывали пара лбов помоложе, у одного в руках красовался арбалет.

–- Кто таков и чего надо? – грубо поинтересовался фермер.

–- Путник, шёл до Перекрёстка, но попал под дождь. Теперь ищу сухой угол, переждать непогоду, и немного еды. За всё заплачу, естественно.

Старик нахмурился.

– От кого бежишь?

Он бил наугад, но, видать, чутьё у него было что надо.

– От дождя с грозой, - ответил я, ощущая досаду. Нет, этот не пустит, знаем мы таковских. Народ замкнутый, подозрительный. Впрочем, живи я в крошечном хуторке средь полей, наверняка сам был бы таким.

И верно, отец семейства посмотрел на меня так, будто мой портрет с надписью «Разыскивается. Живой или мёртвый» уже расклеен на каждом столбу.

– Вот что, путник, иди-ка ты и дальше куда шёл, – сказал он. – Мы тут не рады чужакам и неприятности нам не нужны.

– Я за всё заплачу, – произнёс я, уже скорее от отчаянья.

– Проваливай отсюда, – отрезал хозяин. – Ещё чего не хватало…

Псы вновь зарычали, тонко уловив настроение хозяина.

– И к соседям не суйся! – послышалось вдогонку, затем дверь захлопнулась.

К соседям я все равно сунулся, но подозрительный вечерний гость с изуродованным лицом, пришедший в разгар вечерней грозы вызывал у замкнутых хуторян только одно желание – закрыть дверь и спустить собак. Только в самом последнем домишке, построенном, судя по срубу, совсем недавно, дверь не спешила захлопываться. Хозяин домика на вид был мой ровесник, хотя ниже ростом и более коренастый, крепкий и румяный, именно про таких и говорят «кровь с молоком».

– Мне б хоть еды купить, уважаемый, – уже без особой надежды говорил я, с содроганием представляя себе как сейчас поплыву через это поле обратно на большак, а затем буду тащиться в сторону корчмы под стеной дождя, который и не думал заканчиваться. – Хлеба и чего ещё не жалко. Я всё оплачу.

– Э, приблудный! Это ж как же ты по таким хлябям, да ещё и на ночь глядя пойдёшь-то? Путь неблизкий, того и гляди смоет по дороге, – ответил фермер.

Забрезжила слабая надежда.

– Если это будет вам не в тягость, то я отчаянно нуждаюсь в тепле очага и сухом углу. Если нет места у очага, меня вполне устроит и сарай.

Я не поручился бы, что мольба не сквозила в моём тоне в тот момент. Этот яростный ливень воистину вернул к жизни всё вокруг, включая меня, заставилв забыть о скорби и вспомнить о собственных потребностях.

– Ты это, мил-человек, не стоял бы тогда под дождём? – сказал молодой фермер. – Погоди-ка с минуту под навесом, я спрошу мою хозяюшку, там и порешим.

Он исчез за дверьми, а я поспешно спрятался под крышу сарая. Пока хозяина не было – успел вылить из сапог скопившуюся воду и попытался отжать плащ. Холод понемногу начал подбираться к горлу, добавляя неприятных ощущений. Однако тот факт что на меня больше ничего не лилось заставлял почти блаженствовать.

Ну что ж… когда-то я умел довольствоваться малым, и самое время припомнить каково это. Надеюсь удастся хотя бы перекусить. Если хоть краюху хлеба съем, то до трактира, пожалуй что и добреду как-нибудь. А там уже можно будет и к очагу, и даже поспать…

Однако Забытые Боги вдруг сменили гнев на милость. Дверь скрипнула вновь и голос молодого фермера произнёс:

– Заходи, приблудный! Как говорится, чем богаты.

Внутри было тепло и скромно: стол со скамьями у окна, пара табуретов, простецкий деревянный ящик, хозяйская кровать у стены, да пустующая люлька рядом с ней – вот и вся мебель.

В сложенном из грубо отесанных камней очаге горел огонь, над которым висел чугунный котелок. Прогретые деревянные стены наполняли дом дивным ароматом свежего сруба. Сосна или ель, я не очень хорошо их различал, но от запаха становилось как-то светлее на душе.

Запах дерева – всё равно что запах новизны и новых начинаний. Новая посуда, новая мебель, новые дома – всё пахнет свежим деревом. Во всяком случае, в наших краях. В этом доме всё было такое –простое и новое. Прямо как в том домишке в Ключевском Переулке, который я подумывал выкупить к зиме. Славный домик в славном месте, и, несмотря на мои сложные отношения со Столицей, я мечтал жить там вместе с… вместе с ней.

А теперь её нет, и всё потеряло смысл.

Невысокая толстушка при виде меня приподнялась с табурета, придерживая округлый живот. Одета она была по-простому: платье из некрашеного льна, светло-русые волосы убирала в косу. Хорошенькое круглое личико и добрые глаза, какие бывают только у юных и открытых, не встречавшихся покуда с теми тяжестями, которые жизнь столь щедро отсыпает со временем каждому человеку. Сейчас эти добрые глаза с жалостью и тревогой всматривались в моё изуродованное огнем лицо.

– Это Стасья, моя хозяюшка, – сказал фермер. – А меня Томом звать.

– Мир вашему дому, – я отвесил почтительный поклон. В самом деле, было за что поклонится им. – Моё имя Джон Смит. Я шёл по тракту на север, надеялся к ночи добраться до постоялого двора, но непогода застигла меня врасплох. Благодарю за то что впустили и в долгу не останусь.

С именем пришлось слукавить, мало ли чего? Может статься моё настоящее теперь и впрямь беду принесёт.

Хозяйка, видно, почувствовала неладное, и, несмотря учтивые слова, такому гостю не обрадовалась. Да и вид мой потрепанный ее явно настораживал, а ещё то, что с меня сейчас натечет воды на полноценную лужу. Я бы тоже был не рад.

Том поймал взгляд супруги.

– Ты это… мужик, садись к огню, а мы щас плащ твой выжмем, да сушить сунем.

Стасья небрежно бросила в угол у двери какую-то ветошь, и они оба скрылись в сенях с моими вещами, не слушая возражений. Вышло неловко, но Боги с ними, уж сглажу впечатление как-нибудь. Не впервой. Хуторяне – народ простой, ничего зазорного в таких вещах не видят. Это у нас, городских, жизнь полна условностей, что там гость может себе позволить в чужом доме, а чего – нет. Да и до того ли мне? Тут сапоги бы спасти. Вымокли насквозь, и к утру явно не просохнут. Эх, не на пользу шоре такие хляби… вощение вощением, но как бы не раскисли. Новые теперь так просто не сошьешь – негде и некогда, а дорога впереди дальняя.

Пока я возился с обувью, хозяева о чём-то напряженно переговаривались на крыльце. Видно, мнения разделились: слов было не разобрать, но женский голос звучал особо обеспокоено.

Молодожёны… Первенца ждут…

Вот надо же было так совпасть…

Я буквально силой заставил себя отвлечься на дела насущные и полез в сумку за кошельком. Мой нехитрый скарб только слегка отсырел, что было равносильно чуду. Арбалетная тетива в отдельной скатке не пострадала вообще, сам арбалет спас кожаный чехол. Вот ведь, как в воду глядел, когда его делал…

Хозяева вернулись через пяток минут, Том – с вполне добродушной, почти масляной улыбкой, Стасья – чуть поджав губы. Однако увидев, что деньги мужу не померещились, будущая мать ощутимо приободрилась и стала собирать на стол, явно стараясь не привлекать к себе внимание. Как и у всех селян, у неё всё было написано на лице: меня она побаивалась, однако присутствие мужа даровало ей спокойствие. Она знала, верила – вот он, её защитник. Надежда и опора. И он, конечно, не допустит чтобы ей причинили вред, а меня – так и вовсе убьёт в случае чего.

Я уговаривал себя не смотреть на неё. Просто не смотреть.

– Пожрать – это мы запросто, сами ужинать собирались, – сказал Том. Голос у него был громкий, зычный, и мне невольно подумалось, что он наверняка слывёт среди своих душой компании. – А про постой… тут уж звиняй, тюфяк да одеяло. Не нажили пока добра гостей принимать.

– Этого будет уже более чем достаточно, почтенный хозяин, – ответил я. И в самом деле, тюфяк у огня на полу казался мне сейчас лучшим из мест, где когда-либо преклонял голову человек.

– Чьих будешь-то? И как угораздило в нашу глушь?

– Да вот, из Нотли иду, – вновь соврал я, где-то внутри опасаясь, что правда может навредить этим славным радушным людям. – Думал попытать счастья на новом месте. Говорят, что у границ Остершира мало рабочего люду живет, даже в ремесленных цехах вечный недобор...

– Да… далеко ж тебя понесло… – задумчиво протянул Том. - Места-то там, говаривают, дурные, и люд им под стать. А в Нотли-то чего не жилось? Хороший же городишко! И деньги там водятся – всё ж Столица рядом!.. Стась, ты чего удумала там? Сито же попортишь!

– Меня бабка научила: в очаге обожглась – тыкву приложи, – назидательно сказала хозяюшка, старательно превращая кусочек тыквы в пюре. – А ему больнее, лицо ж не руки.

Я почувствовал себя ещё более неловко, едва подобрав скомканные слова признательности. Благодаря снадобьям Агнес ожог уже зарубцевался, а боль стала терпимой, пусть и раздражающей. Я привык к ней, невольно воспринимая как заслуженную кару за случившееся.

Проклятье! Зажить-то ожог заживёт, но след останется напоминанием о том, каким беспомощным я оказался перед власть имущими. Не смог защитить самое дорогое, что у меня было.

Том меж тем выбрался из-за стола и добыл из ящика бутылку с какой-то настойкой.

– А ты замёрз, небось, в такую ж сырость? Может пока ждём – того, по одной, для согреву?

Стасья недовольно проворчала что-то про "лишь бы повод", а затем, бросив взгляд на мокрого и продрогшего меня, сочла что повод достаточно весомый.

А я заколебался. Спиртного я никогда не пил. Это был больше чем принцип – призрачная память об отце. Там где я родился, пить алкоголь считалось едва ли не грехом, а уж для моей семьи, некогда этот закон и установившей, было и вовсе неприемлемо.

Однако сейчас искушение хоть раз отступиться от сур и залить собственное горе на пару с чувством вины было непреодолимо сильно. Слишком свежо всё это, слишком. К тому же и отказываться неудобно: по сельским меркам и в самом деле от всей души предложение...

Но нет. Все-таки нет.

– Спасибо, хозяин, мне нельзя.

– Да что будет с одной-то? – искренне расстроился Том.

– Отстань ты от человека, не хочет он! Я лучше вам молока с мёдом дам. Для согреву, – сварливо прервала мужа Стасья, протягивая мне пузатую припарку. Я не смог сдержать исполненный благодарности взгляд. Даже неловко улыбнулся.

– Спасибо ещё раз. Оно и правда всё ещё болит. Это… пожар, в общем, случился.

Не то чтобы правда, не то чтобы ложь. Огонь – был. Не пожар, правда. Костёр. Охрана. И застывшая в ужасе толпа.

– Ничего не осталось, кроме пепелища. А жить на пепелище… сами понимаете.

– Потому и с места снялся что ль? – сочувственно спросил Том.

Я кивнул.

Передо мной как раз появилась миска с ароматным густым рагу, и следом – кружка с крепким травяным отваром. Божественный аромат овощного бульона сделал чувство голода почти невыносимым. К счастью, в крестьянском доме можно было обойтись без церемоний.

Том с не меньшим аппетитом принялся за свою порцию, простодушно продолжая расспросы:

– А свои-то чего? С семьёй-то всё попроще будет!

– Ага, то-то ты меня от семьи сюда увёз, – кокетливо отозвалась хозяюшка. – Сколько ты отца уламывал?

Том подарил супруге тёплую улыбку.

– Три ярмарки осенние за тобой ездил. Ну уговорил же.

– Ага, уговор вон, пинается уже! – рассмеялась она в ответ.

…интересно, невольно подумалось мне, если положить руки на живот, то можно ли почувствовать эти движения самому? И каково это: знать, что то таинственное существо внутри – твое дитя? Интересно, что почувствовал бы я сам, обернись всё иначе? Старая соседка-повитуха, помнится, пророчила нам шевеления к сентябрю…

– Три года, стало быть? Уважаю. Отец отдать не хотел?

Том расплылся в довольной улыбке и продолжил с видом человека, заслуженно почивающего на лаврах.

– Ну, она-то из Вестборна. А я чего, хуторянин. По меркам её бати, ни кола ни двора. Вот пришлось денег подкопить, дом поставить, да её очаровать на чердаке пару раз. Ну, а там ему уже и деваться некуда было.

Стасья беззлобно махнула на мужа полотенцем.

– Охальник! Постеснялся бы. Что теперь человек подумает?

– А я чего? – тоном святой невинности отозвался Том. – Я ж женился, а не просто так очаровывал… Мужик, ты это, не подумай, Стаська – баба честная... А если сомнения есть, могу на кулаках объяснить.

– Сиди уже, защитник... Вечно тебе бы в драку влезть… – смущённо проворчала хозяюшка, положив передо мной изрядную краюху хлеба. – Да ты ешь, Джон, ешь. Не слушай его. Он так-то добрый…

– Да нету у меня сомнений в вашей доброте и честности, - ответил я, напоминая себе, что это она ко мне обращается. Сам же назвался Джоном. – Тем более, мне такой способ сватовства знаком не понаслышке.

Том одобрительно усмехнулся и спросил:

– А твоя хозяйка выходит что, с мальцами у родственников покуда?

Да с чего он вообще решил… ах да, кольцо же! Я ведь так и не нашёл в себе сил ни снять его, ни на правую руку надеть. Будто это хоть что-то изменит теперь...

– Не стало моей хозяйки.

Стасья простодушно ахнула и всплеснула руками. Том понуро замолк.

– Да... теперь что уж… – мне не хотелось говорить об этом. И этих сочувствующих взглядов не хотелось тем более. – Не дело в благодарность за ваше радушие мраку нагонять. А в особенности за чудесное рагу. Птица своя или дичь?

– Да своя, овощи тоже, – гордо ответил Том, охотно оставляя неприятную тему, спасибо ему. – Петух соперника подрал. Так что считай повезло тебе.

– Действительно, повезло. Очень вкусно. К тому ж такие овощи, да в такую засуху. Две недели без облачка на небе жарило.

– Ну так если я её грядки из колодца не полью, то она меня ночевать не пустит. – Том снова улыбнулся в спину жене. – Так это ещё что! Пришёл бы в октябре, ты б её кровяную колбасу попробовал! Это я тебе скажу… Мммм!

– Звучит аппетитно, – согласился я. Действительно аппетитно. Уж в чем-чем, а в заготовках хуторяне знали толк. – А с пшеницей нынче как? По городу тревожные слухи о неурожае ходили.

– Ну с этим-то да, не задалось, – Том мигом посерьезнел. – Боюсь, молотить нечего будет. Колосья пустые через один, а щас и то, что набралось – погниёт.

- То есть не слухи. Беда, стало быть.

- Беда. Оно как, прошлогодние-то запасы голодать не дадут, но вот налоги в этом году нас пощиплют. Не смертельно, но, как по мне, лучше б то что Его Светлости причитается – засеять в следующем году, больше б было толку. А вот городам сложнее будет.

Стасья понуро вздохнула.

– Не боись, – ободрил её супруг. – Тестя, если чего, прокормим.

– С таким хозяйством точно не пропадете, – согласился я. – А уж вместе – так тем более.

Том довольно глянул на жену и потянулся за пирогом.

– За то и выбрал. С ней вместе – хоть в огонь...

***

Я устроился у очага, пристроив под голову собственную сумку. Забытые Боги, тепло... Все еще сырая одежда в считанные секунды стала горячить кожу, источая едва заметные струйки белого пара. Молоко с мёдом сделало свое дело, и появившееся было першение в горле бесследно исчезло. Ну и славно. Наутро буду как новый, и в целом дождь, если он продолжится и завтра, будет уже не так страшен.

Доберусь до постоялого двора, куплю припасов и, если свезёт, кой-чего из вещей, а то бежать-то пришлось второпях, не до сборов было.

А оттуда - на север. А дальше - посмотрим.

Хозяева перестали ворочаться на своей постели, и вскоре послышался томов могучий храп. Огонь в очаге понемногу потрескивал, постепенно сходя на нет. Я постарался поуютнее завернутся в одеяло - домишко выстынет за ночь, и проникший в дом утренний холод, несомненно, изберет меня своей первой целью. Так что нужно спать, пока есть возможность нежится в тепле.

Однако стоило закрыть глаза, и огонь возвращался. Он преследовал меня неустанно, вновь и вновь вставая перед внутренним взором каждую ночь.

Каждый раз я прорываюсь сквозь толпу словно через болотную трясину, не отрывая взгляда от языков разрастающегося пламени. И каждый раз понимаю, что я слишком далеко, с каждым шагом всё дальше и дальше.

Люди хватают меня за одежду и тянут назад десятками рук.

«Он не в себе, он не в себе. Молчи. Терпи. Падай ниц. Возноси хвалу».

Затем, прямо как тогда, я всё же вырываюсь вперёд к костру, с единственной мыслью что я вытащу ее и всё будет хорошо. Пусть уже калекой, но вытащу, не оставлю… Тот самый безумный миг в моей жизни, отчаяннее которого в ней никогда не было и, наверное, никогда не будет.

Секунды длятся вечность, и кажется было, что моя взяла. Что остается один шаг в огонь, один последний рывок…

...а потом – отрезвляющий удар сбивающий с ног, за ним ещё один и ещё. Не встать - мне не позволяют подняться. Высокий дорогой сапог наступает на шею, вдавливая лицом в выбитую из костра проклятую тлеющую головню.

Снова едва успеваю зажмурть глаз. Снова не успеть…

Времени нет.

Ничего больше нет.

Только адская боль, да крепкая хватка закованных в латные рукавицы рук, оттаскивающих меня прочь. И всё что я могу – это только смотреть, наблюдая в мельчайших подробностях все детали её агонии. Жестокая память бережно хранила это зрелище, тщательно повторяя каждую ночь.

И слова, с ядовитым триумфом произнесённые у моего уха. Так, чтоб никто больше не слышал:

«Я знаю, кто ты такой».

Я снова и снова просыпался в холодном поту, осознавал, что это был сон. А случившегося уже ничего не изменит – я уже опоздал, не предвидел, не предотвратил, не вытащил. Чертыхался, заставлял себя заснуть. Но лишь за тем чтобы вновь увидеть огонь. И так до того самого часа, когда утренний холод не вернул меня в реальность из мира снов.

Хозяева ещё сладко спали. Стараясь не потревожить их раньше времени я тихо выскользнул в сени, а оттуда - во двор. И нырнул в утро, словно в ледяную воду. Оно встретило меня туманом, поднявшимся над возделаными полями, и на удивление безоблачным небом, того самого удивительного глубокого оттенка, какой бывает в только перед рассветом. Через считанные минуты диск солнца должен был показаться на востоке, дабы вновь обогреть мир. Ночной холод спасался от него прочь, словно сгущаясь и отступая. Проникая под одежду. Возвращая в реальность.

Двор просыпался. Матёрый пёстрый петух взобрался на крышу курятника и громко приветствовал первые лучи солнца. Из-за забора послышался ответный крик. За тем третий, совсем поодаль. Вслед за петухами подворье начало наполнятся звуками просыпающегося скота. Новорожденный день вступал в свои права.

Студёная вода из бочонка смыла остатки сна и тыквенного сока. Надо сказать, бабушкино средство сотворило чудо, и привычная уже нудная боль почти сошла на нет. Наверное, зря я на лечение рукой махнул, и надо бы попросить у хозяюшки ещё пару кусков тыквы с собой.

Подумалось, что время неумолимо идёт вперёд. Проклятый день казни минута за минутой всё дальше и дальше отступал в прошлое, навсегда оставаясь позади. Даже ожог всё-таки заживает. Шрам, правда, останется насовсем, но что уж теперь…

А вот я сам? Я смогу «зажить» после всего этого? В детстве вроде как-то смог… впрочем, только по тому, что сам был очень мал, почти ничего не понимал, и ещё долго верил, что отец жив и непременно найдёт меня. У меня была возможность принять всё постепенно, пусть и болезненно. А теперь…

Дверь дома скрипнула, и на пороге появился заспанный Том.

–- Доброе утро! – пожелал он.

–- Доброе, - согласился я. Что бы там не болело на душе, утро и правда было таковым.

–- Глянь-ка, так-таки распогодилось! – фермер занял моё место у кадки. – Свезло тебе. Колею конечно размыло, зато денёк будет погожий.

–- Это да… погодка что надо, к обеду опять жара будет. Надо выдвигаться по хорошему, пока прохладно.

–- Да не торопись ты так! – осадил Том, попутно отфыркиваясь от воды. –- Там Стаська сейчас завтрак сообразит. Поешь нормально и пойдешь себе.

–- Спасибо, но я б всё ж лучше по дороге поел. И без того стеснил вас.

–- Да ладно, стеснил, тоже мне! Идём, говорю, завтракать! А то я тебе твои вещи не отдам, будешь знать.

На завтрак была каша, молоко и хлеб с творожным сыром. Пища богов, не меньше. Неловкость неловкостью, но ради такого кушанья стоило задержаться.

–- По такой погоде доберешься до Перекрестка примерно к обеду, это если неспешным шагом, –- напутствовал Том, пока я укладывал в свою торбу божественные стасьины пироги и ещё кое-что из припасов. – Места там людные, народу много ездит, тем более в Вестборне скоро ярмарка. Сейчас все туда тянутся, так что попутчика в два счёта найдёшь. Всё ж на телеге лучше, чем пешком.

–- Спасибо. Думаю, договорюсь с кем-нибудь.

–- Держи вот ещё яблочек с собой, – хлопотала меж тем хозяюшка, буквально впихивая мне в руки старый холщовый мешочек с мелкими кислючими яблочками. Теми самыми, которых в августе в наших краях зреет столько, что всякий хозяин почитает за благо отсыпать каждому встречному ведёрко-другое, потому как выкидывать – жалко, а избавиться как-то нужно. Я принял гостинец с благодарностью, хотя сам их терпеть не мог. Впрочем, еда есть еда, пусть и такая, но сгодится.

– Бывал раньше на Перекрёстке? – спросил хозяин.

– Не, не случалось.

– Тогда добрый совет тебе в догонку, непременно попробуй тамошнюю похлёбку. Вкусно сказочно, вот бы рецепт, да Стасьюшке…. А вот эль там бавленый, хуже некуда. И пиво тоже.

– Ну, это мне не пригодится, а вот похлёбку пожалуй что и попробую, - я как раз нашарил в сумке свой кошель с монетами.

Увидав на своей ладони серебро, Том вмиг сделался растерянным.

– Это зачем? Ты ж вчера уже…

Я только махнул рукой.

– Берите. У вас вон пополнение скоро, неурожай… лишним не будет.

***

Оставляя хутор за спиной, я прикидывал, не погорячился ли с оплатой. С другой стороны, демоны его раздери, все равно я приберегал эти деньги для собственной семьи, которой у меня теперь нет. Так что по большому счёту я просто купил себе хорошее настроение. И мелочно отомстил злому року за одним. И если уж мне не судьба быть счастливым, то пусть хоть у кого-то всё будет хорошо.

С хозяевами распрощался тепло, искренне пожелав им любить и беречь друг друга долгие годы. А затем отправился через поле в сторону тракта, возвращаясь в вожделенное одиночество.

Солнце уже начало припекать. И хорошо, потому что работы у него сегодня пруд пруди. Колея после вчерашнего ливня превратилась в подобие болота, и добраться до торной дороги стоило мне некоторых сил. Впрочем по сравнению со вчерашним - небо и земля. Не только из-за сырости: я ведь и правда толком не ел за прошедшие недели, кусок в горло не лез. С тех пор, пожалуй, как завтракал на постоялом дворе перед возвращением домой, в Нордвик.

А потом… потом – всё. Сутки у позорного столба я помню с трудом. Единственное – ко мне, кажется, приходила храмовая целительница, обработать свежий ожог и то, что осталось от ударов плетью. И всё. Ни еды, ни воды, только адская жара и озлобленные горожане, те самые что раньше здоровались со мной на улицах, приходили ко мне с заказами и улыбались при встрече, теперь считали своим долгом плюнуть или кинуть чем-нибудь.

Впрочем, я почти не замечал их.

Не вспомню когда потерял наконец сознание, вроде уже ближе к ночи. Как свои меня оттуда забрали – тоже не помню напрочь.

Очнулся дома у матушки Финч спустя невесть сколько времени, ослабевший и жалкий, хотя казалось бы – куда уж больше-то? И лихорадка, которая всё усложнила.

Из еды помню только какой-то бульон и травяные настои, которые постоянно приносила Агнес и заставляла пить до дна. Мне было все равно, и я послушно пил, не вполне понимая, зачем и что происходит.

В те дни многие приходили меня повидать.

Подмастерья с нашего цеха, заходили на перерыве посмотреть, как я теперь.

Мастер Эмрис Браун, мой старый наставник. Он пытался сказать, что тут моей вины нет, и никто ничего не мог сделать, но получалось у него нескладно.

Старина Адам со старшим сыном. Говорил, опасливо озираясь на окно, что знал, конечно, что наш лорд-защитник за внешней благопристойностью прячет подгнившее нутро, но это перешло все границы.

Ещё заходили наши кузнецы Лод и Яр, бондарь Уилл, мои друзья охотники Дэн и Бронн, и все как один говорили, что около нашего дома постоянно трутся храмовые соглядатые. И пусть под давлением первосвященника Орф смягчил наказание, но его разговор со мной, судя по всему, только начался.

Ещё заходил Гохан, охранник господина Льюиса. Говорил, что и раньше знал что я – вконец отбитый безумец, а теперь утвердился в этом окончательно. И добавил, что уважает. Он бы так не смог.

Позже господин Льюис пришёл сам. Я в его сторону не смотрел. Помню только его хриплый прокуренный голос, ставший в одночасье из властного – плачущим, и почти невыносимый перегар, которым наполнился дом. Он нёс нечто бессвязное о том, что во всём на самом деле виноват я. Ну что же я не смог наплевать давно на его отцовское благословение и сбежать с его драгоценной дочерью куда глаза глядят, как поступают все нормальные влюбленные болваны? Тогда она была бы жива сейчас, а он мечтал бы оторвать мне голову. Но нет же! Я же, глупец, и в самом деле попытался доказать всю серьёзность намерений, выполнил его, отца, требования, уважаемым человеком стал… а кому в итоге уважение помогло, а?...

– Дурак ты, Баи. Законченный дурак… Из-за тебя все это. Из-за тебя…

Я не отвечал ему. Ни ему, ни друзьям, ни травнице Агнес, ни даже бедной моей приёмной матушке. Мой взгляд и мысли занимал лишь висящий на стене арбалет, купленный с год назад по бартеру у Эстебана в Меркадо дэ Пулгос. Кажется, именно тогда я и понял, для чего он попал ко мне в руки, и в чем его истинное предназначение.

Я слышал всё, о чём шептались в доме. Слышал, как к матушке Финч приходили соседи, с опаской справлялись обо мне, а она с горечью отвечала им, что я вроде пришёл в себя, но ни на что не реагирую, только смотрю всё время в одну точку. Она плакала, тихо сетуя на то что я повредился умом от горя. И не ем ничего. Что же делать-то теперь? И за что на неё, старую, наш Господь и Государь обрушил столько горя, будто ей мало было смерти мужа и единственного сына? Теперь вот и я, занявший их место в её сердце, наверное, тоже умру – не от голода, так от рук господина Орфа, и она снова останется одна.

Это было невыносимо. Я должен был бы встать с постели, хоть по стеночке дойти до неё, обнять и утешить. Но я не мог, ведь на стене висел арбалет, мой, добротный, проверенный и пристрелянный. Рядом, в чехле лежали болты к нему, ожидая своего часа. Я смотрел на них и понимал, что стоит мне встать на ноги – я сниму его со стены и применю по назначению. Единственно верному назначению. Встану, выйду из дому и убью этого человека, а голову его отнесу на кладбище за городской стеной, где хоронили преступников и дохлый скот. Всё равно как и какой ценой.

И пока я смотрел на стену – во мне разгорался огонь. Злой, исступленный, разъедающий изнутри. Но он был стократ лучше чувства невосполнимой утраты, котороеая охватывалоохватывала меня, стоило мне отвести взгляд.

По правде сказать, всё было несколько иначе, чем думала дорогая моя старушка. Я созерцал одну точку – арбалет – и именно по этому смог не сойти с ума.

…Жара плавно вступила в свои права. По небу лениво плыли небольшие облака, а их огромные тени блуждали по полям за ними вслед. В остальном погода обещала быть столь же безжалостна, как и две недели до этого. Однако вчерашний дождь сделал своё дело – я почувствовал себя лучше, словно пробудился ото сна, и даже разъедающий огонь ненависти внутри меня будто поутих.

Шагалось легко. Грунтовый тракт высох, а воздух полнился все еще сырым запахом все еще сырой почвы. ИА еще – сладковато-пряным ароматом цветущего донника. Он, казалось, занял всё свободное от пшеницы пространство “отдыхающих” полей. Над мелкими жёлтыми цветочками тут и там гудели трудолюбивые пчёлы. В кустарниках и перелесках чирикали мелкие птахи.

Утро было таким солнечным и полным жизни, что мысли о смерти и возмездии волей- неволей отступили куда-то в недра души. Я не больно стремился выволакивать их наружу, хотя что-то внутри протестовало, отчаянно требуя не сметь ничего забывать ни на секунду, словно так я мог предать память покойной возлюбленной.

Но ничто не изнашивает быстрее, чем постоянная безысходная злоба, которую невозможно выплеснуть на кого следовало бы. Поэтому я сдался на милость доброму утру, просто наслаждаясь им.

Миль через пять меня нагнала старенькая телега, груженная мешками. Везла ее пожилая пегая лошадка, а на облучке сгорбившись восседал крепкий старичок с длинными свисающими усами. Облачен он был в рубаху из грубого льна, а на голове красовалась соломенная шляпа – то, что надо в такую жару.

Я не приедал было этому значения, дедок и сам по началу, видать, собирался проехать мимо, но в последний момент замедлил ход и окликнул меня.

–- Э, парень! Тебе до Перекрестка?

–- До него самого, –- ответил я, догоняя телегу.

–- Тады садись. Довезу. Вместе оно веселее будет.

Глава 2. Именем Императора!

Перекрёсток представлял собой маленький посёлок, стоящий на слиянии четырёх крупных трактов.

Основой поселения и главной достопримечательностью, вне всякого сомнения, был тот самый «трактир на Перекрёстке», вокруг которого тут всё и выросло. Его сложно было не заметить или спутать с чем-либо: здание величественно возвышалось над окружающими его домишками. Причём, если судить по выложенному из камня первому этажу, дела в этом заведении шли как нельзя лучше. Левое крыло было и вовсе построено совсем недавно, и отличалось от основной части здания более высоким фундаментом и большими окнами, в этот жаркий час – распахнутыми настежь. Зал для знатных господ, не иначе.

Справа от трактира ютились кузня и амбар, слева – большая конюшня. Правда, именно сегодня она, видимо, оказалась маловата: лошадей было столько, что места не было уже ни под навесом, ни во дворе, а несколько до сих пор нерассёдланных лошадок томились на привязи за оградой. Изнывающие от палящего солнца и тесноты животные то и дело нервно храпели, мотали головами да хвостами, безуспешно пытаясь отогнать вездесущих слепней. Запах конского пота повис в густом плотном воздухе.

Надеяться на то, что «распогодится» конюшим не приходилось: как раз когда мы подкатили к воротам, их наглухо забаррикадировал круп породистого скакуна с чёрно-жёлтым гербом на попоне. Его держал под уздцы молодой сквайр лет четырнадцати от силы, почти с пеной у рта требующий у своего же ровесника-конюха немедленно найти место для лошади его господина, а не то кое-кто может поплатиться за это головой.

- Все места заняты, сэр, - извиняющимся тоном отвечал конюх.

- Что значит «заняты»?! – возмущался сквайр с характерным жаром юнца, едва выбившегося “в люди” и лопающегося от чувства собственной значимости. – Именем Его Светлости герцога Аддерли, я требую немедля освободить место в конюшне для лошади сира Роберта!

- Дык это… Нынче в стойлах все до единого кони стоят именем его светлости, сэр…

Я невольно скривился. Знаю таковских, надолго разборки. Мой попутчик - а звали его Вильям - так же уныло и с пониманием посмотрел на затянувшуюся сцену, затем вздохнул и тронул поводья.

- Но, хорошая! Благо у нас собственный ход есть…

И телега двинулась дальше, вдоль забора.

- Тут всегда так людно? – спросил я.

- Так ярмарка ж завтра! – дедушка посмотрел на меня как на несмышлёныша, мол, как можно не знать таких вещей. Я с досадой хлопнул себя по лбу. Точно же, ламмас, праздник урожая! Снова вылетело из головы, что мир-то вокруг продолжает жить своим чередом…

– И время к обеду, - как ни в чём не бывало продолжил Вильям. - Оно ж как: люди, кто из Оук-Орта и окрестностей едет, как правило выезжают с ранья, чтоб прибыть в Перекрёсток к обеду. А если ты к обеду на Перекрёстке, то к вечеру, значится, будешь в Вестборне. А в Вестборн нынче все едут.

Он остановил лошадку со стороны сарая, рядом с неприметной калиткой в заборе из посеревших от времени досок. По ту сторону немедленно послышался собачий лай, затем чей-то голос, призывающий “шавок блохастых” заткнуться.

Калитку открыл мужик лет пятидесяти на вид, и они с моим попутчиком радостно пожали руки.

- А это кто? – спросил хозяин, многозначительно кивая на меня.

- Да так, по дороге встретил, - пожал плечами дед. – Всё одно в одну сторону направлялись, а так хоть есть с кем поговорить, в дороге-то.

Свояк, судя по взгляду, беззаботной беспечности Вильяма не разделял. Однако от предложения помочь с разгрузкой не отказался, и мы довольно быстро, в шесть рук, освободили телегу, а затем перетащили мешки со снедью в амбар. Местный в процессе разговорился: посетовал на сегодняшний день, мол, мало того, что народу - тьма, лошадей ставить некуда, так ещё и Его Светлость юный герцог Джонатан Аддерли пожаловать изволили! Ни раньше, ни позже.

Сын и наследник владельца наших земель прибыл со свитой два часа назад, и с тех пор им только успевай менять блюда и напитки. К тому же это из-за них пришлось срочно выводить из стойл отдыхавших там лошадей, дабы расположить коней самого лорда Джонатана и его сопровождающих. Другие постояльцы, естественно, не обрадовались, но что делать? Ждать разве что, когда господа накушаются, расплатятся и отправятся восвояси. Но к тому времени Хельга, наверное, свернёт кому-нибудь шею.

Я искренне посочувствовал чете трактирщиков, припомнив как сам бывал порой не рад такому «неземному» счастью. Платят-то господа-дворяне как правило хорошо, но пребывают в иллюзии, что за свои деньги приобретают мастера в личное пользование, как минимум пока заказ не будет сделан. И да, естественно: мастер должен быть счастлив, что до него снизошёл такой именитый господин, непременно читать его, господина, мысли и исполнять любые желания. Даже невозможные.

Недолюбливаю я их, всех этих «высоких господ». За все пятнадцать лет жизни в Империи так и не научился раболепно трепетать перед ними. Вот всему остальному - ремеслу, трудолюбию, уважению, этикету - научился. А этому - нет. Где-то в тёмном закоулке души жила ещё память о том, что будь всё иначе - это им стоило бы трепетать и угождать. Но времена меняются, а династии, что правили миром - исчезают в забвении. Наступит день - и все хлебнут из этой чаши. Не я первый, не я последний.

- Держи! – старый Вильям хлебосольно сунул мне в руки мешочек с яблочками. – Это тебе, на дорожку.

- Спасибо, - я улыбнулся ему напоследок и обреченно принял гостинец. – И доброй вам дороги домой!

- И тебе счастливо до дома добраться, сынок! – искренне пожелали мне в ответ.

***

В большом зале царили смрад и полумрак, едва разгоняемый масляными плошками, стоящими повсюду в черных от застарелой копоти нишах. Слабые язычки пламени трепетно боролись со тьмой, и, кажется, проигрывали.

С кухни доносился терпкий запах бульона на свинине, который мог бы показаться вкусным даже мне, если бы его не перебивали многократно усиленные жарой и духотой ароматы прокисшего пива, пота и портянок не первой свежести. Народу и правда было не продохнуть: все места были заняты. Люди сидели на скамьях вокруг потемневших от грязи и пролитого пива столов, стояли у стен, были даже те кто уже и лежал на полу среди стоптанной соломы.

Шум, ор, смех, чавканье и хрюканье стояли такие, что вызывали звон в ушах. Однако грубый и низкий женский голос с характерной хрипотцой заядлого курильщика без труда заглушал весь этот гвалт.

Я с грустью покосился на мелькающие в руках приезжих старые, погрызенные многими поколениями гостей деревянные ложки и на секунду усомнился, а так ли я голоден? Может ну его, к вечеру буду в Вестборне, там и поужинаю? Тем более тут свинина. С другой стороны, пробудившийся от оцепенения желудок яростно требовал наверстывать упущенное. Шутка ли, почти две недели без нормальной еды…

За стойкой возвышалась пышная женщина с трубкой в зубах, из числа тех кто прочно стоит на ногах. Тот самый случай, когда хозяйственную хватку можно было определить по телосложению: казалось на её гордо выдающуюся грудь можно поставить кастрюлю с похлёбкой, словно на поднос, и та вниз не соскользнет. Почтенная госпожа Хельга как раз послала очередного взывавшего к ней куда подальше, а затем внимательно скользнула по мне взглядом, навскидку прикидывая есть ли у меня деньги и сколько их.

- Тебе чего, увеченный?

- Еды, разумеется. Рагу ваше мне нахваливали, а ещё - травяного отвара и хлеба.

- Только голубятина осталась, - безразлично сообщили мне.

- Сгодится, - кивнул я, отстранённо отметив что свинина, видимо, для герцога с его людьми.

- Четыре пенни.

Я молча достал кошелек.

- Еля! - крикнула в сторону удовлетворённая хозяйка. Тощая девица с затравленным взглядом выглянула из двери за стойкой. - Рагу из голубя, каши, хлеба и травяной отвар вот этому калечному! Живее!

Кухарка исчезла так же быстро как и появилась. А грубоватая тётка тут же потеряла ко мне интерес, переключаясь на склоку с очередным новоприбывшим купцом, требующим место для его лошадей.

Надо отдать должное: обед подали быстро. Видно из-за обилия гостей хозяева готовили наперёд. Голубь и впрямь оказался неплох для трактирной стряпни, даже не слишком подгорел, ровно как и поданная к нему каша. Правда соли к ней не хватало, но тут уж во мне, откровенно говоря, говорила городская избалованность. В Нордвике соль давно была почти в каждом доме, а в последние годы ремесло приносило мне достаточно средств, чтобы позволять себе небольшую роскошь в виде специй к обеду. А тут, если у хозяйки и водились приправы, то не тратить же их на заезжих бродяг?

Хлеб тоже был свежий, даже ещё тёплый, а вот травяной чай явно варили из тысячелистника с полынью. Иначе объяснить этот горький вкус было невозможно – видимо, запасы трав поприятнее иссякли. От этого становилось немного тоскливо. В то время как по всей Империи простонародье отдавало дань элю, а дворяне – дорогим винам, я предпочитал чай. И хороший чай, как иным – бокал креплёного, был властен улучшить моё настроение в почти любой ситуации. Или испортить, если в чашке с чаем насладиться было нечем. Вот как в этой, например. Вот же пропасть... Надеюсь в Вестборнской таверне найдётся чего поприличнее…

- Ох, да сколько ж повторять! – повышенные тона выдернули меня из сладких грез об отваре из смородинового листа. – Который раз говорю, нету сейчас места в конюшне! Нету, хоть ты тресни! Мало того, что ярмарка, так к нам Его Светлость с сопровождением явиться изволили! Так что всё занято, всё! Даже во дворе. Так что лошадей ваших привяжите у ворот, пить им скоро принесут.

Её собеседник, поджарый обветренный тип в лёгкой кожаной куртке, коротко, по-солдатски стриженый и с таким угрюмым лицом, будто улыбаться он просто физически не умел, как раз подошёл к стойке слева от меня. Нас разделяла парочка крестьян, мирно дожёвывавших свой обед, но его хрипловатый требовательный голос был слышен очень отчётливо:

- Женщина, мы здесь по службе. Лошади всего две, и уже через час нам нужно снова нарезать круги по окрестностям. Мне не нужны стойла. Поставить в тень. Напоить. Задать корма. Полить водой. Незамедлительно.

- Слушай, родимый, я тебе что, волшебница, наколдовать того чего у меня нет?

- Скверная шутка, - ответил угрюмый. – Смотри, а то расценю её как признание.

Он протянул хозяйке загадочный свиток, на мгновенье блеснувший позолотой в трепещущем свете свечей. Блеск мне очень не понравился, ровно как и этот хмурый посетитель. От него так и веяло каким-то тревожным напряжением.

Следопыт?...

Трактирщица развернула свиток и побледнела точно пергамент.

- Простите, господин! – её голос мигом стал в разы приветливее и тише. На лице читалась откровенная паника. – Сейчас все устроим, глазом не успеете моргнуть! На заднем дворе поставим, накормим, в порядок приведём, не извольте…

- Захлопни рот и делай своё дело, - оборвал её таинственный посетитель. – Две порции мяса, две пинты эля и хлеб.

- Может быть стоит вам пройти в зал для дорогих гостей? – заискивающе предложила трактирщица.

- Лишнее, - отрезал угрюмый. – Обед прямо сюда, лошадьми заняться немедля. И да, вот ещё что: не появлялся ли на днях вот такой человек? - на стол перед Хельгой лёг лист бумаги, добытый постояльцем из нагрудного кармана. Трактирщица удивлённо всмотрелась в него. - Примерно шести футов ростом, среднего сложения, на вид лет двадцать с небольшим. Тёмные волосы чуть ниже плеч, обычно завязаны “хвостом”, чуть вытянутое лицо, светло-серые глаза. Есть особая примета – свежий ожог на правой стороне лица.

Эх… с голубем расставаться было жаль, с горьким отваром – не очень, но еще на фразе про глаза кабатчица покосилась в мою сторону. А про ожог я уже слышал уже на ходу.

Главное - пока это возможно идти тихо, как ни в чём не бывало, привлекая к себе как можно меньше внимания. Желательно - через самую гущу народу. Шансы-то невелики. Выиграть время, то есть буквально несколько секунд. А потом… чёрт его знает, что делать потом.

Двух лошадей, он сказал, да? То есть их тут, как минимум, двое. И предписания на поиски им, очевидно, выдали. Когда только успели? Голубиная почта? Гонцы? И… серьёзно? Я теперь что, взаправду должен держаться подальше от человеческих поселений? Чёрт, чёрт, чёрт! Официального-то повода для ареста у них нет! Я даже пальцем никого не тронул! Намерения не в счёт.

Впрочем, когда это Серым Братьям было дело до буквы закона? Они же вроде как стоят над ним…

Позади послышался оклик трактирщицы Хельги:

- Так вон же!...

Я, не останавливаясь, миновал толпу нетрезвых хуторян, столпившихся вокруг одного из столов прямо на пути.

Буквально за ними маячил заветный дверной проем, шагах в десяти.

Протолкнутся, приблизится…

За спиной послышалось оживление, возмущение и вскрики расталкиваемых людей.

Спокойно. Успею. Должен.

Еле протиснувшись между лысеющим полным фермером и крепкой спиной какого-то работяги, я неожиданно столкнулся лицом к лицу со вторым преследователем. Я понял что это именно он по взгляду - не удивленному, не возмущенному, а полному внезапного прозрения. "Милостивый Император, это же он!" - на мгновение застыло в его глазах, прежде чем в него влетел невинно шатавшийся в шаге от меня пьяный хуторянин с кружкой эля в руках. Не по своей воле, не к моей чести будет сказано. Бедолага на ногах не устоял и второй следопыт под его тяжестью повалился на пол, даруя мне драгоценные секунды.

- Держите его! – не знаю, что взбрело в голову Хельге, видимо решила выслужиться перед ищейками.

- Слыхали? Держите его! – я на удачу ткнул пальцем в копошащихся на полу среди грязной соломы упавших.

Сработало. Не вполне понимающие, что происходит мужики кинулись было не то хватать следопыта, не то своего друга поднимать на ноги, даруя мне еще несколько спасительных секунд.

Но над залом разнесся громкий властный крик:

- Именем Императора, закройте двери! Никому не выходить, никому не двигаться с места!

Кто-то очень расторопный поспешил захлопнуть дверь, и сейчас как раз фиксировал засов. Боги, нет... только не это, только не вот так! Я же почти ушел, что делать теперь? Драться?

Провальная идея, я на своей шкуре ощутил что одно дело - уличная драка с пьяными соседями или мелкими воришками, и совсем другое - иметь дело с боевой силой храма, следопытами, братьями битвы или, не приведи Забытые Боги, паладинами. Шансов нет. Так что первое про что нужно помнить - это дистанция. Необходимо во что бы то ни стало держать дистанцию.

И как её держать? Что делать? Дверь закрыта, народу уйма, их двое и они на законном основании сейчас могут приказать всем этим людям разорвать меня в клочья.

И сделают это.

Без сомнений.

Повинуясь вдохновению, резко последовавшему за внезапно возникшим желанием жить, я рванул с пояса кошелёк.

- Мужики, чья монетка? – и множественный звон ударившихся об пол кругляшей разбил напряженную тишину в помещении.

Крестьяне и работяги ещё не до конца поняли кого тут нужно ловить, зато очень быстро сообразили что медяки - самые настоящие, и выбор между ловлей меня и поиском денег стал очевиден. Люди кинулись шарить по полу в поисках монет, толкаясь, сбивая друг друга с ног, падая и ругаясь. Кое-где довольно быстро завязалась настоящая драка.

В нарастающей потасовке я буквально пробился к единственному выходу –двери в зал для знатных господ. Там стояла пара вышибал, один из которых всё же не устоял перед искушением, и сейчас боролся за монету с каким-то сельским здоровяком. Второй, старше и опытнее своё дело знал и пост не оставил, однако внимание его было приковано к напарнику. В оглушительном шуме драки он что-то кричал, видно пытался вразумить товарища, но тщетно.

Я метнул в охранника прихваченную с ближайшего стола кружку. На удачу кидал, но противник обратил на меня внимание мгновением раньше, поймав посудину на лету. А вот бутылку с вином, ушедшую сразу за кружкой, поймал уже лбом. И рухнул, освобождая дорогу в малый зал.

Лестничный пролет в пять ступеней я проскочил на одном дыхании, дверь выбил с нахрапа. По глазам резануло с отвычки - светлое проветренное помещение, резко отличалось с полумрака общего зала.

Окна! Большие, открытые настежь окна! Но между мной и свободой стоял длинный ряд составленных вместе столов, за которым восседал юный лорд Джонатан Аддерли со свитой и личной охраной, общим числом с два десятка человек.

Вся эта компания с непониманием и негодованием обернулась ко мне в ожидании объяснений.

- Ваша Светлость! – я запыхался не на шутку, что очень хорошо сработало на образ, как и шум нарастающей драки за спиной. – Там люди подняли бунт!

- Что? – опешил юноша, подскакивая с места.

- Бунт, ваша светлость! – меня продолжало нести по волнам вдохновения. – Недовольны тем что ваши лошади заняли конюшни! Скоро ворвутся сюда!...

- А ну назад! – моментально скомандовал мне пожилой рыцарь с бакенбардами, и двое помоложе оттеснили меня в сторону. К окнам. Видимо разобраться со мной они планировали позже, когда поймут что происходит.

Без сомнения, мой блеф был раскрыт максимально быстро. Но уже без меня, потому как к тому моменту как слуха лорда Аддерли достиг крик «именем Господа и Императора нашего, с дороги!», я уже поднимался на ноги во дворе. Упал не очень удачно, отшиб себе всё, что мог, но, кажется, цел.

Ага, молодец. И что теперь? Забитый утомленными лошадьми внутренний двор, а за воротами – пяток домишек посреди, мать их, бескрайних пшеничных полей! Спрятаться особо негде, прочешут местность и найдут.

Проклятье, должен же быть какой-то выход…

Я припустил через двор, лавируя между измученными жарой животными.

Вопли из распахнутых окон смешались за спиной в единый шум, но приземлившегося на землю следопыта я почувствовал затылком. Почти бесшумный, он не тратил время на бесполезные призывы остановится именем закона, и без единого лишнего движения скользнул за мной. Быстрый. Опытный. Точный.

А я… я только мысленно извинился перед бедными лошадками, которые в целом-то ничего не сделали.

И запустил в ближайшую яблочком из мешка.

Попал точно в круп.

Двор сотрясся от перепуганного ржания, которое непроизвольно подхватили соседки пострадавшей, уже во всю рвущей удила и наобум пытающейся лягнуть неведомого злодея. Давно взвинченные теснотой и нервными людьми животные ржали и бились на привязи. Паника нарастала со скоростью пожара.

Надеяться на то, что они ненароком зашибут преследователя не приходилось, но время я определённо выиграл.

…да какое, в Бездну, время?! Время на что?! В пшенице схорониться? Зарыться в землю? Тут же за воротами по сути ничего нет, кроме….

…кроме нерассёдланных лошадей, которым ещё не нашли места во дворе.

Их было штук пять, видимо ожидавших, когда конюшие займутся ими. Те самые конюшие, которые как раз пробежали прямо передо мной в эти самые ворота, разбираться что случилось.

Вот ещё конокрадством я в своей жизни не занимался, но похоже это был единственный шанс.

Три лошади уже во всю бесились вместе с собратьями за забором. Ещё две тревожно озирались, но стояли относительно спокойно, сразу выдавая хорошую выучку. Я метнулся к ближайшему, серому в яблоках, показавшегося мне наиболее спокойным из всех.

- Тихо, мальчик! Хороший мальчик….

Конь настороженно посмотрел на меня. Только бы не испугался…

- Славный мальчик… держи вот…

Я быстро протянул ему яблоко из дедулиного гостинца. Конь потянулся к моей ладони, смешно оттопырив губу.

В седло я вскочил с триумфом, недальновидно полагая, что для лошадиного расположения гостинца будет достаточно. Не было времени ни на длительные ухаживания, ни на рассуждения о лошадиной любви. Судя по звукам за оградой - времени у меня не было больше ни на что.

Вместо того чтобы пуститься прочь, конь вдруг взбрыкнул так, что я чудом не перелетел через его голову в утоптанный грунт.

- Ах ты скотина…

Скотина в ответ встала на дыбы. На этот раз я был готов к этому и потянул удила. Удержался. Ударил пятками по бокам, но на эмоциях не рассчитал силу. Животное перепугано сорвалось с места в галоп.

Первые минуты я пытался просто не упасть. Мне не больно-то часто приходилось ездить на таких скоростях, а если припомнить – так вообще никогда. Потом понемногу приспособился, и даже сумел повернуть скакуна в нужную сторону.

Итак, я украл коня. Уставшего, только что прибывшего по жаре, нерассёдланного коня, что само по себе смахивало на приговор. Ему скорее всего ещё даже воды нормально не дали попить. Долго ли он сможет держать такой темп в такое пекло?

И кстати, вот конокрадство уже считается полноценным преступлением. Даже официальный повод для задержания есть.

Погоня? Погоня – будет. Если обернутся назад, то в районе таверны на дороге уже происходит какое-то шевеление. Правда непонятно: это люди на лошадях, лошади отдельно от людей, и что там вообще делается?

Чтобы не было – обольщаться не стоит. Следопыты именем Императора сейчас поднимут всех кого можно, заезжих рыцарей - так точно, и у нас с уставшим конём не будет шансов. Единственное, что их задержит – это всеобщая лошадиная истерика.

Вот же чёрт… как бы так скрыться от них, чтоб насовсем?

Дорога повернула, скрывая меня от Перекрёстка небольшим леском. Уже что-то. Посмотрим, куда кривая выведет.

Поворот.

Деревья, деревья, деревья.

Ещё поворот.

У дороги появляется небольшой уклон.

Конь уже заметно хрипит.

Снова небольшой поворот.

Дальше – дорога выравнивается и ведёт на каменный мост через небольшую речку, футов двадцать шириной. А дальше, за мостом – очередной перелесок и поля-поля-поля.

Я резко потянул удила, и сбитый с толку конь остановился, вновь поднявшись на дыбы. И я бы непременно вылетел из седла, если бы ноги не свело от напряжения на его боках.

Дурацкая идея. Вообще дурацкая. Попадусь как последний дурак, но в полях у меня шанса точно нет, а так – хоть какие-то. Дно у реки гравиевое, вода - мутная, может и выйдет чего. Всё впрочем зависело от того, сколько у меня времени, и как далеко я успею уйти.

Так что прости, серый, придётся тебе немного промочить ноги. Спускаемся…. Не туда спускаемся, сюда, да, по камням, чтоб меньше следов оставлять… затем - вот сюда, а теперь вот так, в воду. И снова вперёд, вниз по течению.

Видимо, от прохладной воды конь приободрился, и у него открылось второе дыхание. Мы свернули вместе с речушкой, пытаясь угнаться за её течением.

Я бросил последний взгляд на мост перед тем как он скрылся из виду.

Пусто.

Знать бы какие у меня шансы? Небольшие, к гадалке не ходи. Гончие псы Императора как правило научены выслеживать и ловить людей намного более опытных в делах заметания следов, а я до недавнего времени считался простым и честным человеком. Не к этому готовила меня жизнь. Вычислят куда я свернул, как пить дать вычислят, это просто вопрос времени.

Впрочем, теперь я хотя бы скрылся из виду.

А вот конь через пару миль начал- таки сдавать, устало переходя на рысь. Затем на шаг, а потом и вовсе остановился. Он устало храпнул и опустил голову к воде, чтобы напиться.

Я спрыгнул с его спины, оказавшись в воде по щиколотку. Гнать беднягу дальше было бесчеловечно, тем более я волей-неволей был обязан этому красавчику за шанс, который он мне предоставил. Оставить его здесь всё-таки, а самому уйти руслом по течению до Валлейского Леса? Это ведь он, кстати, впереди, если мне не изменяет память? Может статься, там будет легче затеряться от преследователей. Во всяком случае я на это надеялся.

Одно точно: нельзя надолго здесь задерживаться.

Они найдут. Придут. Я ничего не смогу противопоставить им.

Уставший конь жадно пил, и прерывать его было бы жестоко. Постоянно оглядываясь в ту сторону откуда мы пришли, я наскоро обшарил седельные сумки. Первое, что там обнаружил - короткий хлыст с эмблемой Серых Братьев: герб с двумя молниями, поражающими землю.

Мда, не просто коня свёл, а ещё и следопытского. Блеск, что сказать…

Меня прервал мягкий и настойчивый тычок в бок. Это напившийся конь учуял, откуда пахнет яблочками, и потянулся носом к котомке.

Ох… да. Точно. Он ведь действительно заслужил.

- Вот, держи.

Серый с восторгом собрал с моей ладони три мелких плода, причём так жадно, что едва не отхватил мне пальцы. Ещё не дожевав последнее, он вновь требовательно ткнулся в меня мордой. Мне было не жалко, скорее наоборот – радостно, что хоть куда-то сгодится эта кислючая гадость.

- Слушай… Я понимаю что ты устал, но нам нужно срочно убираться отсюда. Так что давай, последние три и поехали!

Мы пустились дальше - вниз по течению - лёгким галопом, стараясь держаться каменистого дна. Речушка вскоре вновь повернула к западу, в сторону лесных угодий. Место было уютное и живописное, особенно после однообразия возделанных равнин. Плакучие ивы росли на обоих берегах то тут, то там, нависая зелёными космами над самой водой. Рядом с ними встречалась поросль кустов, более всего напоминающая диковинных зелёных барашков, собравшихся на водопой. От речушки пахло тиной и илом, а в прибрежных зарослях осоки сновали стрекозы.

Но красота меркла под натиском тревоги. Сердце бешено колотилось, и в каждом звуке чудилась приближающаяся погоня. Дело всё ещё плохо. Я всё ещё не ушёл от них, просто выиграл время. И неуправляемый животный страх из глубины требовал просто бежать прочь, бежать что было сил.

Не для того я чудом вырвался из Нордвика, чтоб вот так глупо попасться.

«Я знаю кто ты», - это Орф прошипел мне на ухо, пока я бессильно наблюдал за казнью.

Как? Да что ты там такое узнал, сукин ты сын? Я ведь даже Бригитте не называл имён, хотя, видят боги, нуждался в этом бесконечно.

А в самом деле, кто я? Мне казалось, что теперь, когда обуглившиеся руины Аль-Шалесса поглотили пески пустыни Начал, моё происхождение больше не имеет значения, и я давно уже - Баи Финч, подмастерье из скорняжного цеха, а с недавнего времени – член гильдии вольных мастеров и соучредитель новой столичной конторы «Эванс и Финч». Ещё – добрый друг и сосед, а главное – любимый муж и приёмный сын. Но не более того.

Иного я и не желал, с тех самых пор, как смирился со статусом сироты. Но, видимо, чёртовы древние кланы и правда проклинают своих потомков особой судьбой.

Ладно, хорошо. А теперь стоит перестать паниковать и подумать логически:

Допустим, господин Орф каким то образом и впрямь меня вычислил. Допустим. Не могла же она ему сказать? Зачем ему было спрашивать? Его же в любом случае интересовала она, а не я. Сильно. Безумно. Безнадёжно. Настолько, что разум его помутился.

При мыслях об этом накатывал гнев. Такой, от которого темнеет в глазах. Злой и бессильный, нето на ненавистного сановника, нето на себя самого.

Я должен был предвидеть это раньше. Почуять, понять, забить тревогу и попросту выкрасть Бригитту из дома – прав был тесть, лучше б наплевал я на него, все его условия и родительские благословения. Решили бы как-нибудь потом… Я же помнил, как наш нордвицкий лорд-защитник всерьез пытался свататься к господину Льюису. Видел, с какой тоской и мукой он всякий раз глядел Бригитте вслед. И как в одночасье возненавидел меня, едва наша с ней привязанность друг к другу стала крепнуть.

В городе про лорда-защитника многое говорили. Он происходил из древнего столичного рода Орфов, духовников и служителей Императора, таких, что занимают в Синоде едва ли не четверть кардинальских лож. Однако этот конкретный Орф чем-то скверным навлек на свою голову гнев Её Преосвященства, был снят с должности в Столице и сослан с глаз долой в спокойный провинциальный Нордвик, дабы возглавить здешних Серых Братьев. Этот человек, всегда такой властный, сдержанный, смотрящий на нас, горожан, как на вшей… в нём всегда чувствовалась ненависть к нашему городку и каждой собаке, что живёт в нём.

Что тут сказать… Его дом, близкие, предметы роскоши, статус – всё это осталось там, в Столице. Ссылка в провинцию, должно быть, для него была смерти подобна. Серость, грязь, глупость….

А тут – она. Бригитта Льюис. Дочь зажиточного купца, тонкая белокурая художница, неземное создание не от мира сего. Она выделялась на фоне остальных горожанок как орхидея среди ромашек. Должно быть, он видел в ней то эхо изысканного великолепия, которое окружало его раньше. Да уж, к ней сложно было остаться равнодушным. В этом я понимал господина Орфа как никто, и было время даже жалел его, бедолагу. Дурак.

Но что он может дойти до убийства…

В памяти алчной пастью самой Бездны вспыхивал треклятый костёр, скорчившаяся в агонии девичья фигура в самом его сердце. И с этим – удар, падение в угли, пульсирующая, жгучая, застилающая разум боль на пол лица, крепкая хватка закованных в сталь рук, и эта фраза:

- Я знаю кто ты.

Так кто же?...

Ручей в очередной раз повернул к западу, и правый его берег стал ощутимо выше. Сначала изредка, потом всё чаще и чаще, помимо ив стали попадаться деревья посолиднее. Поля наконец остались позади, а впереди, все выше и выше, тянулся кронами к небу Валейский лес, излюбленные охотничьи угодья герцога Аддерли.

К тому моменту, когда путеводная речушка встретилась со второй, побольше, бедный серый конь перешёл на шаг. Новая речка словно бы врезалась в гущу деревьев и прокладывала себе путь через них дальше, на запад. Русло было шире и ощутимо глубже её притока, вода была откровенно мутной, а берега - илистыми. То есть, похоже, нам с рекой больше было не по пути.

Оно к лучшему. Я устал оборачиваться назад. Их там минимум двое, а я – один, и местность здесь крайне неудобная для столкновения лицом к лицу.

Чего не скажешь о лесе. Столетние вязы величественно возвышались над потоком, взрывая могучими корнями глинистый берег. Толстые серые стволы их, крепкие и могучие, разделяясь на множество массивных ветвей, покрытых густой листвой. Под их тенью отчаянно боролся за жизнь подлесок: полуиссохший и чахлый.

Но главное - лес обещал какую-никакую защиту. Или же я просто хотел в это верить - больше-то надеяться было не на что.

Серый вновь жадно припал к воде. Он хрипел, тяжело дыша, бока его вздымались и опускались в изнеможении. Было ясно, что предел бедолаги близок, и заставлять его сделать ещё хоть один шаг было бы бесчеловечно. Он как-никак только что спас мою шкуру, и заслужил отдых.

А значит, время расстаться и с ним.

Я мысленно пожелал ему удачи, погладил по шее и спешился.

Всё вокруг полнилось звуками. Журчанье воды, свист ремизов, плеск каких-то местных рыбёх… стук копыт в отдалении? Нет? Это чудится мне или взаправду? Погоня должна быть, обязана быть, но я жду её так, что сам слух может играть со мной злые шутки. Впрочем, нет времени проверять. Нужно лезть наверх и как можно скорее углубиться в лес, пока ещё не поздно.

Однако как только я начал взбираться по корням на крутой северный берег, появился некий новый нарастающий плеск. Ещё далёкий, но чёткий, явственно давая мне понять, что две минуты назад мне и правда мерещилось.

Зато теперь - всё взаправду.

Схватиться, подтянуться, взобраться, ещё немного, и вот он, спасительный полог леса. Я нырнул под сень деревьев, в эту маленькую страну чудес, дарующую мне реальные шансы на спасение. Бежал осторожно и быстро, стараясь уйти как можно дальше.

Только не вдоль реки, нет - на север, в чащу. Петляя через кустарники, по слежавшейся прошлогодней листве, игнорируя усталость и сбитое дыхание.

В какой-то момент неудачно оказался в зарослях шиповника: одна из ветвей хлестнула меня по лицу, в аккурат по заживающей правой стороне. Я инстинктивно зажмурился, чтобы сберечь глаза, буквально на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы не заметить обрыва, оступиться и рухнуть в овраг примерно в человеческий рост высотой.

Проклятье, нога… нет, нет, только не сейчас! Ну же, Баи, вставай. Даже если она сломана – вставай и беги, плевать, как ты это сделаешь.

Первый пробный шаг дался с некоторым трудом, второй и третий – легче. Хорошо. Это хорошо. Значит, все-таки не сломал. Значит, не все потеряно.

Нужно успеть отойти как можно дальше. Пробраться по дну между папоротниками, до торчащих из отвесного склона корней на другой его стороне. По корням – наверх, до того места, где вновь можно встать на ноги, а за тем - выше по склону лесистого холма. Почему-то казалось, что стоит мне перевалить за его вершину, как я выиграю эту гонку, но где-то на середине подъёма под сапогом что-то предательски скользнуло. Всё что я успел – схватиться за ближайший хвощ, чтоб не скатится вниз и торопливо переползти за ствол ближайшего дерева.

Ну всё… плохи мои дела. Далеко ли я смогу уйти при прочих равных?

Значит осталось одно - вытащить арбалет, зарядить болт. Игнорировать ноющую боль в ноге. И ждать.

В глазах вскоре защипало от напряжения, а пальцы на спусковом механизме свело, но я опасался упустить момент или лишний раз шевельнуться.

Они здесь. Я знал это. Они поблизости. Они придут. Иначе быть не может…

Сколько времени прошло? Минута, десять, пятнадцать, или целый час? Да где же их носит? Вы что, не разглядели след своим особенным мистическим зрением? Или оно всё-таки миф? Или это я разучился чувствовать время?

Ну же, где вы? Подбираетесь со спины?...

Погодите- ка…

Я резко обернулся к вершине холма. За тем направо и налево вдоль по его склонам.

Никого.

А это тяжёлое чувство, будто меня кто-то разглядывает – это что, чутьё или просто нервы настолько меня подводят? Там ведь пусто, мне же не кажется? Верно ведь? Верно?...

Со стороны оврага послышался глухой удар металла о древесину. Негромкий, но такой отчетливый, словно был в шаге от меня. Внутри все застыло. Кусты на той стороне шевельнулись, что-то треснуло снова, будто кто-то прорубал себе путь коротким мечом. Удар, ещё удар: несколько крупных веток упало в овраг. А затем у края обрыва появился тот самый угрюмый тип из «Перекрёстка».

Я невольно закусил губу от напряжения. Какой удивительный шанс….

Помниться, мне доводилось на охоте снимать дичь с первого раза на расстоянии в несколько раз дальше. А он стоит как на ладони. Нужная дистанция, нужный момент…

Мой преследователь замер у обрыва, подобравшись как перед прыжком, явно готовый к любой неожиданности. Он еле заметно повернулся и взгляд его устремился в мою сторону.

Заметил?

...без движения, словно дуэлянт против соперника. Казалось в следующий момент он сорвётся с места, и…

Стреляй. В Бездну всё, стреляй! Стреляй же, что же ты?!…

…но он задрал голову, словно пытаясь высмотреть что-то в ветвях моего укрытия.

Всё-таки нет?...

Следопыт отвёл взгляд от моего дуба, и стал рассматривать соседний, столь же внимательно, от корней до верхушки. А за ним и вовсе - вяз где-то в другой стороне. Из кустов за его спиной послышался негромкий оклик. Голос был молодой, и, видимо, принадлежал тому, второму. Старший обернулся и негромко что-то ответил, делая шаг назад, в заросли.

Вот и чудно. Вот и убирайся отсюда. Разворачивайся и проваливай. И напарника своего забери.

Не хочу я тебя убивать.

Кусты замерли. Стук клинка о ветки послышался в отдалении, а после - затих. Остались только шелест листвы и редкий птичий щебет.

Я облегченно облокотился спиной на шершавую кору. Пошевелил ногой. Болит, но терпимо, видно просто подвернул при падении. Перетянуть тряпицей потуже и дело с концом.

Это было похоже на чудо, но моё укрытие обнаружили только комары. А преследователи только что ушли обратно. Не знаю уж, за лошадьми, или это какой-то маневр, но если убираться отсюда – то сейчас самое время.

Стараясь держаться в тени, под прикрытием древесных стволов, я осторожно двинулся вверх по склону, глубже в чащу, стараясь как можно скорее исчезнуть с линии обзора. Вскоре овраг скрылся внизу, за стволами ещё молодых, но уже очень высоких деревьев.

Вершина лесного холма встретила меня золотистыми лучами вечернего солнца. Жара под пологом леса становилась мягче, а воздух наполнялся запахами лесной подстилки и прогретой за день коры.

Вниз шагалось намного легче и быстрее, а впереди простирался целый лабиринт из ложбин, бугров, кустарников и поваленных стволов. То что нужно, чтобы хорошенько затеряться. Напряжение помалу отпускало, уступая место головокружению и какой-то совершенно нечеловеческой жажде. Нога ныла, пальцы рук все ещё мёртвой хваткой сжимали арбалет, но это уже было не так важно.

На этот раз я улизнул от них. И впредь буду осторожнее.

Лес как ни в чём не бывало жил своей жизнью: вокруг перекрикивались какие-то птицы, летали мошки, порхали серые невзрачные мотыльки, в траве мелькали тонкие хвосты удирающих ящериц. Один раз даже попалась лиса, тут же, впрочем, скрывшаяся в папоротнике.

Я шёл и понуро думал о том, что мечта остановится на ночёвку в Вестборне пошла прахом. Там теперь вообще, судя по всему, лучше не появляться. И куда теперь, при учёте что меня ищут?

Да в целом-то понятно куда – дальше на северо-запад, пока не выйду к Бравоне или дайнспотскому тракту, пересекающему Валейский лес к северу отсюда. А там… Бравона – река судоходная, и по ней из Дайнспорта вполне можно добраться до самого Блэкшира и пограничных земель. Интересно, грузовые корабли Бравонской Судоходной Гильдии берут пассажиров? Или может удасться найти попутчиков попроще?...

Планы-планы… для начала-то нужно пройти через лес. Огромный заповедный лес, находящийся в личном владении герцога Аддерли. С волками, медведями, дикими кабанами, а то и чем похуже, на вроде самого герцога.

К слову говоря, а лорд Джонатан не сюда ли направлялся? Что-то не верится, что он ехал в Вестборн на ярмарку. Не хватало ещё на него наткнуться, а то, боюсь, у него будет ко мне пара вопросов.

Впрочем, герцогский сынок со всей своей свитой - это и вполовину не так страшно, как чёртовы инквизиторские ищейки. У меня против них шансов нет, не стоит строить иллюзий. Говорят, в корпус следопытов забирают младенцами, и с тех пор каждый божий день, до самой старости, они до совершенства оттачивают мастерство выслеживать, настигать и убивать, даже голыми руками, если потребуется. Говорят, они знают множество секретов боя, тщательно хранимых за стенами форта Ройберг, вотчины следопытов в Седых Горах, и способны застать врасплох даже самого опытного бойца. А ещё говорят, что призвавший их на службу Император, треклятый лжебог и деспот, наделяет своих верных псов божественной силой – видеть сокрытое, обездвиживать касанием, ходить по воде, читать мысли…

Как узнать, что из этого – правда, а что – страшилки для простонародья? Что ожидать от этих людей? Что вообще могу противопоставить им я, почти всю свою жизнь оттачивавший до совершенства владение грифелем, гравёром и пробойником, а не кулаками? Не сказать, конечно, что я ничего не стоил в драке – стоил, и не раз это доказал. Но то были простые смертные – пьяницы, должники, задиристые ребята из трущоб, просто не понимавшие иного языка, пару раз даже разбойники – всякое бывает в дороге, если иногда приходится путешествовать с купцами. Но не думаю, что мне это поможет при встрече лицом к лицу с гончими псами Императора.

«Я знаю кто ты, поганый недобиток. Всё думал, почему мне так знакома твоя смазливая рожа? Потрясающе… Чья-то роковая оплошность. Мой счастливый случай».

Счастливый случай… И что ты со мной сделаешь если поймаешь, Орф? Подаришь Её Преосвященству и Синоду, чтоб они реабилитировали тебя и вернули сан кардинала? В целом похоже на то.

Другой вопрос – а поделился ли лорд-защитник этим знанием с кем-либо, или пустил псов по следу вслепую? Ведь если задуматься, дело это опасное… охочих на повышение и выслужиться в рядах серых братьев найдется превеликое множество, и из уважения считаться с опальным кардиналом вряд ли кто-то станет.

Что бы я сделал на его месте? Наверное отправил бы погоню и разнарядки в соседние области голубиной почтой, где упирал бы на важность и срочность, но не называл бы истинных причин. Возможно так. А может и нет. В любом случае: кто-кто, а господин Орф знает, как правильно вращать колёса этого механизма в нужную сторону.

Глава 3. Неведомый спутник.

Дорога предстояла длинная. Вскоре подлесок сделался совсем робким и куцым, а деревья вокруг стали больше и старше. Время от времени попадались сосны, сначала изредка, а потом всё чаще и чаще. На земле царствовали папоротник, хвощ и крошечные кустики черники, едва возвышающиеся надо мхом.

Лес, казалось, не обращал внимание на случайного путника, словно меня и не было здесь вовсе. А я, в свою очередь, старался не тревожить его попусту. Настолько, насколько вообще мог – задача была не из лёгких.

Неприметная кочка у корней оказалась зазевавшейся тетёркой с выводком, тут же исчезнувшей вместе с подросшими птенцами в ближайших зарослях ежевики. Другой раз, вершиной одного из лесных холмов прямо передо мной прошла группа оленей – самки, детёныши и крупный старый самец с ветвистыми рогами. Он ненадолго замер, посмотрел в мою сторону, а потом, словно бы что-то для себя решив, потерял ко мне интерес и скрылся из виду вслед за своим гаремом.

С почтением дождавшись когда они уйдут достаточно далеко я продолжил путь.

Ещё была рысь, совсем молодая и бесстрашная, некоторое время следовавшая за мной в отдалении. Был деловитый ёж, копающийся в поисках червей, не придавший значения моему присутствию. Был хорёк, встревоженно замерший среди ветвей. Была некая серая мама-птица, старательно чирикая летавшая с ветки на ветку в истовых попытках увести меня как можно дальше от её гнезда, до которого мне не было никакого дела.

А ещё был взгляд, внимательный и недобрый. От него неприятно щекотало между лопатками, но сколько бы я не оборачивался – всё было тщетно.

Среди деревьев никого нет.

А ощущение – есть.

Ощущение настороженного взгляда могучего существа, решившего взглянуть, кто осмелился вторгнуться в его владения. Внимательный, изучающий, почти осязаемый. Нечеловеческий - звериный. Крупный могучий зверь, который ничего не страшится и пребывает в своих правах. Я для него – чужак, а убить меня или оставить в покое – он ещё не решил.

Это было похоже на какое-то помешательство. Я осторожно брёл вперёд, а невидимый зверь шёл за мной по пятам, подходя всё ближе и ближе. Казалось, он уже в пяти шагах, и будь он из плоти и крови – я бы слышал его медвежье дыхание.

В том, что Зверь этот - огромный медведь не возникало сомнений. А вот в том, что я не схожу с ума сомнения были, и ещё какие.

- Я с миром пришёл, - сказал я и остановился, повинуясь какому-то внезапному внутреннему порыву. Надеюсь, он понимает язык людей. Или, во всяком случае, может почувствовать истинные намерения. – Дозволь мне пройти через твой лес. Я никого не трону и не обижу.

И замолк, тщетно надеясь уловить хоть какой- то ответ.

Ничего не поменялось. Массивный, невидимый глазу хозяин чащи так и стоял будто бы в пяти шагах от меня, и просто наблюдал.

Ну что ж, я сделал всё что мог, как бы глупо это не выглядело со стороны. Если это и впрямь какой-то лесной дух, то не убьёт же он меня своими призрачными когтями в конце же концов? А если это моё разыгравшееся воображение – то тем более. Будь что будет.

Меж тем солнечный свет стал превращается из рыжего в розовый, едва-едва окрашивающий самые верхушки деревьев. Внизу, между стволов, из -под корней стала выползать ночная тьма, а вместе с ней и все те обитатели леса, что предпочитали жить под её покровом. Птичий щебет умолк, сменяясь высоким писком летучих мышей. Где-то поблизости ухнул филин, а в отдалении послышался волчий вой.

Меня уже откровенно пошатывало от усталости. За спиной к тому моменту осталось, должно быть, все добрых пятнадцать миль, а лес всё продолжался и продолжался, и продолжался. По мере того как догорали последние лучи заката, нарастало ощущение тревоги. Будто сам лес с уходом солнца стал очень не рад мне, желая спровадить прочь. А вот незримый мой спутник наоборот, стал тревожить меня куда меньше, хотя всё так же следовал за мной по пятам. Видимо я успел смириться с ним в какой-то мере, чем бы он на самом деле ни был. И это скорее было хорошо. Хватит с меня страхов на сегодня.

Для ночлега я приметил раскидистый старый дуб с короной расходящихся в разные стороны ветвей. Влезть на него было не так просто как показалось вначале, да и сумка с вещами не облегчала дело. Пришлось подниматься туда-сюда дважды. При помощи пары фибул, иглы, джутовой бечёвки и какой-то там матери – я худо-бедно закрепил свой дорожный плащ между двумя добротными ветвями, и едва успел закончить к тому моменту, когда тьма стала непроглядной. Получилось этакое гнездо, относительно надёжное и даже неожиданно уютное. Я облегченно откинулся на него спиной. Боги, вот это да! Как же порой мало нужно человеку для счастья. Разве что съесть пару вчерашних пирогов да глотнуть воды.

Пока я добывал пироги из торбы на ощупь, в мою руку ткнулся раскисший за день на жаре кусочек тыквы, напоминая , что счастье можно умножить ещё одним способом.

В этот сладкий момент перед сном я не раз и не два помянул Стасью с супругом самыми тёплыми словами, которые знал. Правая сторона лица, правда, сейчас уже больше ныла, чем болела, но и эта остаточная боль вскоре ушла. А вчерашний пирог ничуть не утратил во вкусе и аппетитности. Впервые за последние недели я почувствовал себя сытым и, к своему удивлению, довольным. В густой пряной тишине тяжёлые мысли отступили прочь. Пожалуй впервые за всё это время.

Засыпать вот так, на высоте, без какой- либо страховки, было немного боязно. Эх, знал бы, что придётся так ночевать – придумал бы специальную сбрую с карабинами.

Впрочем, уже придумал. И мысленно поклялся себе соорудить такую на всякий случай при первой же возможности. Где бы только юфти добыть и кузнеца с пониманием дела... А дальше – вновь ощущать, как податливый материал превращается в ровные детали под лезвием резака, как обретает новую форму соответственно замыслу… Как на всё помещение пахнет дубильный состав, как молотки стучат по пробойникам во всем цеху, на множество ладов, как мягка на ощупь свежевыделанная, еще чуть влажноватая яловка… Как привычен и безмятежен этот мир, мир надежной и доброй работы, где все просто и понятно. Там есть место и маленьким победам, и великим чаяниям. И кристально ясно, что будет завтра.

- Доброе утро, Баи.

Её голос вырвал меня из омута собственных мыслей. Несколько секунд потребовалось, чтобы перестать размышлять о тиснении на ножнах. И о том, что третий вариант узора - не самый удачный. Видно выдохся вчера в процессе, да и час был довольно поздний. Надо упростить. Или использовать первый. Пожалуй, лучше первый. Я рисовал его ещё до полуночи, пока не так сильно хотел спать.

- Доброе утро, госпожа Льюис! – я улыбнулся ей, тощей девушке с корзинкой в руках. Не мог не улыбнуться. С ней любое, даже самое мрачное и тревожное рабочее утро становилось светлее. – Что вас привело сюда так рано?

Бригитта с чересчур строгим для своих четырнадцати выражением лица поставила корзинку на верстак и скрестила руки на груди, словно почтенная матрона, собирающаяся отчитывать нерадивого сына. Выглядело это бесконечно мило.

– Я только что повстречала госпожу Финч, - грозно произнесла она. – Она жалуется, что ты ничего не ешь уже третий день.

– Это ложь и клевета! – шутливо возразил я. – И в этом вся матушка Финч! С её точки зрения если человек не слопал за обедом трёх поросят, чан с кашей и пирог на сладкое, то значит и не ел вовсе!

Бригги подозрительно прищурилась.

– Скажи честно, ты завтракал сегодня?

– Да! – соврал я, пытаясь припомнить: завтракал или нет? Всё терялось как в тумане, моя бедная голова который день была забита кроем, эскизами, отделкой и неумолимо утекающим временем. Посыльный от герцога должен был явится за заказом уже послезавтра. Работы было столько, что мы всем цехом пахали как проклятые, а времени - так мало, что мастер Эмрис доверил часть задач старшим подмастерьям: двоим своим сыновьям, Больгу и Айвену, и мне, наравне с ними.

Это было равносильно официальному признанию, и я твердо решил, что в лепёшку расшибусь, но оправдаю доверие с лихвой. И расшибался, планомерно и старательно, вот уже которую неделю. Куда уж в этой гонке до таких приземленных вещей как еда и сон?

Бригги знала это, и нахмурилась ещё сильней.

– Не верю, – сказала она, бесцеремонно усаживаясь на стол. Причём нарочно именно таким образом, чтобы я вынужден был прекратить работу. Сдержать раздражение потребовало немалых сил. Никто не смеет вставать между мной и тем что я делаю. Никто! Даже она.

– Вот что вы творите, госпожа Льюис?

– Принесла тебе завтрак, и не сойду с этого места, пока ты его не съешь, – в её голосе послышалась угроза. – Так что если хочешь вернуться к своим раскроям – налетай!

Я подавил непроизвольно появившееся желание просто смахнуть её со стола вместе с корзинкой, и всё-таки принял из её рук кусок пирога. В конце концов, она просто пытается заботится, а во мне говорит недельная усталость. Все эти пафосные парадные доспехи – это вам не кисет вырезать! Да ещё и так срочно. Тут даже старшие мастера все на взводе, что уж говорить обо мне?...

Проницательная Бригитта прекрасно видела всё это, и спуску мне давать не собиралась.

– Вот что делать с тобой? – вопрошала она, импульсивно взмахивая руками. – Я надеялась попросить тебя о помощи. Новый холст нужен, отец красок привёз, а ты, того и гляди, свалишься и уснёшь!

– Со мной все нормально. Не помру, закончу вот и вечером буду в вашем распоряжении.

– Если будешь продолжать в том же духе, то к вечеру ты сляжешь, а не в распоряжение попадёшь. И что я без тебя буду делать?

– Что – что… Плотника попросите рамку сделать и обтянуть. Скажите – это была моя последняя воля, а то за ним как раз должок небольшой водится.

– Дурак… Даже ваш старший мастер по ночам спит, а не эскизы рисует.

– Ага, не рисует. Потому что рисую их я, а днём у меня на это времени нету. – проворчал я. – К слову об эскизах: гляньте свежим взглядом, какой из этих трёх лучше?

Бригги подхватила лист бумаги и хмуро вгляделась в узоры.

– Второй, – наконец сказала она. – В целом хороший, только кое-что подправить. Смотрится слишком тяжело и громоздко для таких ножен.

Я невольно уронил голову на руки. Всё. Выдавливать из себя ещё хоть чёрточку не было никаких сил.

– Да не переживай так, – сочувственно сказала Бригитта. – Тут совсем немного поправить. А ты просто устал и тебе нужен перерыв.

– Какой, к демонам, перерыв? - тихо взвыл я. Видно, бессонные ночи всё же брали своё. – Всё должно быть готово уже послезавтра! Цех не в жизнь не признает меня мастером, и поэтому моя работа должна говорить за меня настолько красноречиво, насколько это вообще возможно. А я не справляюсь.

– Это ты-то не справляешься? – её возмущённый голос прокатился по мастерской, моментально привлекая к нам излишнее внимание. – А кто тогда вообще справляется тогда?

Стук пробойника со стороны верстака, за которым работал Айвен, затих, и я спиной почувствовал, как остальные старшие подмастерья разом уставились в нашу сторону.

– Мы тут все работаем наравне, госпожа Льюис, – ответил я, изо всех сил стараясь звучать спокойно и примирительно.

Бригги мгновенно зарделась, осознав, как её слова прозвучали для остальных.

– И прекрати называть меня на «вы» уже! – невпопад попросила она, всё-таки понизив голос.

Я невольно улыбнулся.

– В тот день когда я перестану звать вас на «вы», уважаемая, ваш батюшка всерьез вознамерится повесить мою шкуру над вашим же камином.

– Почему?

Вот она сейчас это серьёзно спрашивает или смеётся надо мной?

– Эй, чего кричите как дети малые? – в нежный мир нашей перебранки вторгся хрипловатый прокуренный голос старого Эмриса Брауна.

– Господин Браун, он меня совсем не слушает! – выпалила Бригитта прежде чем я успел придумать что бы сказать такого веского, но так чтоб она не обиделась. Поздно. Госпожа Льюис бросилась на встречу моему наставнику, ища поддержки. Старый Эмрис скептично посмотрел на неё, потом на меня, а потом снова на неё.

- Это Финч. Если вы до сих пор не замечали, он вообще мало кого слушает.

- Ложь и клевета, - привычно возразил я.

- Это я знаю, но… - девушка понизила голос и с жаром принялась жаловаться старшему мастеру на мою несговорчивость. Подробностей я слушать не стал, и, чтобы не терять времени, вернулся к раскроенным ножнам. Во всяком случае наметить область отделки и пробить дырки для клёпок я сейчас в состоянии. Это же дело техники, и тут испортить что-либо почти невозможно. Главное – сосредоточится. Удар, ещё удар, хорошо, сместить пробойник по разметке, опять пробить, потом ниже и ниже… справлюсь, ничего. Рутинная часть проблем не составит. А вот тиснение… Что делать с тиснением?...

- Значит так, - мастер вдруг повысил голос, ей-ей судья, дозревший вынести приговор. – Парень, я вынужден признать, что госпожа Льюис права. Поэтому ты сейчас встаёшь из-за стола, оставляешь здесь всё включая наработки и выметаешься домой. Думать о работе тебе запрещено лично мной до завтрашнего рассвета.

- Что?! – я в ужасе не поверил своим ушам. – Мастер, как так? У меня тут ответственный момент в конце концов! Вы не можете просто так взять и выгнать меня … на выходной.

- Придешь завтра с утра и к вечеру закончишь - непререкаемым тоном ответил Эмрис. – Ещё чего не хватало, чтоб ты сейчас сам себе, а заодно и всем нам репутацию испортил потому что у тебя рука дрогнула.

- Дайте хоть шов до конца пробью!

- Ты слышал мастера? Бросай всё и вали отсюда, - не выдержал Больг, занимавший соседний верстак.

- Ага. Баи, ты наказан, никакой работы сегодня! – передразнил Винс из своего угла.

- Очень смешно, - у меня резко пропало настроение понимать дурацкие шуточки.

Чутко уловившая мое раздражение Бригитта осторожно потянула меня за рукав.

- Идём отсюда. А с эскизом я тебе помогу, там поправить то - всего ничего.

Она стянула со стола стопку бумаг и не оборачиваясь направилась к выходу.

Я сделал было шаг вслед за ней, но наставник ловко поймал меня за плечо, грубо подтянул к себе и прорычал буквально на ухо:

- Давай без глупостей, парень. Сделай что ей там опять от тебя надо, прощайся и вали домой, отсыпаться. Ты завтра мне нужен здесь, с утра, с ясной головой и готовый к бою. И помни, в тот день когда старый Теодор Льюис придёт ко мне по твою голову, я отрекусь от тебя трижды.

Я вздрогнул и открыл глаза.

Надо мной в предрассветном сумраке качались бесчисленные ветви могучей дубовой кроны, расплывающиеся в серой дымке. Кажется, к утру поднялся туман. Промозгло до дрожи.

Да… вот тебе и «доброе утро, Баи». И какой черт тебя дернул вообще проснутся? Спал бы себе и спал, чем дольше, тем лучше.

А теперь что уж сделать, добро пожаловать в наш дерьмовый мир обратно. Реальность ласково встречала полным набором всевозможного дискомфорта: одежда отсырела, ноги затекли, правый бок – тоже, пострадавшую часть лица словно стянуло ещё одной коркой из-за тыквенного сока, хотя надо отдать должное – боль ещё поутихла.

Прежде чем я попытался приподняться с места, почти полную предрассветную тишину нарушил шорох листьев. Совсем рядом. Внизу. И... хрюканье?

У корней рылась в земле кабаниха с выводком. Что было удивительно, ведь по идее ноздри закладывает от человеческого запаха, а им – хоть бы что. Странно это для пуганных зверей в охотничьих угодьях. Но от чего-то - сам не понимаю от чего - их присутствие меня успокоило. Они не боялись меня, и лес вокруг тоже больше не тревожился.

Я неспешно позавтракал и свернул свой нехитрый лагерь. Семейка свиней за это время благополучно откочевала в другое место, и я смог осторожно спуститься со своего так чтоб остаться незамеченным. Туман равномерно замер над растущими повсюду папоротниками, и дальние деревья тонули в нем, пропадая из виду. Я брёл почти наугад, ориентируясь на мох и муравейники, чтоб хоть как-нибудь продолжать двигаться к северу, в сторону тракта.

Прохладным воздухом, наполненным запахами влажной земли, дышалось легко и приятно. Утренняя стужа, безжалостно вырвавшая меня из объятий сна, бодрила и проясняла мысли. Всегда любил прикосновения холода – вот такого, умеренного. Какой бы кошмар не творился в голове, что бы не происходило вокруг – порой стоит встать засветло, позволить раннему предрассветному духу прикоснутся к тебе, и понимаешь – ты снова жив. Тебе холодно, свежо, и ты жив. Такое очень чёткое и яркое напоминание об этом. А если ты жив - значит, пора вперёд, куда кривая выведет.

Кривая вела с холма к очередной лесной ложбине, по дну которой протекал ручей, такой чистый и прозрачный, что гравий на его дне было видно, как сквозь стекло. Там я умылся наконец и набрал воды в дорогу.

Тогда же вновь почувствовал на себе взгляд невидимого зверя, и его присутствие. Спутать было невозможно, однако от вчерашнего он отличался ощутимо. Как-то спокойнее, что ли? Да и я с удивлением обнаружил, что рад ему.

- И тебе доброе утро, чем бы ты ни был.

Ответа не последовало, да я его и не ждал. Только с сожалением подумал, что понятия не имею как себя вести в подобных случаях. Были же когда-то ритуалы, подношения и прочие подобные вещи для того чтоб задабривать младших лесных божеств и духов, и даже получать их помощь в трудный час, но где теперь эти знания?

Впрочем, отец - настоящий мой отец - наверняка знал и помнил и это, и многое другое. И я должен был бы знать, будь все иначе. Но что уж теперь, чего не вернуть – того не вернуть. Ни отца с матерью, ни братьев и сестру, погибших вместе с городом, ни горемычного моего кузена, которого сгубила ненависть и жажда отмщения. Бедняга Кейн и его судьба долгие годы были предостережением для меня: не ступай во тьму, сторонись Зла в собственной душе, живи в лучах солнца и забудь амбиции. Лучше устрой свой мир заново: найди себе достойное дело, люби тех, кто стал тебе ближним и раны твои со временем затянутся.

Так я думал много лет, следуя этим правилам как заповедям из священных сур.

Но в итоге, к чему это меня привело?...

Невидимый зверь – вернее, ощущение зверя - остановился у воды словно собираясь испить из ручья, а затем развернулся и отправился дальше, в чащу. Кажется, я перестал его интересовать.

Это радовало.

Лес был по-утреннему тих. Я шёл и наслаждался прохладой пока ещё мог. Вскоре солнце поднялось над далёким краем земли, и туман превратился в сплошную пелену света, окрасившись в рыжий и золотой. Затем он развеялся, точно, как и мой сон, оседая росой на бесконечных папоротниках.

Всё чаще и чаще стали попадаться пихты. Поднимающееся светило согрело их кору, и запах хвои наполнил воздух вокруг.

Эта часть леса невольно вызывала трепет перед своим могуществом. Если дубы, буки и вязы, росшие немного южнее, обзавелись уже первыми, редкими ещё жёлтыми листьями, напоминающими о том, что все тленно и лету близится конец, то эти колючие зелёные гиганты словно бы возвышались над самим временем, которое было им нипочем. Здесь не оставалось сомнений – империи будут бессчетное количество раз воздвигаться и падать в руинах, народы - сменять друг друга, деяния – забываться в веках, родится и умрёт последний из рода людского, а могучие леса неизменно будут стоять где стояли, и со временем вернут в своё владение возделанные земли, отнятые у них некогда давно.

Если лес был свят, то это место – особенно. И не мне одному так казалось: спустя милю я наткнулся на поваленный менгир, огромный грубо обработанный камень восьми футов в длину, низвергнутый на землю в незапамятные времена. Он был замшел и стар, но на сером боку его все еще можно было различить затейливую вязь орнамента древних данов, живших в этих землях задолго до того, как племена харти вторглись земли будущей Империи, и истребили большую часть местных народов.

Вслед за первым камнем, спустя сотню шагов среди корней нашёлся второй, стоявший некогда у подножья лесного холма, а ныне наполовину ушедший под землю. Серая ящерица пряталась среди забытых рун, зеленых от лишайника, растущего в щелях и насечках.

А на вершине холма виднелся третий менгир. Вернее то, что осталось от него. Могучее его основание у древних разрушителей святынь, кем бы они ни были, повалить не вышло, так что в ход пошли молот и долото. Верхняя часть была разбита на куски, крупные ее осколки до сих пор валялись вокруг, а нижняя так и стояла где поставили её некогда таинственные друиды данов, будто насмехаясь над всеми, кто пытался искоренить старые верования. Даже я, поминавший забытых богов скорей из чувства противоречия, нежели из религиозных соображений, почувствовал странный трепет бредя мимо него.

После него на пути вновь встретились крупные осколки, поросшие травой, поглощённые лесной подстилкой. Лес был полон низверженными менгирами, словно указывающими дорогу к древнему священному месту.

Любопытство влекло меня вслед за ними, с холма на холм. Лес здесь менялся до неузнаваемости: от лиственных не осталось и следа, а огромные могучие пихты закрывали собою небо. Солнце почти не проникало сюда, и свет рассеивался словно в пасмурный день. Воздух был пропитан влагой и прохладен, хотя где-то за пределами этого места жара вновь вступила в свои права. Зверьё почти не попадалось, разве что белки и горностаи мелькали в ветвях. Зато грибов здесь было видимо-невидимо: чуть ли не каждый пень или поваленный ствол был буквально облеплен опятами; кольцами пробивались зеленушки и рядовки; то там то тут попадались солидные моховики, пёстрые сыроежки, лисички… а крупные мясистые боровики заставили меня десять раз пожалеть о том , что я обещал неведомому духу ничего не трогать.

Древняя дорожка увела меня в очередную ложбинку, а оттуда – вновь наверх, снова на холм, ощутимо повыше предыдущих. Пихты словно отшатнулись от него прочь, лишь редкий молодняк не старше нескольких лет по-детски бесстрашно подступал к крутым склонам. Возвышенность опоясывала траншея, поросшая молодой травой, а над ней уже ничего не росло, только земля серела золой.

На вершине холма мрачной короной расположился кромлех. Камни его, как и те что попадались по дороге, некто в старину пытался повалить или расколоть, но дело свое до конца довести не смог. Мха на них не росло, вместо него серую поверхность покрывала чёрная копоть. Земля наверху и впрямь была выжжена не раз, и явно не лесным, пожаром. Пепелище окрасило землю в цвета золы и сажи, равномерно осыпав собой множество небольших валунов, размером с человеческую голову, беспорядочно валявшимися здесь повсюду.

В сердце каменного кольца одиноко стоял обугленный пень некогда могучего дуба, такого толстого, что не увидь я его своими глазами – никогда бы не поверил, что дерево может вырасти таким большим. Ствол его, однако, давным-давно канул в лету вместе с былым величием. Много, очень много лет назад – может статься и сотни, как знать?

Должно быть здесь было священное место данских друидов, когда то, до того, как Император повелел истребить их много столетий назад.

Ещё одна уничтоженная святыня, покинутый и разоренный храм, который оставили жившие в нём силы. Ни птицы здесь не пели, ни травы не росло, даже вездесущие комары, кажется, не решились последовать за мной в каменное кольцо. В этом месте – не мёртвом, скорее уж жестоко умерщвленным кем-то – я ощущал только безысходность и бесконечную тоску.

Нужно было уходить прочь, обратно под сень полного жизни хвойного леса. Но стоило сделать шаг, как под ногой у меня что-то хрустнуло. Серый округлый камень оказался и не камнем вовсе, а черепом. Человеческим.

То есть вовсе это и не валуны. Боги, сколько их здесь, и что за судьба постигла всех этих людей? Приняли ли они смерть все вместе в пламени уничтожившем священное древо, за отказ отречься от ныне забытых Всеотца и Великой Матери, или же это наоборот, это останки тех кого друиды приносили в жертву богам в надежде на их заступничество?... Равно возможно и то, и другое. Империя не терпит иноверцев. А друиды - это друиды. У них все средства хороши.

По спине невольно пробежал холодок. «Это всего лишь кости, - напомнил я себе. – Просто мертвые кости. Они отмучались уже, так что относись к ним спокойно. Иначе в месте, куда ты так стремишься, ты долго не протянешь. Там-то мертвецов должно быть гораздо больше…»

Перед тем как шагнуть вниз с холма я всё же обернулся напоследок, в попытке ещё раз осмыслить то что я вижу. И заметил у самого подножья огромного пня крохотный зелёный росток.

Надо же… Какая упрямая штука - жизнь…

Возвращение под спасительный хвойный полог ослабило хватку тоски, но лишь немного. Я продолжал идти по лесу на север, погруженный в мрачные мысли, словно выходящие из предрассветного тумана и бесследно растворяющиеся в нем же.

Они беспредметно сменяли одна другую: думалось о том сколько же всего уничтожил ненасытный бог-император в погоне за безграничной властью; о жестокости безнаказанности его слуг, о своих настоящих родителях и далёкой пустыне Начал, похоронившей под своими барханами город в котором мне посчастливилось появится на свет; о пламени, пожирающем все что мне дорого, снова и снова… а ещё - о доме, о матушке Финч, бедной моей Бригги, о друзьях и товарищах. Обо всём том, что пришлось бросить там, в казалось бы, совсем ином мире – мире горожан, купцов и ремесленников, где я чувствовал себя словно рыба в воде. Жил как хотел, всегда знал, что делать, ни в чем никогда не сомневался. А теперь я здесь, в бегах, и всё для меня чуждо.

Чувствую себя беспомощной щепкой на волнах беспокойной реки, прям как когда-то давно, в шесть лет. И я не уверен, что убивает меня больше – её гибель или собственное бессилие?

Впрочем, последнее безусловно было всему причиной. Это я виноват в том, что ничего не мог сделать. Все эти годы просто жил в иллюзии что, мол, благодаря честному труду, доброму имени, связям и золоту в целом могу справится с чем угодно. Но морок спал с глаз, обнажая жестокую правду: ничего особо не изменилось за пятнадцать лет. Как я был беспомощным мальчиком, так им и остался.

Однако там, впереди, маячила призрачная надежда на то, что этому придёт конец.

***

Гнетущая мрачность немного отпустила по мере того как пихтовый лес сменился смешанным, и я вновь почувствовал, что могу дышать. Осквернённый кромлех оставил после себя ужасные противоречивые чувства, и возможно, подумалось мне, виной тому было нечто большее чем я мог видеть. Что я, в сущности, знаю о силах, настолько превосходящих человеческие? На своё горе – прискорбно мало: в основном только то что твердят имперские проповедники, да ещё то, что сокрыто в старых сказках между строк. И полузабытые призраки рассказов отца, в те редкие, но бесконечно радостные моменты, когда у него находилось время на меня.

Только вот отец говорил, что человек вовсе не песчинка в противостоянии божественных сил, он – их порождение, дитя, способное понять их и направлять по своему желанию. Отец говорил – человек подобен богам, и в этом его истинная суть. Я был очень мал, и тогда ещё не понимал о чём он. А потом объяснять стало некому. На одного подобного богам нашелся иной. Сильнее.

Время обеда давно миновало к тому моменту, когда я почувствовал – ещё немного и начну переваривать сам себя. Да и ноги отваливались от усталости, особенно – пострадавшая от вчерашнего падения в овраг. До этого она как-то поуспокоилась, или это я перестал замечать незначительный дискомфорт, который испытывал при ходьбе, зато теперь – разнылась от усталости.

Пришлось остановиться и передохнуть. Порвать трофейную следопытскую рубашку на бинты и перетянуть лодыжку, как следует. Пообедать. Вокруг заманчиво росла черника, такая спелая, такая сладкая… но я не был уверен, что, собирая ее не нарушу собственного обещания лесному духу, так что пришлось довольствоваться солониной. А ещё – воды осталось всего ничего, и было бы неплохо всё-таки поискать какой-нибудь ручей.

Пока я обедал, дух-медведь появился вновь. Невидимый взгляду, но почти осязаемый для иного чувства, названия которому люди так и не придумали, он пришёл в эту часть леса. Приблизился вплотную и даже, как мне показалось, улёгся рядом среди корней. Ничего не дрогнуло в воздухе, крупный ёж прошествовал мимо корня по своим делам, солнечные зайчики играли на земле – но я мог бы поклясться: он был здесь, рядом, могучий и древний, хотя мгновение назад его не было вовсе.

Зверь наблюдал за мной, лениво и с любопытством, совсем не так как вчера. А когда я снялся с места и отправился дальше – пошёл рядом, по правую руку. Так мы шли долго, сначала на север, куда я и собирался. Но, после, часам наверное ближе к пяти, дух вдруг резко отклонился на запад. Сначала я не придал этому значения, решив, что у него, должно быть свои дела, и пришло время снова разойтись… но не тут- то было. Через некоторое время дух вернулся ко мне, обошёл вокруг и вновь повернул на запад, зовя за собой.

А почему бы, собственно, и нет? Я отправился за ним, и уже через сотню шагов угодил ногой в силок, расставленный на мелкого зверя.

Вот так-так… браконьеры, стало быть? Охота в Валейском лесу может вестись только с дозволения герцога, считающего эти места своей собственностью. И высокородные господа как правило предпочитают гоняться за добычей, травить её псами или упражняться в стрельбе. А силок – это наверняка работа каких-нибудь бедолаг из хуторов, или из Дайнспорта. При этом , всем известно, что кара за браконьерство – как минимум огромный штраф, а в худшем случае можно и головы лишится. Так что как по мне – дешевле было держаться от этого леса подальше.

Ох, рано я что-то расслабился…

Силок я снял, а через некоторое время нашёл другой. В него уже попался молодой кабанчик, всё ещё в полосатой шкурке. Потянулся, видимо, за приманкой, попал в петлю и удавился. Тушку оставил как есть – пусть уж останется охотнику. Следующие два я заметил заранее, и так же снял. Кажется, невидимый мой спутник, петлявший зигзагами по лесу, был доволен этим, а вот меня не оставляли противоречивые чувства: с одной стороны намерения лесного духа были просты и понятны – нечего силки ставить в его лесу. С другой я вполне мог понять того, кто оставил здесь ловушки – видимо, пошёл на риск не от хорошей жизни. Что станет с этим человеком, если, положим, это единственный его источник пропитания? Я и сам, бывало, охотился в не самые лучшие времена, но у нас это и не было под запретом. И признаться, охота изрядно облегчала жизнь, как возможно и местным бедолагам. Эта мысль не давала мне покоя, хотя сейчас меня более чем явно просили убрать это всё долой. Что я и делал, раз за разом сматывая не сработавшие силки и оставляя сработавшие.

Так мы с духом-медведем блуждали часа два – он впереди, я следом – до тех самых пор, пока впереди не послышалось журчанье воды.

Из- под земли бил ключ, чистый и ледяной. И видят боги, если бы я шёл куда шёл изначально, ни за что бы не наткнулся на него, да ещё и у самого истока. На вкус вода была слегка солоновата, зато бодрила и восстанавливала силы после длительного перехода, особенно если облиться ею с ног до головы – один чёрт через полчаса всё высохнет.

- Спасибо… – я обратился к зверю, но вдруг почувствовал, что его больше здесь нет. А в воздухе разлилась какая-то странная тишина. Звонкая и неестественная настолько, что сквозь неё мне вроде как послышались отдалённые человеческие голоса. И лай собак.

Шум прокатился в отдалении и затих. Только после этого я позволил себе вздохнуть. Только что толку? Кто-то охотится здесь, а значит, пора бы поскорей убираться.

Дальше, на север, я продвигался, как можно скрытнее. Лесной дух так и не вернулся ко мне, словно бы его спугнули охотники, и я неожиданно обнаружил что без него стало не по себе. Хуже всего был тот факт, что я так и не смог определить откуда и куда промчались охотники. Тем более и ежу понятно, кто может прогуливаться в этом лесу, с такой помпой. Ещё чего не хватало, примут за браконьера, отрубят руку и никакой лесной дух мне не поможет.

Об отдыхе речи быть не могло, хотя видят боги, он был мне всё нужнее с каждой минутой.

Ладно… вперёд. Пройти вдоль оврага на север, сделать петлю к западу – тоже продвижение в сторону цели: на севере, конечно, тракт, но с запада лес огибает Бравона, и так или иначе Дайнспорт стоит выше по течению – не пропущу. Выбраться из леса, добраться до города… и всё будет хорошо.

И всё могло бы сложиться иначе, могло бы…

Но я – дурак, и жизнь, похоже, так ничему меня и не научила.

Глава 4. Охота на благородного оленя.

Из лежащего впереди оврага до меня донесся испуганный вскрик. Детский, как мне показалось. За тем - ржание и звук падения крупного тела. Достаточная причина, чтоб спешно подобраться к краю лога, в тени ствола очередного лесного гиганта, и посмотреть, что там. ?

Внизу суетились люди. Трое, одетые по-простому, вооружённые – не то бандиты, не то браконьеры. Там же на боку лежала, отчаянно ржущая от боли, вороная лошадь с неестественно вывернувшейся ногой, которую секундой позже добил один из мужиков, низкий и коренастый. Второй, невысокий и худой, явно не старше четырнадцати лет, стоял поодаль словно парализованный, сжимая в руках крупный охотничий нож для свежевания дичи. Он безотрывно глядел на третьего из них, высокого и мускулистого, в кожаном жилете и с сальными длинными патлами. Тот грубо что-то волок по земле.

Точнее кого-то. Другого паренька, не старше первого, грязного с ног до головы, изо всех сил пытающегося отбиваться. За что в конце концов получившего такого пинка, что о целости ребер не могло быть и речи.

- Что ты с ним возишься?, пПрирежь ублюдка и дело с концом! – глухо бросил коренастый.

- Дядя, не надо… - дрожащим голосом проговорил паренек с мешком. Боги, реально юнец, даже голос ещё мальчишеский.

Я поймал себя на том, что натягиваю тетиву на спусковой механизм.

Кем бы они ни были, выстрел их спугнет. Должен.

- Нож, Тайлер! – потребовал высокий, обращаясь к младшему.

- Дядя…. – нотки в голосе паренька выдавали едва ли не плаксивость. - Пойдём... Пожалуйста…

- Я сказал – нож, слюнтяй!

Парнишка сделал неуверенный шаг в сторону старшего и остановился.

…Болт привычно лёг на направляющую.

- Но дядя…

Закончить паренёк не успел, испуганно подавившись концом фразы. Пленник извернулся, выхватывая кинжал из сапога, но сделать чего- либо не успел – высокий наступил ему на руку, резко и с силой, будто паука давил. Мне показалось даже, что я слышу характерный хруст.

- Секач, потом племяша воспитывать будешь, удави так, шманаем и валим отсюда, - прохрипел коренастый.

Высокий бросил последний взгляд на младшего. Того словно заклинило на месте.

- Дядя…

Я прицелился.

Куда стрелять?

Убивать?

- Дядя, пожалуйста…

Видя что от малого не будет толку, верзила просто наклонился к пленнику – свернуть тому шею. Могучие, жилистые, бронзовые от загара руки – свернёт, сомнений нет, промедли я хоть на секунду. Поэтому болт вонзился не в землю рядом, как я изначально хотел, а в плечо. Разбойник опрокинулся навзничь, выпустив жертву, немедля попытавшегося отползти подальше. Младший перепугано кинулся к дяде, а коренастый просто бросился прочь, оставляя напарников на произвол судьбы.

- Беги, идиот! – высокий напрасно пытался прогнать племянника, но тот упрямо силился поставить дядюшку на ноги. Пока они возились, я подобрался поближе, так, чтобы быть непосредственно над сценой событий. Очень надеялся, что второго выстрела не понадобиться, и эти двое просто последуют за подельником.

На свое счастье, подстреленный всё-е таки поднялся и внял голосу разума. Они вдвоем скрылись в зарослях ежевики.

Я съехал по отвесному глинистому склону в овраг, к валяющемуся там юноше. Тот с трудом пытался выбраться из грязи, однако видно было, что далеко он без посторонней помощи не уползет. Пришлось перетащить его повыше, на сухую траву, да так чтоб ничего не повредить, что оказалось задачей не из лёгких.

- Ты… кто? – просипел паренек. В меня вцепился неожиданно ясный, откровенно враждебный взгляд. Теперь, вблизи, было видно, что под слоем грязи скрывается очень добротная одежда с тонкой вышивкой.

И выпавший из-за ворота филигранный кулон с единорогом на щите – фамильный герб дома Аддерли.

Твою ж светлость…

- Не разбойник, спокойно,. – я наскоро осмотрел кисть руки. Мда, тут нужен костоправ… - Больно?

- Сам как думаешь? - огрызнулся лорд Джонатан сквозь зубы.

Я не ответил и продолжил беглый осмотр, благо, сопротивляться он не особенно мог. Так… на боку кровоподтек, плечо рассечено, неглубоко, но неприятно… снять бы рубаху по-хорошему и понять бы что там с рёбрами… Ппроклятье, что я вообще пойму? Я ведь ничего не понимаю во врачевании. Дело, конечно, не совсем пропащее, у него в свите наверняка есть целитель, а то и несколько… кстати, где их носит?

- А охрана ваша где? Вы почему один?

- Не твоего ума… дело… - герцогский сынок дрогнул и прикрыл глаза. – Они… должны… скоро…

- Лекарь среди них есть?

Лорд Аддерли кивнул.

- Где их искать?

- Лагерь… к востоку… должны… - судя по всему, дыхание давалось с трудом. Точно рёбра сломаны. – Награжу… золотом… только приведи…

Вот и что с ним делать теперь? Не бросать же тут на произвол судьбы – где гарантия что свои его найдут? Волочь куда-то? Или перевязать? Ладно, с порезами я может и справлюсь, а с переломами что делать? По- хорошему найти и позвать сюда его свиту, но что-то подсказывало – что добром это не кончится.

Словно в ответ на эту мысль поблизости послышался собачий лай. Сначала одиночный, гулкий гав крупного пса, оповещавший хозяина о близости цели. За тем первому вторили другие.

- Они… здесь… - почти прошептал лорд Джон.

Действительно здесь. И я тоже здесь, по-прежнему в овраге, а за спиной отвесный склон в полтора моих роста. Бежать уже некуда, да и опасно – псы натасканы преследовать всякого, кто бежит. А вот у того, кто не делает глупостей, ещё есть шансы.

Ладно. Понадеемся на хоть какую-то справедливость, я в конце концов никакой не преступник на самом деле, и даже только что спас Его Светлость. Может даже удастся договориться по-хорошему.

Первый мастифф спрыгнул с пологого склона буквально минуту спустя, за ним последовало ещё трое. Они окружили меня, рыча и скаля зубы. Я приподнял руки и замер, отмечая про себя, что решение остаться на месте было верным – не успел бы.

Идущие вслед за псами люди не заставили себя ждать.

- Эй, там! Нужен лекарь и вытащить милорда отсюда! – я попытался обозначить, что не враждебен, хотя ситуация, как ние крути, была крайне двусмысленная.

- Стой где стоишь, проходимец! – рявкнул тот что пошире, сам по себе похожий на мастиффа. – Не то мои девочки порвут тебя на лоскуты.

Это я прекрасно понял и без него. Ладно… спокойно, ещё не всё потеряно. Юный лорд Аддерли, по- хорошему, должен замолвить за меня слово. А пока от меня требовалось только успокоиться и не шевелиться.

Псарь и его более молодой спутник, бледные и явно напуганные, спустились в овраг оценить масштабы катастрофы. Что тут сказать, им повезло – главная опасность-то как раз миновала. А что касается ушибов и переломов, то надо отдать должное: герцогский сынок держался молодцом, не ныл и не впадал в беспамятство. Я был худшего мнения об избалованных дворянских детках.

- Где Броуди? – просипел Джонатан сквозь зубы.

- Сейчас будет здесь, милорд. Что с вами случилось?

- Браконьеры, трое. Убрались отсюда буквально… - он попытался приподняться и скорчился от закономерного спазма боли. – Кххх… Винсент… как только охрана будет здесь… - возьмите людей и приведите эту мразь ко мне. Один из них ушёл с арбалетным болтом в плече, и вряд ли будет особенно быстр.

Упомянутый Винсент метнул быстрый оценивающий взгляд на меня, складывая два и два.

- Труби сбор, - псарь обратился к спутнику, и звук охотничьего рога разнесся над лесом.

Дальше мне оставалось только ждать и наблюдать. Остальная свита прибыла минут через десять, все смертельно бледные и беззвучно возносящие Императору благодарственные молитвы. Пострадавшую светлость бросился осматривать целитель, по накидке и медальону в нем запросто узнавался храмовник. Он ругался сквозь зубы, срезая с пациента рубашку, и потребовал послать в лагерь за его помощником и снадобьями. Затем лорда Аддерли вытащили из оврага на чьём-то плаще, и я потерял его из виду.

Зато собак сменили люди, трое из личной охраны лорда Джонатана, памятных ещё по трактиру на Перекрёстке. Наверху ожидал другой знакомец – пожилой рыцарь с бакенбардами, старший над ними, не иначе. Мне отвесили грубый тычок в спину – мол, иди вперёд.

Что ж, выбора у меня особо не было.

- Какая встреча! - произнёс старый рыцарь. – А я было расстроился, что вы так скоро нас оставили, мистер… как бишь вас? Филч?

- Финч, - обреченно поправил я. Видимо следопыты называли им имя, и лгать нет никакого смысла.

- Финч… И что же вы здесь делаете, мистер Финч?

- Случайно проходил мимо, сэр.

- Вот как? – сэр усмехнулся, закономерно не поверив ни единому слову. Я и сам бы себе не поверил. – Так… Вы, трое. Обыщите его, допросите и проследите за тем, чтоб мистер Финч больше нас не покинул. Когда его светлость поставят на ноги, - устроим очную ставку.

Это был почти приговор, учитывая то, что в сумке лежали смотанные бечёвки от силков, а ещё - инквизиторский хлыст. Впрочем, даже если б их там и не было, вопросов мои вещи вызовут больше чем ответов.

***

Примерно через час обысков и бессмысленных расспросов меня поставили пред светлые очи милорда и его старших советников. К моему удивлению, Джон Аддерли, пусть и при помощи сквайра, уже стоял на ногах и выглядел ощутимо лучше. Видимо в ход помимо молитв пошло что-то дорогое и алхимическое, недоступное простым смертным. Во взгляд милорда вернулся характерный гонор, а в голос - грозные повелительные нотки.

- Сир Примор, где вас носило? – гневно вопрошал он у старого рыцаря как раз в момент, когда меня привели.

- Искали вас, милорд. Вы сами изволили уехать вперед…

- Пока вы медлили, убили Беса и чуть не убили меня!

- Простите, милорд... – начальник охраны изо всех сил изобразил сожаление, однако я готов был поклясться, что старик зол на подопечного до дрожи в руках.

- Дерзну заметить, милорд, что это Ввы пренебрегли собственной безопасностью из прихоти, - подал голос человек с окладистой бородой и пышной гривой седых волос. Степенный и хорошо одетый, он резко отличался от окружающих заметными с первого взгляда строгостью и спокойствием, и больше походил на философа или законника, чем на вояку.

- Мэтр Кристиан, вы сами знаете, что этим людям платят за мою безопасность. И, если я уехал вперёд, они обязаны сопровождать меня, - тут же ощетинился лорд Джонатан.

- Однако вам не следовало усложнять им задачу. Герцог должен осознавать что он делает, даже если выходит из себя, ваша светлость. ОСОБЕННО если он выходит из себя.

Мальчишка – а рядом с метром Кристианом он смотрелся не иначе как мальчишка – раздраженно передернулся и наконец посмотрел на меня. А я – на него, пытаясь выцепить взгляд.

Давай парень, давай, где ваше хвалёное дворянское благородство? Самое время для него.

- Кто ты, и как ухитрился прийти на столько вовремя? – спросил лорд Джонатан, пытаясь вернуть себе подобающий будущему герцогу тон.

- Баи Финч, Вваша светлость, - послушно ответил я. - Я направлялся через лес в сторону дайнспортского тракта. Вас же встретил исключительно волею случая.

- Мои люди со сворой псов – опоздали, а ты - просто оказался рядом “волею случая”?

Я запоздало вспомнил, что не стоило бы играть с сыном герцога в гляделки, и опустил голову.

- Судя по всему, для меня этот случай не столь удачен как для вас, Вваша светлость.

- Финч... - Джон словно распробовал имя на вкус. - Кто ты вообще такой?

- Простой скорняк из Нордвика, милорд.

- И с каких пор скорняк имеет право говорить с герцогом на равных?

- Ни с каких, милорд.

- И ты только сейчас это вспомнил? Считаешь, что я должен верить скорняку, не отводящему глаз без напоминания? Или скорняку, который дерзит герцогу?

- Милорд, позвольте... – мягко вмешался сир Примор. - Это тот парень с "Перекрестка", с "бунтом", которого ищет инквизиция.

Юный лорд Аддерли раздражённо встряхнул головой.

- Я так же как вы его узнал. И не скорняк он скорее всего. Спелся с теми разбойниками, денег хотел за "спасение"? Беглецу же, наверное, много денег нужно…

- Я не претендую ни на какую награду, милорд.

- А чего ты тогда хочешь, еретик?

- Хочу пойти своей дорогой, если так будет угодно вашей светлости. И я не еретик.

На лице лорда Джона появилась насмешка.

- Тогда зачем же тебя ищет инквизиция?

- Из личных мотивов, милорд.

- Хм… То есть ты смеешь утверждать,что серые братья дерзают ставить личное выше своих благословленных Императором обязанностей?

- Увы, милорд.

- А тебе, видимо, совсем голова не дорога? – спросил Аддеррли,понизив голос и на долю секунды покосившись на наставника. Не столько взглянуть на него, сколько напомнить мне о его существовании. – Коли и впрямь не дорога, можем сыграть в одну весёленькую игру. «Охота на благородного оленя». Слыхал о такой?

Не слыхал, но уже начал догадываться о правилах.

- Всё просто: мы охотимся, ты убегаешь. За благородного оленя сойдёшь. Ведешь себя, во всяком случае, соответственно. Так-то, согласись, ты все одно не жилец, раз инквизиция тебя ищет, да и лучше смерть от охотничьей стрелы,чем смерть в объятиях "железной девы". – Аддерли пожал плечами так, будто речь шла о выборе между сортами вина, которые будут поданы к ужину. – Ну, если сумеешь от нас уйти – можешь считать, что тебе повезло. Как тебе такой расклад?

Я с трудом продохнул через ком в горле. Он это что, серьезно? Нет, я слышал, конечно, истории о том, что иные лорды находят такой вид развлечений весьма увлекательным, но в глубине души надеялся, что это всего лишь слухи. Однако судя по одобрительному смеху окружающих, идею, не смотря на её дикость, многие одобряли. Кроме сира Примора и почтенного мэтра, который нарочито громко прочистил горло.

- Да, мэтр? – с некоторой обреченностью в голосе спросил юный лорд Джон.

- Милорд, видимо, не вполне корректно оценивает ситуацию. Вы больше не мальчишка, и, если вы хотите развлечься таким образом, Винсент и его люди скоро приволокут сюда ранивших вас браконьеров. Этого же человека разыскивают гончие псы Императора. Наш долг - передать его в руки правосудия, - тон наставника выдавал крайнюю степень недовольства. - Давайте не будем испытывать терпение храмовников. Цена за такое развлечение может оказаться слишком высокой. Даже для вас.

Аддерли пристыженно замолк. Возразить было нечего – идея с охотой и правда звучала почти по-детски. Однако же, если это была такая странная попытка дать мне шанс, то я, пожалуй, даже оценил её.

- Хорошо, пусть так, - выдавил из себя спесивый лордёныш. – И где нам искать теперь этого, как его? Норрингтона?

- Известно где, милорд, - отозвался сир Примор. – У егерей наших, в северной сторожке. Расставаясь с нами вчера вечером, он высказывал намерение отправить их прочесывать лес и просил меня лично, если будут какие-то вести о беглеце, отправить туда нашего человека.

- Отправить МОИХ егерей прочесывать лес? – недовольно спросил Джон.

- У господина Норрингтона есть полномочия отдавать приказы любому подданному Империи, вне зависимости от сословия и вассалитета, - сухо напомнил мэтр. – Так что умерьте пыл и займитесь делом. Я по-прежнему ожидаю от вас решений и распоряжений относительно этого человека и ваших обидчиков, которых вскоре доставят.

- Тех – повесить и дело с концом. А на счёт этого… Сир Примор, что там с обыском?

- Всё странно, милорд, - отозвался старый рыцарь. Тема обыска повергла его обратно в задумчивость, он второй час пытался сложить в одну логическую цепочку всё то, что вытащил из моей сумки. Получалось неутешительно.

Это не укрылось от взгляда лорда Джона.

- Что-то не так?

- Маркировка арбалета, милорд. Это "Матильда", сделан в Меркадо дэ Пулгас, такими вооружены люди герцога Мендосы.

Ну вот…. Подвела меня верная «Матильда», почитай впервые в жизни.

Аддерли взволнованно перенял мой арбалет из рук своего телохранителя.

- Надо же, настоящая… - он взвесил оружие в руках, провёл пальцем по спусковому механизму и с насмешкой обратился ко мне:

- И что же стало с его прежним владельцем, скорняк из Нордвика?

- Я им и был, до этого момента, - ответил я, понимая как неправдоподобно это звучит. - Один купец продал мне прототип "Матильды" по бартеру. И если вы и впрямь видели такие у людей Мендоссы, то можете оценить, что тут железо более низкого качества, ложа из ясеня, а не из ореха, и нет резного герба на прикладе.

…а ещё я лично знаю оружейника Эстебана, который расплатился ею со мной за шору из йормаркского вола, а ещё - то что «Матильдой» он назвал эту модель в честь своей стервозной, острой на язык супруги, способной парой слов сразить человека наповал. Но это упоминать, пожалуй, будет лишне.

Аддерли вопросительно уставился на начальника охраны.

- Так кто, вы говорите, наш задержанный?

- С вашего позволения, милорд, дело довольно мутное, - мрачно резюмировал сир Примор. - В его личных вещах действительно найдены кое-какие ремесленные инструменты, грифели, стопка бумаги, а также инквизиторский хлыст и бечёвка для силков. Среди бумаг, кстати, есть куча каких-то замеров и каракулей, а ещё - несколько рисунков… Сделаны умелой рукой. Ума не приложу, откуда бы у простолюдина могло заваляться что-то подобного уровня.

Аддерли протянули мою папку с эскизами, и он углубился в изучение содержимого. Ближе к концу остановился надолго, судя по всему наткнувшись на старые Бригиттины наброски, лежавшие у меня среди бумаг уже года два как. Она, помнится, считала их неудачными (как и почти всё что рисовала) и порывалась сжечь, но я не позволил – забрал себе. Там были портреты, в основном, грифельные: матушки Финч, наших с Бригг общих друзей, пара моих и один – её собственный, рисованный с зеркала, который она невзлюбила почти сразу же, и я спас его только чудом. Теперь от нее только он и остался.

- Это твоей руки? – спросил Джонатан, передавая моё святая святых наставнику для ознакомления.

- Покойной супруги.

Мэтр задумчиво сличал меня с одним из рисунков.

- Уровень художника отнюдь не рядовой, - заметил он. – И кем же была ваша супруга?

- Какое это имеет значение? – не выдержал я, очередной раз забывая изобразить покорность и трепет. Впрочем, теперь уже все равно.

Мне никто не ответил. Лорд и его наставник лишь многозначительно обменялись взглядами: Джонатан явно пребывал в недоумении, а мэтр Кристиан ответил ему спокойным снисхождением. Мол, решайте сами, милорд, мне по-прежнему интересен ход ваших мыслей.

- Ставлю на то, что он чей-то бастард и прекрасно об этом знает. Да хоть того же Мендосы, - подал голос кто-то из охраны.

- Это как минимум объяснило бы дерзкое поведение и дурную привычку не отводить взгляд, - согласился Джонатан. – Освальд, как только прибудем в лагерь – привяжите его где-нибудь и приставьте охрану, чтоб наверняка. Сир Примор, пошлите человека за этим Норрингтоном, немедленно. Скажите, его пропажа нашлась.

- Сию секунду, милорд.

***

Охотничий лагерь распологался изрядно к востоку от злосчастной ложбины где всё произошло. Надежда на то, что здесь у меня будет больше шансов на побег, оказалась тщетной: людей было как на сельской площади.

Целители и слуги приняли на поруки своего пострадавшего господина. Сам юный лорд Джон всю дорогу ехал верхом на лошади одного из сопровождающих, гордо отказавшись от более разумного варианта с носилками. И теперь держался на ногах на одной только дворянской гордости. За то был зол. Очень.

Псарь Винсент со своими мастифами был уже здесь, а вместе с ним высочайшего суда ожидали, стоя на коленях, двое преступников: раненый высокий верзила и его малолетний племянник, трясущийся и в слезах. Одежда на обоих была разорвана, виднелись кровоподтеки – псы знали свое дело.

- И кто теперь ублюдок? – герцогский сынок холодно и триумфально навис над старшим из двоих. Тот теперь выказывал подобающий страх и трепет перед милордом. Не смел поднять глаз, трясся, словно осиновый лист, бубнил что-то бессвязное. Лорд Джон скривился и с силой пнул высокого по всё ещё торчащему из плеча обломку моего арбалетного болта. Тот закричал и повалился на землю.

- Громче, падаль!

И без этого было громко. Пленник похоже ничего сейчас не соображал. Его молодой подельник сжался в комок, заливаясь слезами страха.

- Ваша светлость... – лепетал он, заикаясь. - Господин... Умоляю... Мы... Мы не плохие люди. Умоляю вас... У меня четверо младших... Мы пошли на все это от отчаянья... Прошу вас... Если нас с дядей не станет... Мать и братик с сестричками... Они умрут... Умоляю... Пощадите…

Лорд Аддерли глянул на мальчишку брезгливо и зло. Со стороны это смотрелось чудовищно: примерно одного роста, примерно одного возраста, но одному повезло родиться в сословии, находящимся на вершине пищевой цепи, а второму - нет.

- Они теперь будут должны ещё и за моего скакуна, - процедил Аддерли с отвращением. - Поверь. Он стоил больше не только тебя или твоего... дяди. Он стоил больше, чем вся ваша семья, вместе с домом!

Паренёк затих от ужаса. А лорд Джон небрежно тряхнул головой.

- Охота в лесу герцога без дозволения карается… напомните, чем, уважаемый мэтр?

- Штрафом, отсечением уха или руки, а также смертью, в зависимости от размера нанесенного ущерба, милорд, - беспристрастно ответил наставник.

На мальчишку - избитого, в кровоподтеках из под разорванной собаками одежды - страшно было смотреть. Слёзы на его лице смешались с грязью, он стоял на коленях, закрыв глаза, и губы его шептали слова молитвы. Молитвы Императору, которая никогда не будет услышана, потому что Императору наплевать. И все это – из-за меня. Я вмешался в это, не разобравшись – а стоила ли жизнь этих двоих спасенной жизни юного лорда Джона?

- Мэтр, почему так? Сначала они сознательно идут на преступление, а потом трясутся и плачут, умоляя пощадить?

- Чернь, - сухо произнёс учёный муж. - В отличии от людей благородных, они не умеют нести ответственность за собственные поступки.

- И что по вашему мнению стоило бы сделать с этим ничтожеством?

- Этот вопрос должен бы задать Вам я, милорд, - мэтр Кристиан говорил спокойно и холодно. И взгляд его, устремленный на ученика, был беспристрастным и оценивающим. – Ведь это Вам, а не мне, предстоит в будущем определять такие вещи. Если ваш отец не сочтет иначе, Ваша светлость. Так что не стесняйтесь. Я ожидаю Вашего решения.

Джон Аддерли содрогнулся от этого взгляда, я мог бы поклясться в этом – слишком уж напряженно я следил за каждым его движением, гадая, что творится у него в голове. Содрогнулся – и снова прикрылся маской, на этот раз – без улыбки.

Что, твоя светлость, боишься своего учителя? Или все-таки не его, а отца, приставившего его к тебе?...

- Они убили оленя, как минимум, одного. Это я видел сам. Когда я встретил их, они как раз разделывали тушу. Во время же нападения на меня и моего Беса, младший в основном трясся и плакал... Хотя... Вот оно. Он собирался подать своему подельнику нож.

- Да потому что боялся перечить своему дяде, черт подери! – у всего, в конце концов, есть какой-то предел, а у меня с терпением день ото дня становилось всё хуже. А и пропадай оно всё пропадом... – Ваша Светлость, отпустите парня, это даже не смешно.

В ответ на это мне отвесили предупредительный удар в живот, выбив из меня весь воздух.

- Ещё раз откроешь рот – руку сломаю, всё равно не пригодится больше, – пообещал один из охранников.

Герцогский сынок повернулся в нашу сторону.

- С чего бы мне его отпускать? – поинтересовался он. – Чтоб сопляк воспылал жаждой мести и задался целью убить меня, когда вырастет?

- Затем, что лорд Джонатан Аддерли поступает по совести, а не по прихоти.

Руку мне не сломали, но я по хватке ощутил, что опасность этого очень велика, стоит его светлости только кивнуть. Светлость делать этого не спешила, задумчиво разглядывая тихо плачущего мальчишку, а за тем – его скорчившегося на земле, поскуливающего дядю, ещё недавно такого отчаянного и опасного.

Старый мэтр прочистил горло, напоминая воспитаннику о себе.

- Итак, милорд?

Джонатан нахмурился.

- Сначала допросить обоих. Кто они, откуда, где третий и сколько их тут ещё. После, сир Примор, повесьте старшего недобитка и дело с концом. Мэтр, составьте предписание на публичную порку и 12 часов у позорного столба для мальчишки. И да, пусть непременно посмотрит как заканчивают свою жизнь преступники. И подумает, стоит ли продолжать этот путь, – он помедлил ещё немного и произнёс, старательно не глядя в мою сторону. - Нашему еретику дайте воды и поесть. И не трогайте особо, к прибытию Норрингтона он должен быть цел и стоять на своих двоих. Как скоро, кстати, он будет здесь?

- Если не случится ничего непредвиденного, то часа через два, ваша светлость, - почтительно ответил белобрысый хлыщ в кожаном дублете.

- Хорошо. Я буду у себя в шатре, а вы все можете приступать.

Дальше всё было согласно букве приказа. Мне наглухо смотали руки за спиной по самые предплечья – не пошевелиться, потом для верности привязали к дереву, а в довершение всего сир Примор отрядил для охраны двоих своих людей, приказав не спускать с меня глаз. Так что всё, что мне оставалось – это бессильно наблюдать за тем, как вешают старшего браконьера.

Посмотреть на это зрелище собрался весь лагерь. Туда же притащили и мальчонку, которому так и не дали и словом обмолвится с дядей на прощание. Я не видел его лица с того места, где находился, но мне было его жаль. И его, и даже, по-своему, его дядю, хотя тот сам вырыл себе могилу, вообще взявшись за нож. Кем был этот человек и что толкнуло его на эту дорогу? И был ли я прав когда вмешался в это? Попытался спасти одну жизнь, взамен боги закономерно взяли другую, а ещё и покарали меня за поспешность в суждениях. Есть ли на самом деле эта разница в цене на их жизни?...

Когда у смертника вышибли из под ног опору, столпившиеся у импровизированного эшафота люди радостно заголосили.

Казни… привычная, излюбленная народная забава. За пятнадцать лет жизни здесь я так и не проникся ею, а уж теперь, после как овдовел едва женившись, и вовсе смотреть на это не мог.

Бедный мальчишка. Заслуженно повесили его дядю или нет – не суть важно. Бедный мальчишка. Хуже всего не тем кто умер, а тем кто остался.

Уже смеркалось. Солнце догорало в верхушках деревьев. Наступающую ночь охотники приветствовали вскрытием бочонка с вином. Посреди лагеря развели огромный костёр. Сюда же приволокли тушу забитого браконьерами оленя, и к этому моменту вымоченные в вине кусочки мяса уже благоухали над огнём.

От запаха еды мутило – сдавали нервы. Я все еще не был согласен со своей участью и отчаянно пытался придумать что-нибудь - ну хоть что-то! - но пока тщетно. Охрана своё дело знала: верёвки были затянуты намертво. Руки чертовски затекли; есть благо не хотелось, а вот пить – очень. По распоряжению герцога воды мне дали, но не так чтобы много. Больше не предлагали, а просить… я ещё не настолько умираю от жажды, чтоб просить.

Более всего я мечтал сейчас оказаться как можно дальше отсюда, желательно – сплавляться вниз по Бравоне с какими-нибудь не очень щепетильными контрабандистами. А вместо этого приходилось сидеть под злосчастным деревом и ждать неизбежности.

Приглушённую поступь копыт и лошадиный храп я услышал первый, несмотря на шум царящий у огня. Или, может, не слышал, а предчувствовал, и воображение обращало это предчувствие в звук. Так или иначе, я понял что они пришли незадолго до того как знакомый серый конь, его бывалый всадник и свита из двух человек вышли из тьмы к костру.

Разговоры в тот же миг стихли.

Сир Примор встал, приветствуя ночных гостей. Старший следопыт ответил ему сухо и коротко, слов было не разобрать, но суть была ясна: ближе к делу. Глава охраны махнул рукой в мою сторону, приглашая делегацию идти за ним.

Я отстраненно наблюдал за их приближением.

Нет, только не вот так. Не может всё закончится вот так.

Они подошли: сухощавый бывалый следопыт с угрюмым лицом и холодным взором выцветших глаз; его младший спутник, точь-в-точь так же сохраняющий холодное спокойствие, но лицо его смотрелось на фоне старшего товарища молодым и живым; третьим с ними шёл егерь, неся перед собой масляный фонарь. И сир Примор, сопровождавший их.

Угрюмый остановился в шаге от меня, и мы несколько бесконечных секунд мрачно смотрели друг на друга.

- Отбегался, - сказал он наконец, и на его каменном лице появилась удовлетворенная усмешка. – Полтора дня. Неплохо для простого работяги.

Я промолчал.

- Ладно уж, - в голосе его слышалось снисхождение. – Не смотри на меня волком. Ничего личного, работа такая. А тебя очень ждут в Нордвике. Жаждут, я бы даже сказал.

«Я знаю кто ты, поганый недобиток. Чья-то роковая оплошность. Мой счастливый случай»

- Вам нужна помощь с перевозкой пленника? - поинтересовался сир Примор.

- Спасибо, не нужно, - отозвался младший следопыт. У него был неожиданно звонкий приятный голос. – Побег заключенного с этого момента полностью исключен.

- Вещи задержанного у вас? – бывалый опустился на корточки рядом со мной, зачем-то стягивая с правой руки перчатку из тонкой кожи. На тыльной стороне его ладони оказался вытатуированный круг с вписанными в него символами. Я не знал что это, но предвидел недоброе.

- Были изъяты при обыске, господин Норрингтон.

- Хорошо. Пусть все соберут немедля. И потрудитесь проследить, чтоб ваши люди ничего не присвоили.

Старый рыцарь, явно задетый этими словами, не смел возражать вслух и просто ответил «да, господин», жестом отпустив мою охрану. Надобность в ней отпала.

Норрингтон внимательно – слишком внимательно – всматривался в моё лицо. Медлил.

- Финч… где, чёрт возьми, я мог тебя видеть?

- Нордвицкий скорняжный цех, - холодно ответил я.

Тень усмешки вновь искривила его рот.

- Странно. Никогда там не был.

Он протянул руку со знаками к моей шее, и, прежде чем я успел испугаться или понять что происходит, цепенящий холод в мгновение ока растёкся от точки соприкосновения по всему телу, заменяя собой все прочие ощущения.

Я попытался пошевелиться, но не смог. И не чувствовал ничего – ни боли, не усталости, ни рук, ни ног – ничего, кроме сковавшего меня мороза.

Мир вокруг погрузился во тьму.

Глава 5. Пятнадцать плетей.

- Я знаю кто ты, поганый недобиток. Как чуял всё время что с тобой что-то нечисто. Чья-то роковая оплошность. Мой счастливый случай. Всё это время был рядом, у меня под носом…

…Она мертва? Скажите мне что она мертва. Пожалуйста, милосердные боги, если вы слышите… пусть она умрёт. Пусть больше не испытывает боли и страха, пусть это скорее закончится, пусть её не станет сейчас…. Ничто ведь не может изменить этого теперь. Заберите её отсюда, заберите в свои божественные чертоги, уберегите подле себя, подарите покой и свет. Боги…. Прошу…

…Рассудок включился резко, словно от удара. Его вернул из ада дрожащий старушечий голос.

- Господин Орф, милостивый лорд-защитник, сжальтесь!

Любовь… какими отчаянно храбрыми она делает нас. Пять минут назад я сам из-за неё пытался войти в костёр, чтобы спасти Бригги. А теперь женщина, которую я звал “матушкой”, дрожа, словно забитая собака пред ликом жестокого хозяина, отделилась от толпы и упала к его ногам, чтобы попытаться спасти меня.

- Сжальтесь, Ваше Превосходительство! – бедную старушку лихорадило. Голос её дрожал и то и дело срывался. – Помилуйте, Богом-Императором прошу вас! Отпустите… Отпустите моего мальчика! Он не сообщник и не колдун! Умоляю, не надо! Он просто не в себе!… Не в себе, Ваше Превосходительство…

Собравшиеся горожане загомонили между собой, и в их рядах стал нарастать ропот. Где-то - испуганный, где-то – предвкушающий, где-то даже возмущённый – но не более этого.

- В себе или не в себе, а за свои действия каждый должен держать ответ, - ответил ей Орф.– Ваш приемыш задержан как подозреваемый и сообщник осужденной ведьмы, а также за попытку грубого вмешательства в дела храма и нападение на судью при исполнении. До вынесения приговора он будет заключён под стражу, после – его судьбу решит суд.

Меня грубо пытаются поднять и поставить на ноги. Дышится через раз. Медный привкус крови во рту. Тело не слушается. Правая сторона лица горит огнём.

…Это всё не может быть правдой, верно? Верно? Похоже на самый страшный ночной кошмар. Нет… нет, только не это, только не прочь! Я должен… я не могу… что я буду делать? Зачем я вообще теперь?…

Гомон собравшихся стал громче. Казалось, пространство вокруг заполнилось им, словно песком во время самума. А затем, словно бы в единый миг, всё затихло.

Что-то пошло не так.

Я попытался сфокусировать взгляд и увидел Мари. Она вышла из толпы и встала рядом с матушкой Финч.

Без сомнения, все в городе знали тихую доброжелательную белошвейку Маришу Ормин, вдову, воспитывающую единственного сына и кое-как сводящую концы с концами. Никто не ожидал, что она решится выйти и высказаться в такой момент, когда любой другой разумный человек предпочел бы молчать. Никто, кроме меня. Я-то знал о ней больше чем она сама, о том что живёт на дне этого тихого омута… и похолодел.

Ох, только не навлеки беду на свою голову… Только этого мне не хватало…

- Ваше Превосходительство, от имени ремесленного квартала я прошу вас отпустить этого человека, - промолвила Мариша, склоняя голову перед лордом-защитником. Голос её был напряженным, руки дрожали от страха. Несколько мучительных секунд одинокая расхрабрившаяся женщина стояла на три шага впереди толпы горожан, в полной тишине. Казалось, люди вот-вот отпрянут от нее как от чумной.

Но из безликой и перепуганной людской массы вышел Адам, добрый старый друг. Ему, как и Мари, наверняка было страшно. И было что терять. Но стоять и смотреть он, видимо, тоже больше не мог.

- Я присоединяюсь к ходатайству, Ваше Превосходительство, - произнёс Адам громко, чтоб все слышали. Он поравнялся с Маришей, сжимая кулаки.

- Присоединяюсь, - послышался мрачный голос мастера Эмриса, хромающей походкой ковыляющего вперёд. - Миссис Финч права, Ваше Превосходительство. Парень просто не в себе от горя. Отпустите его. Как глава нордвикского скорняжного цеха я готов дать за своего ученика откупную.

Его присутствие немедленно прибавило моим отчаянным друзьям веса в их прошении. Видя, что старший мастер вышел вперёд и взял слово, один за одним от толпы стали отделяться наши скорняжные подмастерья. Соседи и товарищи вдруг на что-то решились. К Адаму и Мари присоединились кузнецы Лод и Яр, потом – травница Агнес, за ними – бондарь, гончар, охотники Бронн и Дэнгейр, плотник с женой и его подмастерья… Все те, кто знал и любил нас с Бригги, собрались вместе. Маленькая кучка расхрабрившихся горожан, не нашедших в себе силы стоять в стороне, особенно если в стороне не осталась одинокая вдова.

Я не видел лица Жакомо Орфа в тот момент, но готов был поклясться именем собственного отца, что ощущал его страх. Возможно, это был первый раз в его жизни, когда «чернь» вдруг осмелилась перечить ему. Тем более этот просящий «бунт» всё больше и больше набирал силу. Может быть он вдруг осознал, что прикрыться законом в этот раз не выйдет. Чаша людского терпения переполняется, рано или поздно, и никому ничем хорошим не светит это переполнение – ни правителям, ни народу.

Хотя, быть может, в этот самый момент он боялся не нас, горожан, а себя самого, и того, что только что сотворил. Ведь он желал ее сам, тоскливо и сильно. Мучительно. Безысходно. А она предпочла меня.

- Знайте своё место, - прохрипел Орф. - Всё будет строго, согласно букве закона. Дело рассмотрит храмовый суд, и решение будет вынесено в ближайшее же время. Если вины, большей чем попытка вмешаться в ход казни за Финчем не найдется, он будет оправдан и отпущен. Но только после следствия – все слышали это? Только после следствия и суда.

Его прервал громкий и в то же время мягкий, хорошо поставленный голос отца Карелия. Единственного, кто по статусу в храме был равен лорду-защитнику. Единственного, кто мог оспаривать его действия и решения.

- Не спешите, брат мой! – Карелий говорил с добротой в голосе и лёгким намёком на укор. – Финч, безусловно, проявил опрометчивость и действовал на эмоциях, но вам ведь известно как чувства застилают глаза молодым? И более всего - тем кто попал под ведьмовские чары. Но во истину, Император велит нам прощать и проявлять милосердие, ведь задержанный, может статься, и сам не ведал о тёмной стороне осужденной, и теперь не в себе от горя. Это вполне можно понять.

Первосвященник, тучный и добродушный, подошёл к Орфу вплотную, по-отечески возлагая руки на его плечи. Жирный лицемер, о каком милосердии речь? Ты просто вновь играешь в эту старую игру, ведущуюся с тех самых пор как Император взошел на свой божественный престол, семь с половиной сотен лет назад. В ней всегда противостоят друг другу «злой» инквизитор властный карать, и «добрый» священник властный миловать. По сему доверчивые люди всегда слепо страшились первых и любили вторых.

- За содеянное, бесспорно, полагается дисциплинарное взыскание, но не более. Порка и полдня у позорного столба вполне окупят его проступок, снисходя к состоянию бедняги. – Кареллий говорил так словно читал проповедь. - А далее стоило бы передать мистера Финча в руки его близких, разделить с ними скорбь утраты.

- Падре, - прошипел Орф, так что я едва мог слышать его. – Не вмешивайтесь в это.

- Я всего лишь спасаю положение, - в полголоса ответил священник, уже не степенно, а с плохо сдерживаемой угрозой. – Вы и без того преступили некоторую черту, которую не следовало бы, брат мой. И ладно девка, там было за что, вдобавок все знали что она - не от мира сего. Но расправа над Финчем – это перебор. На него у вас ничего нет кроме личной неприязни, о которой знает каждая собака, а вдобавок он в городе на хорошем счету. Давайте не станем плодить лишние сложности, брат Жакомо.

Орф молчал.

- Брат Жакомо? - с напором произнес Кареллий.

Орф молчал и, казалось, не слышал.

- Жакомо, очнитесь! Императора ради, просто подыграйте мне, а позже объясните что на самом деле произошло.

- Да, - произнёс Орф наконец, громко и явно на публику. – Во истину, богу нашему и Императору угодно милосердие, и я благодарю вас, отец Карелий, что напомнили мне об этой добродетели. Ваша правда, пусть примет свою кару и идёт с миром. Инквизиция даже согласится на послабление наказания для этого человека, если он, здесь и сейчас, при всех, раскается в своём проступке и отречется от связи с ведьмой.

Я молча плюнул ему в лицо.

- Пятнадцать плетей, - лорд-защитник брезгливо отступил на шаг, хватаясь за платок. – И в колодки, здесь же, на площади. Сердобольных не подпускать. На рассвете вытащить, и передать с рук на руки матери. Гектор!

Лысый немой заплечных дел мастер кивнул, давая понять что слышит.

- Будь нежен, - это было сказано уже тише. - Мне нужно чтоб он не подох к утру, но очень жалел об этом.

По толпе пробежала новая волна ропота – взволнованная, и в то же время предвкушающая. Мне самому было уже все равно, куда меня тащат и сколько еще придется перетерпеть. Хуже бессильного созерцания казни вряд ли что-то могло произойти теперь, и боль больше не имела значения.

Лица друзей смотрели словно через толщу воды – далёкие и нереальные. Только громкие слёзы и причитания матушки терзали наравне с размашистыми ударами, наносимыми мастерской рукой палача. Я не смог их считать, направив все силы на то чтоб стиснуть зубы и не издать ни звука. Просто ни звука, насколько это только возможно. Ни криков, ни мольбы никто от меня не услышит. Даже перед лицом смерти.

Орф стоял в отдалении, наблюдая за исполнением приказа. Смаковал. Знал, что утром я вряд ли смогу уйти куда либо своими ногами. Но даже если уйду – никуда от него не денусь. Более того – я собственноручно и очень скоро дарую ему повод арестовать меня, так что уже никто ничего не посмеет возразить.

***

Ну, давай. Сжать кулак. Разжать. Сжать снова. Сильнее. Ещё сильнее. Давай, ты сможешь… Вот так. Слабо, едва ощутимо, но это уже кое-что.

Холод и онемение в связанных за спиной руках раздражали - хотелось встряхнуться и потереть ладони друг о друга, но сделать это не было возможности. В спину упирался посеревший от времени старый деревянный столб. Вкопан он был глубоко и стоял на этом месте не один десяток лет, исправно поддерживая крышу сарая. Ни туда, ни сюда.

В хлев, пристроенный к домику егеря, робко проникал серый утренний свет, призывая проснутся его обитателей. Невидимая глазу коза сонно заблеяла, а один из коней – тот самый памятный, серый – завидев что я подаю признаки жизни, шумно храпнул и с любопытством потянулся ко мне носом. Яблоки ищет, продажная душонка. Но чего нет - того нет.

Тело все ещё было словно не моё, от каждой попытки шевелиться кружилась голова, но я упорно продолжал сжимать и разжимать кулак, до тех пор пока вновь не почувствовал собственные пальцы.

Добрая весть: наведенный паралич со временем проходит. Дело нескольких часов. Без сомнения, этот Норрингтон - или как там его? - восстановит эффект как только посчитает нужным. Но двигаюсь я или нет - не зависит от него целиком и полностью. А значит, шанс на его ошибку есть, пусть и небольшой.

Интересно, если пытаться шевелить рукой наперекор онемению, это поможет быстрее его сбросить? И время действия чар от чего зависит? И самое важное: как следопыты определяют работает их магия или нет? Есть ли у меня шанс притворится обездвиженным, чтоб инквизиторы решили что все идет по плану? И что с оковами делать? Руки за спиной, я даже не вижу как они крепятся, но судя по всему там коротенькая цепь в три-четыре звена.

Самое паскудное – я по прежнему почти ничего не могу.

Забытые Боги, это сводит меня с ума.

Должен же быть способ выбраться из этой передряги, демоны раздери этих ищеек у которых все предусмотрено наперёд.

Так. Спокойно. Успокойся и думай. Нам еще тащится в Дайнспорт, и жалкие шансы на чудо у меня есть. Вот когда доберёмся – вот тогда дело плохо. Там есть храм, а значит и катакомбы под храмом, как и везде. А оттуда выхода уже нет.

Я это знал не понаслышке. Мне доводилось бывать в подвалах нордвицкого храма, и самому оценить эти узкие лабиринты и надёжные стены. Тогда мне пришлось по цеховым делам сопровождать наставника: наш священник хотел преподнести в подарок епископу из Аддерхолда особое, обитое кожей кресло. Материал нам выдал лично палач Гектор, вытащив его из самых недр своих владений. Кожа была уже дублёная и готовая к работе.

Тот заказ выполнял лично мастер Эмрис, не доверив такого деликатного дела никому кроме себя самого. Я был рад этому. Мне хватило того что я просто нес этот "материал" в мастерские. Никогда не забуду каков он был на ощупь. Его цвет. Его запах. Странное покалывание в пальцах рук если прикасаться к нему хотя бы пару минут.

Не забуду, хотя все бы отдал чтоб забыть.

Снаружи скрипнула дверь дома, кто-то вышел на крыльцо. Не следопыты – поступь была легкой и скорее женской. Хозяйка, видимо, встала с зарёй ради обычных утренних дел. Значит, вскоре проснутся и ее уполномоченные гости, мы продолжим путь к тракту. И меня, к гадалке не ходи, снова обездвижат.

Нет… только не это.

Я с силой рванул руки в разные стороны, натягивая цепь – скорее уже от отчаянья. Давай… порвись… пусть чудо случится, пусть мне уже повезёт… Ну же, ну…

Нет. Ничего, кроме лишних ссадин. Пока, что во всяком случае. Нужно попробовать ещё раз, не может же оно совсем не поддаваться? Цепь же довольно тонкая… Ну, давай же! Как жаль что я только сейчас разработал руки, может быть если бы у меня… Было!… Больше!… Времени!… Ну же!!!…

Нет. Ни малейшего сдвига с мертвой точки, судя по ощущениям. Я с досады резко ударился спиной об злосчастный столб. Тот, даже не дрогнул в ответ.

Да что ж такое то?...

Спокойно, нельзя сдаваться, ни в коем случае. Дух переводить тоже времени нет, нужно пытаться, рвануть как следует, ещё и ещё и ещё, пока не получится. Должно получиться. Рано или поздно.

Может я что то упускаю? Может есть иной способ освободить руки? Припомнилось как пару лет назад, вечерком в нордвицкой таверне, один сомнительный приезжий похвалялся будто выскользнул из кандалов вывихнув себе большой палец на руке, а потом вправив его обратно. Интересно, насколько это байка и как вообще это сделать, если руки!… скованы!… за спиной!... Ну давай, хоть немного…

- Бессмысленное занятие. Ты только покалечишься без толку, - произнесла хозяйка, входя в сарай. На вид ей можно было дать лет сорок. Простая женщина, и одета по-простому, седеющая коса на плече лежит. Всё бы ничего, если б не проницательный взгляд, который она на меня бросила, едва переступив порог.

- Что толку от рук, если ими уже ничего не поделаешь? – спросил я с досады.

- Как знать, - женщина пожала плечами и прошла мимо меня, навстречу радостно блеющей козе, будто бы моментально забыв о моём существовании. – Доброе утро, моя хорошая! Айда как сюда, погляди что я тебе принесла…

Я потянул кандалы снова, уже не так резко, чтобы избежать лишнего шума. Широкие кольца больно врезались в запястья, но я упрямо продолжал до тех пор пока снова не выбился из сил.

- На твоём месте я б всё же побереглась. Как знать, может и пригодятся ещё, руки-то.

Я облокотился спиной на столб, переводя дух.

- Разве что вы сейчас решите меня освободить, почтенная.

- Даже не мечтай, - послышалось в ответ. - Я-то головой дорожу, и складывать её за какого-то постороннего не горю желанием.

- Ну хоть воды-то дадите? Или не рискнёте закон нарушать?

- Посмотрю на твоё поведение, - ехидно ответила женщина, в тон.

- Тогда скажите хоть, где мы находимся?

- Это дом егеря, колдун, - ответили мне.

- Я не колдун.

- А кто же ты тогда?

- Простой скорняк из Нордвика.

- Конечно... – в голосе её послышался скепсис. – Тогда я – Её Святейшество Алессия Лорелей.

- Вот как? Тогда приятно познакомиться, Ваше Святейшество!

Хозяйка не ответила, демонстративно переключившись на козу. В целом, так-то оно и лучше. Воды-то мне дадут в любом случае, раз им велено доставить меня в Нордвик живьём. Прямо в лапы к Орфу, от которого мне с таким трудом удалось улизнуть… Доставят, бросят ему в ноги, и в этот раз меня уже ничто не спасёт. Но что бы он там не намеревался сделать со мной – повесить, сжечь, сгноить в катакомбах или и впрямь подарить Верховному Синоду – страшнее любой участи была только мысль о том, что эта гадина одержит надо мной верх вместо того чтоб получить по заслугам. Этого нельзя допустить. Нельзя. Любой ценой.

- Зачем ты спас герцога, скорняк из Нордвика?

- Что? – этот вопрос вернул меня в реальность.

- Зачем ты спас герцога, - терпеливо повторила женщина. – Рассчитывал на его покровительство что ли? Или просто денег хотелось?

- Да уж… - это прозвучало горько и досадно. – Знал бы как всё выйдет - сто раз бы подумал, прежде чем стрелять.

- Я не спросила сожалеешь ли ты, - сказала она с нажимом. – Входя в лес, ты обещал, что никого не тронешь и не обидишь. Ты преступил слово. Зачем?

По моему моё сердце только что пропустило удар-другой.

- Откуда вам это известно?

Она не ответила, и от этого стало ещё неуютнее. Потому ответ вновь вышел язвительней чем сследовало бы:

- Ну простите, мне в голову не пришло, что лес может волновать судьба браконьеров.

- Ты слушаешь меня или нет? Я спросила – зачем, а не волнует ли кого то-их судьба.

- За тем, что вообще у нормальных людей принято помогать друг другу, - не выдержал я. - Не оставаться равнодушным, не проходить мимо чужой беды и не прятаться, поджав хвост. Я понятия не имел что это лорд Джонатан, видел только что какому-то юнцу сейчас шею свернут. И вмешался. Чёрт, да любой нормальный человек вмешался бы!

Женщина обогнула столб, вновь появляясь в моём поле зрения. На сей раз она глядела с интересом, внимательно и цепко.

- «Любой нормальный человек» - это ты людям сильно польстил, скорняк из Нордвика. Люди, если ты не заметил, порой хуже зверей в лесу. Любому «нормальному человеку» нет дела ни до чего кроме себя, любимого. Всех их волнуют только власть, жратва и похоть.

- Гнилая ваша философия, - отвечал я, не скрывая отвращения. – Люди от зверей отличаются, и сильно. Ведь это люди придумали сострадание и милосердие. В мире зверей такого не существует.

Хозяйка усмехнулась в ответ, но уже не так холодно.

- Ты, видимо, довольно мало знаешь о мире зверей.

- Возможно, - я пожал плечами. – Не доводилось с ними жить.

Моя собеседница присела рядом со мной, так близко, что я мог в деталях рассмотреть лёгкую паутинку морщин на её лице. Улыбка исчезла с её губ, а тон стал тихим и настойчивым.

- Кто ты на самом деле?

- Я то же самое хотел спросить у вас.

- Моё имя Тильда, - улыбка вернулась снова. Лукавая улыбка. - И я - скромная жена егеря Вэйлина Торфа, поставленного герцогом Теодором Аддерли присматривать за его охотничьими угодьями.

- Не более того?

- Конечно не более. А ты?

- Я уже сказал вам кто я. И вынужден разочаровать – это правда.

Она вцепилась мне в плечо вместо ответа. Больно впилась пальцами. Теперь был её черед злится.

- Ты лжешь, колдун.

- Я не колдун.

- Снова лжешь.

- Я не колдун, - упрямо повторил я. – И знаешь, сам очень жалею об этом.

- Если ты не колдун, то видно и впрямь дурак, – её голос стал ещё тише, словно змеиное шипение. – Вокруг тебя разве что воздух не трещит и не искриться.

- Простите что разочаровал.

- О Бездна, прекрати огрызаться и отвечай нормально! – она встряхнула меня так словно пыталась пробудить ото сна. - Времени в обрез, ищейки вскоре проснутся, и тогда я точно не смогу ничего для тебя сделать. Ровно как и ты для меня.

- Да что вам от меня нужно? – кажется, я совсем перестал понимать что происходит.

- Чтобы ты убил своих пленителей.

У меня от изумления вырвался смешок.

- Это вот их? Опытных следопытов, которые одним касанием кого угодно обездвижить могут? Интересно как?

- Как будто у тебя есть выбор, - ответила она. – Или ты убьешь их, или погибнешь сам. И ты, и не только ты – разобравшись с тобой, они вернутся сюда и заберут другие жизни. Они видели слишком много лишнего пока искали тебя здесь.

- Это чего же например?

- То, что с величайшим трудом удалось восстановить.

- Восстановить что?

- Как я тебе объясню? Ты ведь не колдун.

Удивительная женщина. Вроде как оказалась неожиданным союзником, а злит всё так же сильно.

- И как я по вашему их убью? – я тщетно пытался высмотреть в её лице признаки скрытой издёвки. – Норрингтон сейчас проснётся, наложит своё заклятие, и я ни пошевелиться, ни сказать ничего не смогу!

- Я тебе помогу и научу что делать, - она поглядела деловито. – Хотя, конечно, будь ты сведущ в природе Сил, было бы проще и надёжнее.

- Хорошо, - сдался я. – Не настолько я не сведущ как хочу казаться, хотя знаю ничтожно мало. После смерти отца некому было меня учить.

Она коротко кивнула.

- Тогда слушай. Следопыт, как и все они, пользуется силой своего лже-бога, которая сейчас сковывает ткань Мироздания от небес до корней земли. Однако есть места, где истинные боги по сию пору сильны. И путь отсюда будет проходить как раз через одно такое место. Валлейский северный кромлех. Я поставлю на тебе знак, который признают обитающие там силы. Это ослабит чары, а дальше – дело будет за тобой. И твоей волей.

- Волей?

- Что по твоему в любом чародействе первично?

- Знание, если рассуждать логически.

- Нет, - отвечала она, извлекая из-за пояса маленький нож. – Воля твоя - вот что первее всего.

- Пусть так, - я изо всех сил старался не шевелится, пока она закатывала мне рукав рубахи и что-то царапала прямо на коже, чуть повыше локтя. – Только я по прежнему не понимаю как преодолеть чары.

- Этого никто тебе точно не скажет, - отозвалась женщина. – Всё что я знаю - я знаю лишь по тому что сама до этого дошла. И ты тоже можешь многое узнать и сделать, если будешь достаточно внимателен к собственным ощущениям. Мой единственный совет тебе: помни, ни у кого нет над тобой власти. Ты сильнее любых чар. Стой на этом, даже если это не так, - она сделала задумчивую паузу, поправляя рукав. - И… не ошибусь, пожалуй, если скажу что скорняк из Нордвика с таким делом не справится. А вот тот, о ком ты упорно не желаешь говорить – да.

Я промолчал.

Справился бы тот человек, который должен был быть вместо меня? Без сомнения, справился бы. Ему даже нашлось бы чему научить эту доморощенную ведьму, вне всяких сомнений.

Впрочем, он вообще вряд ли попал бы в такую ситуацию. У него наверняка была бы куча слуг и личная охрана. Стоило бы щёлкнуть пальцами - и он мог бы получить все что угодно. И супруга его жила бы в достатке и благоденствии среди персиковых садов Верхнего Города. Никто не посмел бы поднять на неё глаза, не то что руку.

Вот только женщина эта была бы чужой, с младенчества сосватанной по договору во имя укрепления связи меж великих родов. А её муж? Был бы он избалованным, надменным? Или жестким и властным, как его старшие братья, Кайдан и Райлин? Лорд Джонатан мог бы показаться на их фоне образцом доброты и сострадания.

Нет. Хорошо что этот человек умер в шесть лет просто мальчишкой. Не хотелось бы мне быть им.

- Цепь ослабить мне не под силу, - продолжила Тильда. – И с этим тебе придётся разбираться самому.

- Она достаточно тонкая? Звенья спаянные или просто сомкнутые?

- Спаянные. Но не слишком крупные. Пять звеньев. При желании можно повредить жерновами или ударом молота.

Ну хоть что то.

- Ну и… - я глубоко вздохнул перед тем как озвучить самое слабое место её плана. – Ещё кое-что. Допустим, мне удастся сбросить чары и каким-то невероятным образом избавиться от цепи. Но я никогда раньше не отнимал у человека жизнь. Я не убийца.

- Да? Значит придется им стать, скорняк из Нордвика, - она встала на ноги. – Ибо тех людей что придумали милосердие здесь нет.

Глава 6. Там, где дышат деревья

Я осознал себя вновь, всё ещё ничего не видя и не слыша. Осознал, что не могу шевелиться и что замёрз до самого нутра. Я не понимал где я, и что со мной сейчас. Однако я мог мыслить и наблюдать, словно только что родившись из небытия.

Вслед за тем, как показалось мне, серый туман, окутывающий мир вокруг, подёрнулся рябью, и из мглы проявились очертания скрытого за ними кромлеха. Сам воздух словно пульсировал, вибрируя в такт некому сердцебиению, пронизывающему мир. Оно умиротворяло, подчиняя всё во мне своему ритму, и моё собственное сердце вскоре послушно подстроилось под него, разгоняя по телу живительное тепло.

Я стою в этом сумеречном лесу, среди нереально больших деревьев, в кругу из огромных, покрытых мхом и огамом камней. И здесь не темно – свет исходит от трав и стволов, от листьев и былинок, будто всё что живёт и растёт - сияет само по себе.

В пределах каменного кольца, в шаге от себя, я видел его. Медведя. На сей раз действительно видел глазами, но узнал тем не менее сразу – это был именно он. Величественный и сильный, в несколько раз больше любого обычного косолапого, с удивительного цвета шкурой, отливающей янтарём.

Но вот что было неожиданно – медведь был молод. Мне отчего-то казалось что духи лесов, коли они и правда есть, должны быть древними как само мироздание, а не такими как он. Неопытными. Доверчивыми. Взирающими в тебя удивительными нечеловеческими глазами, глубокими и спокойными.

Глядя на него я остро ощущал восторг. И страх. И трепет. Но главное всё-же - невероятный, сильный восторг, просто от того что он всё таки настоящий. Он, и что-то удивительное, огромное, бьющееся вокруг, исходящее из самых глубин – большее чем мы оба. Я понятия не имел что это, просто надеялся что этот удивительный миг растянется на маленькую вечность.

Но вместо этого приоткрыл глаза.

Видение исчезло. Животворная пульсация – нет.

По всему телу разливался жар, бешено бьющийся в такт с неведомой силой. Я чувствовал её так же явно как и запах конского пота под самым носом.

Каждую мышцу в теле ломило, но пошевелиться я по прежнему не мог, словно меня придавило горой песка. Только песка на самом деле не было: меня просто везли на спине моего серого знакомца в качестве поклажи, только и всего.

В глазах все расплывалось. Были только цвета – серый и зелёный.

И голос. Голоса.

- ...что и требовалось доказать.

Конь остановился.

- А что это вообще, мастер? На друидский ритуал вроде бы не похоже. Скорее уж на детскую игру в друидский ритуал.

- Поверь, это не игра. Скорее – попытка на ощупь понять как это работает.

Надо попробовать аккуратно пошевелить пальцами. Давай, ты уже проделывал это, и у тебя даже получилось. Только так чтобы они не видели. Иначе пропал мой единственный шанс.

- Считаете, это стоит беспокойства?

- Ещё какого. Это как сорняки, пропустил маленький росток – и пропал твой сад. А настоящие друиды, поверь, это не то с чем ты хотел бы когда-либо столкнуться.

Где они? Голоса чуть поодаль. Отвлеклись на то, что нашли? Не смотрят? Сжать - разжать, сжать – разжать… ничего не выходит. Проклятье, что делать дальше-то?...

- Так вроде как “тех самых” друидов и не осталось уже, - недоверчиво заметил голос помоложе. – Даже в Дунроге, разве нет?

- Ага, как же… - мрачно ответил ему старший. – Повычистили-то мы их знатно, но горы Дунрога – такое паскудное место, Стивен, полное всяческих невидимых щелей, куда можно заползти и спрятаться. Так что я бы не поручился…

Нужно как-то сфокусировать зрение. Так чтоб перестало расплываться. Что со мной вообще, и где мы? Лежу на конской спине. А руки, вроде, все еще в кандалах и привязаны к луке седла. Вот и что я смогу сделать из такого положения?... Впрочем, если бы вернуть себе способность двигаться, можно было б шугануть коня и поминай как звали… Или хотя бы выиграть дистанцию и получить пространство для маневров…

Если бы…

- Я этих дунрогских друидов навидался в свое время, - продолжил Норрингтон. – А сколько наших там полегло, до сих пор никто точно не скажет. Я лично стольких товарищей схоронил, что со счёту сбился.

- А вы участвовали в зачистке Дунрога? – оживился Стивен.

- Да, - ответил старший. – И поверь, если я говорю что друидов надо давить сразу, то значит их надо давить сразу. Даже если им будет лет пять от роду.

Послышался шорох шагов – в сторону от меня. Отходят? Сейчас бы самый момент, чёрт… Спокойно, просто пробуй продолжать. Сжать кулак - разжать кулак. Не просто так. Тот же ритм, то же серцебиение…. Поймать его и подстроится под него. Оно ведь не простое, это пульсирует нечто большее чем я сам, и – как знать? – может быть большее, чем сковавшая меня сила. Сжать – разжать. Сжать – разжать…

…лучше. Получается! Получается!! Давай, продолжай! Надежда есть….

- Ооо, взгляни-ка на это. Видал как всё запущено? – в голосе Норрингтона слышалась усмешка.

Шорох шагов и удивлённый присвист.

- Это что, священный дуб? Серьёзно?

- А то. Причём это золотой дуб, в валлейском лесу, да и в сотне миль окрест таких не растёт.

- Золотой?

- Видишь форму листьев?

Послышался лязг покидающего ножны клинка.

- Вот и последний аргумент. Теперь срочно в Дайнспорт, снаряжать отряд и назад. У меня появилась пара вопросов к почтенному егерю.

- Я вам понадоблюсь?

- Да, понадобишься. И не делай такое лицо. Не убежит от тебя твоя зазноба. А если убежит то и на кой она тебе?...

Сталь ударилась о тонкий ствол, и мне показалось что весь мир содрогнулся вместе с деревцем.

За тем последовал ещё один удар. За ним – третий.

Нечто рухнуло, прошуршав листьями напоследок и характерно хрустнув ветвями о землю. Судя по звуку, страшный друидский дуб, так встревоживший старого следопыта, был едва ли выше окрестных кустарников. Но с его падением тёплая, пульсация вокруг сила вдруг исчезла, а меня - пробило ознобом. Знакомый холод тут же начал покалывать кончиках пальцев.

Нет.... только не это!...

- Для начала и так сойдёт, - Норригтон, судя по звуку, сплюнул. – А завтра здесь всё выжгут к чёртовой матери на сотню метров окрест.

- Как скажете, - равнодушно согласился его напарник. – Хотя если вас интересует моё мнение, то я не вижу повода для беспокойства. Это дурость каких-то местных, которые, как я понял, плохо понимают, что они делают и зачем. Я не встречал настоящих потомственных друидов, но вот таких, доморощеных колдунишек – сам лично ловил не один раз. Самоучки «не от мира сего», как правило ничего из себя не представляют.

- Вот чтоб и не представляли дальше, нужно зачистить. Сопляк, ловил он их…

Стивен в ответ промолчал.

А я – отчаянно сопротивлялся подступающим холоду и панике. Пульсация пропала, и казалось, что мне заложило уши. Однако её ритм всё ещё отдавался во мне, и я попробовал удержать его. Дышать в такт, повторять его в памяти, сжимать и разжимать кулаки вместе с ним.

И, к моему удивлению, холод остановился, обжигая колким морозом, но не проникая внутрь. Пока, во всяком случае.

Это было похоже на то как если бы приходилось нота за нотой проигрывать в голове одну и ту же мелодию. Ритм. Ритм. Ритм. Удар. Удар. Удар. Стоило отвлечься на миг – и мороз начинал ощущаться острее. Поэтому пришлось положить все свои силы чтобы просто сопротивляться ему.

И долго я смогу противиться неизбежному? Всё пошло не так. Какие у меня вообще есть шансы против этой силы?...

Я ведь ничего о ней не знаю, ничего…

«Смирись. Успокойся. Расслабься. Доверься мне. Зачем ты сопротивляешься?»

Смириться. Расслабиться. Перестать барахтаться. Боги, заманчиво… Я ведь действительно устал уже от этой безумной гонки.

Конь послушно тронулся с места, вновь влекомый за удила своими владельцами. Покидая каменный круг. Оставляя вспыхнувшую было надежду в нём, вместе со срубленным деревцем.

«Вот так. Теперь всё верно. Остается только отпустить себя. Уснуть. Уснуть, и всё встанет на свои места. Ты ведь устал. Ты ведь измотан… но с тебя довольно, хватит. Я помогу тебе. Дарую тебе покой. Доверься мне…»

По спине пробежали мурашки, и вовсе не от холода. Боги… это же не мои мысли! Но звучат внутри меня словно мои…

«Кто ты?»

«Я - тот кто желает тебе лишь блага. Перестань противиться мне. Усни. Усни и впусти меня…»

«Благо благу рознь. Кто ты такой?...»

«Бедняга... – ощутил я вместо ответа. - Искалеченный, уставший… С тобой такое случилось, что и врагу не пожелаешь. Твоя боль велика, а утрата невосполнима. Ты бежишь… от чего бежишь? От преследования, ты думаешь? Нет, сынок… ты бежишь от себя самого, а это невозможно. Где бы ты ни был, что бы ты не делал, какой путь бы ты не избрал – ты останешься собой, и всё что ты несёшь в себе всегда за тобой последует...»

В этом была правда, неприглядная и страшная. Даже если я сбегу… то что? Я не смогу вернуть её. Что бы я не делал, я не смогу вернуть ни её, ни своей прежней жизни. Орф будет искать меня пока не отыщет. А до той поры я обречён прятаться где придётся, в надежде что день расплаты далёк…

«Но ничего. Теперь всё позади. Тебе не нужно больше тратить силы. Ты наконец там где должен быть. У тех кто поможет тебе. Приди ко мне. Я утешу тебя. Я заберу твою горечь. Я заберу ее без остатка…»

Правда?... Правда заберёшь? Правда всё позади? Я правда могу просто уснуть, и все это просто закончится?...

- …они нас подстерегли в ущелье Браетах, когда мы возвращались в форт. Мстили. Чёртово ущелье было слишком удобным для засады, но другого пути не было. По этому наш старшой пустил вперёд пленных, одетых в нашу форму. Там они все и полегли, правда нам пришлось не легче. Горцев в тот день вёл лично Фингалл О`Доэрти, и старый лис предвидел нечто подобное, отправив лучших бойцов нам в тылы через какую-то незаметную дыру в скале – уж не знаю как мы её проморгали, хотя времени на разведку и правда было в обрез. Мы сцепились с ними не на жизнь, а на смерть. А горцы народ полоумный и дикий. К тому же О`Доэрти состояли в тесном родстве с Хайли, которых мы вырезали под корень при взятии Аль-Шалесса. Так что Фингалл, как говаривают, поклялся на крови что будет убивать имперцев до последнего вздоха. Последний вздох он встретил там же, на закате. После этой кровавой бани судить старика никто не собирался. Где поймали там и четвертовали, проклятого сукина сына.

- У меня создаётся ощущение, что ни одна заварушка последних двадцати лет не обошлась без вашего участия, мастер, - довольно тухло отвечал впавшему в ностальгию Норрингтону его молодой напарник. Похоже, он уже пожалел что поднял тему войны с горцами.

- Да. И тебе такого послужного и за три жизни не набегать, парень! - самодовольно ответил Норрингтон. – Все эти дрязги закончились ещё когда ты пешком под стол ходил. Это нашими стараниями ты и такие как ловят в провинциальных лесах ополоумивших крестьян, возомнивших себя знахарями, а не бьются насмерть с потомственными друидами вроде О`Доэти, Ламмахами, или, не приведи Император, – Хайли. Для этих подонков не было ничего святого, а сколько людей они перебили на алтарях – что наших, что своих, - не пересчитать. Это мы сражались и умирали чтобы очистить мир от этой заразы. Чтобы ты и тебе подобные на службе как сыр в масле катались, горя не зная. Это благодаря нам в Империи сейчас тишь, гладь да благодать… Ловил он! Крестьян! Тоже мне…

Тяжесть во всём теле становилась почти невыносимой. В голове все еще упрямо пыталось сохраняться загадочное биение, но уже скорее по инерции, всё утихая и утихая с каждой минутой.

Все это ошибка, какая-то фатальная ошибка. Мне и даром все это не нужно, и в гробу видал я эти приключения. Я хотел просто спокойно жить среди друзей и близких, вместе с Бригги, обзавестись собственными детьми, а амбиции мои ограничивались желанием признания моего мастерства – и все. Прости уж, загадочная «жена егеря». Что бы ты там не ощущала – я всё-таки просто маленький человек, один из множества, и во мне на самом деле нет ровным счетом ничего особенного. Могло быть, должно было быть… но нет.

«Вот так. Всё верно. Так лучше. Правильнее. Просто расслабься. Просто засыпай…»

Засыпать… В самом деле, заснуть – и пропадай всё пропадом.

- К слову об этом… мастер, растолкуйте мне наконец, почему Император так долго медлил с уничтожением Аль-Шалесса?

- Политика, Стивен. Политика. С Архимагом волей-неволей приходилось считаться.

- Я, похоже, что то упускаю. Какой-то город-государство, а нам принадлежит большая часть континента. С какой стати Империя не стёрла их в порошок ещё в самом начале?

- Если ты не в курсе, то мобед - или маг – это изначально жрец, а не чародей, - менторским тоном процедил Норрингтон. - А Мобед-ан-мобед - Архи-маг по-нашему – это верховный жрец. На югах властителя Аль-Шалесса почитали как садр-и-джихана, и его влияние было огромно. А поверь, влиять Шалессы могли, умели и не стеснялись. И уничтожили их как только появилась такая возможность. Пока у власти стоял слабый правитель, которого больше интересовала постройка новых медресе, чем регулярная армия.

…слабый правитель? …

- Тысячу раз верно присловье, что на детях великих природа отдыхает, - продолжал Норрингтон. – И при этом, видимо, не одно поколение. Наследник архимага Оуэна и вовсе был опасным безумцем, которого нельзя было допускать к власти.

…безумцем? Опасным?! …

- Это не говоря уже о том что второй из братьев, Каидан, который должен был возглавить их войска после своего дяди, как говорили, характером пошел в деда. Эмиры юга к тому моменту уже звали его “Азар Бэхмен”, “огненная сель” или что-то в этом духе. Пафосно, но не на пустом месте. И поверь, никто в целом мире не пожелал бы видеть во главе армии Аль-Шалесса второго Джавед Джехана.

Я вдруг понял что больше не чувствую холода. Зато чувствую закипающую ярость.

«Катись в Бездну, кем или чем бы ты ни был! Катись, вместе со своими лживыми обещаниями! Всё чего я хочу - я сам себе и добуду!»

«Дурак.. – был ответ. - Ничто не изменит этого теперь. Перестань вредить сам себе. Ты устал, сломлен, горе твое невосполнимо. Я положу этому конец. Я заберу твою боль. Я дарую тебе новую жизнь. Перестань противиться. Сдайся. Падай ниц. Возноси хвалу. Ты ведь хочешь этого сам...»

- Мне довелось присутствовать при расправе над Каиданом Шалессом. Он со своими Верными насмерть стоял за Верхний Город, хотя стена к тому времени обрушилась и исход был предрешен. Много людей полегло ради того чтобы взять его живым, однако это стоило того: Каидана обезглавили у ворот, на глазах у всех, и дух обороняющихся был сломлен. Голову бросили к подножью Башни Слоновой Кости, где укрылись Архимаг и остатки его людей. То есть в основном уже бабы с детьми. Архимагу объявили ультиматум, но он в конечном итоге предпочёл позорную смерть под обломками своего дворца. Да уж… старик Джахан наверняка перевернулся в гробу в этот момент, и все его предки вместе с ним.

Кулак сжался сам собой, словно не было никаких чар. Голос изнутри исчез, утих, или я просто перестал его слышать.

Позорную смерть? Позорную смерть, значит?...

От опрометчивых действий меня уберег только приключившейся со мной шок. Несколько спасительных секунд, позволивших мне справится с собой. Не дергайся. Не дыши. Ничем себя не выдавай. Аккуратно нащупай к чему крепятся наручники…

- Так или иначе, с тех пор как Башня Слоновой Кости рухнула, в мире словно стало легче дышать. С зачистками с этими пришлось немало крови пролить, что на юге, что в Дунроге, что у нас. Зато, наконец, некому стало ставить нам палки в колёса. Эмиры платят дань, а халиф исправно засыпает императорскую семью дарами, пытаясь отсрочить неизбежное. Но ничего, наступит день, и все они, вместе с их богатыми каменным маслом землями, войдут в состав Империи. И что самое смешное - сделают это добровольно.

- Вы так думаете?

- Уверен. Не все войны ведуться при помощи мечей. И я скажу тебе: это намного более опасные войны. Ведь в них противник даже не понимает, что война в самом разгаре. Как и то, что он проиграл.

…кожаный шнур? Серьёзно, кожаный шнур? Блестяще! Это скорее уж для того чтоб бесчувственный арестант с коня не упал, нежели чтоб всерьёз удержать… Кажется, кое-кто слишком полагается на свои чары. И хорошо. И полагайтесь дальше.

Я нащупал кончик шнура. Попробовал аккуратно сковырнуть его пальцами. Запястье заныло от напряжения, однако я, пожалуй, никогда раньше так не радовался тому что чувствую боль. Я жив, и я свободен! А эта глупая верёвочка вместе с кандалами вдруг превратились в незначительную помеху, от которой нужно просто избавиться.

- Тихо! – вдруг прохрипел Норрингтон, и конь резко остановился.

Что происходит? Они меня вычислили?...

- Что там, мастер? – настороженно спросил Стивен понизив голос.

- А ты не ощущаешь? – недовольно ответил старший. – Они здесь.

Узел стал мало помалу поддаваться.

- Ставь щиты и оставайся тут, - послышался шорох и лёгкий лязг металла. - А я погляжу наконец, кто тут у нас …

- Брат Эдмар, это с нашей текущей задачей никак не связано! Сейчас мы должны конвоировать …

- Ага, и когда мы вернемся - они будут уже далеко. Ставь щиты, я сказал! Они скорее всего не с голыми руками.

Еле слышный звук удаляющихся шагов был слаще самой прекрасной музыки, которую мне когда-либо доводилось слышать.

Узел распустился, оставались только кандалы. Страхов и сожалений вдруг тоже не осталось в этот момент – только гнев и холодный расчёт. Настолько холодный, что я сам себе удивился.

Выждать время.

Этот второй, Стивен, в полголоса произносит молитву своему покровителю, прося защиты и ограждения от шальной стрелы. Пока он колдует – осторожно повернуть голову. Увидеть его, пока ему не до меня.

Вот он… на вид - моего возраста, тёмно-русый, статный… тревожно всматривается в сторону, словно пытаясь разглядеть что-то среди бесконечной череды древесных стволов. Не ожидая никаких активных действий от меня, ведь их чары осечки дать не могут…

…не такой уж и мерзкий. Просто паренёк, просто работа такая. Неизвестно, сам ли он выбрал этот путь. Хотел ли он этого? Кто ждёт его дома? Кто я чтобы решать жить ему или…

…или, как говорили встарь: тот кто берёт в руки меч должен быть готов умереть от меча.

Резкий рывок, и цепь превращается в удавку. Пока он ничего не успел сделать – соскользнуть с конской спины, потянуть на себя, всем весом… Серый конь перепугано ржёт, взбрыкивает, стремясь избавится от нас обоих.

Именно тогда я и услышал хруст позвонков.

Падение на землю едва не вышибло из меня дух, но я продолжал судорожно затягивать цепь. Без особого смысла - все было кончено.

Мой противник был мёртв.

Прощай, невинность. Добро пожаловать в ряды убийц, Баи…

Глава 7. Медвежий суд.

…бежать.

Беги, не стой столбом!!

На рефлексию нет времени. На панику тоже: второй наверняка слышал испуганное ржание и появится здесь с минуты на минуту.

И не суетись. Обыщи этого сначала. Быстрее!... Кинжал с пояса долой, бедолаге уже не пригодиться. Ножны, кнут, кошелёк… не то, не то… проклятье, у кого из них отмычка от этого затвора на кандалах? Работа филигранная, затейливая - явно не простого кузнеца дело. Видимо у Норрингтона. Вот чёрт... Сейчас мне повезло, расклад был в мою пользу, но единственное своё преимущество - неожиданность - я уже утратил.

А это… стоп. Что это вообще? Складной… самострел? Серьёзно? Складной самострел?! В жизни бы не подумал что такое вообще бывает. Маленький какой… Должно быть создавший его оружейник подрабатывал ювелиром в свободное время!

Ладно, позже. Самострел – это хорошая добыча и одновременно - плохая новость. Судя по номеру это часть стандартного снаряжения. То есть, у Норрингтона есть свой…

Теперь - точно бежать. Даже не бежать - сваливать отсюда, и быстро! Лучше - галопом, и молиться, чтоб конь не переломал ноги об корни. И не сбросил меня… только бы не сбросил… Чёртова цепь коротковата. А времени - нет.

Перепуганные до полусмерти лошади отпрянули в разные стороны. Серый отгорцевал подальше, гнедой его собрат немного замешкался, неуверенно переступая с ноги на ногу. Удачно, вещи-то были погружены на него, а расставаться с «Матильдой» (а тем паче - с рисунками) я не был готов.

Конь позволил схватить себя под уздцы, и я быстро оказался в седле.

- Ну, спасай, приятель …

Гнедой послушно тронулся с места, споро набирая скорость. Даже не попытавшись катапультировать меня в воздух. Эх, знал бы – сразу бы крал этого тогда, у Перекрёстка…

Теперь дело за удачей. Лишь она позволит мне убраться достаточно далеко.

Не знаю на что эта самая Тильда рассчитывала. Не знаю что у них тут такое происходит. Но я не смогу убить бывалого следопыта в прямом столкновении, это не смешно. Какие у меня шансы? Он свободен, опытен, лучше вооружён. Если этот тип сейчас появится, я уже точно никому ничем не смогу…

…свист и глухой удар. Удача сопутствовала мне недолго: конь заржал от боли, вскинулся и грузно рухнул на землю. Я чудом успел упасть с его спины так чтоб меня не придавило.

Что это было, болт? Что же ещё, конечно болт. Оттуда. Значит – за дерево, быстро, не высовываясь. И спокойно. Оружие есть, а значит и шансы тоже. Понять бы теперь как оно раскладывается? Должно быть вот этот рычажок…

- Финч! Эй, Финч!

Голос разнесся по лесу, и в нём читалась насмешка.

Близко… с той стороны. Точно. С той.

Бежать?

…И стать очень удобной мишенью, как же.

- Мне тут интересно, а каково это – всю жизнь прятаться? Не поделишься?

…натягивайся, зараза ты эдакая… Есть! Теперь зарядить…

- Ты знаешь, я тут вдруг проникся всей этой суетой вокруг твоих поисков… Такая срочность, такая секретность! Когда вернусь – подам на нордвицкое отделение рапорт. О таких вещах надо предупреждать.

Минутку… Он что, идиот? Или всерьез зубы мне заговаривать пытается?

Я осторожно выглянул из-за своего укрытия.

Деревья, папоротники, тяжело хрипит истекающая кровью лошадь… Вон. В той стороне, за тем дубом. Наверняка за ним. Голос явно оттуда.

- Невероятно, - продолжал насмешливо трепаться Норрингтон. - А я то всё думал почему мне так знакома твоя смазливая рожа?… А «Баи» - сокращение от «Баирон», верно?

Я невольно вздрогнул услышав это имя.

- Верно… Говорят, Лаим больше походил на мать, а смерти старших я видел сам.

…держи себя в руках. Не отвечай. Не делай глупостей. Он этого и добивается. Знает что я теперь вооружён, и не спешит подставляться, а вместо этого пытается вывести из себя.

- Мне теперь даже понятно как ты выжить умудрился. Наверняка вот так же заполз в какую-то щель и сбежал, пока твои братья принимали удар в грудь.

…где он? Не видно. Голос будто бы сместился правее… или мне кажется?

Что же делать, что делать? Говорить бесполезно, бежать – опасно.

Бежать. Проклятье… Да сколько можно бегать?...

- А я смотрю ваш род и правда пришёл в упадок, - Эдмар бил безошибочно, на поражение. - Отец предпочёл спрятать голову в песок, так и не покинув стен дворца, хотя его город пылал и его сыновья умирали. Вот тебе и всё его хвалёное могущество. А твой старший брат всерьез верил что сможет договориться. Пришёл сам, с жалкой горсткой охраны. Доверчивый наивный дурак. Стань он Архимагом – город все равно пал бы, причём сам, без единого взмаха имперского меча.

…заткнись, мразь. Не трогай Иллана. Он был лучшим из людей. Лучшим из братьев. Даже замечал меня иногда. А вот я уже с трудом припоминаю черты его лица…

…Баи, очнись! Он этого и добивается. Задеть за живое, чтоб ты утратил бдительность и подал голос, если не совершил какую-то глупость посерьезнее…

- А мальчишка Раилин, знаешь, вызвал смех своей безумной попыткой убить Его Преосвященство. Такой жалкой, юношеской, заведомо провальной, но такой отчаянно храброй. Даже каплю уважения вызвал. Хотя перед смертью на его испуганное лицо стоило посмотреть: на нём были только страх и слёзы. И мольба о пощаде. Никакой больше гордости.

…лжет. Или нет? Вдруг не лжет? Но на правду кое в чём похоже, пусть и изуродованную. Иллан пробовал бы решать все миром до самого конца, Каидан – биться насмерть забрав с собой как можно больше врагов, Раилин – подобраться поближе и ударить врага в самое сердце... но умолять он не стал бы. Ведь не стал бы?...

Я ведь не знал как они умерли, все это время. Ничего не знал. Я ребенком был, мне было всего шесть…

…посмотри-ка на себя, он похоже своего добился. Ты ведь не можешь просто равнодушно это слушать. Не поддавайся. Не отвлекайся. Он там. Где-то там, судя по голосу. Ждёт чего-то. Чего? Моего ответа, чтоб точно определить где я? Я, быть может, и правда дурак, но не настолько же!

- …ну и Кайдан, конечно. Единственный достойный противник, не чета остальным. Он-то не стал бы прятаться. Как ты…

…погоди. Не слишком ли это… глупо? Ведь можно было просто тихо подобраться с любой стороны, пока я буду с ума сходить в тишине и неведении, откуда ждать удара?...

Что-то не так. Точно не так! Мне не восемь лет чтоб повестись на это.

- Последний из Аль-Шалессов.

Я слышу голос оттуда.

- Всю жизнь проживший среди черни.

Но он вовсе не там…

- Великолепно.

…а здесь.

Я резко развернулся, буквально в последний момент, когда Норрингтон уже протягивал руку без перчатки к моей шее. Трофейный самострел почти упёрся ему в живот. Спуск я нажал прежде чем сам успел понять что происходит. Мой противник сориентировался быстрее, отскакивая в сторону, так что болт полоснул его по боку, распоров кожу куртки и плоть, а не воткнувшись в печень, как я надеялся. Мгновение спустя он уже был на ногах, вскидывая взведенный самострел. А я едва успел отступить на пару шагов.

- Стоять.

Плохо. Очень плохо.

- Кинжал на землю, - властно потребовал Норрингтон, больше не насмешливо.

Не отрывая от него взгляда я потянул кинжал из за пояса. Не бросить – скорее уж если и погибать, то с оружием в руках.

- Или что? Застрелишь меня?

Его рот растянулся в усмешке.

- С превеликим удовольствием.

Стреляй. Ещё не факт что попадёшь. И тогда тебе придется перезаряжаться, но времени на это у тебя уже не будет, обещаю. И рана которую ты сейчас игнорируешь даст о себе знать. Все что нужно – измотать тебя как следует.

Проблема была в том что Норрингтон это знал, и стрелять не спешил. Смотрел не мигая, скрывая тяжелое дыхание, держа меня на мушке. Его взор пожирал каждое мое движение, вне сомнений просчитывая наперед все мои нехитрые манёвры.

Секунды превратились в вечности. Я ждал выстрела. Он - когда у меня сдадут нервы, и я приму за выстрел малейшее движение…

Треск ломающихся кустов за спиной старого следопыта вдребезги разбил хрупкий баланс, сложившийся между нами.

Норрингтон выстрелил. Поспешно, но точно. Ровно туда куда я едва не шагнул. Мою жизнь спасло только то, что я от неожиданности отскочил влево, а не вправо. Осознание этого прошибло меня когда я был уже за деревом, а совсем рядом сотрясал воздух оглушительный медвежий рык.

Медведь…

Я выглянул посмотреть что там происходит. Здоровенного матёрого медведя - увидел, Норрингтона – нет. Зверь метнулся в сторону и, снова взревев, проломился через куст шиповника – видимо пытаясь нагнать добычу.

Значит не убил…

Надо пользоваться шансом и всё-таки уходить отсюда.

Бежать. Снова позорно бежать без оглядки, спасаться, пока медведь и следопыт заняты друг другом. Придушить ни к месту очнувшуюся гордость – удавалось же мне это пятнадцать лет! – и бежать.

Так. Прежде всего - добраться до умирающей лошади за собственной сумкой. А там - как кривая выведет. Вперёд!

Особой бдительностью к этой минуте я уже не мог похвастаться. Ещё бы, к таким ситуациям жизнь меня не готовила! И именно потому парня с натянутым луком, неприметно стоящего между деревьев, заметил слишком поздно. Стрела уже смотрела мне в грудь.

- Стой, не стреляй!

Хладнокровный лучник не шелохнулся.

- Тильда. Жена егеря. Знаешь её? – я спрашивал почти на удачу, хотя ответ был очевиден. Семейное сходство угадывалось.

Натяжение лука ослабло.

- Допустим, - процедил он.

- Мы с ней говорили этим утром. Она мне помогла изрядно, и я, видимо, теперь у нее в неоплатном долгу, - от всей этой безумной беготни дышалось тяжело. – Я не враг тебе. И мне нужна помощь.

- То есть вы всё-таки говорили? Чем докажешь?

Пришлось извернутся и закатать рукав, обнажая свежие, всё ещё саднящие царапины от ножа. Стрелок едва дёрнул бровью скользнув глазами по отметине. Затем повернул голову и пёстрая сойка опустилась ему на плечо, словно ручная. Это выглядело почти нереально, будто ожившая картина из какой-то сказки: человек тихо произносил слова, птица слушала, а затем вспорхнула с плеча и исчезла между ветвей дерева.

- Тут нужен топор, - констатировал сын егеря, бросив взгляд на кандалы. – Но топор пока занят более важным делом. Это что у тебя, арбалет?

- Самострел. Трофейный…

- Мелкий какой… болты к нему есть? Стрелять вот так сможешь?

- Смогу.

- Тогда натягивай, и идём. Охота ещё не окончена.

***

Паренька звали Ренард, и это имя шло ему как нельзя лучше. Он маневрировал меж кустов и ветвей словно лис, с уверенностью человека, который знал в этих местах каждую кочку.

Я следовал за ним, след в след, невольно восхищаясь его сноровкой и проворством. Боги… Если выберусь из этого переплёта – чёрт возьми, надо будет завести привычку тренироваться каждое утро. Стать выносливей и быстрее. А еще - задаться целью и научится держать в руках хоть что-то кроме арбалета. Моя тихая размеренная жизнь добропорядочного горожанина явно не на пользу делу пошла: дыхалка ни к чёрту, реакция оставляет желать лучшего.

Знакомая птица камнем упала с ветвей, приземляясь на плечо моего спутника. Между ними с секунду будто происходил молчаливый диалог, после чего Рен резко сменил направление и ускорился, подавая мне знак следовать за ним.

- Уходит, - кратко пояснил егерь в ответ на мой вопросительный взгляд.

Сойка взлетела вновь, призывая бежать за ней.

Очередной овраг неожиданно появился из-за зарослей малины. Узкий и небольшой. Крутой достаточно, чтобы превратится в ловушку. Внизу, на дне, между большим бурым медведем и здоровенным детинушкой с топором в руках стоял мой пленитель и преследователь, Эдмар Норрингтон, весь в крови. Кожаная куртка его была порвана со спины, он ощутимо заваливался на раненый бок, но стоял на ногах и держал в руках меч. Медведь глухо рычал, но с места двигаться не спешил. Здоровяк с колуном молчал, и скорее готовился отражать нападение чем нападать сам.

Ренард закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с духом, а когда открыл – быстрым, решительным движением натянул лук и заветная стрела встретила цель. Следопыт, ветеран многих войн и зачисток, упал на землю как подрубленное дерево.

Человек с топором с облегчением расслабил плечи. Медведь отступил на шаг. Рен, совершенно не обращая внимания на зверя, съехал по землистому склону вниз.

- Стой! – едва успел крикнуть я, осторожно следуя за ним. – Не подходи близко, и не позволяй до себя дотронуться!

- Считаешь он в состоянии навредить? – спросил Ренард, благоразумно отступая на шаг.

- Знаю, что он полон неприятных сюрпризов.

В ответ на это послышался слабый смех, больше похожий на хрипение.

- Даже сейчас меня боишься, Баирон, сын Оуэна? Да уж, не только лицом пошёл в отца… Такой же трусливый и малодушный…

Я, словно очнувшись от многолетнего сна, слушал эхо собственного имени, яростно пульсировавшего в ушах.

- Я – может и да, пусть, - слова сорвались помимо моей воли. – Но мой отец не был ни трусом, ни слабым.

- Да ну? Ты сам то в это веришь? - Эдмар Норрингтон оскалился в самодовольной ухмылке, словно вывел меня на чистую воду. - А где же тогда твой город с его минаретами?

…убить его. Убить его и не слышать этого больше. Почти по звериному одержать победу над противником, заставив замолкнуть навеки. Словно это могло как-то опровергнуть его слова…

Убить, потому что больше мне нечего возразить ему.

- Молчишь? Вот-вот… Молчи… - голос следопыта ослабевал с каждым словом, а взгляд терял фокус. - Спелись… закономерно… спелись… еретик еретика видит издалека…

- Бор, давай, - Ренард обращался к дядьке с топором, красноречиво кивая на поверженного врага. Тот напряженно закусил губу и замахнулся.

Я отвел взгляд. Только услышал звук удара.

Нет. Всё-таки нет. Все равно, даже сейчас, часть меня не желала ему смерти, как не желала почти никому.

И, судя по повисшему над поляной тяжелому молчанию, я не был одинок.

- Спасибо, - одновременно виновато и облегченно выдохнул Ренард, хлопая по плечу своего товарища. На том и вовсе не было лица. – Я... промазал. Немного. Прости.

Я осторожно покосился на медведя, рассматривая его получше. На того, из видения он похож не был, и ничего мистического в нём не чувствовалось. Если, конечно, не считать мистикой что он спокойно стоял немного поодаль, не уходя и в то же время не нападая. Опасности он, похоже, не представлял.

- Агась, - угрюмо насупился Бор. Руки его ощутимо тряслись.

- Ничего. Мы всё сделали правильно, - судя по голосу Рен пытался убедить в этом не только Бора, но и себя самого. Вдох-выдох, и он взял себя в руки. Повернулся ко мне и в лоб спросил:

- Так ты – колдун?

Причём спросил с едва ли не надеждой. Такой, что я явственно ощутил: будет разочарован.

- Нет. Прости, нет.

Два недоверчивых взгляда были мне ответом, такие укоризненные, будто я пытался доказать им что небо на самом деле зелёное.

Мне самому, правда, виделся в этом укор иного толка.

- Я не колдун. Я - простой ремесленник, из города Нордвик. Ищут меня из личной неприязни, не за ересь. А здесь я и вовсе оказался случайно.

- А его послушать, так и не простой вовсе, - недоверчиво отозвался Бор, кивая на то что осталось от ветерана многих зачисток и войн.

- То, про что он говорил давно уже не имеет никакого значения. Я правда всего лишь скорняк. Очень много лет. Ничего более.

- Как же не имеет, если тебя из-за этого искали?

- Потому что не из-за этого, - повторил я. - А вы сами-то кто? Друиды?

- Нууу… - протянул Рен. – Можно и так сказать. Наверное.

- В смысле – «наверное»? – теперь настала моя очередь быть недоверчивым.

- Вообще мы тут как бы егеря, на службе у Его Светлости, - буркнул здоровяк. – Просто присматриваем за лесом. И не делаем ничего дурного.

- Ага. А птицы и медведи вас слушаются исключительно по дружбе?

- Это… довольно сложно объяснить, - мрачно ответил Ренард. – И давайте не здесь. Надо найти Арчи и решить что делать теперь.

Глава 8. Егеря Его Светлости.

Мы возвращались назад в тревожном и тягостном молчании, оставив медведю то, что осталось от бравого следопыта.

Отмычка от кандалов и правда нашлась у Норрингтона. Отмычка, а вместе с ней - самострел, болты к нему, метательные кинжалы, короткий меч, именная бляха и – самое прекрасное – путевая грамота, удостоверяющая личность и предписывающая оказать предъявителю всестороннюю помощь в любом деле. Притом скрепляла её не вестборнская печать, а столичная. Под ней стояло несколько подписей кардиналов Синода, столбик которых короной венчала фамилия “Лорелей”.

Видимо, этот “ветеран многих войн” не кривил душой и впрямь был у своих на очень хорошем счету!

Запазухой у него нашёлся и пергамент с разнарядкой на розыск, который я жадно пересмотрел на десять раз. В нём и правда упоминалось имя Жакомо Орфа и некого дела, находящегося в его ведомости, но без особой конкретики. Задачей же следопытов было, как оказалось, проехаться по окрестностям и опросить людей, не появлялся ли на днях такой-то человек.

И столкнулись мы, значит, по роковой случайности. А могли бы разминуться и жить дальше.

Или - встретиться в Вестборне, среди лабиринтов улиц. И там неизвестно чем бы это кончилось…

Похоже я был слишком беспечен.

К документам было приложено… демоны раздери, подробное описание моего характера и привычек! Сухой слог, в жестких и категоричных выражениях, подробно и до омерзения точно описывал все мои слабости, недостатки и краткое описание моей жизни. “Столичный сирота, прибился к ремесленникам”. “по его собственному утверждению является сыном хуторского кузнеца”, “утверждает, что родители погибли вследствие пожара”, “слишком горд и амбициозен для того, чтобы всё это было правдой. С большей вероятностью - бастард”.

Забытые Боги… вот теперь мне по-настоящему не по себе! Сведения эти явно собирались давно и тщательно, а я жил себе и в ус не дул. И это всё при том, что вёл едва ли не праведную жизнь! Интересно теперь, в Нордвике про всех жителей такие записи есть, или только я этой чести удостоился? Если только я, то догадываюсь даже почему: господин Орф давно подумывал от меня избавиться, но много лет не находил к чему придраться.

А теперь - нашёл. Но почему только сейчас? Не сходиться что-то во всей этой грязи…

Здесь же был и мой портрет, перерисованный с наброска Бригги, который она хранила у себя. Только их штатный художник добавил шрам. Вот же твари, и туда добрались! И как господин Льюис такое допустил? Впрочем, кто стал бы его спрашивать?

Когда я видел его последний раз, он был пьян настолько что еле мог связать два слова, где уж там воспрепятствовать обыску! И, судя по всему, он больше не протрезвеет. Сопьётся, и всё нажитое пропьёт. Смысла существовать-то у него больше и нет.

Я понимал его как никто. Моя жизнь тоже оборвалась с её смертью и в ней, казалось, ничему больше не будет места. Но, в отличии от старика Льюиса, я не пил спиртного.

И не смирился.

Перевалило за полдень когда мы с Ренардом и Бором вышли обратно к поляне, где бесславно пал гнедой конь. На душе было мрачно. И тяжело. Мало того что я взаправду отнял чью-то жизнь, так ещё и ни в чём не повинное животное погибло по сути из-за меня.

Погибло… почти погибло. Тяжело дышит, но ещё живо. А над лежащим зверем склонился ещё один паренёк. Этому вообще было лет двенадцать на вид, скорее ребёнок чем юноша, растрёпанный и сосредоточенный. Конский бок тяжело вздымался и опускался, однако испуганного болезненного храпа слышно уже не было.

- Арчи! – окликнул Ренард подойдя ближе. – Вот что ты делаешь?

- Тихо, – отозвался тот не шелохнувшись.

- Арчи, там ничем не поможешь. Нужно добить.

Мальчишка всё таки обернулся и не по-детски жестко произнёс:

- Поможешь, и ещё как. Просто дай мне время. Это что, сложно?

Ренард махнул рукой и не чинясь уселся прямо на землю, скрестив ноги. Рядом немного отрешенно опустился Бор, все ещё судорожно сжимающий в руках плохо вытертый от крови топор. Я присоединился к ним, облокотившись спиной на ближайшее дерево.

Свобода! Чёрт возьми, свобода! А ведь я уже успел всерьёз с ней распрощаться…

Опасность, заставляющая быть собранным и соображать быстро - исчезла, а на смену ей пришли слабость и головокружение. Даже руки тряслись. И в ушах словно до сих пор хруст позвонков слышится. Память тщательно хранила этот звук, воспроизводя вновь и вновь и вновь.

Я убил человека. Проклятье, как это тяжело оказывается… все эти легенды, все эти книги, все эти пьесы в заезжих театрах в которых герои крошат врагов направо-налево и никто даже бровью не ведёт… На страницах книг выглядят красиво и эпично, а на деле - на душе темно и паскудно. Тем более что вот так, из под тишка, воспользовавшись ситуацией, парня, который просто исполнял свой долг. Усугублялось это тяжкое чувство и тем, что мой покойный старший брат, Кайдан, отважный и безжалостный воин, презиравший тех кто бьёт в спину, был так некстати упомянут всуе.

У меня не было выбора. Либо он, либо я. Просто не было выбора. Просто не было....

- Бор, ты как? – устало спросил Ренард.

Тот неопределённо махнул рукой.

Теперь, когда можно было спокойно рассмотреть всех троих, сходство стало очевидно. Братья, все трое. И матушка в их чертах угадывается. Вот она, значит, про что говорила…

Рен приложился к небольшой баклажке, а затем молча протянул её Бору. Тот жадно приник к ней, словно стараясь выпить всё содержимое залпом.

- А ты будешь?

Я неосознанно кивнул и потянулся за предложенной фляжкой. Ошибку осознал только когда горло обожгло чем-то крепленым. По всему телу прокатилась бодрящая волна, за которой моментально пришла удивительная лёгкость. Такая, что я с трудом поборол искушение сделать ещё глоток.

- Ну? И что теперь? – мрачно спросил Бор.

Его брат красноречиво покосился на младшенького, что-то шептавшего над несчастным животным.

- Пёс его знает. Надо отыскать мелкую и к матери вернуться.

- Убираться вам отсюда надо, - я потёр лицо ладонями, пытаясь вернуть себе ясность рассудка. Помогло слабо. – Этих двоих все равно хватятся, пойдут по следу. На Перекрёстке им скажут, мол да, были такие, а люди герцога ещё и подтвердят, что в последний раз видели пропавших в лесу. Тогда инквизиция придёт сюда. И это будут не случайные двое с рутинного патруля, а целый отряд, пришедший с конкретной целью.

- Да уж… принесла тебя нелёгкая… - Ренард глотнул из фляги сам. – Куда убираться-то? Тут же всё, с рождения. Вся жизнь…

Ну да. По всему выходит - опять я виноват. За мной же они сюда пришли…

- Они там дуб ваш срубили, в каменном кольце.

- Мы знаем, - ответил Рен – Паскуды… Арчи за этот желудь чуть голову не сложил. А сколько раз росток засохнуть пытался – не пересказать. Выходили же, вырастили… Столько за него натерпелись… и выходит - всё зря.

Он вновь подал мне фляжку, и я отхлебнул второй раз, чуть больше и уже не задумываясь. Лёгкость пришла вновь, а что-то внутри настойчиво призывало нарушить табу и глотнуть ещё. Только сегодня и всё. Больше - никогда.

– Мне жаль, – искренне сказал я. – Но, стало быть, вы всё-таки друиды?

Рен досадливо поморщился.

– Знать бы еще кто это такие, для начала.

– Знахари и жрецы, служители забытых ныне Богов. В древности ещё врачеванием занимались, астрономией и судили споры между людьми, но с этим, я так понимаю, у вас тут не очень.

– А. Ну тогда может и друиды, - пожал плечами лучник. - А на счёт жрецов… эй, Арчи! Ты как думаешь, ты - жрец? – Арчи не шелохнулся, словно и не услышал вовсе. – Вообщем… не знаю. Разве что Арчи. А ты сам чего не колдун?

– А должен быть им?

Ренард пожал плечами, принимая фляжку обратно.

– Не знаю. У нас вот у всех даже сомнений не возникло. Жаль что нет, жаль. Я очень надеялся что нам хоть кто-нибудь объяснит что за чертовщина происходит в нашем лесу.

– Вот даже как? – я вяло удивился. – И что тут у вас?

– Да… лес был как лес. Деревья росли себе и росли, зверьё плодилось, Его Светлость на охоту жаловали. Браконьер лютовал, конечно, но это дело привычное. Всё, короче говоря, шло своим чередом, пока Урса не появился. А там уж началась: сны всякие, танцующие огни на полянах, которые батя в упор не видит; звери внезапно-вдруг все как один понимать стали что им говорят… Нет, мы, конечно, постарались сделать то что Урса хотел. Но я-то думал, болван, что как дерево вырастет - оно как-то понятнее станет. Ан нет, не стало. И, главное, спросить не у кого. Не у Урсы же спрашивать? А то может статься мы тут просто с ума посходили, Арчи, вон, вообразил себе невесть что…

В голове изрядно шумело с непривычки, а некстати выглянувшее солнце начало припекать. Миру вокруг стали возвращаться привычные очертания, стертые было перипетиями последних суток. Он всё так же лучился поздним летом и запахами прогретой листвы. Неизменный, равнодушный, прекрасный. Ему не было никакого дела ни до того что у нас случилось, ни до наших горестей и переживаний.

- А Урса - это кто?

- Это настоящий хозяин Валейского леса, - вдруг подал голос Арчи, не оборачиваясь. – Урса, а не герцог Аддерли.

- Это случайно не тот дух, что является в образе медведя?

- А. Да. Он самый, - ответил Ренард. – Только я понятия не имею, он тут недавно появился, или всегда был, а мы не замечали… - он сделал ещё глоток. – Но вот, втравил он нашего Арчи в историю, это точно. А вместе с ним – нас всех. Чёрт подери, всех! И матушку, и батю тоже, хотя батя вообще тут не причём. И вот, погляди пожалуй чем это всё закончилось. Смертоубийством. Приехали, короче говоря.

Бор молча отобрал фляжку, одарив брата тяжёлым мрачным взглядом.

- Да не смотри на меня так! Давай считать что мы оба виноваты, - ощитинился Рен, пожалуй излишне нервно. - И вообще, после моего выстрела он бы всё равно не выжил. Так что считай это ударом милосердия.

Судя по тому как старший присосался к пойлу, это его не очень утешило. “Удар милосердия” встал ему слишком дорого.

- Тут вы не одиноки, я сам вот впервые… - я попытался сказать слово “убил”, но не смог пересилить себя. – Впервые, вообщем. Иначе было нельзя. Зато теперь у нас у всех есть время.

- Время на что?

- Бежать отсюда.

- Куда?

- Вам? В Галлею например. Туда все бегут, кому не лень, особенно если от костра. Или вот на север, в Йормарк. Туда только самые отчаянные уходят, но на севере ещё пойди найди кого-нибудь. Правда зима там лютая, но если не побоитесь – оно и к лучшему даже.

– А ты сам-то куда?

– В Блэкшир, - и чего это я вдруг такой разговорчивый стал? – А там – посмотрим.

– А в Блэкшире что делать?

– В Блэкшире – нечего. А вот если спуститься с рифта на Драконью Пустошь, то и найдётся чего, - я подумал и все же протянул руку за фляжкой. Там в аккурат остался один последний глоток. И хорошо. Больше искушаться нечем.

– Это случайно не там, где этот проклятый форт стоит, куда еще всех подряд умирать ссылают?

– Он самый.

– Эк тебя… - Рен печально взвесил в руках пустую фляжку, переключаясь мыслями на нее. – Вот ведь засада. Надо было больше брать.

– Кто ж знал… - проворчал Бор.

– Ага. То-то и оно, – ответил Рен. – И как мы бате объясним, что нам отседова проваливать надо? Он, поди, из упрямства ещё и не пойдёт никуда.

– И что мы там делать будем, в этом Йормарке, или как там его?

- Придём - узнаем. Чай и там леса есть, не пропадём. Только туда добраться надо для начала, а там…

- А тут без нас как?

- Уж как-нибудь. Дружба дружбой, а как-то складывать головушку за духов леса мне неохота.

- Не придётся ничего никуда складывать, - вдруг произнес Арчи. Гнедой конь поднял голову и, как ни в чём ни бывало, доверительно обнюхивал лицо мальчишки. Оба его брата потеряли дар речи. И я, признаться, вместе с ними.

- Как?!?! – только и мог произнести Ренард.

- Я ведь просил дать мне время, - с плохо скрываемым триумфом улыбался младший из братьев, поглаживая коня по носу. – Не бойся, Рен, отцу я сам объясню. Бор, а ты не хмурься. И ты, чужак, тоже. Всё так, как оно должно быть.

***

Помню его прикосновение. По детски худые, но уже огрубевшие пальцы. Помню свою неловкость, возникшую от неуместности просьбы. Мысли о том, как это странно, должно быть, смотрится со стороны.

А потом – тепло. И ритмичная пульсация, словно я вновь ощущаю чьё-то сердцебиение. Уловив единожды, биение это хотелось чувствовать снова и снова. Что-то было в нём удивительное, нужное, то, без чего, казалось, сама жизнь невозможна. Сила это захватывала. Успокаивала. Была подобна воздуху или воде. И была чем-то знакома, хотя память хранила молчание.

- Немного отслоится ещё, но болеть больше не должно. И чесаться тоже, - сказал Арчи, убирая руку от моего лица. – А шрам я убрать не могу. Прости уж.

- Спасибо - ответил я, непроизвольно корча гримасу. Исключительно чтоб поверить своему счастью: больше не чувствовалось ни боли, ни зуда. Только угасающая пульсация. Я попробовал снова удержать её, но не смог. - Кто тебя этому научил?

- Никто, - пожал плечами мальчишка. – Я всегда так умел, сколько себя помню.

Солнце вновь спряталось в пелене облаков, и под пологом леса воцарилась наконец благословенная прохлада. Не жарко. Не душно. Нет слепящего солнечного света. Можно уютно устроиться в объятиях корней ясеня, прикрыть глаза, порадоваться, что не нужно никуда бежать. Что всё позади, пусть и такой ценой.

Гнедой конь тоже отдыхал, благодарно поглядывая на Артура. Его серый собрат, пойманный Ренардом недалеко от кромлеха, стоял чуть в стороне и неуверенно щипал травку, все еще отходя от недавнего потрясения.

Вещи покойных следопытов лежали ворохом тут же, и теперь Ренард деловито перебирал добычу, а брат его, Бор, угрюмо склонившись над небольшим костерком, был занят приготовлением нехитрого обеда из подстреленного Реном зайца. Ему, бедолаге, этот решающий удар топором дался, по видимому, ещё тяжелее, чем мне совершенная мной расправа, и здоровяк теперь сделался немногословным и замкнутым, почти не участвуя в разговоре. Нетрудно было догадаться что за камень теперь у него за душой.

Мой был не легче.

Мои вещи, что приятно, вернулись ко мне нетронутыми. Включая старушку Матильду и папку с набросками. А вот сбережения, судя по всему, осели в карманах у телохранителей Его Светлости. Это было обидно, и даже не столь потому что я остался без денег – у следопытов при себе имелось серебро, и братья-егери на удивление честно предложили их поделить – сколько потому, что это были мои деньги, кровно заработанные, из тех что были отложены на семью. Потратить их по назначению всё одно уже не вышло бы, но это не слишком утешало. Впрочем, в цепочке потерь эта была, пожалуй, наименьшей. Хотя и без сомнения - весьма символичной.

Всё что у меня было - подобно песку продолжало утекать сквозь пальцы.

- А эта… штука, - я всё-таки решился спросить, не уверенный до конца что буду правильно понят. - Пульсация. Биение, будто сердце стучит. Что это такое? Ты знаешь?

– Нет, - растерянно ответил Арчи. – То есть… я понимаю про что ты говоришь. Но правда не знаю. Оно просто есть, и я постоянно чувствую его. А вот братья почему то нет.

– Вообще мы надеялись, что кто-нибудь сведущий расскажет нам об этом, - подал голос Рен. – Вот ты например, будь ты колдуном.

Я устало пожал плечами. Видно, судьба моя такая: разочаровывать людей. Своих-то собратьев по несчастью я тоже в своё время очень разочаровал. Как же, предпочел не тратить свою жизнь на ненависть и желание отомстить всему миру, как бедняга Кейн, мир его праху. В подмастерья пошёл, в люди выбился, как-то худо-бедно все устроилось, забылось, и не хотелось иного. И толку с того теперь?

- Сказать по правде, я и сам бы не прочь был оказаться колдуном. Но сложилось как сложилось.

- Темнишь, - сказал Ренард. - Тем паче этот хлыщ что-то там говорил про какой-то город, минареты и прочее…

- Нет больше никакого города.

- Это я даже понял. Но ты ж вроде как не из простых на самом деле. Кто он был, твой отец?

- Да какая разница кем он был? - меньше всего на свете я хотел говорить об этом. - Нет моего отца, и его наследия тоже больше нет. Он ничему не успел меня научить, мне даже ничего не осталось в память о нём. Так что пусть он и братья спят спокойно.

- Так не бывает, - недовольно заметил Рэн, словно снова подозревал меня во лжи. - Наш вот отец говорит, что род всегда значение имеет, даже если ты от него оторван оказался. И герцог всегда будет герцогом, а егерь - егерем, даже если их в младенчестве перепутали. Не может такого быть чтобы происхождение ничего не значило. Ну не может, и всё тут.

“Не может” да “не может”... Может! И вообще, чего ты ко мне прицепился?

- Видишь ли, я не самый достойный сын своего рода, и чести ему своим именем не сделаю. Скорей уж наоборот. Так что третий раз говорю: я действительно был простым скорняком, всю свою жизнь. И был бы им дальше, с превеликим удовольствием, если бы только одна мразь в серой робе не сожгла заживо мою беременную жену! – непроизвольно сжались кулаки. – И теперь назад мне дороги нет. Остаётся только надеяться, что впереди хоть что-то, да будет. Например, найдётся кто-то сведущий в тайных искусствах, к которому можно будет набиться в ученики.

- Это на Драконей-то Пустоши? – скривился Рэн. – Там найдёшь, пожалуй… Слыхал я про это место и про то, что там делается…

- Драконов не существует, - угрюмо вставил Бор, подкладывая веток в костерок.

- Если ты, балда, чего не видел, это ещё не значит что так не бывает! - фыркнул лучник. – Императора вот тоже никто не видал, а он есть. А драконы, говаривают, как раз и спят под этой самой долиной, чтобы проснуться в конце времён и разрушить мир. Только спят они беспокойно: то так во сне ворочаются, что земля под ними трясётся, то нечаянно огнём из расселины дыхнут, то воду в озере вскипятят…

- Да брехня всё это, твоими городскими дружками под чарку выдуманая! - Бор проверил воду в котелке и, удовлетворившись, опустил туда пряный букет из кипрея, пахучки и душистого лилового вереска. – Не бывает так, чтоб огонь из расщелин и озёра кипели. Брешут твои городские дружки. И про ходячих мертвяков тоже.

- А вот про мертвяков - точно правда. Ты любого купца, который хоть раз бывал в Блэкшире проездом спроси! К северу от Креймора, чтоб от города до города добраться - нужно целую армию собирать. Там гули в болотах притаились, говорят - неупокоенные тамошние племена, которые наши ещё во время завоевания перебили. Возмездия жаждут, нападают на одиноких путников…

- Вот я и говорю: брехня, - твёрдо повторил старший из братьев.

Ренард недовольно поморщился и развернулся ко мне.

- А ты сам с какого, кстати, перепуга решил что там ещё живые колдуны остались? Или погоди… Ты же не некроманта с Драконьей Пустоши имеешь в виду?

- Может и его, если вдруг каким-то чудом в Блэкшире не найдётся какой-нибудь другой сведущий, - нехотя ответил я. – И к несчастью, никакого другого плана у меня нет. Домой я всё равно вернуться не могу. А так - может и выйдет чего. В конце концов, дорогу осилит идущий.

- Выйдет, - вдруг сказал Арчи. – И то, что ты ищешь - ты найдёшь. Только мне недоброе что-то в этом видится, мрачное, землистое, пахнущее затхлостью и тленом. Не знаю, как это объяснить, чтоб ты поверил мне, скорняк из Нордвика, но там куда ты идёшь живёт сама Смерть. А ты отчего-то поглощен мыслями о ней, думаешь всё время, и, не сознавая того, идёшь на её зов. Это может погубить тебя.

- Может и так, - я согласно кивнул. – А может и нет. И если на то пошло, то терять мне всё равно нечего.

- Может и так, - мальчишка с не-мальчишеским взглядом вернул мне мои же слова. – А может быть, это тебе сейчас так кажется. Смотри, как бы не стало слишком поздно когда ты это поймешь.

Глава 9. След обрывается у реки.

- Я так понял, в Дайнспорте тебе появляться не стоит, - Рен успокаивающе поглаживал Серого по морде, пока я закреплял сумку с вещами у его седла. – Но вверх по течению от города есть мельница с небольшим подворьем. Там, в общем, местечко не самое простое, но за звонкую монету на проблемы с законом глаза закроют. И сплавиться вниз по реке помогут точно.

- Контрабандисты поди какие?

- И это тоже. А вообще там и баржи Бравонской Судоходной Гильдии швартуются. Их можно понять: на жалованье-то не разгуляешся особо, вот и возят всякое неучтённое. Через Дайнспорт-то по реке не всегда проплыть можно, так чтоб не приметили, потому и склад ниже по течению. Обычно на мельницу кого попало не пускают, но ты скажи Толстому Гисли что от меня. Ну и люд туда захаживает, сам понимаешь, такой, себе на уме. Так что держи ухо востро.

- Спасибо, буду держать, - я затянул последний ремень. – И вы тоже берегите себя, ребят. Матушке вашей – поклон до земли, конечно. А медлить лучше не медлите, уходите как только сможете. И всё-таки лучше в Галлею, как по мне. Это далеко, но тем и лучше: чем дальше от Столицы, тем меньше в провинциях порядка, вам сейчас такое только на руку. Да и как знать, может там тоже сыщутся ответы на ваши вопросы.

- Спасибо за совет, - отвечал Ренард. – Жаль всё же, что встретились вот так, в недобрые времена и прощаемся впопыхах. Будь все иначе, я был бы рад знакомству.

- Я тоже. И простите за то, что привел с собой беду.

- Сложные времена, но вовсе не «недобрые», - возразил Арчи, стоявший рядом с братом. Провожали меня только они вдвоём, Бор оставался у костра и присоединятся не собирался. – Ты ведь не знаешь, может ты всего лишь орудие в руках судьбы? Может ты должен был прийти сюда вместе со следопытами? Может так нужно, чтоб мы ушли отсюда. Мы ведь сами, по своей воле, никогда бы не покинули дом.

Серый конь тряхнул гривой, отгоняя назойливого слепня.

– Иногда мне хочется тебя прибить, - Рен страдальчески закатил глаза. - И не слышать больше твои шибко мудрые речи. Вот почему ты не можешь быть просто обычным ребёнком, ну хоть иногда?

- Я уже не ребёнок! – фыркнул Арчи и с вызовом глянул на брата. И тут же резко переменился в лице.

- Рэн, что это у тебя?

- Да ничего особо, - Рен попытался спрятать выбившуюся серебряную цепочку за ворот, но был споро перехвачен за руку. Артур потянул за цепь, и теперь мне тоже стал виден серебряный кулон, круглый как монета. Тончайшая гравировка изображала имперского орла с гордо вскинутой головой. В лапах он держал щит с изображением пары геральдических молний.

- Всё ничего, только эту штуку лучше переплавить, - предупредил я, ни капли не удивленный. Серебро, тонкая работа… Я бы, наверное, тоже захотел оставить себе подобную, не знай я что это. – Приметная больно. Да и любой поймёт что такую только с трупа можно снять.

- Думаешь? – немного расстроился Ренард.

- Знаю. Это инквизиторская эмблема, такие только серые братья носят.

- Нужно от неё избавиться, – обеспокоенно перебил Арчи.

- Да зачем? – возмутился Рен, и тут я был с ним согласен. – Это же серебро! Действительно, переплавим и дело с концом, у меня в Дайнспорте как раз есть знакомый кузнец.

- Нет, ты не понял! – с жаром возразил мальчишка, нервно встряхивая брата за плечо. - Нельзя переплавлять! Выкинуть нужно!

- О духи, сколько можно? – Рен потёр виски пальцами, словно от настойчивого братца у него разболелась голова. - Только не говори мне что опять не можешь внятно объяснить «почему?». Чем тебе серебро-то не угодило? Да на это месяц можно жить при большом желании!

- А ты не чувствуешь? - удивился Арчи. Вот такой, испуганный, он наконец стал хоть немного ощущаться на свой возраст, а не походить на сказочного мудреца, которого годы волшебным образом обошли стороной. – От этой штуки разит угрозой и мёртвым холодом! Это не простая вещь, она хранит в себе какую-то силу, от которой у меня мурашки по спине бегут. Сними её, срочно, и не прикасайся к ней голыми руками! Вообще лучше никак не прикасайся!

На лице Ренарда появились следы сомнения.

- Я никакого холода не чувствую, - сказал он.

- Балда! - совсем распалился Арчи, требовательно протягивая руку. Таким взволнованным он даже начал ощущаться на свой возраст. - Не штука холодная, а сила в ней холодная! Неживая какая-то. Прошу, отдай добром! Нельзя чтобы эта вещь вообще оставалась в лесу!

- Охохо, теперь моя очередь знать про что ты говоришь, - мне резко стало неуютно. – Я этот холод на своей шкуре прочувствовал, не далее как этим утром. Рен, у тебя только одна или обе?

- Обе, - лучник послушно стянул с себя подвеску и полез в поясную сумку за второй.

- Вот что, - решился я. – Давайте-ка мне эту пакость, всё равно мне сейчас на тракт нужно. Выкину на обочине, например. Ну, или в Бравону выброшу как доберусь, так даже надежнее будет..

- Ты уверен? - с сомнением произнес Арчи. – Ты ведь и правда не колдун, и понятия не имеешь что это за чары. Это может быть опасно. Очень, очень опасно!

- А мне сейчас везде опасно, куда не плюнь, - я сжал в горсти переданные Ренардом кулоны. Металл как металл, на ощупь тёплый. И как мальчишка это делает? - К тому же, я, как не крути, кое-что задолжал вашему семейству.

Ренард тактично промолчал. А Арчи сказал.

- Тогда береги себя, и удачи тебе на твоём пути. Может встретимся ещё, в лучшие времена.

- Буду надеяться, - ответил я. И подумал, что вряд-ли ещё когда-либо их увижу.

***

Дайнспортский тракт был безлюден и пуст. На запад он уходил вдаль пыльной серой лентой насколько хватало глаз, а на восток – круто сворачивал, огибая холм. В тот довольно поздний час когда я наконец добрался до него, красное закатное солнце ненадолго заглянуло под рваный полог облаков пришедших с востока, но лишь для того чтобы вскоре скрыться за краем земли. Нависающие по обе стороны дороги раскидистые деревья окрасились его последними розовыми лучами.

Ощутимо похолодало. Пожалуй, слишком ощутимо.

Серый конь устало шёл за мной, то и дело пытаясь остановиться и пощипать травки. Не смотря на то, что ехать через торчащие корни и бурелом верхом я посчитал бесчеловечным, и мы всю дорогу прошагали на равных, бедняга явно давно уже совсем утомился.

Что до меня самого, так я без малого валился с ног. Страхи, беготня, почти невероятное спасение – всё это отняло чудовищное количество сил, не говоря о том что следопытские сковывающие чары вряд ли могли заменить собой сон.

Нужно было держаться. Осталось немного, утешал себя я.

На самом деле сколько осталось я понятия не имел, но именно это незнание и помогало идти вперёд, даруя надежду что цель близка. Рано или поздно всё одно выйду к реке, её не пропустишь. Я вроде как неплохо отклонился к западу, и до Бравоны должно быть уже рукой подать. Так же, лесом, добраться до берега – благо он пологий - а там и до заветной мельницы недалеко. Вернее – было бы недалеко, кабы не ночь, надвинувшаяся вплотную. Она обещала быть холоднее прошлых, а ещё тучи не ровен час разразятся дождём.

На их фоне тракт выглядел бесконечно заманчиво. Такой безлюдный, прямой… конь может идти по нему легко и свободно, не рискуя повредить себе ногу. Да и я, чего уж там, предпочел бы сейчас дорогу в Дайнспорт. Небольшой портовый городишко, где вечно воняет рыбой и сыростью. Маленькие домики теснятся друг к другу. У них простые беленые стены и окрашенные морилкой двери, а за внешней грубостью скрываются уют и домашний очаг.

Люд там жил самый разношерстный. Нравы в Дайнспорте, конечно, не такие хлебосольные как в моём милом Нордвике, но в целом его жители были скорей дружелюбны, чем наоборот. Самому мне доводилось бывать там несколько раз, и, будь всё иначе, я вполне мог бы остановиться у Этана в ремесленном переулке. Тот, возможно, даже обрадовался бы встрече. Да даже если и нет – принял бы у себя в любом случае. Он-то регулярно в своё время пользовался гостеприимством дома Финчей, пока совсем не отошёл от дел.

Идея была заманчива. Тем более его супруга пекла просто божественные пироги, при мысли о которых забытый за день голод моментально пробуждался и дал о себе знать. Уют, домашняя еда, и, как-никак, всё ж таки свои люди. Да и даже если бы не было еды и крова – просто общества своих, с которыми спокойно, было бы достаточно.

Я вздохнул, смиряясь, и направил коня в лес по ту сторону дороги, прикидывая, успею ли добраться до реки пока не стемнеет совсем.

А темнело стремительно. Заходящее солнце потерялось среди стволов, а вскоре и вовсе скрылось из мира, и то, что раньше было тенями - расползлось, расширилось, обращаясь в непроглядный ночной мрак. На луну никакой надежды не было – проводив солнце за горизонт, тучи снова сомкнулись в единый покров, надёжно спрятав бренную землю от серебристого света ночных светил.

Дальше идти было нельзя, и мы с конём вынужденно пристроились на ночлег у корней огромного ясеня. Серый улегся на землю поджав под себя ноги, хотя ощущалось что это тёмное место ему не по душе.

- Всё хорошо, приятель, не съедят нас. Немного подождём солнце и снова в путь, - я успокоительно потрепал коня по морде и раскрыл перед ним давешний дедулин мешок с остатками яблочек. Серый благодарно и почти на ощупь стал подбирать их с земли вместе с лесной травкой. А я всё-таки сгрёб близлежащие веточки и прошлогодние листья в кучку и полез в торбу за кресалом.

Занимался костерок не то чтобы охотно, но и погаснуть тоже не пытался, за что ему спасибо. С огнём как-то было и теплее и проще, да и крупное зверье, пожалуй, не рискнёт подходить. А дорога осталась далеко позади – вряд ли кто-то мог нас увидеть. «Авось пронесёт,» - думал я, наскоро ужиная трофейной следопытской солониной. – «Город не близко, ночь тёмная, людей быть не должно. Как-нибудь, глядишь, даже удастся вздремнуть до утра.»

Отступившая от костра темнота сгустилась вокруг, но на сей раз огонь был моим союзником. Пляска язычков пламени странным образом умиротворяла. Я и сам не заметил, как забылся тягучей полудрёмой, удобно устроившись среди корней.

В полусне мне думалось о доме. Грезилось, будто я не в лесу вовсе, а в своей маленькой коморке на втором этаже, куда я, по правде говоря, приходил в основном спать.

Уютно. Привычно. Всё на своих местах.

Вечно разлетевшиеся по полу бумаги с зарисовками.

Фрагменты резных узоров на несущих балках, изображающие переплетающиеся ветви и диковинных зверей – кто-то из предков семейства Финч оттачивал мастерство на собственном доме.

Книги стопкой – сверху «Купеческое дело» Кёльна и «Заметки об организации производства» Йенсона, невольно вытеснившие за последние годы сборники легенд, баллад и пьес в самый низ.

Куски незаконченных изделий, которые словно сами собой вновь и вновь возникали на столе и жили там месяцами, ожидая пока руки дойдут заняться ими. Они несли с собой запах дубильного состава и мастерских, даже сюда. И всякий раз разбирая их и доводя до ума, я обещал себе вновь и вновь: не таскать работу домой. Но уже на следующий день все начиналось сначала.

Рисунки Бригитты, которые я старательно собирал лет с четырнадцати, украшают стены светом её внутреннего взора, каким она видела мир и стремилась показать его другим.

А внизу потрескивает очаг, который матушка Финч растопила перед сном. Лето конечно, но тело подводит её, и ей всё время холодно, особенно по ночам. Говорят, это старость. Говорят, это уже не пройдет. Так что спать привычно придётся с распахнутым окном.

Стоило подумать о ней – как я понял что она стоит рядом.

- Сынок… почему ты оставил меня одну?

- Так вышло. Я этого не желал. К тому же, вы же сами просили меня уходить когда они пришли сюда…

Она просила. Почти умоляла. Но вины с меня это не снимало. Я ушёл. Она осталась.

- …оставил меня одну, а я ведь уж почти ничего не вижу. И память подводит… Сынок, возвращайся домой. Как-нибудь образуется всё, забудется, вернётся на круги своя…

- Но как? Ничего не забудется, меня не оставят в покое! Хотя видят боги, я хотел бы, я бесконечно сильно хотел бы вернутся, и чтобы все стало как раньше.

- Так вернись, - матушка подняла на меня глаза и глаза эти блеснули неестественной синевой. - Всё верно. Приди ко мне. Приди, и всё встанет на свои места…

Всепроникающий холод сгустился, словно корнями прорастая сквозь спину.

«Это ведь не она вовсе!» - вдруг осенило меня, как это порой бывает во снах.

Дыхание пресеклось, я вздрогнул и проснулся. Едва начало светать, в серой мгле только-только наметились очертания окружающего мира.

Холод был взаправдашний – обычная утренняя свежесть, многократно усугубленная сыростью. Мелко моросило, воздух был влажный и промозглый. Я стиснул зубы и поднялся на ноги, искренне радуясь такому неуютному утру. Сон быстро ушел, оставив после себя неприятное послевкусие из тревоги и чувства вины. Его хотелось как можно скорее перебить хоть чем-то, и прохлада здесь сыграла мне добрую службу.

Собрался быстро. Хотелось добраться уже наконец до проклятой мельницы: там-то уж наверняка хоть сколько-то сухой уголок да и найдется. И люди, опять таки. Когда рядом люди, можно отвлечься от тяжести собственных мыслей. А то в одиночестве разум вновь и вновь пережевывает одно и то же. Так ведь недлого и в самом деле повредится умом.

Если я уже не повредился. Не уверен.

Раскисшая от влаги лесная подстилка хлюпала и скользила под ногами. Между деревьев повис туман, густой, тяжелый, сырой, делающий привычный бренный мир мистическим и почти нереальным. Я даже спрашивал себя раза три, а в самом ли деле я проснулся, или это все новый сон, сменивший предыдущий?

В ладони я сжимал два злополучных амулета, прислушиваясь к ощущениям – что все же с ними не так? Они не источали холода, ничего странного на вид и на ощупь в них не было. А вот настойчивое, подгоняющее вперед желание избавится от них поскорее граничило с беспричинной паникой. И почему-то в голову сама собой лезла навязчивая идея, что этот странный кошмар был неспроста. Я успокаивал себя, приводил здравые логические доводы, но все было тщетно: нечто внутри выло волком, требуя избавиться от неведомой угрозы как можно скорее.

Если это был внутренний голос, я предпочёл ему поверить. Тем более до реки оставалось немного.

Бравона несла свои воды на север, могучая и неспешная. Ивы росли у самой кромки воды, склоняли длинноволосые головы к ней, словно безмолвно всматривались в свои отражения. Запах речного ила завис над землёй в замершем воздухе. Противоположный берег терялся в тумане.

Наконец то…

Я где-то слышал что вода - а особенно если её много – не то гасит, не то убаюкивает, а то и вовсе смывает силу, заключенную в предметах. Не помню где именно, вроде как в народе такое сказывают. Во всяком случае разнообразные не вызывающие доверия предметы, в которых обыватели подозревали закладку на порчу или ещё какой приворот, принято было непременно бросать в водоемы. Может суеверие, а может и нет – понятия не имею. Но даже если и суеверие – не страшно. Течение своё дело сделает.

Цепочки послушно затянулись узлом на обломке небольшого сучка. Я взвесил его в руке и постарался закинуть как можно дальше от берега. Нависший над водой туман поглотил деревяшку. Послышался только тихий всплеск.

Вот и всё.

Можно было вздохнуть спокойно. Наверное.

Дальше мы с Серым брели вдоль реки, мимо зарослей тростника и осоки, мимо причудливо изогнувшихся стволов старых плакучих ив, вперёд и вперёд. Тревога и правда попустила, и я позволил себе никуда особо не спешить. Серое призрачное утро становилось мало помалу все светлей, однако туман не спешил рассеиваться. Я и сам, как не странно, этого не хотел – сизая пелена словно укрывала от посторонних глаз, и в ней было как-то спокойнее, что-ли?

Однако время шло, и неумолимое солнце вновь поднималось на небо, где-то высоко над нависшими серыми тучами. Мир вновь обрёл четкие очертания, и впереди, у самого берега как раз показалось далёкое, темнеющее на фоне неба высокое строение с неустанно вертящимся водяным колесом.

Вон она, мельница. Теперь делов-то осталось – дошагать до нее, а уж там… там видно будет, как оно дальше.

Глава 10

Валлейский лес остался далеко позади, ровно как и границы герцогства Аддерли. Это очень чётко ощущалась из-за отступления леса, который герцог Уайт, местный пэр, вырубил под корень. Высокий обрывистый берег смотрелся плешивым и убогим. Мёртвые корни срубленных сосен все еще сдерживали земляной вал, но желтоватая почва все равно мало помалу осыпалась в реку, делая дно илистым, а воду - мутной. Тем не менее бесчисленные колонии щурков гнездились в этой почти отвесной стене, а свободные от деревьев территории бодро осваивала молодая кленовая поросль.

Жизнь возвращала себе то, что принадлежало ей.

Я смотрел как миля за милей мимо меня проплывают поля, перелески, рыбацкие деревушки и новенькие пилорамы с водяными колёсами. Они велись бесконечной чередой, оставались за спиной и сливаясь в памяти в единый однообразный пасторальный фон.

Смотрел и греб, вместе со всеми. Погода установилась пасмурная, и ветерок был не очень-то попутный, поэтому капитан грузовой баржи, на которую мне удалось попасть, распорядился налечь на вёсла.

Взяли меня на удивление легко.

- Беглый чтоль? – спросил меня высокий худощавый человек, возраст которого на глаз было сложно определить. Волосы тёмные с проседью, длинные и засаленные, а бородка – щёгольская. Одет в старый, видавший виды кожаный колет поверх некогда белой льняной рубахи с зарукавьями – шмотьё, которое было явно ему не по статусу, будь оно не настолько старым. А в глазах его играла лихая чертовщинка. Или пьяная. Бес его разберёт.

В миру звали его Бенджамин Эйнсли, но в определённых кругах он был больше известен как Чёрный Бен. Или просто Чёрный, не знаю уж почему.

- Не беглый, но убегающий, - честно сказал я.

- Ну-ну, - заговорчески улыбнулся Бен. – А за что ищут?

- За убийство, - и это фактически была правда. Что-то подсказывало что убийцу на борт такого судна возьмут охотнее, чем парня которого ищет инквизиция. Тем более, судя по лицам людей, таскающих на борт бочки и ящики, совесть здесь была у многих не чиста, так что я чувствовал себя на их фоне почти невинным.

- Убийство? – собеседник оглядел меня недоверчиво. Видимо тоже ощущал эту разницу.

- Вчера. В лесу, - благо мельник загодя предупредил что лучше говорить как есть, иначе б язык не повернулся. - Не факт что нашли уже, но мне в любом случае нужно убираться отсюда.

Если б я был тем капитаном, то ни за какие деньги не стал бы связываться с новоиспеченным убийцей. Впрочем, я и с командой такой связываться не стал бы ни за что, и мысль о том что мне придется плыть с этими людьми какое-то время меня нервировала.

Но капитаном был не я, а Чёрный. И то ли алкоголь делал его безрассудным, то ли он сам по себе был напрочь отбитый, но взгляд его просветлел и смягчился, сделавшись похожим на взгляд настоятеля монастыря, к которому пришел просить пострига заядлый грешник.

- Ну, тогда добро пожаловать на борт, сынок! – он почти по отечески (и как-то излишне панибратски) приобнял меня за плечо. От него сильно несло перегаром. – И слушай сюда, если хочешь чтоб всё было тихо-гладко. Правило первое: делать то, что я говорю. А если я не говорю – делать то что говорит мой старпом Михал. Второе – деньги деньгами, а лежать прохлаждаться не выйдет: будешь работать как остальные. Ты сам кто, говоришь?

- Подмастерье. Скорняк.

- Подмастерье? Ты не старшего цехового там грохнул от обиды, а?... – он весело посмеялся собственной шуточке. - Слышь, а сапоги зашить сможешь? Чтоб хорошо?

- Надо посмотреть, - ответил я, невольно изучая рваные дырки на его колете. Если сапоги в таком же состоянии, то «хорошо» точно не выйдет. Дай-то боги чтоб получилось «абы как», а не развалилось прямо под иглой.

- Славно, - ответил капитан, буквально таща меня к пирсу. – Значит пригодишься.

- Так что на счёт коня? – уточнил я.

- А на счёт коня – это как раз третье. Взять мы его возьмем, приходилось уже сплавлять, но за дополнительную плату. Ну и сам понимаешь: твоя лошадь – твоя проблема. Сам ее корми-пои, и чтоб навоза на палубе не задерживалось! Это ясно?

Я облегченно вздохнул и согласился. Работы-то я не боялся никогда, наоборот – она сулила стать противоядием от мрачных мыслей, а уж о коне то я позаботится смогу.

Так что теперь бедняга Серый стоял в своем закутке на палубе, жевал овёс, прикупленный для него ещё на мельнице, и нервно переминался с ноги на ногу. А я – сидел на веслах, как и все остальные.

Чёрный и его люди дело свое знали, и вели судно вниз по течению уверенно и слаженно. Мне в целом оставалось только подстраиваться под них, и это было легко. Грубые и обветренные мои попутчики гребли и гребли под негромкий ритмичный напев, к которому я вскоре настолько привык, что перестал его замечать. Зато руки двигались словно бы сами – в такт, точно как надо, вместе со всеми остальными, подталкивая баржу вперёд по течению, вытесняя из головы тяжелые думы и слишком живые воспоминания.

К наступлению вечера я почти не чувствовал ни рук, ни плечей, ни даже спины. Причалили мы на ночь к небольшому рыбацкому поселению, существовавшему, видимо, не столько за счёт рыбы, сколько за счёт того что находилось оно ровно в дне пути от Дайнспорта. Тут же стояла и вторая баржа груженная лесом. Поменьше нашей, видать, прибывшая сюда немногим ранее. При взгляде на неё капитан скорчил кислую мину.

- Таак… Вилдар, Зак и Бонза, сегодня ваше дежурство. С барки не шагу, и смотрите чтоб крысы Салливана даже близко сюда не подходили. Ты! – он выразительно ткнул пальцем в меня – Ты тоже сидишь тут и не высовываешься. А это тебе, чтоб не скучно было! – Чёрный снял побитый жизнью колет, свернул мотком и швырнул мне. – Глянь, что там можно сделать.

И ушёл. Сошёл на берег, и остальные матросы вслед за ним. Только дежурные и остались. Чёрный отдал им уходя пару распоряжений - в том числе, видимо, присматривать за мной на всякий случай, судя по тому как они на меня поглядывали время от времени. Мне было все равно – пусть поглядывают, я и не собирался делать ничего этакого. Впрочем, ровно как и не собирался присоединяться к ним, предпочтя общество своего коня.

Пристроившись на ящиках рядом с Серым и наскоро поужинав из собственных запасов, я попытался оценить объем работ.

Всё было плохо, просто из рук вон. Разнесчастный колет за свою тяжёлую жизнь, судя по всему, то отсыревал, то иссушался под палящими лучами солнца, и кожа – козлиная, да ещё и дубления халтурного – стала хрупкой и легко рвалась от любого неосторожного движения.

С моей точки зрения спасать там было уже нечего, и это старье, сколь любимым и привычным оно ни было, стоило с достоинством похоронить в ближайшей мусорной куче. Из этой кожи даже шнурки нарезать бесполезно, настолько ветхой она была. Латать – затея заранее безнадёжная.

Вызов моим способностям, проще говоря.

Только нужны будут ситец и воск.

И в идеале – нормальная мастерская, но ведь вызов на то и вызов, что условия наипаршивейшие.

…спать пристроился там же, у тех же ящиков, завернувшись в плащ. Уснул почти моментально, едва ощутив что лежу наконец и мне относительно тепло. Спал почти без снов, только ближе к утру вроде как пригрезилось что-то бессвязное, но в памяти не отложилось. И это было скорей хорошо.

Проснулся от холода. Рань была несусветная, но я впервые за последние дни ощутил что выспался.

К возвращению Черного с командой из местного постоялого двора, успел позавтракать тем что у меня осталось, задать корма Серому, вычистить его закуток и даже зашить несколько небольших дыр на многострадальном колете. Чувствовал себя, надо сказать, превосходно: мало что так благостно сказывается на настроении, как раннее, наполненное делами утро.

Впрочем, судя по лицам моряков, они это утро почитали каким угодно, но уж точно не добрым. И на меня поглядывали с откровенным раздражением.

Я на рожон не лез. Хотя с сожалением отметил что пока наши «речные волки» просыпались и похмелялись, вторая баржа уже снялась с места и скрылась вдалеке, влекомая размеренной Бравоной вниз по течению.

Мы же отплыли поздно, утро успело перетечь в унылый пасмурный день. Серое небо хмурилось, то и дело грозя пролиться дождём, но всё никак не проливалось.

Капитан Эйнсли опять усадил всех за вёсла. Он надеялся добраться до следующего перевалочного пункта до захода солнца, а вот Бравона наоборот, кажется никуда не торопилась. Напротив – она немного обмелела и расширилась, и водная гладь ее была такой ровной, что казалось течения нет и вовсе. Со стороны пологого берега раскинулись заливные луга пестрящие полевыми цветами – рай для пасечников, чьи хутора виднелись вдали на холмах. Им на беду противоположный отвесный берег заселили ласточки. Большие и процветающие колонии ласточек, самые настоящие птичьи города в крутой земляной осыпи. Пернатые истребительницы пчёл сновали в воздухе едва не врезаясь друг в друга, так много их было. Сразу видно, что недостатка в еде у них нет.

Иногда встречались и небольшие рыбацкие поселения, чаще всего при мельнице или пилораме. К таким местам как правило вели торные дороги, и у каждого речного подворья был собственный паром, на котором всякого желающего, за всё ту же звонкую монету, могли переправить через реку. Это был единственный способ сухим перебраться с одного берега на другой на многие десятки миль вперёд, так как мосты через судоходную Бравону строить запрещалось.

Заинтересованный в результате капитан раздобыл по моей просьбе воск и полоску тонкого льна, а ещё - освободил от гребной повинности. Так что я самозабвенно нырнул в свою стихию, ненадолго возвращаясь к привычному любимому делу. Ушёл в ремонт с головой, с таким тщанием и пристрастием, словно бы это занятие могло обернуть время вспять и вернуть мне Бригги.

На деле же оно просто помогало не думать о ней хотя-бы какое-то время. Скорбь, кажется, так нисколько и не ослабла с того проклятого дня, когда все случилось. Стоило хоть немного отвлечься – и память немедленно затмевала голову сценами казни. Просто бессмысленной и болезненной чередой воспоминаний, зацикленных в бесконечный круг.

Как правило люди, спасаясь от подобных вещей, заливают горе алкоголем, до состояния когда думать становится невозможно. Что до меня – я знал другой проверенный способ справится с собой: работу на износ. Чем ответственнее и тяжелее, тем лучше. И этот сложный случай подошёл мне не хуже вчерашней гребли.

Настолько, что Чёрный глазам своим не поверил.

- Но это не панацея, кожа всё равно своё отжила, - предупредил я. – Лучше прикупите себе новый.

- Новый не этот, - ответил капитан, с пьяной теплотой в глазах застёгивая спасённый колет. – А ты точно подмастерье?

- Точно, - я невесело усмехнулся. – Я для мастера несколько родословной не вышел.

- Жёстко у вас, - согласился он. – То ли дело на реке! У нас тут, знаешь ли, ты тот кем ты достоин быть, без всех этих ваших цеховых условностей. Настоящая свобода! Плывешь куда хочешь, делаешь что пожелаешь, никто тебе не указ!

Да уж, кем хочешь. Расскажи это судоходной Гильдии на которую ты работаешь!

Черный со своими романтическими идеями намного естественнее смотрелся бы в море. Река, как мне думалось, была для него тесновата. Но что-то в его рассуждениях было верное: чем ниже сословие, тем больше у тебя на самом деле свободы. Правда при этом – сильно меньше возможностей ею распоряжаться. Такой вот иерархический парадокс.

Остаток дня я провёл за починкой сапог, сначала капитану, потом старпому.

А к вечеру леса вновь подступили к реке с обеих сторон. Где-то за свинцовой пеленой туч солнце покидало мир, а под ними и без того тусклый дневной свет растворялся в разрастающихся тенях. Однако Черный всё так же настойчиво вел нас вперёд, хотя все до одного уже валились с ног от усталости.

Я несколько нервничал – не похоже что здесь вообще есть человеческое поселение. Даже нормального берега не было – чащоба по обе стороны спускалась к самой воде, а из-за густого кустарника да камыша к земле было не подобраться. Мы что, до утра будем плыть? Ещё полчаса и темень будет хоть глаз выколи. А капитан будто и не придавал этому значения. Только старпом зажёг несколько масляных ламп и повесил их на носу судёнышка. Толку от них было не слишком много, разве что заметить мель или корягу какую за минуту до столкновения, не более.

Однако вскоре река немного свернула, и я понял что сомневался в капитане зря. Посреди реки чернел на фоне угасающего неба поросший ивами островок, на котором заманчиво мелькали отблески костра или нескольких.

Команду это зрелище почему-то не обрадовало.

- Салливан чтоль? – спросил кто-то из матросов.

- А кто ж ещё? – старпом Михал, кряжистый низкорослый мужичонка, вынул трубку изо рта и смачно сплюнул за борт. – Вот сукин кот, с опережением же шёл, не мог, паскуда, до Лоутона догрести и там заночевать?

Капитан Эйнсли досадливо потёр лицо рукой.

- Таак… слушай сюда, ребяты! С Саливановским отребьем драк не начинать, на подначки ихние за ножи не хвататься! Если кто первый свару начнёт – про жалованье может смело забыть. Это ясно?

Матросы недовольно загомонили между собой, но грести стали бодрей. Впереди маячил какой-никакой, но всё-таки отдых.

К острову, что приметно, даже были пристроены несколько пирсов. У одного из них как раз покачивалась та самая баржа гружённая лесом, уплывшая с предыдущей ночёвки прямо перед нами. Мы пристали по соседству с ней, и команда, наконец, стала сходить на берег.

На сей раз никто меня не останавливал – капитан как-то вообще обо мне забыл. Так что я подождал когда все кроме дежурных покинут корабль, отвязал своего коня и не спеша последовал за ними. Серый шёл за мной с превеликой охотой, и едва он оказался на берегу – жадно принялся щипать свежую травку. Бедолага. Совсем застоялся на одном месте.

Да и я наконец мог осмотреться как следует.

Оказалось, что если пройти от берега немного вглубь острова, то можно попасть на небольшую прогалину, на которой стояла пара грубо срубленных сараев. Судя по посеревшей древесине, им был уже не один год. Видимо, отважные покорители реки из Бравонской Судоходной Гильди некогда позаботились сами о себе, устроив на этом клочке земли в какой-никакой ночлег, чтоб можно было при желании укрыться от ветра и дождя.

Тут же, у одного из навесов, жгли костёр и громко гоготали матросы со второй баржи. Завидев команду Чёрного они подняли радостный ор, словно приветствовали вышедших на сцену в борделе куртизанок. Их главарь рявкнул на них, веля заткнутся, а сам поднялся с места чтобы пожать Чёрному руку.

Что ж, пока всё выглядело мирно. Оставалось только придумать чем поужинать и где пристроится спать, так чтобы ор и шум не мешались – судя по разговорам среди нашей братии, сами они ложиться собирались не раньше чем отметят хорошенько еще один удачно прожитый день. Может стоит устроится вздремнуть под навесом? Они ведь явно для этого и поставлены. В крайнем случае – ну разбудят они меня, тогда - вернусь на корабль. А то чёрт его знает как тут у них заведено…

- Эй, слышь, новенький! Пошли, с готовкой поможешь.

Я с отвычки не сразу понял, что обращаются ко мне. Фразу произнёс высокий, крепко сбитый кучерявый матрос из наших, кажется, один из тех что давеча оставались на дежурстве. Смотрел он на редкость доброжелательно, как-то не очень укладываясь в образ разудалого речного волка. В его руках характерно благоухала большая корзина.

- Ну пошли, - я пожал плечами, привязывая Серого за узду к небольшому деревцу. – Сегодня рыба на ужин?

- Ага. Её почистить надо, а за одно морковь и лук, - ответил кучерявый. – Почистить, порезать, и в котёл. Чем скорее управимся, тем скорее все пожрём.

- Это запросто, - воодушевился я, охотно следуя за ним. – Что это будет, уха?

- Я тебя умоляю! - на лице парня появилась самодовольная ухмылка. – Уха хороша из карася, а у нас сегодня форель… О. Закари! Эй, Зак!

Проходящий мимо нас с охапкой плавника и веток матрос повернул голову.

- Жрать хочешь? Пошли помогать тогда. И Бонзу с собой прихвати, а не то ужин будет только на завтрак.

Зак кивнул и пропал в толпе, а мы отправились под навес у сарая, к грубому столику, на который мой спутник и водрузил корзину со свежей, только из сетей, форелью. Рыбы все ещё трепыхались и беспомощно разевали рот.

- Держи вот, - передо мной на стол лёг целый букет из простеньких ножей. – Можешь начинать, а я за овощами.

И мигом исчез среди суетливо разжигающих ещё один костёр людей.

Зак явился в компании совсем уж сомнительного поджарого лысого товарища едва я успел обезглавить вторую рыбину. Вот если по кому здесь и плакало правосудие - то явно по нему. Однако втроём дело пошло быстрее, а вскоре вернулся и организатор действа с мешком в руках.

- В идеале бы филе снять и кости выбрать, - мечтательно произнёс он, ставя на стол котелок.

- Так сожрём, - отозвался приведенный Заком матрос.

- С костями наваристей будет, - с энтузиазмом поддержал Закари. Был он, кстати, явно не из наших краёв, длинные светлые волосы и голубые глаза выдавали кровь не то берингов, не то уроженцев Йормарка. Правда для последних он был, пожалуй, слишком изящно сложен. Север не терпит хрупкости.

- Это вы просто никогда не пробовали правильно приготовленную рыбу, - ответил тот, который нас собрал. – Когда без костей, тушёная на свежих сливках с фенхелем и диким укропом.

- Я пробовал как-то, когда был проездом в Валхелии, - признался я, всё-таки снимая филе с третьей рыбины. – Если вам лень, то давайте её мне, хоть позвоночники повытащу.

- Долго возиться, - фыркнул заков приятель.

- Не очень, - возразил я, решив всё-таки побороться за ужин без костей.

- Ну раз тебе охота – возись, - лысый не чинясь прямо локтем сдвинул ко мне то что успел начистить. Делал он это, кстати, быстро и небрежно, так что на одну мою рыбину приходилось три его.

- А где пробовал? – заинтересовался здоровяк.

- Давно ещё, если мне память не изменяет – где-то в верховьях Рены. Чуть ли не на Ренском озере.

- Значит точно там. Это наш рецепт, из Горце.

- А ты оттуда? До Горце мы не добрались, но пока мы были в Миасте, то баек про ваше селенье наслушались. Говорили, у вас там красиво до безумия. И вода в реке прозрачная как стекло.

- Что верно - то верно. А тебя как занесло в наши края?

- С купцами много ездил когда был младшим подмастерьем. Мне лет десять было, наверное.

- А, ну если с купцами, то и понятно почему до нас не доехали. Красота красотой, а кроме рыбы ловить в Горце нечего… - парень сноровисто чистил крупные луковицы, то и дело протирая глаза рукавом. – А ты сам кто и откуда, раз уж на то пошло? И как тебя к нам занесло?

Зак и его лысый товарищ с каким то излишним любопытством уставились на меня. Я невольно почувствовал себя глупее некуда. Наверное потому и сбился с панталыку, выдав вместо “Джона Смита”, которым я представился Чёрному, своё настоящее имя:

- Баи моё имя, я из Нордвика. Был до недавнего времени подмастерьем в скорняжном цеху.

…а ещё - состоял в столичной гильдии свободных мастеров, борющихся с цеховой монополией, имел право голоса в городском совете и был соучредителем мануфактуры «Эванс и Финч», но это всё явно лишнее.

Вот кстати с последней теперь неясно что будет, потому что Свен Эванс ни черта не смыслит в организации работ, даром что знает как делать деньги. А написать доверенность на имя наставника я так и не успел, слишком быстро и неожиданно пришлось бежать из города.

Черт… пропадут рабочие места. И моя идея со школой для беспризорников при предприятии - тоже. И договорённости, и всё о чём я мечтал и над чем работал. А ведь я даже успел почувствовать этот сладкий вкус победы, будто мне всерьёз по силам делать мир вокруг лучше…

Боги, почему все вот так?....

– Ну а занесло не от хорошей жизни, что очевидно.

– Убил кого-то? – спросил Зак.

– Ага, - мрачно ответил я.

Лысый ткнул Зака локтем в плечо.

– А я говорил. Гони десятку.

– Ты говорил что каторжник!

– Я говорил что убийца.

– За то я говорил что явно городской, и на каторжника не похож.

– И что? Все равно я выиграл. Гони десятку.

– Тогда требую проценты от сделки, - вмешался я, несколько задетый тем что стал объектом спора.

– О как. А ты что, бессмерный чтоль в долю проситься? – с нездоровым энтузиазмом отозвался лысый, демонстративно резким, отточеным движением вспарывая брюхо очередной рыбине.

– Бонза, остынь, - флегматично бросил здоровяк из Горце, даже не удостоив того взглядом. – Сначала ужин, а потом хоть поубивайте друг друга.

Бонза беззлобно фырнул что-то про недостаток чувства юмора.

– А у тебя имя есть? – всё-же поинтересовался я.

– Вилл.

– Вильям?

– Вилдар, если на то пошло. Но лучше просто Вилл. Для ясности.

– А я - Зак! – дружелюбно ответил Зак. – И я из Грауэрштайна.

Действительно, беринг. Угадал.

– А я откуда был, там меня уже нету, – Бонза играючи крутанул нож в руке, словно красуясь, прежде чем с размаху отрубить следующую рыбью голову. – И упаси меня тьма туда вернутся.

– Ага, - насмешливо согласился Зак. – Тебя, дурака, если третий раз поймают, то повесят сразу.

– А тебя гнилыми овощами закидают, и в канаву. Давно напрашиваешься.

– …или не повесят, а сошлют в форт, на Драконью Пустошь. В целом, один хрен подыхать.

– …и ты мне тоже, дружище, очень дорог.

– Ножом работать не забывайте, ага? – терпеливо напомнил товарищам Вилл, принимаясь за нарезку моркови. – А то обоих потушу и скормлю остальным вместо ужина! – он ссыпал овощи в котёл и вздохнул. – Эх. Жаль что сливок нет. В сливках тушить – вообще сказка…

По правде сказать, меньше всего я ожидал в этом путешествии таких вот посиделок за столом. Уютных посиделок, как это ни странно, не взирая даже на присутствие за столом этого сомнительного типа, Бонзы. Вдобавок какой-то заботливый матрос явился из тьмы с четырьмя кружками эля в руках. Для ребят и для меня. И тогда я подумал, что погорячился в своих суждениях об этих людях.

Последние кусочки филе полетели в котёл, который наконец подвесили над огнём. Команда встретила его возгласами радости – видно, Виллову стряпню тут любили и уважали. Мои новые знакомцы уселись с товарищами у костра. Сам я пристроился немного поодаль от их тесного круга с чаркой эля в руках. С одной стороны пить хотелось очень, с другой - внутренний голос напоминал что эль на голодный желудок – такая себе идея. Как, впрочем, и на сытый. Но кипятить воду, видимо, никто не собирался, а пить из реки, чтоб потом прохватило как следует… Пожалуй, всё-таки лучше потерпеть это пойло разок.

Кто-то предложил спеть. Его поддержали ещё несколько голосов, и все наперебой стали требовать Зака принести лютню пока все ждут жратву. Того долго уговаривать не пришлось. Играл Закари как настоящий мастер, во всяком случае - на мой любительский вкус. И голос у него был звонкий, с лёгкой хрипотцой. С таким бы в тавернах выступать, а не по реке мотаться. Интересно, что его сюда привело?...

Запах тушёной рыбы вскоре разнёсся над поляной, одновременно обостряя голод и пророча неземное блаженство грядущей трапезы. Зак пел, а матросы дружно подпевали невпопад, налегая на эль. А вот у ребят из команды Салливана, сбившихся в стаю у дальнего костра, своего менестреля не было, и они, как мне показалось, были немало раздражены нашим весельем.

Менестреля не было, зато джина – в избытке. Зря я расслабился и не принял это в расчёт.

Серого я решил проверить чтоб скоротать время. Ну и посмотреть как он хоть, не боится ли этого шума, и нет ли места поудачнее куда его можно было отвести. Конь при виде меня встрепенулся, и потянулся обнюхивать – не принёс ли я ему чего послаще травы?

– Прости приятель…. Но на следующем ночлеге непременно добуду, - пообещал я, размышляя, большой ли наглостью будет попросить Вилла купить яблочек у местных. У нас-то их и бесплатно обычно рады сбагрить, а тут…

…а тут меня резко дернули за плечо, и я с размаху впечатался спиной в дерево.

Вокруг стояли трое. В полумраке лиц было не разобрать, а вот запах сивухи чувствовался очень отчетливо.

– Слышь, ты! Вы какого чёрта все наши дрова перетаскали, крысюки? – грозно уставился на меня тот, что стоял посредине. Это было забавно, учитывая что он был на голову ниже меня. Двое других, повыше, расположились по флангам, видимо чтобы отрезать мне путь к отступлению.

– Какие к черту дрова? – не понял я. Впрочем, опыт подсказывал что дело не в дровах вовсе, а в том что я имел неосторожность отойти от своих. И что меня сейчас будут бить. Или, во всяком случае, попытаются это сделать.

Ничто не ново под луной…

– Которые в общаке лежали! – пьяно прошипел тот что был слева.

Мне стало смешно.

– Это те которые тут припасены были, что ли? Я так понял они как раз ничьи.

– Мы первые приплыли, и это были наши дрова, слышь! – распетушился низкорослый, характерно набычивышись. Не помогло. Не получалось у меня воспринимать его всерьёз,. Ну не выходило и всё, настолько потешно смотрелся этот недомерок на фоне храмовых паладинов, следопытов инквизиции или телохранителей герцога Аддерли.

– Если на то пошло, то там их осталось больше половины. Вам хватит за глаза.

– Слышь… ты чего дерзкий такой?

– Не дерзкий, а трезвый. А теперь давайте расходится по хорошему, ребят.

– А то что? – поинтересовался тот, что был справа. Он демонстративно поигрывал кинжальчиком, лезвие которого ловило блики от ближайшего костра.

– Ты не хочешь это проверять, поверь, - ответил я, изображая надменное хладнокровие. Внешне. На самом деле это был чистейшей воды блеф. Трое, мать их разэдак! И драки во что бы то ни стало нужно избежать. Да и будет это уже не драка, а избиение. Еще чего не хватало.

– А если захочу?...

– Эй, как там тебя? Баи? Ты куда делся, там щас наши все сметут и тебе ничего не перепадет!

Кажется, голос Бонзы. Это уже более неожиданно…

– О, ещё один! – низкорослый развернулся, и снова набычился, на это раз в сторону моего нового знакомца. – Слышь, каторжник, вы какого чёрта все наши дрова перетаскали?

– Ты что, Ёрш, в конец охренел? – оторопел Бонза. – Общак же!

– Так мы первые сюда приплыли! – снова завёл низкий, которого, видимо, и звали Ершом. – И это наши дрова были!

Двое, контролирующие меня с флангов перегруппировались, угрожающе встав клином за спиной товарища. Это они не подумали, хотя о думаньи речи сейчас не шло. Парни явно просто хотели получить по морде, и я, честно говоря, уже желал поучаствовать в воплощении их чаяний.

Пользуясь тем, что обо мне забыли, я тихо скользнул в сторону от злополучного дерева, ближе к нежданному соратнику. Эх, не уверен что мне не прилетит в зубы уже от него, но нечто подсказывало: если стычка будет, то добром точно не кончиться.

– Интересно, когда вы хоть одну щепку завезли сюда последний раз, а, Ёрш? - судя по виду, Бонза вызов принял и очень ему обрадовался. Его пальцы сжались на рукояти ножа. - Я вот чёт не припомню. А вот дров после вас никогда нет, и все схроны пустые,

– Мы завсегда завозим, а вот вы, крысюки…

– Бонза стой! – я без церемоний сгрёб приятеля в “замок”.

– Ты что творишь, гнида? Руки убери! – тот рванулся со всей дури. Благо по сложению и силе мы оказались примерно равны.

– Не надо, не убивай их! Потом проблем с капитаном не оберемся.

Секундная заминка. Новый рывок.

– Пусти, миротворец хренов, или после них я примусь за тебя!

– Мужики, валите лучше, я его долго не удержу.

– Пусти я сказал!! Убью!!!

Трое отпрянули в нерешительности. Боевой пыл у них несколько поутих, и я на секунду даже поверил что они свалят наконец и мы спокойно пойдём ужинать. Но вместо этого на шум привлёк внимание всех остальных.

– Какого дьявола тут происходит? – рявкнул наш старпом. За ним подоспели ребята Чёрного, почти полным составом. У костра остались только уже изрядно хмельной Зак и наш юнга, слишком мелкий для подобных разборок.

– Убью тварей! – кричал Бонза все ещё пытаясь вырваться из замка. Он был опасно близок к этому, но вовремя подоспевший Вилл сообразил прийти на помощь. С ним держать буйного товарища стало в разы проще.

– Вы, раки болотные, на кой чёрт трогаете чужие дрова? – по третьему кругу запел Ёрш.

– А, теперь ясно всё, - закатил глаза Вилл. – Каждый раз одна и та же песня…

– Выпотрошу как рыбёх, и вас обоих следом!! Руки убрали! – надрывался наш буйный соратник, однако уже несколько менее рьяно.

– Цыть! – шикнул Михал. – Что опять не так с дровами, Бэйтс?

– Это были наши…

– Он всегда такой оригинальный? – спросил я.

– Всегда, - поморщился Вилл. – И не он один, они там все буйные. Вот же понаберут отребья задёшево…

Кстати об отребье: привлеченная шумом команда баржи Салливана почти полным составом подтянулась к месту событий. Силы сравнялись. Воздух почти звенел от напряжения и нарастающего гомона, хотя орущего Ерша перекричать оказалось сложно.

– А капитаны где? – полюбопытствовал я.

– Выпивают где-то за встречу, как всегда, - ответил Вилл. – Так что я бы на них не надеялся.

– А где вражеский старпом?

– Дык это… Ёрш и есть старпом.

– О как… Стало быть дело безнадежное?

– Скорее всего. Проклятье, а я так надеялся просто натрескаться и спать лечь…

Не он один надеялся. Я слышал как скрипят зубы и сжимаются кулаки. Как не крути дело выходило скверное.

Не знаю чем бы всё обернулось, если бы свара началась.

Если б матросы таки сошлись в пьяной драке в неровном свете костров.

Если б не раздался над поляной задорный голос Зака.

- О. Ёрш. Здрова, д-рогой!

Наш менестрель, уже откровенно пошатываясь, шел через толпу прямо по направлению к зачинщику всего этого бедлама.

- Здорова, ребят! – он приветственно помахал рукой команде Салливана. – А чо эт тут твориться?

- А то ты не догадываешься, - язвительно произнёс кто-то из наших.

- А! Муж-ики, вы п-драться хотите? - лицо менестреля озарилось пониманием. Он панибратски приобнял Ерша за плечо и обратился к его соратникам: - Так нет проблем! Д-вайте подер-мся! Пр-сто так! От души! В рук-пашку! Ток это, чтоб без ножей. А потом нр-рмально выпьем за встречу! А то чо вы как не родные, в самом деле?

Я мог бы поклясться, что с его появлением в воздухе словно что-то изменилось. Салливанские молодчики, казалось, налетели на невидимую стену. Причем все разом, на полном скаку. Вместо пьяной жажды кровушки на их лицах появилась растерянность.

- Или нет: дав-йте снчала выпьем за встречу. А потом подеремся. А потом споём! – Зак импульсивно взмахнул лютней. – Не, ну а чо? М-жем, ес-сли хотити, и сначала спеть!...

- Что здесь, мать вашу, опять творится? – послышался требовательный окрик Бена Эйнсли.

- Бэйтс, какого хрена? - не менее резко рявкнул спешащий за Чёрным капитан Салливан, обращаясь к своему старпому – Вас что, ни на секунду одних оставить нельзя, демоны вас раздери?! А ну быстро разошлись, сукины дети!

Не дожидаясь особого приглашения, Вилл коротким кивком дал мне понять что Бонзу нужно оттащить отсюда подальше. Тот правда больше не вырывался, только сжался комком и сильно трясся от… хохота. Едва сдерживаемого хохота, который очень скоро превратился в почти истерическое ржание, настолько громкое и натуральное, что Серый удивлённо посмотрел в нашу сторону.

- Ах ты чертов притворщик! – Вилл облегченно отвесил товарищу подзатыльник.

- Да ладно, они же почти повелись. Ты их рожи не видел… - продолжал ухахатываться Бонза, игнорируя удар. – Они ж чуть не обделались прямо там где стояли… Уууу, ради этого стоило целый день грести….

Он одобрительно хлопнул меня по плечу.

- А ты ничего, соображаешь! Задумка то что надо была, я оценил! И выгорело бы, кабы прочие не припёрлись.

***

Я не разочаровался. Это действительно было божественно на вкус. Даже вкуснее чем в Миасте, пожалуй. Так я и сказал Виллу. Тот небрежно отмахнулся.

– Ерунда, без сливок всё-таки не то.

Но видно было, что ему приятно.

Теперь я сидел у костра вместе с Виллом и Бонзой, и, надо сказать, чувствовал себя намного более своим чем полчаса назад. Их миролюбивый друг-менестрель всё еще продолжал громогласно развлекать публику, успевая невероятным образом закидывать в себя рыбу и эль в перерывах между песнями.

Да… опыт на лицо.

– В первый раз что ли? – спросил Бонза.

– Что в первый раз?

– Ну это. Того, - лысый красноречиво провел большим пальцем по шее..

– Ага, - я постарался сказать это как можно более небрежно, хотя на душе что-то продолжало скрести звериными когтями. И никакие увещевания о том, что у меня, мол, не было выхода, не помогали.

– Я так и подумал. Ты, может, и неплохо наловчился людям голову морочить, но у тебя на лбу написано: честный работяга из каких-нибудь столичных предместий. Тут уж меня не проведёшь.

Да уж, в проницательности ему не откажешь…

– И кого прикончил?

– Не того, кого следовало бы.

– Случайно еще поди?

– Как раз нет, намеренно. Там иначе никак было. И собой я за этот поступок не горжусь.

– И, закономерно, теперь бежишь, - заключил каторжник.

– И докуда тебе с нами плыть-то? – спросил Вилл.

– По-хорошему - до самого Креймора. А там - посмотрим.

– В Блэкшир? – почему то удивился Бонза.

– Ну да.

– Ну ты нашёл куда от закона убегать, конечно… - он презрительно фыркнул. – Дыра дырой, поверь мне как человеку, который там родился и вырос.

- Серьёзно? Ты из Блэкшира? – вот это было уже любопытно.

- Даа… И моя маманя живёт там по сию пору, если не померла ещё. - Бонза как то тоскливо уставился на угасающий уже костёр. – Расстались мы с ней скверно, и она теперь меня знать не желает. А живёт, поди, по прежнему не ахти как. Дом, поди, разваливаться скоро начнёт, без крепкой-то руки. Как батя в трясине сгинул, так некому стало за хозяйством смотреть…

Я про себя недовольно отметил, что лучше б этот парень вместо разбоя остался присматривать за пожилой матушкой. И был бы дом при хозяйской руке – у Бонзы наличествовали обе.

Потом устыдился, ведь я был ни на йоту не лучше. Где-то там, в Нордвике, осталась покинутая мною приёмная мать, о которой некому позаботиться.

Боги… матушка Финч. Моя бедная, сухонькая и старенькая. Как же она теперь, что с нею будет, без меня? Как так вышло что я должен был её бросить? Я ведь уже всё закупил чтоб дом починить основательно, тоже ведь давно пора. А если балки не заменить и кровлю не переложить, то лет через пять наш скромный домишко просто рухнет.

А она сама с хозяйством как? Совсем плоха становится, память уже не та, и за последний год она всё чаще по рассеянности называла меня «Джоном», именем своего родного сына. Волею судеб он был мой ровесник, но к тому моменту когда я впервые переступил гостеприимный порог дома Финчей, его уже два года как унесла в мир иной эпидемия оспы. Его и его отца. И безутешная пожилая женщина осталась безрадостно доживать свой век в одиночестве.

Вернее осталась бы одна, как бы не принесло однажды в Нордвик столичных цеховых, которые, по своему обыкновению, взяли меня с собой в качестве подай-принеси. Тогда была весенняя ярмарка, трактир был переполнен, потому мы остановились у нее.

Мне было двенадцать. В большинстве провинций это уже считается совершеннолетием. И к тому времени я уже ясно представлял себе, чего мне хочется от жизни и знал как это получить. Я уже не был беззащитным мальцом, и наивно считал себя взрослым, серьёзным человеком, которому не до всяких там глупостей. Смешно вспоминать.

Матушка Финч же годилась мне скорее в бабушки, чем в матери. Однако в те дни, неведомо почему, она окружила меня бесконечными теплом и заботой – всем тем что она припасала для покойного сына, а отдать теперь было некому. Сначала я растерялся было, а потом понял, что не хочу уезжать. Что ждало меня там, в Столице? Чопорные господа, презрительно глядящие сверху вниз, красивые и холодные белокаменные улицы, работа на износ, а ещё - жизнь в подсобке при швейной мануфактуре с товарищами по несчастью, которые в последнее время больше интересовались друг другом, чем мной. У меня с ними и без того были натянутые отношения, а теперь я и вовсе стал лишним. Только раздражение и равнодушие. Равнодушие, равнодушие и снова равнодушие. Как же я чертовски устал от равнодушия... По этому, наверное, и сдался так быстро, едва почувствовав что, оказываться, могу быть кому-то нужен.

Вскоре я и перебрался в Нордвик. Не в тот же приезд, где-то через месяц – но так быстро как только сумел. В немалой степени - к ней и из-за неё. Мы были нужны друг другу, и, постепенно, что-то давно пустовавшее в душах мальчика и старушки вновь наполнилось до краёв.

Я стал звать её «матушкой Финч», хотя первое время испытывал муки совести перед своей покойной матерью – как же так, не предаю ли я её память, называя так кого то иного? Но позже смирился: до изнеможения хотелось снова произносить слово “матушка”.

Она же довольно быстро перешла на обращение «сынок», не испытывая никаких моральных терзаний. Приняла и всё.

Так и жили, и я был искренне счастлив все эти девять лет, в нашем старом доме. Мне ведь и правда ничего большего не требовалось. Дом, куда можно вернуться. Где тебя ждут. Любят. Если у тебя ничего за душой нет, быстро начинаешь ценить малое.

– Слушай, – спросил я, как бы из праздного любопытства. – А верно ли говорят, что в Крейморе по ночам из дому выйти нельзя, потому что восставшие из могил покойники прямо по улицам ходят?

Бонза прыснул со смеху и немедленно поперхнулся элем.

– Чушь собачья. Почти как россказни про то что в Столице аристократия оргии прямо средь бела дня на улицах устраивает. Серьезно, не устраивают! Я лично ходил посмотреть когда там был.

– На улицах - нет, – тактично согласился я. – Но поверь мне на слово, о том что творит столичный цвет общества и правда лучше не знать.

– О, а ты, видимо, повидал всякое дерьмо? – хихикнул Бонза. – Ну-ну… А нежить… нежить она в топях. Тут не сказки. По улицам, конечно, не гуляет, но ближе к границам с Пустошью с наступлением ночи лучше бы всякому оказаться за прочными стенами, если жизнь дорога.

– То есть правда. И как же вы там живёте тогда?

– Да как столетиями жили так и живем: заборы высокие ставим, на ночь все двери запираются. Ну и набожные все через одного, конечно. Если живёшь в лесу - всегда помни про волков. Ну а если живёшь в Блэкшире - всегда помни про гулей.

– А храмовники чего? Или там Серые Братья совсем мышей не ловят?

– Да тут как… вроде как делают они чего-то там: зачистки проводят на дорогах да на болотах. Колдунов выискивают, казнят кого-то иногда. Вроде как иных и за дело, но как по мне – все больше показательно, чтоб людей в узде держать. Да и толку с этих казней, если большая половина графства – болота непролазные, а за ними – Рифтовый Хребет и Драконья Пустошь? А Пустошь - так и вовсе проклятое место, там этих неупокоенных полно! Ходят-бродят, на форт нападают, а кого убьют – то тело с собой уносят, к своему хозяину. А потом возвращаются, а павшие фортяне в их рядах идут, мёртвые, да не до конца. И стрелы их не берут, и клинки – только если на куски порубить или огнём жечь. Но форт Ван Лайке прочно на месте стоит, да и Легион не лыком шитый. Низкий поклон им, короче, за то что хранят наш покой!

- Смахивает на байки которые мне в детстве дед травил, - флегматично заметил Вилл, раскуривая трубку.

- Ты про байки-то аккуратнее, - Бонза недовольно покосился на товарища. – Мой батя, пока жив был, снабжением гарнизона занимался. За стены, конечно, не заходил: дурная примета, невозможно, мол, покинуть форт Ван Лайке, единожды в него зашедши. Но уж поверь, батя мой даже издали такого насмотрелся, что поседел раньше времени.

Судя по лицу Вилдара, он не впечатлялся.

А вот я как раз услышал то, что хотел.

Интересно, насколько вообще реально проскользнуть мимо легендарного форта и спустится в долину? Наверняка ведь должен быть какой-то способ. И я не я буду, если не найду его.

Глава 11

В первые дни после казни я видел только арбалет на стене.

За сутки на жаре ожог и раны от плети воспалились, и теперь лихорадка то и дело сталкивала меня в болезненное беспамятство. Стоило закрыть глаза - и я видел огонь. Он был повсюду, поглощая мир вокруг, уничтожая стены, висящие на них картины, испепеляя возникающие образы. Всё что я знал и любил - сгорало в нём.

А когда я приходил в себя - реальность оборачивалась большим кошмаром. Ничего не горело. Всё было как раньше. Та же комнатка на втором этаже, те же стены, те же вещи, те же запахи с кухни и те же звуки из окна.

Но её рядом не было, и больше не будет. И этого уже не изменить.

Не изменить…

Столь слабым и бесполезным я не чувствовал себя никогда в жизни. И ненавидел себя за это, всеми фибрами души.

Я не смог. Ничего не смог. И изменить ничего не мог. Пойти и убить эту гадину - не мог. Даже встать не мог.

Но в своём воображении я бесконечно целился и нажимал на спуск. Точно и холодно. Слышал глухой звук воткнувшегося в плоть болта. Видел как тело ненавистного сановника валится на землю. Всё словно наяву. Как только смогу встать. Как только смогу дотянуться. Убью его. Убью. В этом был единственный смысл продолжать дышать. Единственный ориентир позволяющий забыть о том как теперь пусто и бессмысленно всё вокруг.

…приходили друзья. Что-то говорили. Я и слышал, и нет. Не помню ни одного лица в те дни. Мне казалось что все эти голоса звучат из-за какой-то неведомой грани, и в целом не поручился бы в том, что они не пригрезились мне в горячке.

Все.

Кроме одного.

…Там, внизу, Агнес говорила с матушкой Финч. Вполголоса, но я слышал каждое слово:

- Жар спал, хвала Императору. И воспаление почти прошло. Ну что вы, в самом деле! Я не вру, ему правда лучше! Он обязательно поправится! Он же у нас сильный, справится со всем... Всегда справлялся. Я дала ему отвар, боли быть не должно… Тётушка, ну не плачьте, пожалуйста, всё будет хорошо…

- Если теперь у него вообще хоть что-то может быть хорошо, - мрачно произносит кто-то. Кажется, это Адам. Судя по всему он и его собеседники стоят у самой лестницы: говорят тихо, но я слышу каждый вдох. – Я не удивлюсь если у него действительно поехала крыша. Он так до сих пор ни слова не произнёс?

- Нет, - это Мари, и голос её звенит от напряжения. – Ощущение что не слышит. Не реагирует ни на что, не ест вообще. Смотрит всё время в одну точку.

- Знаю я эту точку, - ворчит Адам. - И я бьюсь об заклад что знаю, о чём он думает.

- Да всем мы знаем, - а это, кажется, Денгейр. – И чтоб мне провалиться, если лорд-защитник не догадывается об этом.

- Ежу понятно, - снова Адам. – Так что я бы на вашем месте боялся того момента когда Баи на ноги встанет. Пропасть, хоть дежурь возле него по очереди! Он ведь непременно выкинет что-нибудь, черт бы его побрал! И вот тогда беднягу арестуют, полноправно и по закону, и ничто уже не поможет.

…О нет, Адам, дорогой мой друг. Не бойся. Я попадусь им не раньше чем Орф будет смотреть в небо моим же арбалетным болтом, торчащим у него из глазницы. А как только это случится – будет уже всё равно, повесят меня или четвертуют. Абсолютно. Всё. Равно.

- Да что же это? Как так?! - это снова Мари, и чувствуется, что её переполняет гнев, столь же сильный сколь и безысходный. - Вот так взять и сжить со света людей, просто за то, что они счастливы?! Они оба за всю свою жизнь и мухи не обидели! Почему?! Почему с ними так?...

- Люди порой доходят и до более страшных вещей, - это опять Денгейр. – А особенно те, что наделены властью. А Баи с Бригиттой сама знаешь как по гордости его дворянской прошлись. Кто он, а кто они? Дочка купца среднего достатка, которая ему, дворянину, отказала, и подмастерье – сирота, который во всем лучше его оказался.

- Это ведь против закона! Он для всех един, вообще-то! Должен же быть способ призвать Орфа к ответу? Хоть бы и всем народом жалобу на него написать, отправить в Синод. Орф вроде как поставлен нас защищать, но что, теперь хоть кто-то чувствует себя в безопасности после того что случилось?

- Плохая идея, - снова Адам. – Очень плохая, Мари. Ради всего святого, даже думать забудь об этом! У Орфа – деньги и связи, он наверняка отбрехается от всего. А когда отбрехается – ничто не мешает ему и недовольных покарать. Ты видела, он уже себя показал во всей красе.

- Но он же в немилости!...

- А может это просто слухи? И даже если да, то насколько? Никакой гарантии нет. Мариша, послушай доброго совета: хочешь помочь Баи – не ставь себя под удар. Ты и так уже дерзнула за него заступиться, и, сдается мне, господин Орф тебе этого не забудет.

Мари не ответила. Вот и славно. Вот и не вмешивайся в это. Просто подожди немного: один точный выстрел, и ты будешь в безопасности. И Адам тоже. И все здесь живущие. Просто один точный выстрел... Один выстрел - и мир станет лучше и светлей…

…Я сосредоточенно перебирал болты. Бережно проверял остроту каждого, расцарапав пальцы в кровь.

Смазанный спусковой механизм "Матильды" теперь активировался бесшумно и мягко, словно та была живым существом плоти и крови. Продолжением моей руки.

Кожаная куртка. Не по погоде, жарко, зато худо-бедно может уберечь от лишних царапин.

Окно было открыто. Скоро на город опустится ночь. Луны нет, улица с этой стороны не освещена. Если перебираться по крышам, то при должной осторожности можно остаться незамеченным…

- Баи?

Он будет ждать меня? Чудесно. Я тоже очень хочу встретиться, но уже на своих правилах. И ты ответишь мне за всё, чёртов сукин сын. За каждую её слезинку, за каждую каплю крови, за каждую секунду на костре. Я своими руками оборву твою жалкую жизнь. Буду смотреть в твои испуганные глаза. Любоваться твоей агонией, наслаждаясь каждым мгновением…

- Баи, ты куда это?...

Осталось собрать болты в подсумок. Дождаться бы только темноты, а терпение подводит. Нельзя спешить. Успеется. Все уже рассчитано. Надо только аккуратно высмотреть где эти хвалёные наблюдатели…

- Баи! Всеми богами тебя заклинаю, хватит!

...чтож, лорд-защитник, вы - известный педант, и у вас устоявшийся распорядок жизни, который наизусть знает каждая дворовая шавка в этом городе. Завтра вторник. По вторникам вы, как правило, совершаете конные прогулки по нордвицкому лесу, который я знаю как свои пять пальцев. Получше вас. Осталось выбрать место. Старый дуб? Поворот у озера? Мост через ручей? Нет, пожалуй лучше то место, где дорога проложена через овраг, разрезающий холм надвое. Идеальное для засады, дорога как раз на расстоянии выстрела…

- Баирон, сын Оуэна, приди в себя и говори со мной, демоны тебя раздери! – голос Мари словно разбил стену, отделяющую меня от происходящего вокруг. – Иначе, клянусь, ты выйдешь отсюда только через мой труп!

Мариша Ормин, самый старый мой друг, стояла напротив меня, спиной к окну, и смотрела так, словно вот-вот порвёт меня на куски.

- Ты… - перед глазами яркой вспышкой пронеслась сцена после казни и невысказанная ярость прорвалась на ни в чём не повинную жертву. – Ты рехнулась, женщина? Какого дьявола ты высунулась одна из толпы?! Чтоб я ещё и тебя потерял для полного счастья?

- Это я рехнулась? – она едва не задохнулась от возмущения. – После твоего почти самоубийства?

- Да, ты! – я вцепился в её плечо, напрочь забыв о том что это может быть больно. – Ты совсем с ума сошла?! Тебе голова не дорога?! Он запомнит тебя, он припомнит тебе это, даже не сомневайся! А у тебя сын. Что с ним будет без тебя? Ты об этом подумала?

- А без тебя что станет с нами? Со мной, с тётушкой Финч, с твоими учениками, с мануфактурой? – не отступила Мари. – Ты сам об этом подумал? Приди в себя уже, тебя не арестовали именно потому что ты ничего не сделал! Но если сделаешь – то вот тогда и правда всему конец, и мы с Адамом рисковали напрасно.

Я невольно разжал руку и отступил к окну. Не бежать – просто опереться на раму, вдохнуть прохладного вечернего воздуха в отчаянной попытке сделать невозможное: успокоится.

Там, снаружи, привычный мир. Соседи завершают вечерние дела, в окнах зажигаются огни масляных ламп и свечей. Жизнь текёт своим чередом. И только я знал что всё это - прохладный летний вечер, спокойствие темнеющего безоблачного неба, уют узкой улочки, идущие по домам люди - всё это ложь. Обман, жестокий и циничный. Привычного мира на самом деле больше не существовало. Осталась только эта иллюзия будто ничего не изменилось.

- Я не призываю сдаться и всё простить, - Мари словно оправдывалась. – То что произошло… это.. это… у меня не найдётся слов. Я плачу о ней сама. Она была моим другом, почти таким же близким как и ты. Думаешь, я сама не хочу увидеть как Орф болтается на виселице? Но именно поэтому сейчас нужно успокоиться. Подумать головой как сделать так, чтобы он ответил перед законом за то, что преступил черту. Я верю, это возможно. Сложно, но возможно. У тебя ведь есть знакомый законник в Столице? Он ведь должен знать что делать в таких случаях? Пожаловаться в Синод? Написать Императорской Семье? Говорят же что они рассматривают такие прошения! Помнишь же, пару лет назад…

- Что «пару лет назад»? Императорская семья расчетливо завоевала любовь народа, снизойдя до парочки престарелых ветеранов легиона? – мне стало смешно. Смешная наивная женщина. Уж сколько лет, а всё верит в сказки. - И сколько им таких приходят в день? Сотни? Тысячи? Очнись уже! Всем этим высоким сановникам наплевать на то что происходит с простыми людьми. Нет, дорогая Мари. Чудес не бывает. И единственный способ восстановить справедливость - это взыскать самому.

- Ты… ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?... – она посмотрела на меня почти умоляюще, - Баи, пожалуйста, успокойся! Что бы ты не задумал – это чистой воды самоубийство!

- Успокоиться?! Ты серьёзно? Как я по твоему должен успокоится?! Печёшься за меня? А она? Где ты была когда нужна была ей? Где все вы были? Где, черт вас дери? Как вы допустили такое? Почему никто ничего не сделал?!

Мари опустила взгляд, словно и правда была хоть в чём-то виновата.

- Мы… когда выяснилось про арест, было поздно, - слова давались ей тяжело. - Мы так и не поняли, как это вообще произошло. За пару дней до твоего возвращения лорд-защитник пригласил её обговорить детали росписи свода в храме. Помнишь же, он всё собирался переделать капеллу на столичный манер? Мне с самого начала казалось что затея эта не столько ради капеллы, сколько для того чтобы подбить под нее клинья. Но Бригитта… сам знаешь, она посчитала что это - вызов её талантом и шанс наконец заявить о себе. Вот и пошла, без задней мысли. Скрылась за дверями храма, и никто ничего не знал до самого… самой… - она запнулась и поспешно потёрла лицо ладонями, стараясь скрыть слёзы. - А мы... Мы пытались. Правда пытались. Нам долго говорили, что с ней всё в порядке, небольшое выяснение кое-каких вопросов, и ее отпустят. Потом господин Льюис стал требовать встретиться с дочерью. Ему сказали что Бригитте выдвинуто обвинение в ведьмовстве, и сейчас 2её дело всесторонне изучается”. Так они сказали. А господин Льюис… ну, ты его знаешь. Он пришёл в ярость, за что был бит храмовой стражей и арестован якобы за нарушение общественного порядка. Его… его поэтому не было на площади.

Я вновь отвернулся. Опёрся руками на подоконник.

Проклятье. Никто ничего не мог сделать. Маленькие бессильные горожане. Мы можем плакать, вопить, умирать сколько угодно - власть имеющим будет всё равно. Они могут творить нами всё что хотят. Безнаказанно, не чувствуя никаких угрызений совести, будто бы между нами и бездомными псами нет никакой разницы.

Мы ничего не можем. Только оплакать. Только смириться. Только ждать когда придёт наш черёд удобрить землю под ногами господ, и преисполниться благодарности за высочайшее снисхождение к нам, презренным.

Смирись.

Падай ниц.

Возноси хвалу.

Возноси хвалу.

Возноси хвалу…

Старое дерево вдруг громко треснуло под моими пальцами и раскололось по волокну. Мари вздрогнула от неожиданности.

- Орф ответит мне за это. Я именем отца клянусь, и пусть Забытые Боги будут свидетелями: он ответит мне жизнью. Мне всё равно в какой ад мне придётся шагнуть, до какой тьмы докатиться, сколько придется перетерпеть. Неважно. Клянусь, я доберусь до него любой ценой, даже если для этого мне придется сдохнуть и восстать из мертвых. И я не успокоюсь до тех пор пока голова Жакомо Орфа не будет лежать у её могилы!

Повисло молчание. Я не видел, но чувствовал спиной, как Мари отступила на шаг. А ещё – ощутил ее взгляд. Такой, словно она увидела меня впервые. И испугалась.

- Баи… нет… нет, не надо! Пожалуйста, не надо! Мы же с тобой оба это уже слышали.

- Да. И я чертовски понимаю теперь, как Кейн докатился до жизни такой.

- А не ты ли сам тогда сказал ему, что его погубит его же ненависть? Ты сам говорил, что никогда не станешь таким же как он! И ты ведь прав был на счёт него, до последнего слова! И его больше нет. Нас только двое осталось. А теперь я должна стоять и смотреть как всё повторяется снова? Прошу, прекрати! Я знаю, тебе невыносимо больно, но пожалуйста, не надо! – в голосе её звучала мольба. - Не вставай на эту тропу! Я не переживу это опять!...

- Нет, дорогая сестрица, - отвечал я, зло и ядовито. – Нет никаких «нас». Ничего от нас не осталось. Никто не выжил. Огонь и песок поглотили всех до последнего. И Баирона, сына Оуэна, и Маришани, дочь Талисингха - тоже. А мы с тобой лишь искалеченные их тени. Не те, кем мы должны быть.

- Я да, - она дрогнула и сникла. – Я всего лишь женщина, которая так и не научилась сводить концы с концами. И каждый встречный-поперечный норовит напомнить мне, что я должна сидеть и не высовываться. Слабая. Нерешительная. Малодушная. Рожденная для жизни в золотой клетке, но выброшенная во внешний мир. Что я могу? Да ничего не могу. А вот ты…

Она резко изменилась в лице и посмотрела в упор.

- А вот ты – можешь. У тебя всё всегда получалось, стоит тебе задаться целью! Ты не сгинул на столичных улицах, не опустился до воровства. Нашёл достойное дело за которое не стыдно, сделал себе доброе имя, столького достиг! Мануфактура, право голоса в городском совете, гильдия вольных мастеров! Все и каждый в этом городе тебя знают как человека слова и того, кто никогда не останется в стороне. Ты для многих - герой и пример для подражания. Настолько, что люди не побоялись выступить против инквизиции чтоб заступился за тебя!

- Люди любят, говоришь?... – я холодно посмотрел в упор. – Знаешь, что это на самом деле? Это плоды одной большой лжи. Лжи о том что я - хороший человек. А вот так ли это? И не от того ли я так о себе думал, что просто не желал видеть сокрытое внутри? А теперь я смотрю туда, вглубь, и вижу только одно желание: убить. Убить больно и медленно. Так чтоб насладиться каждым мгновением. Я хочу этого сильнее, чем когда-либо желал её. Сильнее, чем в детстве - чтобы отец нашёл нас и забрал домой. Эта жажда сильна настолько, что мне кажется я схожу с ума от каждой секунды промедления. И Кейн был прав тогда, говоря что нам не будет покоя. Что рано или поздно я пожалею о том, что избрал простую жизнь. И я жалею. Теперь я жалею. Надеюсь, если он смотрит из-за грани, то доволен теперь.

В ответ Мари сделала шаг ко мне и порывисто обняла. Крепко сжала в объятиях, словно пыталась таким образом укрыть от чего-то. Я даже растерялся от неожиданности.

- Не говори так. Ты всё сделал правильно, - произнесла она, уткнувшись лбом в моё плечо. – И ты ни в чём не виноват, ты понимаешь это? И если мои слова тебя не трогают, то подумай, что сказала бы Бригги? Понравилось бы ей то что ты сложил голову вот так? Или, может быть, стоит хоть попытаться жить дальше? Ради нее же. Ради того что она хотела бы чтоб ты жил. А она хотела бы. И можешь убить меня на этом самом месте, если я ошибаюсь.

Я не смог ничего ей ответить из-за подкатившего к горлу кома. Это было слишком. Она бы хотела. Она бы кричала и плакала. Умоляла бы не делать глупостей. «Как я смогу жить без тебя?» - говорила она.

А я как смогу?...

- Я не осуждаю тебя, - продолжала Мари. - Более того: я, как и ты, желаю расплаты. И я уверена, есть способ сделать это так, чтоб не подставлять себя под удар. Ты обязательно его найдешь, этот способ. Обязательно! Но пока ты в бешенстве, ничего не выйдет. Так что ради всего святого: успокойся. Хотя бы и потому, что идти на лорда-защитника и его двадцать человек охраны с одним арбалетом наперевес - это чистое самоубийство. Сколько раз твердили миру, что месть – это блюдо, которое нужно подавать холодным? И кроме того ты еще не вполне здоров.

- Я в порядке. У меня больше ничего не болит, - возразил я.

- Конечно не болит, после всего того что Агнес в тебя силой вливала полторы недели! - Мари даже глаза закатила. - Мужчины… Ну почему вы все такие одинаковые? Если, мол, копьё в боку не мешает спать, то к лекарю можно и не обращаться. И я ещё понимаю селяне и солдатня, но ты-то! Ты! Вроде бы не дурак, а всё туда же.

Я только тяжко вздохнул.

- На счёт «не дурак» - это спорный вопрос…

- Прекращай. Завтра Майлз должен вернутся из Аддерли-холда. Мы собрали денег, кто сколько смог, и просили его привезти от тамошнего аптекаря заживляющую мазь.

- Вы что, с ума сошли? Это же дорого!

- Так с миру по нитке и набрали, - Мари пожала плечами. – Твои друзья, неравнодушные соседи, ну и цеховые, конечно. Мастер Эмрис едва ли не больше всех отдал. Хочет чтоб ты быстрее встал на ноги и вернулся к работе. Считает что это для твоей же пользы, мол, когда работа есть, то и пережить потерю проще, и не до глупостей. А там – время залечит.

- Время? – это слово вдруг выдернуло меня из ступора. – Нет. Времени у нас нет. Орф сказал, что знает кто я. Тогда, на площади, во время казни.

На миг повисло тяжелое молчание.

- Что? – Мари отстранилась и испуганно заглянула мне в глаза. – Погоди, в каком смысле знает? Как? Откуда?!

- Понятия не имею, - мысли и догадки вдруг лихорадочно стали сменять друг друга в моей голове, но правдоподобного ответа не находилось. – Не мог же он вдруг ни с того ни с сего приметить моё сходство с моим отцом или братьями, которых он не факт что вообще видел живьём? А я ведь столько лет был у него под носом, невольно – в фокусе внимания. И ничего. Что сейчас изменилось?

- Ты уверен, что он именно это имел в виду?... Может это какая-то ошибка?

- Я не знаю.

- А она? Она знала?

- Я ничего не говорил ей, но она кое-что поняла и так. Догадалась. Сказала однажды, что никакой я не сын кузнеца и мои поступки и принципы меня выдают. Кровь, мол, не водица. Я не стал ей врать. Но имён я не называл. Объяснил что нельзя, и что кроме беды это знание ничего не принесёт. Она и не спрашивала больше.

- Боги... Это все меняет... – Мари закрыла рот ладонью. - И объясняет, почему Орф так в тебя вцепился. Почему пытался тащить в застенки, не смотря на то что это было против всех законов, почему ваш дом под наблюдением... Я-то думала – да все думают! – что он просто тебя ненавидит…

- Ненавидит. Это ты не сомневайся.

- И тогда, выходит, Орф не успокоился, а просто ждёт когда ты дашь ему повод. А ты, я смотрю, и сам рад ему помочь. Боги.. - она схватилась за голову. - Тогда и правда времени нет. Ты должен бежать отсюда!

- Я? Бежать?! Куда, скажи на милость?!

- Не важно куда, главное – подальше! - её взгляд наполнился решимостью. - И как можно скорее. Я обещаю, мы присмотрим за тётушкой, как-нибудь справимся тут, с нами всё будет в порядке! Беги. Беги, спаси себя самого. Прошу тебя, – предательские слёзы снова покатились из её серых глаз. - Если с тобой что-то случится я же останусь совсем одна. Я знаю, что мы друг другу седьмая вода на киселе, но ты, по сути, единственный мой родич в целом свете. И я лучше буду знать что ты где-то далеко, жив и свободен, чем… чем…

- Чем повешен за колдовство, которым не занимался?

- Или чего похуже, - она совладала с собой, и голос её вдруг стал отстранённым и тихим. – Например, доставлен живым в Синод, к совету кардиналов. Ведь таким образом Орф запросто может вернуть себе расположение Её Преосвященства.

Меня передёрнуло.

- И что там с тобой сделают – вопрос спорный, - Мари ещё понизила голос, так что я едва мог её слышать. - Не факт ведь что казнят. Не забывай кем ты был изначально. Может, заставят пробудить ото сна какую-то из древних реликвий вашего рода. Наверняка же они всё вывезли тогда? Или попытаются с твоей помощью найти путь в Великую Метафизическую Библиотеку. Уж не знаю где она, и что она на самом деле такое, но если им вдруг это удастся – это будет катастрофа. Или ещё хуже: сделают из тебя политическую марионетку в войне с эмирами юга. Как тебе такое, а? Твой отец был духовным лидером не только для народов пустынь, но и за их пределами. Для всех, кто не принял Императора богом. И, думаю, для многих простых людей в тех краях имя архимага до сих пор не пустой звук. Ты - его сын и единственный живой наследник. И поверь, Империя найдет как этим воспользоваться.

- Политической марионеткой? – повторил я, чувствуя гнев и отвращение. – И куда мне бежать по твоему? Если и в самом деле вскрылось кто я такой, меня не оставят в покое. Я снова один против целого мира, только на этот раз никто уже мне не поможет. Разве что чудо.

Чудо.

Я запнулся на этом слове и замолк.

Чудо. Волшебство. Магия.

Разве это не то, чем я должен владеть по праву?

И разве это не то, что свело с ума и погубило Кейна?

Ему было шестнадцать. Молод, неопытен, слишком импульсивен для того чтобы управиться с могуществом, которым он пытался овладеть. У него не было глубины знаний, на которые он мог бы опираться. У него не было наставника, который мог бы направить его. Только то, что он успел узнать сам, пока наш мир не разрушился. За то у него была ненависть, которая заставляла его идти вперёд. Эта ненависть оттолкнула нас с Мари, и заставила его совершать поступки одновременно чудовищные и необдуманные. И итог был закономерен: его вычислили и арестовали, а после – казнили.

Я был малолетним безмозглым глупцом, считая что он получил по заслугам. И сейчас готов был бы попросить прощения, если бы только мог. Ноша безысходной злобы почти невыносима, и, не в силах пролиться куда следует, просто разрывает тебя изнутри.

Тогда я не знал каково это. Теперь – знаю.

Но мне не шестнадцать. Мне - двадцать один, и я по прежнему - не Кейн.

- Слушай, Мари, - произнёс я наконец. – Пока мы ждём Майлза, ты можешь попросить сына аккуратно разведать - кто, где и как наблюдает за домом? А так же, если это возможно, загляни в библиотеку к брату Эштону и спроси, что за настроения сейчас в храме и под ним. Мне нужно знать абсолютно всё что только удастся выяснить, до незначительных мелочей. А ещё – уговори мастера Эмриса заглянуть завтра в обед. Скажи что это очень важно. Если кто будет спрашивать как я – отвечай что без изменений.

Мариша посмотрела на меня с надеждой.

- До чего бы ты ни додумался, таким ты мне нравишься больше, - она робко улыбнулась, будто не была уверена уместно ли это. – Я всё устрою.

- Спасибо тебе, - когда родился план действий, на душе стало ощутимо легче. – Матушка Финч спит?

- Когда я поднималась к тебе, еще сидела на кухне. Да и мы с тобой были немного шумными. Так что вряд ли.

- Ну и хорошо. Пойдем, спустимся вниз. Я должен как-то ее успокоить.

Глава 12

Поселение это едва ли можно было считать городом, хотя меж тем было оно отнюдь не маленьким.

Земли в этом владении были обширные и некогда считались неплодородными, потому до недавнего времени малочисленные местные жители разводили здесь скот. Однако, с тех пор как лет двадцать тому назад имперские колонизаторы привезли из-за моря семена картофеля, холмистые пустыри превратились в возделанные поля.

Здесь всему было место и всем было привольно. Земельные наделы были большие, а урожай даже в голодный год был что надо. Фермеры из окрестных провинций перебирались в этот крестьянский рай на земле в поисках сытой размеренной жизни. И обретали её здесь, что в целом не удивительно для людей, у которых в почете умеренность и честный труд.

Ну а тут, у излучины, где Бравона резко поворачивала к западу, словно сами боги велели воздвигнуть городок. Селились здесь в основном рыбаки и владельцы ближайших наделов, но, судя по количеству основательных домишек с каменным фундаментом, их здесь собралось немало, и жили они в достатке.

Не было тут ещё ни храма, ни стражи, ни ратуши, ни даже постоялого двора, но я отчего-то был уверен, что всё впереди. Когда-нибудь, через несколько десятков лет, здесь непременно будет стоять самый настоящий город, с городской стеной, церковью и городским советом. И я искренне пожелал этому будущему городу оставаться таким же светлым и привольным, вопреки всему.

Чёрный счел это место безопасным достаточно чтоб дозволить мне и Бонзе сойти на берег. Чем мы и воспользовались, плохо скрывая облегчение, потому как безвылазно сидеть на барже битую неделю буквально остапаскудило.

Из-за того что нас обоих разыскивали официальные власти, во всех мало-мальски крупных селениях капитан нам сходить запрещал. Я не спорил с ним, прозорливо полагая, что всевозможных злоключений у меня впереди – выше крыши, и дополнительные мне совершенно ни к чему. Бонза тоже не рвался в человеческое общество, разве что время от времени сетовал на отсутствие баб. Поэтому нас с ним всё время оставляли в ночь дежурными по кораблю, пока остальные отмечали удачное завершение дня в очередном постоялом дворе.

Правда, мы в конечном итоге нашли свободному времени лучшее применение из возможных: Бонза учил меня обращению с ножом, и ещё кое-каким не самым благородным боевым трюкам, по мелочи. После инцидента с Ершом на том памятном островке я сам просил у своих новых приятелей показать мне пару боевых хитростей. Просто потому, что если я и дальше буду не в состоянии дать отпор даже толпе пропойц - то меня просто порвёт изнутри на тысячу кусочков.

Вилл поддержал нашу затею, и вскоре стал составлять нам компанию, находя это более интересным занятием нежели квасить самогон до первых петухов с остальными.

Так и протекали теперь наши вечера.

Бонза на деле оказался лихим сорвиголовой, ни во что не ставящим ни свою жизнь, ни чью-либо ещё. Верный кинжал ни раз и не два спасал ему шкуру, и поучиться у него было чему.

Вилдар же наоборот, был, пожалуй, одним из самых рассудительных и честных людей на корабле. Зато жизнь помотала его везде, где только могла и не могла. Свой боевой опыт он получал в самых разных местах, от уличных драк до серьезных боёв во время службы в Легионе. Да и наставник из него оказался что надо.

Частенько к нам присоединялся и Закари, который тоже не прочь был поразмяться. Ну или поглумиться, аккомпанируя нашим тренировочным поединкам на своей лютне, которая в его умелых руках то создавала напряжение, то смеялась над нами. Что не говори, Зак был очень талантливым менестрелем, умел импровизировать, даже сам сочинял музыку.

На место мы прибыли ещё до обеда, и в ближайшие пару дней никуда не собирались плыть. Эйнсли благосклонно сообщил команде, что все мы славно потрудились, и заслужили отдых. Можно сойти на берег и делать всё что нам будет угодно. Только желательно при этом не создавать неприятности, обойтись без поножовщины и не портить местных девок, если те будут сильно против.

Сегодня земледельцы праздновали сбор урожая, и на излучину стеклось столько народу, словно это и правда городская площадь. Были здесь не только обитатели окрестных хуторов, но и какие-то мелкие купцы, паломники, которых праздник застиг в дороге, странствующие музыканты и прочие бродяги. Поодаль даже пестрели цветастыми покрывалами крытые повозки гитанского табора.

А, ну раз даже эти здесь, то инквизиции точно бояться не стоит. Но кошелёк на всякий случай стоит перепрятать.

Было непривычно шумно, звучала веселая незатейливая музыка свирелей и бубнов. Аромат свежего хлеба и всевозможных копченостей наполнял воздух. Люди говорили. Люди танцевали. Люди громко смеялись, радуясь встрече со старыми друзьями. Праздник этот был таким солнечным и искренним, что я невольно проникся им.

Та жизнь, которая мне нравилась. Которую я любил и ради которой так много и усердно работал. Вот она, она продолжается. Пусть уже без меня, но продолжается. Стайками с визгом бегают дети, на скамьях греются старики, люди улыбаются друг другу, и на лицах их написана открытость…

Может я просто видел то, что хотел видеть, уж не знаю, да и не важно. Просто пусть сегодня будет солнце и будет праздник. Пусть я сам на мгновение поверю, что всё произошедшее за последние недели – просто дурной сон.

На центральной поляне, подле одиноко стоящего старого ясеня, расположилась ярмарка. Просто составленные рядом фермерские повозки, в которых местные и заезжие торговали кто во что горазд: овощами с нового урожая, традиционными пирогами, медом, копченостями, всевозможными настойками. Продавали горшки и кувшины с прочей кухонной утварью, одежду, украшения, инструмент, всяческое сырье вроде шерсти и шкур. Помимо простых бесхитростных вещиц встречались и изящные, привезенные из мест побогаче, что лишний раз говорило о перспективности этого края: на милые маленькие предметы роскоши, вроде гребешка из кости с точеной ручкой, или невесомого платка из тончайшего хлопка, был удивительный спрос среди местных.

Лично капитан Эйнсли, наплевав на то что ему пристало или не пристало делать, распорядился соорудить на поляне стол и теперь во всю распродавал редкие специи. Видимо, те самые, из «личных» запасов, за которые не заплатил ни монеты пошлины. И это ещё неизвестно откуда он их взял, ни куркума ни чёрный перец ни в одной имперской провинции не растёт.

Впрочем, до мутных делишек Чёрного мне дела не было. Пёс с ним. Тут нашлось кое-что поинтереснее: красивые шерстяные платки, на которые я невольно засмотрелся с профессиональной точки зрения.

Крашеная шерсть, простое добротное ткачество. Судя по данским мотивам - промысел, привезенный поселенцами из Хартленда.

В целом здесь, как и везде, народные орнаменты повторяли ту самую затейливую вязь, которую древние даны, населявшие эту землю задолго до того как сюда явились ремы, беринги и галлейцы, высекали на камнях менгиров и кромлехов. Узор этот изображал затейливое переплетение линий и полос – не то косы девичьи, не то тканое полотно, не то сплетающиеся меж собою корни и ветви.

Сам я, если заказчик требовал подобный орнамент к изделию, по сию пору прежде чем рисовать эскиз - плёл образец узора из верёвок или шнуров, иначе немудрено было запутаться в этих лабиринтах линий. Но не смотря на сложность исполнения, я нежно любил орнаменты данов и тот тайный язык, которым те говорили с людьми.

Вот данский крест, древний символ мироздания, соединяющий в себе противоположные друг другу силы: жизнь и смерть, порядок и хаос.

Тройная спираль, символизирующая тройственную природу человека.

Вплетенное в идеальный круг дерево с кроной и корнями – Древо Жизни.

Вьющиеся линии, изображающие духовные дороги которыми ходят люди, от земного к высшему. Дороги эти переплетаются, пересекаются, сплетаются в единую картину.

Всё в мире связанно, говорит древняя вязь. Всё соединено. Всё проистекает одно из другого. И всё пребывает в гармонии, уравновешенное и вечное.

Память о данах истёрлась, превратившись в легенды и краткие упоминания в многотомной истории Империи. Их чистокровных потомков в мире не осталось; разве что жители Дунрога могли похвастаться тем, что их кланы происходят от переселившихся в горы малых племён. Но наследие этого исчезнувшего народа продолжало жить, не смотря на столетия бесплодных попыток завоевателей и духовников предать его забвению. И пусть простой люд давно уже слабо себе представлял, что означают эти линии и узлы, редкого невежду не пленяла их таинственная красота.

И вот она, эта красота, играет новыми красками на тканых и вязаных платках всевозможных цветов и размеров.

Я поймал себя на мысли о том, что стоило бы непременно купить такой платок в подарок матушке Финч. А этот, светлый, стоило бы подарить Мари. Ага, потом тщательно следить чтобы она не забывала его носить вместо старого. Вот что с ней прикажете делать? Видят Боги, сдать бы её замуж, чтоб под присмотром была! Там она, глядишь, и оживёт, всё-ж таки у её народа так с испокон веков заведено, мол, что женщина всегда должна быть под мужской защитой. Вот уж с чем у бедняжки не задалось…

А вот этот удивительный, зелёный с нежной желтой отделкой, словно создан для Бригги. Её любимые цвета. Как она бы сказала – солнечное утро в сосновом бору. О, она оценила бы по достоинству всё – и пряжу, и узор, и тонкое изящное ткачество. И ей бы к лицу был этот тёплый зелёный цвет, так похожий на цвет её глаз… Я запоздало понял, что лезу за кошельком, чтобы непременно купить ей эту красоту.

И тут же вспомнил, что дарить больше некому.

Печаль осознания разрушило нечто маленькое, со всей дури влетевшее в меня слева.

- Простите… - послышался тоненький голосок.

- Не страшно, смотри просто куда несёшся, - я увидел растянувшуюся на траве девочку в простом платьице. Едва рассмотрев моё лицо, она резко побледнела, и, прежде чем я успел хоть что-нибудь сказать, почти на четвереньках пустилась наутек.

Это она из-за шрама что-ли? Вот ведь... Впрочем, пора привыкать. Теперь так будет всегда.

Крошка скрылась в толпе, а прямо передо мной возник широкоплечий румяный коробейник из местных.

- Яблочки! Яблочки! Налетай, угощайся! Всего за четвертак!

Я охотно купил у него пару фунтов. Серый наверняка обрадуется. В отличие от нас, людей, бедный конь просто изнывал со скуки, ежедневно тоскливо смотря как заливные луга с сочной свежей травкой проплывают мимо него. Сегодня у него тоже был выходной, и он блаженно пасся недалеко от берега под бдительной охраной дежурного по кораблю.

Вслед за гостинцами для коня я пополнил запасы собственного провианта. Затем пересчитал оставшиеся деньги и прикинул хрен к носу. Пока их было достаточно много, но рано или поздно они закончатся, а жить на что-то нужно. Как бы теперь заработать-то? В скорняжной цех не сунешься. Даже если меня и возьмут подмастерьем, то не факт что мне не придётся рано или поздно просто бежать, бросив работу полуготовой. Возможно, в Блэкшире найдётся что попроще, не требующее особых знаний. Строить там, копать, таскать что-нибудь. И желательно подальше от храма.

Ну и да, дело-то к осени идёт, стало быть - холода не за горами. А я, как назло, понятия не имею, где окончится моё путешествие, и будет ли в этом месте возможность спокойно перезимовать?...

- Эй, красавчик! Да, ты, чернявый! - глубокий женский голос завлекающе окликнул меня со стороны гитанской повозки. – Не хочешь узнать свою судьбу?

Я обернулся на зов. Моё внимание пыталась привлечь пышногрудая смуглая красавица с длинными косами. Пёстрый платок на голове, платье из цветастой ткани, крупные золотые серьги в ушах…

Зря она это. Ой зря.

Меня и эту женщину разделяла глубокая классовая ненависть.

Как ненавидят друг друга знать и беднота, преступники и стражи порядка, так испокон веков ненавидели друг друга честные ремесленники и вольные гитане.

Гитане считали себя обособленным народом, проклятым богами кочевать с места на место. Не смотря на здоровье и наличие всех конечностей, зарабатывать на пропитание они почему-то предпочитали музыкой, гаданиями и прочим шарлатанством. Да и воровством не гнушались, само собой. Если кого-то из них заносило в ремесленные ряды, себе дешевле было отправить такого покупателя восвояси. Даже если попадался оседлый гитан, на первый взгляд приличный и платежеспособный, то он умудрялся измотать нервы мастерам до такой степени, до какой далеко не всякий столичный аристократ довести способен.

В свою очередь гитане презирали и жалели нас, как они сами считали, прикованных к месту и обреченных всю жизнь работать как проклятые, только ради того чтоб сдохнуть в старости, а не раньше.

- Судьбу невозможно предсказать. Человек сам её творит, - ответил я.

- Ты так уверен в этом? А где тогда корона твоя и башни белокаменные? Или откуда взялся этот шрам на твоём лице? Это ты сам сотворил, или все же кто-то другой?

Я невольно замешкался, хотя изначально собирался просто уйти. Да нет, совпадение. Говорят же, что боги одарили этих вечных бродяг сверхъестественной интуицией, сравнимой, разве что, с их же наглостью. А уж наглости было хоть отбавляй, и спустить это я уже не смог:

- Скажи честно: эта манера дерзить людям что, как-то увеличивает поток желающих дать тебе денег за пустой трёп?

- Не «трёп», а за совет и предостережение! – невозмутимо ответила девушка. – Ведь кто предупреждён – тот вооружён. Скажешь нет?

- Скажу, что вряд ли ваш хваленый хрустальный шар, уважаемая, может всерьёз хоть что-то предсказать. В эту чушь даже сельские простаки уже не верят.

- Я ничего и не говорила про хрустальный шар. У меня есть нечто намного надёжнее…

В её руках буквально ниоткуда появилась толстая колода карт.

- Чем шарлатанство с картами отличается от всего остального шарлатанства? – спросил я, внутри себя удивляясьпочему до сих пор говорю с ней, а не отправился восвояси?

- Тем, что это не шарлатанство, - гордо ответила гитана. – И ты сам, своей рукой, тащишь карту, а я лишь трактую её значение. Человек в мире – как щепка упавшая в реку. И радуйся тому, что можешь наперёд узнать куда тебя теченье вынесет!

- Мда? На вроде «ждёт тебя дорога длинная, любовь страстная и богатства несметные», как вы всем это говорите? И пока я буду тебя слушать разинув рот, мой кошелёк меня покинет.

На симпатичном личике гитаны появилась гримаса оскорбленного достоинства.

- Да нужен мне больно твой кошелек! Но чтоб ты знал: предсказывать судьбу – это, между прочим, ремесло и оно отнюдь не из лёгких! И этот труд, как и любой другой, достоин оплаты.

Если бы речь шла о чём угодно кроме гадания, я бы даже, возможно, с ней согласился. Но речь всё-таки шла о гадании. И, видимо, у меня на лице настолько хорошо читалось всё что я об этом думаю, что гитана взорвалась:

- Ладно, черт с тобой! К чёрту деньги, это уже дело принципа! Давай на спор, раз ты такой неверующий: тяни из колоды карту. Спросим у аркан, что они могут сказать о тебе. Давай, тяни, это бесплатно! Более того: я сама тебе доплачу серебром, если моя колода вдруг ошибется.

На небольшой переносной столик легла видавшая виды колода Таро.

- Себе оставь, пригодится, - я аккуратно потянул карту из середины стопки.

Девушка скрестила руки на груди – смотри, мол, я даже ничего не трогаю! - и выжидающе наблюдала за мной. Явно отсчитывала мгновения, когда я рассмотрю выпавшую карту и раскаюсь.

И я рассмотрел. Невольно улыбнулся. За тем усмехнулся. За тем и вовсе стал покатываться со смеху, не в силах остановиться, или хоть что-то сказать. Такая здоровенная стопка карт – сколько их там? Восемьдесят? Сто? А я с первого раза вытащил именно эту.

- Ладно, твоя взяла! - я вернул ей выпавшего мне "дурака". - Возможно, в твоей колоде действительно что-то есть.

- То-то! - удовлетворенно ответила гитана. - И так же, на спор, могу разложить тебе карты на твоё будущее.

- И на что спорим? На щелбаны?

- Можно и на щелбаны, скупердяй.

- Даже если и на щелбаны, то как тогда сочтёмся? Назавтра твои предсказания явно не сбудутся, а после ты своей дорогой пойдёшь, а я – своей.

- Значит в Бездне встретимся и посмотрим, чья взяла. Всё одно нам всем туда дорога!

- А чёрт с тобой, раскладывай!

В самом деле, почему бы и нет?...

Гитана пристально посмотрела на меня, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. За тем быстро и прицельно стала перебирать карты, раскладывая на две стопки.

- Младшим арканам нечего тебе сказать, красавчик,– пояснила она.

- Это ещё почему?

- Это потому что жребий твой таков, - девушка бросила на меня лукавый взгляд. - Ты-то сам, как я погляжу, птица крупная, и расклад на тебя, стало быть, должен быть под стать.

- Птица я самая обычная, не больше и не меньше любого на этом празднике, - отвечал я.

- Значит одно из двух, - девушка безразлично пожала плечами. - Либо ты мне бесстыже врешь, либо сам себе врешь, ещё более бесстыже.

“Гляди-ка, а способности-то у неё, судя по всему, и правда есть! Может и в её предсказании будет какой-никакой смысл?” - подумал я тогда, перед тем как вытащить первую карту.

В итоге на стол рядком легли «Отшельник», за ним - «Справедливость» и третьей - «Смерть».

- Что ж, во всяком случае вторая внушает некоторые надежды, - усмехнулся я невесело.

- Попридержи коней, - предупредила гадалка. – Первым идёт “Отшельник”.

- И к чему он?

- К тому, что впереди у тебя время отрешения от мира, когда ты должен заглянуть внутрь себя самого.

- В себя? И что я там не видел?

Девушка поджала губы. Мне на секунду даже показалось что она разочарованна.

- Вот в этом то и беда, голубчик. Причём не только твоя - всех и каждого. Все думают что всё про себя знают. Оно и немудрено, ведь внутри каждого из нас есть мрачный тёмный уголок, в котором живёт тьма. Наши тайные желания. Пороки. Злоба. Жадность. Похоть. Зависть. Конечно же никто не хочет знать этого про себя-любимого, такого хорошего, порядочного, уважаемого и почти праведного. А правда в том, что от этой внутренней тьмы не сбежать. Можно прятать её всю свою жизнь ото всех и каждого, даже от себя самого, да. Но рано или поздно наступит день, и она вырвется наружу, одержав над тобой верх.

- И что с ней делать, с этой внутренней тьмой? - спросил я пренебрежительно, при этом явственно ощущая неприятный холодок, пробежавший по спине.

- Признать её существование для начала, - усмехнулась гадалка. - Тот кто не знает своей неприглядной стороны – не знает и собственной силы. Того на что способен. А Отшельник говорит тебе: остановись и слушай внимательно. Мало кому удаётся услышать то, что нашептывает тьма, и лишь немногим из немногих дано по-настоящему понять услышанное. Зато те, кто этим путём прошёл, ты уж мне поверь, все до единого вошли в легенды. Ты ведь наверняка слышал в храме на служении, что Господь наш и Император, прежде чем войти в силу и изгнать богов, на три года удалился от мира, уйдя в бескрайние пески пустыни Начал? Или быть может ты знаешь сказку о том как легендарные братья Арун оделись в лохмотья и пешком обошли пол мира в великом паломничестве, испытывая свой дух на прочность?

- То есть эта карта говорит, что мне нужно отречься мира? - мне не по вкусу пришлось то, что в ход пошли старые сказочки. Особенно про братьев Арун. Это ведь сказание юга, не местное. Храм такие не одобряет. Зато нянька в детстве пересказывала мне её бесчисленное количество раз. С чего бы сейчас случайно встреченная на ярмарке гадалка сослалась именно на неё?

- Нет. Мир сам от тебя отречется. А ты лучше определись уже, кто ты и куда ты идёшь. И приди к сладу с собой внутри. Не сделаешь этого – сгинешь ни с чем.

- Я тебя услышал, - сказал я, в задумчивости разглядывая расклад. Он всё меньше походил на обычный гитанский обман. – Буду иметь это в виду. А «Справедливость» к чему?

- К тому, что тебе придётся нести ответ за свои дела, прежде всего.

- За свои – всегда. А ещё кое-кого призвать к ответу удастся? - кажется, мой голос помимо воли наполнился предвкушением. Слишком уж сладко выглядела вторая карта.

- Может да, а может и нет, - девушка неопределенно покачала головой. - «Справедливость» советует задуматься, а так ли прав ты сам? Действительно ли правда на твоей стороне, или всё же ты идёшь на поводу у собственных чувств?

Мне чудом удалось проглотить вспышку гнева, от которой на секунду помутилось в глазах.

- Кхм. Нет. К сожалению все предельно однозначно.

- Ну, если это и впрямь так, то «справедливость» будет на твоей стороне, когда придёт время. А оно придёт. Будет впереди развязка, когда по справедливости получат все. И ты в первую очередь. Так что я повторюсь: будь осторожен в суждениях. Ибо всё что с тобой произойдет в назначенный час – будет лишь следствием твоих решений и поступков.

Справедливость… Да что она знает о справедливости?! Она видит меня впервые и просто разъясняет что выпало на картах. Но правда-то за мной. Ни я, ни Бригги ни в чём не были виновны, и справедливости ни в её казни, ни моём аресте не было ни на гран!

И тем не менее, похоже, мне стоит отсыпать гитане монетку в благодарность.

- А что же «Смерть»?

- Смерть… Эта карта обозначает конец пути. Обычно она говорит об…

Её перебил истошный детский писк.

Гитана вздрогнула и посмотрела на меня перепугано, явно пытаясь понять что теперь делать.

А вот моё зародившееся было расположение мигом испарилось. Впрочем, я ожидал чего-то подобного.

- Больно! Пусти, пусти! – хныкал мальчонка лет семи от роду, только что пойманный мною за руку в моей же поясной сумке.

Последовала немая сцена.

- Ты что-то говорила про «Смерть», – напомнил я скептически, продолжая держать паренька за запястье.

- То что это смерть, дорогуша. Она каждого в конце ждёт. А ты как хотел? – ответила поскучневшая лицом гитана.

- Ясно всё с вами, - я поднялся из-за стола. – А что касается тебя, малец, я бы на твоём месте лучше научился этими руками делать что-то полезное, вместо того чтоб совать их в чужие карманы. Иначе рискуешь их лишиться.

Уходя я чётко услышал как кому-то мелкому отвесили подзатыльник.

- Лави, ну за что-о?...

- Балда ты…

Конец перепалки поглотил гомон толпы.

Не понимаю я этих людей, вот хоть убейте меня! Жить честным трудом что, действительно настолько сложно?... Хотя по-правде и не знаю уж сколько столетий этого “честного труда” потребуется гитанам, прежде чем люди снова начнут им верить. Да и по чести, они сами свой путь выбрали, и теперь пожинают плоды. Горькие, в основном. Какое удовольствие неприкаянным колесить по миру, не имея своего угла в который можно вернуться? Я вот третью неделю в пути, и что-то никак не могу насладиться пьянящей свободой идти куда хочу.

Потому что на самом деле хочу домой, и чтоб ничего этого не было.

Зак возник передо мной из толпы как из воздуха, невольно оборвав ход мыслей.

- О, вот ты где! Я как раз тебя ищу. Там такое происходит, Вилл сказал тебе непременно надо посмотреть!

***

Как оказалось, я непременно должен был посмотреть на кулачные бои.

На песчаном берегу топталась уйма народу - не протолкнуться. Многоголосый гомон перекрикивал чей-то зычный голос, призывающий всех отступить на несколько шагов назад, дескать, чтоб круг стал шире, и видно было всем.

А посмотреть было на что.

С одной стороны поля боя стоял и разминал кулаки здоровенный молодец из местных, почти семи футов ростом. С другой находился старпом с нашей баржи, который на фоне соперника смотрелся едва ли не карликом. Оба были уже без рубах и босиком, так что разница в массе и силе была видна невооруженным глазом.

Исход грядущей схватки на первый взгляд был предсказуем.

- Ты позвал меня посмотреть на то как Михал уделает этого бедолагу? – спросил я у Вилдара, когда наконец смог к нему подобраться.

- Не факт, но скорее всего и правда уделает, - ответил Вилл, флегматично наблюдая за бойцами. - Здоровяк не промах, и в своём весе оказался лучшим.

- Михал опытнее.

- Да. Но он порядком устал, да и солнце ещё печёт неслабо. Так что ещё неизвестно чья возьмёт. Но посмотреть в любом случае стоит.

- Да он и усталый может любого забороть! – вмешался Зак. – Ставки принимают?

- Принимают, но я бы всё же не рисковал, - ответил Вилл. – Смотри.

Седовласый жилистый дед, исполнявший, видимо, роль судьи, махнул рукой в знак начала поединка.

Бойцы пришли в движение.

Сначала они под нарастающее улюлюканье зрителей описали круг по полю боя, не сводя друг с друга глаз. За тем местный крепыш с грацией откормленного кота сорвался с места, стремясь обрушится всей своей массой на нашего старпома. Выглядело это пугающе, даже со стороны. Михал увернулся, но буквально чудом, едва удержав равновесие, и тут же получил мощный удар кулаком в грудь, сбивший его с ног.

- Такое нападение – это разумно? – уточнил я у Вилла, глядя как наш старший откатывается и поднимается на ноги. – Выглядит как излишняя трата сил.

- Вполне, - ответил тот. – Здоровяк-то тоже не дурак, знает, в чем его слабость. Чем дольше они топчутся, тем больше он устанет, а Михал наоборот, успеет за это время приспособиться. Так что его шанс на победу – смять силой как можно скорее.

Словно иллюстрируя слова Вилла, местный боец сделал новый рывок в сторону противника. Причём явно обманный: замахнулся для удара кулаком, но вместо этого сделал подсечку. Михал, к неудовольствию наших, снова упал на песок. От следующий атаки - добивающей - он ушёл немного перекатившись в сторону, причём настолько быстро, что я едва уловил это движение. Затем он подскочил, и, пользуясь ситуацией, с силой ударил открывшегося противника куда-то в бок. Здоровяк отшатнулся.

- Ладно, мужик действительно неплох, - снисходительно заметил Зак. – Но бьюсь об заклад, таким же ударом по почкам всё и завершиться.

- А это был удар по почкам? – с интересом уточнил я.

- Он самый. С пяток раз пробить и противник выбывает из игры, плевать насколько он крупный, - Вилл небрежно махнул рукой на поле боя. – Смотри, исход почти определён. Разве что местному повезёт.

После первого удара боец стал изрядно сдавать. Было видно, что он запыхался и ушёл в глухую оборону. А вот наш старпом, как и предсказывал Вилл, приспособился и теперь чувствовал себя ощутимо увереннее. Не смотря на усталость и ручьями текущий с него пот, Михал буквально танцевал вокруг здоровяка, то и дело дразня того ложными выпадами. Вскоре запыхавшийся противник выбился из сил достаточно, чтобы пропустить второй и третий удары.

Четвёртого не последовало: парень поднял руку, признавая себя проигравшим. Матросы с нашей баржи подняли радостный ор. Сельские разразились разочарованными возгласами.

Игнорируя шум, противники пожали друг другу руки и вроде как обменялись парой реплик, которые при всём желании невозможно было расслышать. Но, судя по их лицам, боем они остались довольны.

- Э, господа хорошие! – Бонза буквально выпорхнул на наш бережок из-за ближайшего дома. Вид у него был настолько довольный и надменный, что невольно вызывал укол зависти.

- Где тебя носит с утра? – спросил Зак.

- Да так. Ходил повидать старую знакомую, тут недалече.

- И как?

- Повидал уже раза четыре, но тут к ней подружки решили заглянуть. Очень даже ничего такие, между прочим.

- И ты решил, что один не справишься?

- Нет, я решил поделиться. Так что не ёрничай и пошли! Там на всех хватит. Ещё и обедом накормят.

- О, а заночевать там можно будет? – заинтересовался Вилл. – А то к вечеру может дождь случиться, я б лучше под крышу.

- Да вообще не вопрос, - небрежно махнул рукой беглый каторжник. – За доброе слово и поколотые дрова тебя здесь любая одинокая вдова накормит и приласкает. А если ей ещё и помочь крышу залатать, то будет любить и ждать всю оставшуюся жизнь. Так что пошли.

Да уж… Нравы тут явно самые простяцкие... И вот объясни это Бонзе с его невинной мужской солидарностью.

- Извините ребят, я – пас.

- А что так? – удивлённо спросил Зак.

- Настроения нет.

- Зря, - сказал Бонза. – Нам с тобой до самого Креймора путь в бордель заказан. А тут ещё и бесплатно!

- Спасибо, но правда нет.

- Ну и дурак. Моё дело – предложить, - пожал плечами Бонза. – Надумаешь – там на окраине дом травницы.

На том мы и разошлись. А я ещё на раз прошвырнулся по ярмарке, проведал Серого, и отправился в небольшой прибрежный ивняк, растущий чуть поодаль от поселения.

Скрывшись под сенью деревьев я вдруг остро осознал, как давно хотел просто побыть один. Местечко было удачное, погода – что надо. Наконец можно было не спеша залатать дыру на куртке и собственные сапоги, а за одним наскоро постирать остальные вещи и искупаться. Когда ещё доведётся?

Пока всё сохло, рука сама потянулась к бумаге и грифелям. Я просто сидел в тени дерева и бесцельно зарисовывал всё что приходило в голову. В основном, конечно, эскизы орнаментов для изделий, как привык, хотя сейчас уже сильно сомневался что когда-либо снова встану за верстак. Но занятие это затягивало и уносило тревоги прочь. Как, впрочем, и всегда.

Пару раз, правда, я в несколько штрихов всё же пытался изобразить реку и склонившуюся над ней старую иву, но результат был довольно жалким. Нет, не стоит и пытаться. По сравнению с Бригги и её мастерством, я - всего лишь жалкий подражатель, без понимания и навыка.

Она бы, конечно, стала спорить. Она бы сказала что длинный путь начинается с первого шага, и шаг этот – как и все последующие – не обязан быть образцом совершенства. И была бы права. Я ведь помню как робко она сама держала кисть в двенадцать лет. Как переживала, что у неё ничего не выходит. Но ведь это я убедил её продолжать, и не зря. Стала бы она собой, если бы сдалась и всё бросила?…

В такие моменты начинало казаться, что она сейчас здесь, рядом, словно живая. Погруженная в себя, она пока молчит, но вот-вот засмеётся или что-то скажет. Оставалось протянуть руку. Всего лишь протянуть руку. Нащупать хрупкое плечо, подтянуть к себе, обнять…

Она здесь. Рядом. Совсем рядом, как всегда была…

- Бригги? – наваждение было столь сильно, что её имя буквально сорвалось с губ помимо воли. Я даже не сразу понял, что произношу его вслух.

В ответ я не ощутил ничего. Только собственное недоумение и тишину.

Рядом никого не было.

…К вечеру небо действительно заволокло дождевыми тучами, и идея заночевать прямо в лесу, вдали от людей, перестала быть удачной. Пришлось вернуться в посёлок в поисках места для ночлега. Обрёл я его в небольшой хижине старого рыбака, которому в качестве оплаты за постой заготовил дров и помог с починкой сетей. Словоохотливый дед, как и все одинокие старики, травил байки без умолку до тех пор пока сам не уснул, привалившись спиной к поленнице. Благо весил он немного, так что перетащить хозяина на топчан оказалось нетрудно.

Сам я спать устроился на соломе в сенях. Мягкая подстилка и крыша над головой – фактически предел моих мечтаний последние несколько недель.

Однако заснуть не удавалось долго. Мысли мешались. Этот уютный местный праздник был так похож на те, что устраивали фермеры у нас, дома. Вспоминалось как мы с Бригиттой бывали на ярмарке по случаю сбора урожая каждый год. Её смех и горящие глаза. Как она тащила меня за руку сквозь толпу посмотреть на очередную диковинку.

Светлый прекрасный образ её, живой и настоящей, стоял перед глазами так явно, словно она была из плоти и крови. Словно ничего не случилось. Словно если бы я мог прямо сейчас вернуться домой, она бы встретила меня там, как всегда встречала.

Память вновь издевалась, но на сей раз я был этому рад.

Последний раз когда я видел ее такой, был перед проклятым отъездом.

Был вечер, и всё о чём я мечтал – это поскорее вернуться домой. Но, как назло, именно в этот последний день в городе я был чертовски нужен, казалось бы, всем и каждому:

- Сосед, будешь в столице – купи, пожалуйста, у тамошнего аптекаря лекарств? Спасай, отец совсем плох, деньги я дам, не жалко, главное поскорее бы…

- Уважаемый мистер Финч, не затруднит ли вас передать письмо моей сестре в Лоскутный Квартал? Вы ведь всё равно туда собираетесь, верно? Это по поводу завещания, дело срочное, сами понимаете. Буду у вас в неоплатном долгу, просите что хотите…

- Баи, дело есть, кроме тебя помочь некому! Я сыну тут посылку собрала, из одежды кое-что и солений. Помоги пожалуйста! Я доплачу, ты скажи сколько! Ладно бы он там устроился, так он же студент, и сам еле сводит концы с концами. Никто не берётся передать, а ты же с экипажем! Помоги, ради всего святого умоляю! Пропадёт же…

Кроме того наставник спихнул на меня трёх новоиспечённых подмастерий, которым срочно требовался мастер-класс по горячему тиснению.

Потом пришлось встретиться с мужиками и договориться по поводу ремонта дома, с которым нужно было разобраться как можно скорее.

После – заглянуть к матушке Финч, помочь по хозяйству, убедиться что всё хорошо и очередной раз пообещать что скоро всё устрою и мы все снова будем жить под одной крышей. Матушка, естественно, притворно доказывала мне что ей, мол, главное чтоб у меня было все хорошо, и не важно где я при этом буду, будто я не знал как сильно она боится одиночества. На самом деле старушка жаждала моего возвращения домой, вместе с супругой. И появления внука, которого она уже считала своим родным.

Что с ней делать если всё же придётся перебираться в Столицу, я боялся даже думать. Старовата она для переездов, а оставить её без присмотра я не мог и не хотел.

Солнце почти село, когда я наконец переступил порог дома Льюисов, тщетно надеясь просто попасть в объятия любимой жены.

Вместо этого прямо в холле меня поджидал её отец.

- Вот, - на стол передо мной легла стопка бумаг. Теодор Льюис с чрезмерно серьёзным выражением лица начал перебирать их одну за другой. – Это для мастера Виля в Лоскутном квартале. Это – передашь ростовщику Эрлиху Леви, он должен будет выдать тебе денег вот по этой доверенности. То что он тебе отдаст переведи в банк, на мой счёт. Вот для этого другая доверенность. В столичном банке передашь её господину Энтони Стерлингу, и далее будешь работать с ним.

- Знаю я господина Стерлинга, - кивнул я, просматривая обе доверенности. - Эвансы ведь тоже с ним ведут дела.

- Хорошо, тем легче для дела. Проследи, чтоб Леви отдал всю сумму, если заартачится – выбивай силой. Как именно – твои проблемы, но чтоб всё до последнего медяка оказалась в банке. С этим понятно?

- Более чем.

- Тогда дальше: вот список моих поставщиков. Пройдёшься по всем поимённо. Нужна партия змеиной кожи для экспорта в Йормарк, там у них мода на это дело случилась. За тем, естественно, специи, шёлк, партию чёрного чая и дальше по списку. Если тебе попадётся ещё что-то, что ты сочтёшь выгодным для продажи в Йормарке – бери пробную партию. За одно и посмотрим, есть ли у тебя чутьё на такие вещи.

Тесть глянул на меня так, словно ожидал моего панического бегства. Тоже мне, нашёл чем пугать! Я за последние годы решал задачки и посложнее. Однако вся эта куча дел значительно увеличивала время моего пребывания в Столице, что невольно действовало мне на нервы.

Впрочем, мы со старым Теодором играли в эту игру довольно давно: он бросает мне вызов, а я отвечаю на него, выполняя условия «с горкой». Частенько - в ущерб собственному комфорту, просто чтоб очередной раз доказать тестю что мне не слабо.

В целом, я был благодарен ему теперь. Как бы не его вечная требовательность, кем бы я сейчас был?...

- Ясно. Ко всем загляну, всё сделаю. Деньги найду как выбить если что. Только на счёт пробной партии я вам ничего не обещаю, - предупредил я. – Моя специальность всё-таки – сырье и галантерея, если вы помните.

- А придётся начать разбираться, молодой человек! – излишне картинно вспылил Льюис. – С этим и с многим другим! Раз ты всё-таки набился мне в родственники и живёшь под моей крышей, то теперь, хочешь ты того или нет, тебе придётся быть в курсе моих дел и уметь с ними управляться!

Тесть был человеком эмоциональным, и частенько перегибал палку, по поводу и без. Часа через пол он остынет и будет пытаться делать вид что ничего такого вообще не говорил. Я это прекрасно знал. Но спустить не мог.

- Господин Льюис, позвольте напомнить что я с самого начала был против того чтобы жить здесь, даже первое время. А так же что у меня есть собственный дом, вполне пригодный для жизни втроём и пожилая матушка, которой нужен присмотр.

- Да чтобы я отпустил свою единственную дочь жить в эту ветхую халупу? Да никогда! Хочешь жить отдельно – торопи своих дружков - строителей. Иначе ноги её там не будет!

- Чтоб вы меня и дальше носом тыкали в это и гоняли как мальчика на побегушках?

- Да. Именно так! – взорвался Льюис. – По этому ты возьмёшь чёртовы бумаги и сделаешь всё то, что я сказал! Кому, по твоему, я оставлю все плоды трудов своих когда отойду от дел? Бригитте? Она далека от купеческого дела почти так же как и от реальности в принципе! И даже если бы и не витала в облаках, её никто не воспримет всерьёз. В отличии от тебя. И раз уж ты клялся заботиться о ней до конца своих дней…

- …то и сам справлюсь с этим делом. И ваши подачки мне не нужны!

- Ах «подачки»? Да я тебе…

- Пап, а можно вы доругаетесь завтра утром, и так чтоб я этого не слышала?

Бригитта стояла на лестнице держась за перила, и в глазах её застыл укор. И если была в мире сила, которая могла поставить нас с тестем по одну сторону баррикад, то, несомненно, скрывалась она за этим взглядом.

- Мы не ссоримся, все хорошо!

- Просто обсуждаем дела, только и всего!

- Да. Прямо как отец с упрямым гордым сыном.

- Строптивый требовательный отец с сыном, да.

- А ты чего не отдыхаешь? Выглядишь бледной.

- Правда, как ты себя чувствуешь сегодня? Тебя не тошнит больше?

- Тебе надо уже поесть что-нибудь существенное, а то одни сухари целый день. Может куриного бульончика сварить? Давай я сейчас разбужу кухарку…

- Может тебе стоило бы прилечь? Мы сейчас закончим, и я тебе принесу что-нибудь. В твоём положении…

Нас перебил её звонкий, заливистый смех, который я так любил. Казалось, что все мои тревоги разбиваются вдребезги под его переливами.

- Я не могу! – хохотала Бригги. – Ну вы даёте! Я беременна, а не больна! А вы… вы оба такие милые когда ссоритесь… Вы бы только слышали себя со стороны… Вот уж воистину нашли друг друга…

Мы с господином Льюисом недовольно обменялись взглядами. И оба, без слов, согласились что она, естественно, глубоко заблуждается и ничего не понимает. Никого мы не нашли, мы вообще друг друга терпеть не можем. Во всяком случае он меня - точно! Но то что она смеется – это хорошо, пусть. В последнее время её настроение менялось быстрее чем погода в апреле, и нам повезло что сейчас она весёлая, могла ведь и плакать начать, как позавчера. А уж что делать с женскими слезами по сию пору не знали ни я, ни её отец.

- Ох… всё… - Бригги потёрла глаза, стирая выступившие от смеха слёзы. - Пап, можно вы правда утром договорите? Верни мне мужа, пожалуйста. Я и так ждала целый день.

- Конечно-конечно! Я и не держу его, вообще-то! – пасовал господин Льюис.

- Да мы вроде и правда закончили, - я максимально вежливо кивнул, обозначая конец разговора. Теодор снисходительно ответил мне тем же, но на прощание всё же поймал за плечо и буквально прошипел на ухо:

- Убеди ее съесть что-нибудь, а то она совсем зачахнет. Может хоть тебя она послушает.

- Ты сегодня совсем поздно, - печально сказала Бригги, когда мы скрылись от взора её отца на втором этаже.

- Да уж, денёк суматошный выдался, - я устало потёр виски. – Уж и сам не рад. Всего подряд навалилось, да еще и полгорода одновременно решило что им жизненно необходимо что-то передать в Столицу.

- Конечно, - недовольно скривилась она. - Полгорода знает, что если разыграть убедительную драму, ты просто не сможешь им отказать. Знают и нагло пользуются.

- Ну эй, кое-кому и правда больше не к кому обратится, - я невольно пошёл на попятную. – И мне правда не сложно. Отдал и дело с концом. А вот вникать в торговые дела твоего батюшки тяжелее будет. Мне так-то своих много.

- Это вы по этому сейчас шумели?

- И поэтому тоже. Чёрт… меньше всего я хочу задерживаться в Столице хоть на минуту дольше положенного. Я вообще в этот раз никуда не хочу ехать. Ещё не запустились, а я уже устал от всей этой суеты.

- Не удивительно, - пожала плечами Бригитта. – Потому что ты занимаешься не тем, чем тебе стоило бы. Что ты так смотришь? Я не раз тебе это говорила. Ты у меня, конечно, большой молодец и я горжусь тобой, но вся эта официальная торговая ерунда просто пьёт из тебя силы, ничего не давая взамен. А то что наоборот придавало тебе сил, ты совсем забросил. Нельзя так, милый, правда нельзя. Ты ведь сам никакой не купец и не воротила. Бесспорно да, это тебе под силу, но ты – художник, творец и всегда им был.

- Ну, будем считать что я сотворил мануфактуру. Тоже своего рода творчество.

- Да, но это все не то.

- Сердце моё, нам ведь нужно на что-то жить. Потерплю немного, ничего страшного. Рано или поздно вся эта суета кончится, дела встанут на поток, и тогда у меня будет больше времени. Непременно будет.

- Надеюсь что так… Очень надеюсь что так…

О том, что надежда на это была ничтожной, мы оба знали и оба предпочитали не говорить. Но я не собирался отступать. Рано или поздно придумаем как всё устроить. Всё ведь хорошо теперь. Мы вместе. Мы победили. Преодолели всё – упрямство её отца, человеческие предрассудки, да весь мир, который, казалось, на нас ополчился. Добились своего сказочного “долго и счастливо”. А значит мы что-нибудь обязательно придумаем, как делали это всегда.

В комнате были настежь открыты окна, и прохладный вечерний воздух развеивал резкое амбре скипидара. Не люблю его, а вот запах масляных красок – наоборот, очень. Раньше так пахла она, и никакие столичные парфюмы не в состоянии были перебить этот аромат. Теперь так пах мой дом. И вдыхая этот запах я ощутил что вернулся домой, и день наконец закончился. Все дела остались за порогом.

Дом… одна единственная комната, но раза в три больше моей, в доме матушки. Как не скверно было это признавать, прав был господин Льюис: мы с Бригги в ней просто не поместимся, ведь все эти бесконечные холсты и краски мы возьмём с собой, и места просто не останется. А без них… нельзя ей без них. В этом вся её жизнь.

- Вот! – с гордостью произнесла она, указывая на стоящий в окружении десятка свечей мольберт. – Я всё-таки закончила. Очень хотелось, чтоб ты увидел её перед отъездом. Что скажешь?

Я бережно обнял её со спины, стараясь сконцентрироваться на картине, а не на том что её нежная прозрачная кожа всё ещё скрыта от прикосновений под тканью платья. Вторую неделю ей дурно, она с трудом засыпает вцепившись в меня руками, словно утопающий в борт лодки. Какие уж тут ласки? Впрочем, сегодня выглядит лучше чем вчера. Смеется вон, в глазах снова огонёк зажёгся. Как знать, может распогодилось таки? А то неделю-полторы в разлуке, я же с ума сойду…

- Если ты хотела передать буйство красок в последние минуты заката, то тебе это удалось, - я честно был восхищён. И говорил то что думал. Но слова сами собой произносились вкрадчиво, невольно обретая второй подтекст. - И мне нравиться этот контраст освящённой скалы и темнеющего неба над ней. Вот здесь ты очень смело положила краску, и выиграла. Ущелье как настоящее, и река тоже. Не знай я что ты всё это придумала, я спросил бы где это место.

- Правда? – Бриггита с ощутимым удовлетворением облокотилась на меня.

- Правда. Хотя в этом ущелье узнаются очертания оврага, который за фермой старика Одли. Так что…

Бригги звонко рассмеялась, откинув голову мне на плечо.

- Аааа, ну всё! Ты меня раскусил!...

- Так давно уже. Я тебе больше скажу, вот эта сосна на переднем плане растёт за городским архивом. И ты её уже раз пятый наверное используешь.

- Но она же шикарная! Как можно её не рисовать?

- Никак нельзя.

- А мост? Как тебе мост? – вдруг встревоженно спрашивает она. – Насколько он вписывается сюда?

- Выглядит немного фантастически, - всматриваюсь. – Я в жизни подобные не встречал, но этот написан очень реалистично. В него вполне можно поверить, ровно как и в город вдали. А если по чести, откуда взялся этот мост?

- Да как и всегда, - пожала плечами Бригги. – Мне всё казалось что там что-то должно быть, что-то соединяющее обе стороны ущелья. Сначала я думала что это нечто вроде естественной каменной арки, но потом стало ясно что это мост. Старый, построенный очень давно. Через него пролегает дорога, которой почти никто уже не пользуется. Ну а город… я тоже изначально не планировала его рисовать, но он как-то взял и нарисовался. Мне кажется он сам по себе хмурый, этот городок, и его жители не видят как он бывает красив порою. Вот как здесь.

- Ну, это болезнь известная, - невольно улыбаюсь. – Видеть красоту надо уметь, а это удел тех кто смотрит дальше собственного носа. Так что не удивлён. В этот город тоже запросто можно поверить.

- Тогда хорошо, - мурлычет она. – Значит, всё получилось.

Получилось. И с каждым разом получалось всё лучше и лучше.

Мне всегда нравилось угадывать её замысел, видеть так как видит она. Вместо вышивания, чтения романов и иных, более подобающих юным бюргерским дочерям занятий, Бригитта рисовала, посвящая этому каждую свою свободную минуту. В её папке можно было найти всё что угодно: городские улицы, дома, вещи, людей, птиц, зверей, лес, реку… Коллекция пополнялась ежедневно. Она посвящала себя этому занятию настолько, что иным казалось что в девушку вселился демон, не дававший ей ни минуты покоя.

В городе она слыла странной, и соседи неодобрительно смотрели ей вслед, качая головой и приговаривая что «это не дело». Какой смысл бесцельно зарисовывать все подряд? Картинки на зиму не засолишь, толку с них разве что печь растопить.

А мне она с самого начала была ближе и понятнее. И я знал, для чего ей жизненно необходима эта куча набросков. Вечерами, когда её батюшка отсутствовал по торговым делам, она раскладывала на столе множество рисунков разных мест и лиц, а за тем садилась за холст и деталь за деталью собирала их в одну картину, изображающую сцены которые никогда не происходили, города которых никто не видел и леса каких нет на земле. Она обладала удивительной способностью видеть невероятное в своём воображении, а после – собирать кусочек за кусочком, бережно перенося пойманные образы на грунтованный холст.

- Как по мне – это какая-то магия, - говорю и бережно обнимаю её. – Ты удивительная. Никогда не устану восхищаться тем что ты делаешь.

- Сказал человек, способный бесформенный кусок кожи превратить в парадный доспех, - она смеётся, проворачивается в моих объятиях и прячется от мира на моём плече. – Милосердные святые, как же я не хочу тебя отпускать… И вообще не помню чтоб мне когда-либо было так мучительно тоскливо. Тебя не будет всего неделю, а у меня ощущение будто мы навечно прощаемся.

- Это просто ощущение, солнышек, не бойся. Всё будет хорошо. Худшее что со мной может случиться – это столичная бюрократия, которая, разве что, выведет меня из себя.

Она попыталась посмеяться, но ткань рубашки уже начала намокать. Ну вот, как знал что без слёз не обойдется…

- Бригги, милая, ну чего ты опять? ….

- И-извини, - сказала она виновато, словно стыдясь того что с ней происходило. – Это… Это всё беременность на меня так влияет. Говорили же не раз что это нормально, плакать без причины или придумывать себе какую-то несусветную чушь когда ребёнка ждёшь… Не бери в голову. Просто… Просто постарайся вернуться поскорее.

- Сердце моё, я ведь не в первый раз куда-то уезжаю.

- Я знаю… но… в последнее время мы так мало времени бываем просто вместе… А так хочется снова сбежать от всех на пленэр к реке! Похитить тебя у твоих бесконечных дел, утащить в лес и больно щипать за бок если только посмеешь думать о всей этой торговой мути.

- Ты не забыла, что эта самая муть – ради нас с тобой?

- Я знаю… знаю… Просто… Просто мне, именно мне, не важно мастер ты или подмастерье, и есть ли у тебя свое дело или нет, - она прижалась ко мне так, словно я собирался исчезнуть. – Это всё для отца. А мне…. Мне нужен только ты. А остальное – не важно. Пожалуйста, возвращайся скорее. Я не знаю, как переживу эту проклятую неделю.

- Я очень постараюсь побыстрей, - улыбнулся я, бережно поглаживая ее по волосам. – А когда вернусь, то так и быть: пошлю все дела дня на три и мы вместе сбежим в леса, в любую самую дремучую глушь. Ты будешь рисовать в своё удовольствие, а я – героически отгонять от тебя волков и медведей. И даже твоего батюшку, если понадобиться.

Бригги утёрла слёзы и подняла на меня глаза.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Глава 13

Погода была ни к чёрту: небо всё время было затянуто тучами, то и дело моросило, а по ночам поднимался туман, из-за которого одежда и паруса отсыревали ещё сильнее. Надеяться что распогодится не приходилось: лето понемногу уступало место осени: начинало холодать, а на деревьях всё чаще пестрели одинокие жёлтые листья, предтечи грядущего увядания.

После Излучины места пошли намного более дикие и необжитые. Прибрежные поселения встречались реже, и больше походили на небольшие форты окружённые частоколом, чем на мельницы и пилорамы центральных провинций. А с лиц местных стёрлось дружелюбие, уступая место откровенно враждебной неприязни. Мол, платите за свои припасы и проваливайте отсюда. Ни о каком тёплом очаге и крыше над головой речи не шло.

Две ночи к ряду на отдых мы останавливались на островах, навроде того, памятного по тушённой форели и несостоявшейся драке. Здесь так же стояли наспех построенные навесы защищавшие от дождя, так что поспать худо-бедно удавалось. А вот дров в запасниках не осталось ни на одном из них (команда, естественно, грешила на ребят Салливана, в настоящий момент опережающих нас на сутки), поэтому оба раза пришлось вылавливать из заводи плавник, чтоб было из чего разжечь костёр. Разгоралось такое топливо долго и плохо, и то при помощи крепкого самогона и какой-то там матери, а потом ещё и чадило так, что глаза разъедало от дыма. Но зато было тепло, можно было согреться и обсохнуть.

Я воспринимал это философски. Не худшее что могло случиться. Единственное, что по прибытии в Тэйл-Бэй, ближайший городишко на нашем пути, я всерьёз подумывал махнуть на всё рукой и переночевать на постоялом дворе. Чтоб было тёплое одеяло, сухая простынь и нормальная подушка. Предел мечтаний, особенно в сочетании с горячим ужином, который не придётся перед этим самому ловить в реке, потрошить и жарить. Мысли об этом позволяли держаться на плаву, и я то и дело обещал себе что так и сделаю. Тем более мы уже давненько оставили позади не только владение Аддерли, но и весь Хартленд. Не факт что здесь меня кто-то ищет. Расслабляться, конечно, не стоило, но и бояться каждого шороха я устал.

А Тэйл-Бэй, похоже, носил такое имя не зря. Третий день он был у всех на устах, словно земля обетованная или ворота в рай. Этакий сказочный город, в котором у огромного очага всем найдётся место, эль будет течь рекой, а женщины - исполнять любое желание утомлённых дорогой путников. Поэтому гребли мы туда с утроенным энтузиазмом. Если верить Виллу, завтра к обеду уже будем сходить на берег. Эту ночь, правда, снова придётся ночевать на острове, но зато после мы все сможем отдохнуть по-людски.

К вечеру, впрочем, даже разговоры прекратились. Хотелось просто добраться уже до ночлежки, и если не по-людски, то уже хоть как-то дать отдыха рукам и вздремнуть.

- Капитан! Баржа на мели! – крикнул кто-то.

- Не понял, это как они так? С перепоя чтоль? - озадаченно произнёс Вилл, всматриваясь вдаль.

И правда: там, впереди, в неприятной близости от берега стояла знакомая посудина, принадлежащая капитану Салливану. Её команда растерянно слонялась по палубе.

- Нет, ты посмотри на них… - раздражённо сказал Чёрный. – Да что за непруха?! Ведь специально ж давали им фору чтоб они уплыли подальше. Ан нет…

- Как их угораздило? – Михал задумчиво почесал затылок.

- Сейчас подплывём и спросим, - ответил капитан. – Эй, ребята, налегай на вёсла! Будем вытаскивать этих пропойц. Свои, как-никак.

При нашем приближении команда конкурентов явно взбодрилась. Матросы прекратили переговариваться, все как один уставившись на наш кораблик. Я буквально спиной ощутил некий неприятный холодок.

- Эй, Салли! – крикнул Чёрный что есть мочи. – Салли, ты трезв?

- Трезв! – послышалось в ответ. - Чего тебе?

- Помощь нужна?

- Что?

- ПО-МОЩЬ! НУЖНА?

- А сам-то как думаешь?...

- Как ты умудрился брюхом-то сесть? – капитан даже не пытался скрыть лёгкого злорадства.

- Долгая история, - ответствовал Салливан. – Подплывай, расскажу!

- Тогда стой там, никуда не уходи! – продолжал глумиться Черный. - Щас поглянем что там с вами…

Мы почти поравнялись с баржей. Пострадавшие матросы столпились у левого борта, словно дети у клетки с диким зверем на ярмарке, только что пальцем не тыкали. Я устало пробежался по ним взглядом, и отметил что не вижу Ерша. Впрочем, он был единственный из их числа кого я запомнил в лицо.

Наверное, это меня и извиняет. Я устал. Не почуял подвоха. Все мы не почуяли.

А когда дюжина абордажных крюков с хрустом вцепилась в наш борт, было поздно.

- Кэп, это не Салливан!... – запоздало крикнул кто-то из наших, за миг до того как метко пущенная стрела пробила ему рёбра. Вслед за ним упал второй наш товарищ, с такой же в бедре. Не дожидаясь когда придёт наш черёд, мы с Виллом перемахнули через деревянные ящики с товаром. Вовремя, судя по гулкому стуку с той стороны.

- Твари!… Мразота пиратская!… - злобно ругался Бонза, нырнувший в укрытие следом за нами. – Что ж вы все не передохните никак? И чем чёртов береговой патруль занимается когда он так нужен?

- Это что, разбойники? – ошалело спросил наш юнга, сжавшийся в комок за соседней бочкой.

- Нет! Это, мать их, труппа Императорского Театра на гастроли приехала! – Вилл взвесил в руках лежавший поблизости багор. – Вот это мы попали! У них там с десяток стрелков. И ответить им нечем.

- Есть чем, - возразил я. – Эй, малой! В закутке, где стоит конь, лежит чехол с арбалетом! Быстро тащи сюда!

Юнга торопливо закивал и пополз вдоль ящиков в нужную сторону.

- Уважаемые господа! – донёсся голос лже-Салливана. Теперь настал его черёд глумиться. – С прискорбием вынужден проинформировать вас, что вы стали жертвой вооружённого налёта! Ваши товары теперь принадлежат нам, а вам всем, коль скоро вы видели нас, придётся умереть.

- Мы никому не расскажем! – откликнулся Чёрный.

- Однако, шансы у вас есть, - продолжил главарь. – У меня в команде имеются свободные места для пяти жизнелюбцев, которые первыми успеют заявить о своих намерениях! Но только для пяти, господа! У вас есть полминуты на размышления, и если желающих не найдётся – то храни Император ваши пропащие души!

Где-то ближе к носу за баррикадами послышалось шевеление, возмущённый вскрик и звук гулкого удара кулаком по морде. Больше желания присоединиться к разбойникам никто не выказал.

Зато юнга уже полз обратно, волоча за собой мой нехитрый арсенал.

Первым же делом я вручил Виллу трофейный самострел и болты к нему. За тем кинул Бонзе чехол со вторым. Тот успел рассмотреть маркировку на обухе и глаза у него на миг округлились.

Впрочем, вопросы он благоразумно приберёг на потом.

- Чтож, на «нет» и суда нет, - с притворным сожалением сказал главарь. – Эй, ребята! На ножи их всех!

Мостки с грохотом ударились о борт, и оголтелые бандиты ринулись на штурм нашего укрытия.

Ну что, Матильда, настало наше время?...

В таком крупном бою я участвовал впервые в жизни. Он не походил на нянюшкины истории о завоевательных походах деда или зрелищные театральные постановки. По правде сказать я вообще едва понимал что происходит вокруг. Понял только, что наши, явно не намеревались стоять и ждать пока всех перебьют, схватились за бортовой инструмент.

Жаль только превосходство в числе и оружии было не на нашей стороне.

Первый из головорезов, так лихо вскочивший сверху на наше укрытие тут же откинулся назад с арбалетным болтом под рёбрами. Я поймал себя на том что рука не дрогнула. Следующего снял Вилл, давая мне время на перезарядку.

Если бы!...

- Эти стреляют! – сообразили с той стороны, и вместо следующего смертника через ящики перелетела небольшая бутыль с зажжённым фителём.

- В стороны! – успел крикнуть Вилдар за мгновение до того как раздался взрыв.

Я среагировал, но позже чем следовало бы. Меня оглушило и отшвырнуло в сторону борта. Каким чудом ничем не ранило - ведомо только богам, однако ушибся я знатно.

За то остался жив.

Первой осознанной мыслью было то что мне чего-то не хватает. И это очень, ОЧЕНЬ плохо.

Руки! Пусто! Я выпустил арбалет!… Заряженный!...

Зрение лихорадочно пыталось поймать фокус, но от спешки становилось только хуже. Какая-то фигура быстро двигалась в мою сторону, поудобнее перехватывая булаву. Здоровенную такую булаву с вбитыми в нее гвоздями. Один удар такой по голове, и череп превращается в крошево.

Эта мысль яростно пульсировала в моей голове пока я пытался подняться, а громила делал замах. Однако опустить булаву он не смог: откуда-то сбоку в него прилетел метко брошенный Бонзой абордажный топорик.

Дружище, за мной должок. Выбраться бы только отсюда живыми…

Выигранного времени хватило лишь на то чтоб добыть из сапога трофейный следопытский кинжал и воткнуть его под рёбра тому мудаку, который как раз выбил багор из рук Вилдара. Плевать что со спины и без предупреждения. Плевать на то кем был этот человек и как дошёл до разбоя. И на ценность каждой человеческой жизни тоже плевать. Жизнь Вилла была мне в десять раз дороже.

- Сзади! – крикнул мой приятель вместо благодарности, резко отталкивая меня в сторону.

Вовремя. Та самая булава обрушилась на палубу с такой силой, что доски дали трещину.

Эй, урод, у тебя же топор в боку торчит, ты почему на ногах?! Как это возможно?...

Во второй удар раненый враг вложил всю свою ярость, но я был легче и целее. Увернутся не составило труда: теперь-то я его видел и стоял на своих двоих. Да и долго ли он сможет махать дубиной с такой раной? По моим расчётам, оставалось ему немного.

Однако это «немного» нужно было ещё продержаться, что в общей толчее это оказалось непросто. А вот противник, кажется, вообще не собирался выбиваться из сил, чего нельзя было сказать обо мне. Пришлось немного потанцевать прежде чем здоровяк оступился, подставляя под удар незащищённое пузо.

Трофейный нож вошёл в плоть словно в кусок сливочного масла.

И я поймал себя на том, что мне нравится это ощущение.

Дубина с грохотом упала на палубу.

Мой ошарашенный противник что-то прохрипел, судорожно сгребая в горсть моё плечо, и совершил последний в своей жизни рывок: за борт.

Я едва успел вдохнуть поглубже.

Почти ледяная вода сомкнулась над нами, и мы камнем пошли на дно. Я рвался что было сил, но смертельно раненый громила, видимо, задался целью во что бы то ни стало прихватить меня с собой на тот свет.

Внутри всё скрутило до боли от невыносимого желания вдохнуть поглубже. Немудрено было просто впасть в панику.

Нож! Нож же!

Удар пришёлся по сухожильям, и хватка ослабла. Достаточно чтоб вывернуться и оставить поверженного противника рыбам.

Пара рывков к поверхности, и я снова смог дышать. Это было такое блаженство, что я даже не сразу вспомнил что тут происходит. Зато этих мгновений хватило чтоб течение успело отнести меня вперёд, к носу нашего кораблика, за который я чудом успел зацепиться.

Бой над моей головой шёл полным ходом, а вот меня, похоже, сбросили не только за борт, но и со счетов.

Зря они это. Очень зря…

Отсюда хорошо был виден их главарь, действительно в одежде с Салливанова плеча. Он стоял на носу баржи, словно адмирал командующий штурмом. Это, к слову, было довольно странно для разбойничьего люда. Насколько мне раньше казалось, они больше напоминают звериную стаю, которая следует за сильнейшим. И этот сильнейший едва ли не первый лезет на рожон, иначе его просто перестанут уважать.

Возможно, я просто ничего не понимаю в разбойниках.

А возможно это не просто разбойники.

Пришлось вдохнуть поглубже и снова нырнуть, чтоб преодолеть расстояние между кораблями незамеченным. Сложнее всего было вынырнуть так чтоб не наделать лишнего шума. За то теперь я прямо под ним. Была не была.

Берег по эту сторону баржи был пуст, тут уж удача была на моей стороне.

Пуст, если не считать лежащие рядком тела.

Вот они, все двадцать человек. Сапоги и одежда сняты, тела вскрыты. Тут же стеклянные сосуды, в которых влажно поблёскивали добытые из трупов потроха.

Забытые Боги…

Наверное увидь я такое с часок назад - меня наверняка стошнило бы. Сейчас же я не почувствовал ничего кроме холодной ярости. Эта ярость заставила забыть об усталости, об окоченевших от плавания в ледяной воде руках. Она верно и бесшумно вознесла меня на нос корабля, прямо за спину потерявшему бдительность атаману. Пара кошачьих шагов, и сталь трофейного кинжала прижалось к пульсирующей артерии на его шее.

Мерзавец в первую секунду попытался дёрнутся, но добился лишь того что лезвие оставило глубокую царапину на незащищённой коже.

Запах крови. Её вкус. Алая пелена перед глазами. Рука напряжена, и всё существо требует нажать на лезвие сильнее. Сдерживать себя требует сил.

Этот человек не заслуживал ничего кроме расправы. Все они. И чем раньше тем лучше.

- Отзови своих, и будешь жить.

Зачем я говорю это? Это не то чего я хочу. Не то что стоило бы с ним сделать.

- Все назад! Опустить оружие! Отступаем! – послушно прокричал главарь.

Вошедшие в раж разбойники стушевались на мгновение, а заприметившие что происходит наши пошли в наступление.

- Я сказал «отступать!» - повторил главный. Голос его звучал убедительно, но я едва ли не кожей чувствовал его страх. – Кто ослушается, ни капли больше не получит!

Про что бы не шла речь, налётчики повиновались. Множество взглядов устремилось на нас. Нечто дикое, звериное было в этом, и ясно было как белый день что будь их воля, эта стая волков скорее порвала бы показавшего слабость вожака, нежели стала его слушать.

Однако, видимо, было какое-то «но». Какое?

И до того ли мне?

Я уже видел как Вилл перерубил одну из верёвок бортовым топориком. Остальные не заставили себя ждать.

- Чтоб меня в Бездну засосало! Это что, следопыт?! – прозрел кто-то из нападавших, видно рассмотрев мой кинжал.

- Да. И у меня нет на вас времени, - холодно предупредил я, сам почти безумно веря в этот новый блеф.

На сей раз дурная слава, которой окутали себя имперские следопыты, сыграла мне добрую службу. Речные пираты замерли в нерешительности, не представляя себе что от меня ожидать.

А баржа Чёрного пришла в движение. Абордажные мостки полетели в воду.

Не упустить бы момент…

- Пусть сваливают! – сдавленно проговорил мой пленник.

- Да с какого перепуга? – возмутился кто-то.

- С такого что сдохнешь в мучениях завтра к утру! Отступить, я сказал!

Скрипя зубами, ему вновь повиновались.

- Уберите нож, - глухо прохрипел главарь, так чтоб слышал его только я. – Именем Императора клянусь, я не знаю имен нанимателей, но всё расскажу, всё! Я лиц не видел, но это было в корчме, которая в Стрилдинге! Искали исполнителей… да уберите же нож! Они…

В эту секунду корма нашего судёнышка уже проплывала мимо нас. Ещё минута промедления - и они уплывут без меня. Поэтому осёкшийся на полуслове главарь полетел в толпу своих подчинённых, а я - прыгнул за борт.

Пришлось выплыть подальше от берега, чтоб попасть в течение. Оно делало своё дело, но обрадовался я явно рановато. Холод сжал хватку почти насмерть, и с каждым ударом сердца шанс что ноги просто отнимутся становился всё реальнее и реальнее.

Иди наши полным ходом – не было бы никаких шансов их догнать.

Но они всё-таки ждали.

Обратно на палубу меня втащили мои же товарищи и лично капитан со старпомом. Все на вид в порядке, хотя явно побиты и поцарапаны.

- Жив? Цел? – спросил Михал.

- Вроде, - едва я успел это произнести, в доски кормы воткнулась горящая стрела. Ещё две с шипением исчезли в водах Бравоны. Чёрный с непроницаемым лицом поднял початый бочонок эля и робко разгорающееся пламя исчезло в потоке янтарного пойла.

- Все в сборе! – крикнул Михал. – Гребём отсюда!

Матросы, кто был в состоянии налегли на вёсла.

Что до меня, то я просто облегченно растянулся на палубе, пытаясь поверить что все позади.

- Ну ты отчаянный! – с уважением сказал Зак.

- Сам не ожидал, - рассеянно ответил я, отмечая, что темнеет уже, и небо такого фантастически глубокого серого цвета, что в нем запросто можно утонуть. Наверно пойдёт дождь. Определенно пойдет. А холодно-то как…

- Держи. Тебе надо, - Вилл настоятельно вручил мне в руки фляжку с джином. – Иначе сам дуба врежешь от холода. Ещё чего не хватало…

Спорить с ним не было резона. И алкоголь пришёлся как нельзя кстати. Во всяком случае меня перестало трясти, а расщедрившийся Михал выдал мне капитанское шерстяное одеяло – отогреться.

Бравона быстро уносила нас прочь, оставляя место стычки позади. Стрелять в нас, конечно, стреляли, над водой то и дело разносилось громкое требование поджечь корабль, но Чёрный с его верным бочонком были на страже, а стрелы все реже достигали цели.

Потом всё стихло.

Остались только голоса суетящихся на палубе своих.

- Мы выбрались! Выбрались! Поверить не могу!

- Вот мрази… Откуда они здесь?! Десять лет тут тишь да гладь была…

- Отри! Отри! Помогите, кто-нибудь! Он же умрёт!

- Парень, ему стрелой лёгкое пробило навылет. Он мёртв.

- Нет! Нет!!! Он же дышит! Он ведь ещё дышит, правда?...

- Продолжаем грести вперёд! Нужно убираться отсюда скорее!

- Капитан, раненые!

- АААА!!!

- Идиот, не трогай стрелу! Кровотечение откроешь! Это не так делается! – это, кажется, Вилл.

- Проклятье… Капитан! Тут целитель нужен! Йору и Лейфу так точно!

- Отлично, Флеминг, значит иди и греби, мать твою, вместе со всеми! – а это уже Чёрный. - И вы тоже не стойте столбом! С ранеными осторожно! Кто хоть что-то соображает во всём этом лекарском дерьме – быстро сюда, остальные – на вёсла! Гребём отсюда! Отоспимся в Тэйл-Бэй.

- Нужно ещё фонарей на нос! Ещё полчаса и темно будет хоть глаз выколи!

- Это чистое самоубийство ночью тут плыть…

- Салага ты зеленый! Михал и Черный с закрытыми глазами могут по этой реке пройти до самой плотины…

- Выгребаем, выгребаем, не отвлекаемся! Нас так на середину реки вынесет!

- Эй, скорняк! Эй!

Меня, кажется, тряхнули за плечо. Кто-то из матросов, не то Марвин, не то Мартин… У него, кажись, в этой свалке рукав рубахи оторвался.

Вот чего он меня трясёт? Чай не белошвейка. Да и не время сейчас…

- Вилл просил сказать что твоя помощь нужна, - Марвин указал в сторону мачты где уже укладывали пострадавших.

Я только кивнул, поднялся и как в тумане побрёл в указанную сторону.

Мыслей в голове не было никаких, только звенящая, почти блаженная пустота. Правда продлилась она недолго, стоило мне только увидеть истинные последствия стычки. Тела убитых. Четверо. У одного из них заливается слезами наш юнга.

А вот и раненые. Семеро. Двое на вид совсем плохи, остальные, во всяком случае, находят в себе силы язвить и отпускать неуместные шуточки боли вопреки. Тут же над ними хлопочут Михал, Вилдар с Заком на подхвате, и ещё двое ребят из тех что поцелее.

- Ты как, отогрелся? – спросил Вилл, непривычно сосредоточенный и серьёзный.

Я рассеянно кивнул.

- Шить сможешь?

- Смогу, - ответил не колеблясь, всё ещё подсознательно уверенный в том что речь, конечно, идёт о рубашке Марвина.

- Тогда тащи иголку и нить потоньше. Мужики, давайте сюда джин! И вообще всё что есть крепкое спиртное.

Пока я копался в собственных вещах в поисках скатки с иглами, до меня стало, наконец, доходить что он имеет в виду.

Бездна…

«Вилл, ты с ума сошёл?! Скорняжное дело и хирургия - это две разные вещи! Я ведь понятия не имею как будет вести себя живой материал! Если я сделаю что-то не то? Это же больно! Им и так больно! Вилл! Вилл, мы не целители! Мы щас лезем в то, в чём не понимаем! Нужен кто-то знающий, не мы! Вилл! Если мы сейчас окончательно их погубим?! Это же не шутки какие… »

Примерно это мне хотелось ему высказать, встряхнув при этом хорошенько.

Вместо этого я уже протирал руки по локоть креплёной настойкой, а самая тонкая из прихваченных с собой игл и хлопковая нить отмокали в чарке под рукой. Запах спирта стоял такой, что от одного него впору было опьянеть, а множество царапин, неизменных спутниц всякой драки, немедленно как огнём обожгло.

Прямо передо мной возлежал на тюфяке и матерился на чём свет стоит задира Тимш, которого кто-то из нападавших успел полоснуть ножом по груди. Удар был размашистый, вспоровший кожу и плоть от плеча до низа живота. Выглядело жутко. Мне потребовалось время чтоб взять себя в руки.

Спокойно. Присмотрись, эта рана не так страшна, брюхо-то цело! В этом ему несказанно повезло, чего не скажешь об остальных. Это поправимо. Это заживёт. Обработать, зашить и успокоиться. Ты справишься. Ты сделаешь это. Ты должен.

- Вилл, что дальше?

- Берёшь иголку с нитью и сшиваешь рану по краям, – почти огрызнулся Вилл, склоняясь над парнем со стрелой в ноге. – Тебе должно быть виднее, ты ж…

Он с явным усилием заставил себя проглотить конец фразы, неопределённо махнув рукой.

- То есть ты сам раньше этого не делал?

- Я видел как это делают целители пока в лазарете лежал. Тебе нужно промыть рану джином и сшить.

- Джином? Ты уверен?

- Если сомневаешься, возьми виски.

- Да лей уже и покончим с этим! – просипел Тимш.

- Ладно, - я сделал глубокий вдох, смиряясь с неизбежным. - Парни, держите его крепче, чтоб не дёргался. Не хватало ещё ткнуть иголкой не туда.

Настойка ручьём побежала по ране, омывая её края. Задира орал так, словно его уже резали живьём, а когда дело дошло до шитья, к крикам прибавился ещё и отборный мат. Тимш песочил на чём свет стоит весь мой род до седьмого колена, и сулил таким количеством изощрённых расправ, что я до этого за всю свою жизнь в свой адрес не слыхал.

Ну и чёрт с тобой, ругайся сколько влезет. Видимо, так проще боль переносить. Живи главное.

Шов прокладывал осторожно. Старался как мог совмещать разорванные ткани, не представляя себе сработает ли это, и стоит ли вообще этим заниматься? Получалось всё одно абы как. К такому жизнь меня не готовила, и руки, не до конца отогревшиеся после безумного заплыва в холодной воде, теперь сводило от напряжения. Вдобавок сам Тимш ещё и дёргался, даром что его держали три человека.

Рядом вопил бедолага простреленной ногой. Сосредоточенный, но явно нервничающий Вилл перетянул бедро раненого ремнём и как раз сейчас проталкивал уже подпиленное древко вперёд, через сквозную рану.

Это зрелище меня слегка утешило: мне досталась рана без обломков, и на том спасибо. Как не крути, а моя часть работы всё же не совсем чуждая. К концу шва я даже приноровился к ней, и дело пошло быстрее.

- Всё, готово! – не припомню чтоб когда-либо завязывал узелок с таким облегчением. - Что там дальше, Вилл?

- Вроде как чистой тряпочкой прикрыть и оставить отдыхать, - ответил тот, несколько ошалело глядя на следующего пострадавшего. – Честно, хоть убей не помню надо ли ещё сверху лить спиртягу или нет.

- Только капни на меня ещё раз этой дрянью, и я тебе челюсть выбью к чертям! До конца жизни с перекошенной мордой ходить будешь! – посулил Тимш.

- Непременно выбьешь, - я всё-таки прошёлся по шву смоченной джином тряпицей прежде чем положить сверху отрез чистого льна. – Только срастись сначала, а то шов лопнет, и выйдет что ты страдал напрасно.

- Вот же ты паскуда… - поморщился Тимш, но кто-то из товарищей поспешил оттащить его в сторону, давая подступиться к следующему раненому. У этого мясо на руке было рассечено почти до кости. Боги… Это посложнее будет.

- Я придерживаю, ты сшиваешь, - деловито произнёс Михал, устраиваясь рядом. – Твоя задача чтоб хоть как-то продержалось до утра.

И мне ничего не оставалось кроме как приступить к делу.

…В какой-то момент я потерял счёт времени. Сколько мы с ними возились? Вроде старались делать всё как можно быстрее, а ощущение было что это не кончиться никогда.

Рана, ещё одна, ещё… Я даже не уловил в какой именно момент снова приложился к фляжке с пойлом. Алкоголь, как не странно, оказался кстати. Напряжение притупилось, мысли тоже, и вместе с пришедшей в тело лёгкостью появилось некоторое странное отрешение.

Я просто делаю то что могу. Если не сделаю – будет хуже. Рано или поздно мы доберёмся до города, и там уж местный целитель возьмётся за дело. Перешьёт, если надо будет. А это… это просто очередная работа. Чуждая и неприятная, но кто-то же должен её сделать.

Пока мы пытались помочь тем кому ещё можно было помочь, Зак поил водой двух наших тяжелораненых. Один из них, Йор, бредил, а второй, парень по имени Лейф, сначала только тяжело дышал, а затем, собравшись с силами, тихо произнёс:

- Трубку…

Михал мгновенно раскурил свою и передал её товарищу. Закари аккуратно подложил под голову Лейфа свёрнутый плащ, и тот блаженно затянулся. Хватило его вдоха на три, после чего он затих.

- Ещё жив, просто сознание потерял, - пояснил Зак проверяя пульс.

- И вряд-ли в него придёт уже, с пробитым-то пузом, - мрачно ответил Вилл. – Я такое видал уже, когда служил в Легионе. Лейф не жилец. И Йор, к сожалению, тоже. В лазарете, под присмотром хороших целителей у них, быть может, был бы небольшой шанс. Но не здесь. Мы ничем не можем помочь.

“Ничем не можем помочь.”

Да сколько можно?! Почему в этом проклятом мире чуть что - так сразу «ничем не можем помочь»!?

Почему я никогда раньше не интересовался медициной?

Почему я ничего не понимаю в алхимии?

Почему младшему сыну егеря дано с рождения исцелять прикосновением, а мне – нет?! Где оно, это хвалёное семейное могущество? От чего оно не просыпается во мне когда оно так нужно?...

Уцелевшие члены команды гребли что было сил, напевая всеми любимую песню про пьяного матроса, но звучала она не задорно, как обычно, а напряжённо и тихо. Тимш метался на лежаке и требовал чтоб они немедленно заткнулись, но его мольбы остались без внимания. Я же догадывался что побитые и смертельно уставшие соратники нуждаются в пении просто чтоб не заснуть.

Зато смертельно бледный Йор в бреду пел вместе с ними. Тихо, едва шевеля губами, но пел, вопреки подступающей смерти. Я слышал его сбивчивый шёпот и думал, что может Вилл ошибается? Может он всё-таки дотянет до города? Может быть его еще удастся спасти?...

Это так странно… Йор мне никто, мы едва ли десятком слов перекинулись за всё это время. И тем не менее я отчаянно хотел чтоб он выкарабкался. Победил чёртов злой рок, оставил старуху-смерть ни с чем. И жил дальше. Жил, а я мог потом говорить всякому кто теряет надежду: чудеса случаются. Случаются! Бывает на свете так что происходит невозможное!

Но Йор вскоре затих, слегка приоткрыв глаза. Они уже никуда не смотрели, и больше походили на две намокшие стекляшки. На правый даже налипла упавшая ресница, почему-то отчётливо врезавшаяся в память. По его телу последний раз пробежала лёгкая судорога, и больше он не шевелился.

- Отмучился, - сказал Вилл, укрывая тело Йора куском холста.

Отмучился…

Лейф перестал дышать немногим позже. К тому моменту я уже сменил кого-то на вёслах в надежде на то что гребля как-то поможет забыться. Весть эту принёс непривычно печальный Зак, так же решивший что с него хватит медицины на сегодня.

- Мы там твой арбалет нашли, - добавил он тихо. – Он чудом за борт не улетел. Мы с ребятами его на место вернули, вместе с самострелами. Ну, чтоб у других вопросов лишних не возникало.

- Спасибо, - ответил я, уже догадываясь какие вопросы возникли у них самих. Да и вообще у всех кто был на борту. И позже мне их непременно зададут. Вот только что им ответить?...

Ночное небо слегка просветлело, когда вдали показались огни пристани Тэйл-Бэй.

Мы добрались. Даже не верилось. А казалось эта ночь никогда не закончится.

Закари выскочил на пирс едва ли не на ходу, и, пока остальные пришвартовывали баржу, он уже скрылся за поворотом улицы.

Вернулся он довольно быстро, ведя с собой целую толпу человек в десять, все в накидках храмовых целителей, которым я сам, забыв обо всякой осторожности, сбивчиво пытался объяснить что-то про разбойников и кривые швы.

Помню, пожилой лекарь с аккуратной бородкой оборвал меня на полуслове и посоветовал идти и проспаться для начала, а утром – заглянуть в лазарет, где он с удовольствием выслушает подробности происшествия. А за одно – оторвёт мне руки за самодеятельность.

Потом помню как мы с Виллом облегчённо упали между ящиками, наблюдая как братья милосердия перекладывают наших раненых на носилки и тащат прочь.

Теперь это была не наша забота.

- Доброй дороги, Йор! И тебе, Лейф, хоть и был ты изрядной заразой, - сказал Вилл, проливая несколько драгоценных глотков джина из фляжки прямо на палубу. «Богам», как говорили встарь. Ещё одна так и не изжитая Империей традиция.

За тем он приложился к фляну сам, и передал его мне.

Теперь в ясности рассудка больше не было смысла, и я позволил алкоголю просто забрать меня прочь.

Я не чувствовал больше ни угрызений совести, ни тревоги, ни гнева.

Я не чувствовал ничего, даже желания найти угол поудобнее.

Потом. Потом со всем этим разберусь, когда проснусь.

Если проснусь.

Впрочем и на это тоже уже наплевать.

Глава 14

…почему они орут так громко? Каждое слово отдаётся в голове вспышкой боли. Пожалуйста, заткнитесь, или отойдите отсюда подальше. Или добейте меня на худой конец, раз уж поспать мне всё-таки не светит. Я ведь и дремал-то всего ничего. Мутит, и сны бессвязные, как в бреду. В горле пересохло, и такое чувство, что я вот-вот выплюну собственный желудок. И голова раскалывается так сильно, что хочется снять ее с плеч и выкинуть подальше.

- …тогда в общем драка завязалась, и они на нас попёрли как оголтелые…

Светло. Серо, моросит, но светло. Свет этот втыкается в приоткрытые глаза словно нож, заставляя срочно зажмуриться в поисках спасения.

Забытые боги, как хреново-то…. Это от чего? От волнения? От недосыпа? Нет, головные боли у меня и раньше случались, но вот так, чтоб жить не хотелось – ещё ни разу…

А, вспомнил. Джин! Мы с Виллом на двоих допили проклятый джин!… Это, стало быть, и есть то самое похмелье от которого все так страдают? Если да, то я ничего в жизни не понимаю. Зачем? Зачем вообще пить, если на утро с тобой будет вот такое? Да чтоб я ещё хоть раз…

- …ну мы клювом щелкать не стали, пока он атаману ихниму кинжалом угрожал, по быстрому порубили абордажные тросы и отчалили…

Кажется, это опять этот самый Марвин. Или Мартин. Или как его там…

Кому он всё это рассказывает, интересно?

Спина затекла и ныла. Пошевелиться было сложно, да и по чести говоря, не очень хотелось. А хотелось только чтоб Мартин заткнулся со своими россказнями, и не мешал спать. Или хотя бы просто не шевелиться в блаженной тишине. Тут, конечно, сыро и жёстко, но я не променял бы сейчас этот угол даже на царские хоромы, хотя бы и потому что переползти в них стоило бы невероятного количества сил и мучений. А тут вроде как даже уютно, что-то тёплое рядом… а, точно, это же Вилл. Интересно, он вообще как?...

- …потом всю оставшуюся ночь гребли как проклятые. И вот мы здесь.

- А этот ваш «герой дня» где?

- Да вон он, спит ещё наверное.

Кто это? Не наши. Голоса незнакомые. Да и тон такой… характерный такой тон… где я такой слышал?

- Ясно, мистер Грин. Благодарим вас за подробный рассказ. Можете быть свободны.

…о, точно. Должно быть городская стража.

Интересно, насколько всё плохо? Доходила ли до стражи разнарядка на меня? И если да, они ведь не откажут мне в такой малости как отрубить голову не сходя с этого места? Это почти невыносимо…

- Эй, парень, просыпайся! – меня даже слегка попинали сапогом для пущей убедительности. Удар был лёгкий, но бедной больной голове хватило и этого.

- Чего вам? - я всё-таки пересилил себя и приоткрыл один глаз. Вот ведь мудака кусок… чувствуй я себя хоть на гран лучше, я не поленился бы отбить кое у кого желание злоупотреблять полномочиями раз и навсегда. А так... не сейчас. Пёс с ними. Лишь бы ушли поскорее.

- Тобеас Петерс, капитан городской стражи, - представился невысокий человек в кольчуге с характерной котой поверх неё.

- Юрген Беккер, старший лейтенант берегового патруля, - сказал его спутник, моложе первого лет на десять, в другой коте. – Как ваше имя?

- Джон Смит, - привычно соврал я. Теперь главное было не забыть откликаться на это имя.

- Мистер Смит, если мы все правильно поняли, вы тот человек который фактически решил исход дела.

- Мне просто повезло вовремя свалиться за борт, сэр.

- И тем не менее, - взгляд, которым одарил меня капитан Петерс был преисполнен характерного презрения ко всяким невнятным похмельным матросам рано по утру. – Вы видели главаря этой банды вблизи.

- В основном с затылка, сэр, но да. Видел.

- Можете помочь составить словесный портрет?

- За чарку с водой – всё что угодно.

- За две, - простонал Вилл, с великим трудом приподнимаясь на локте.

- Ясно всё с вами… - почти брезгливо произнёс стражник и отвернулся в сторону. – Эй, мистер Эйнсли! - мы с Виллом как по команде сжались от нового спазма головной боли. Чего он так орёт? Бьюсь об заклад что специально! – Мистер Эйнсли, у вас есть час на то чтобы привести ваших людей во вменяемое состояние, дабы они могли адекватно отвечать на вопросы.

- Вы смеётесь, сэр? – столь же непочтительно, сколь и громко отозвался Чёрный. – За какой, к демонам, час? Дайте людям поспать нормально, и они вам расскажут всё что захотите, и даже больше! Мы между прочим всю ночь глаз не сомкнули!

- И пили не просыхая, - язвительно бросил лейтенант патруля.

- Мистер Эйнсли, береговой патруль должен был отправить карательный отряд ещё на рассвете! – капитан Петерс, видимо, даже не собирался сбавлять тон. – А без внятных показаний это не имеет смысла. Вряд ли эти ваши бандиты остались дожидаться прибытия дозорных. Мы должны представлять кого мы ищем. Так что через час жду вас и всю вашу команду в патрульной управе. Не явитесь – пеняйте на себя: я вам устрою обыск корабля, в присутствии представителя Гильдии. Бьюсь об заклад, мы найдём очень много интересного если возьмёмся. Не испытывайте судьбу, мистер Эйнсли. Время пошло!

Ушли. Боги, наконец они ушли и перестали орать! Я сейчас даже осилю встать на ноги ради такого счастья, не знаю уж как, но осилю! Обыск, ещё чего не хватало! У Чёрного неучтённого товара воз и маленькая тележка, а ещё – бывший инквизиторский конь с клеймом и мои сомнительные трофеи.

Кстати о коне. Он ведь перепугался, бедняга, а мне этой безумной ночью не до него было. Надо встать. Проведать. Дать ему яблочек. Сейчас. Сейчас я поднимусь. Только пять минут посижу. Всего пять минут…

- Эй, вы как, бедолаги? – перед нами возник наш приятель-менестрель. В отличии от нас он был свеж и бодр, чем невольно вызывал раздражение и зависть.

- А то сам не видишь, – огрызнулся Вилл вторя моим мыслям.

Зак усмехнулся и протянул ему увесистый бурдюк. Вилл недоверчиво принюхался к содержимому, а за тем припал к нему с такой жадностью, что я на секунду заподозрил что мне ничего не достанется.

И зря.

Во фляге плескался божественно кислый, пряный рассол из под каких-то овощей. Кто бы мог подумать, оказывается нет на свете ничего желанней и вкусней! Уже с первого глотка внутри всё словно ожило. Ещё, ещё, ещё, дайте ещё! Я не помню когда в последний раз чувствовал такое блаженство.

- Спасибо, дружище. За мной должок, - искренне поблагодарил Вилл.

- Я сразу подумал что утром вас придётся спасать, - Зак с лёгкостью уселся на бочку с соленьями. Подумать только, вроде такая малость, а раздражение немедля сменилось благоговейной благодарностью, а сам Закари виделся теперь едва ли не ангелом из храмовых притч, сошедшим с небес. – Давайте, прочухивайтесь уже. И если это вас утешит, то как уладим дела – нас ждёт тёплый очаг на постоялом дворе. Михал уже обо всём позаботился, даже коня твоего горемычного в тамошние конюшни отвёл.

- А Бонза где? - спросил я. - Ему же нельзя перед стражниками мелькать.

- Да что ему будет? – беззаботно сказал наш менестрель. – Слинял с корабля ещё до того как я целителей притащил. А сейчас он в гостинице дрыхнет как ни в чём ни бывало. Так что дела у него получше нашего будут.

- Да уж… Не было печали… - Вилл медленно, с явным усилием поднялся на ноги. Я последовал было его примеру, но в глазах тут же потемнело, и меня едва не вывернуло. Каким чудом я успел уцепиться за край ящика и не упасть – одним богам ведомо.

- Совсем хреново? – сочувственно спросил менестрель.

- Твою ж мать… Он ж у нас идейный трезвенник! – прозрел Вилдар. – Вот же пропасть… Зак, тащи сюда воды. Придётся спасать парня.

Под «спасением» гордый сын ренских рыбаков имел в виду суровое промывание желудка. Процесс не из приятных, но сработал он верно. Дурнота отступила, даже задышалось нормально. Осталась только головная боль, которая так и продолжила словно огромный гвоздь вбиваться в череп при каждом громком звуке или резком движении.

И тем не менее, я снова мог стоять на ногах и смотреть по сторонам.

Итак, вот мы и прибыли. Значит этот насквозь провонявший рыбой порт и есть тот самый городок Тэйл-Бэй, предел наших мечтаний в последние три дня? Какой же он на самом деле мрачный и убогий… Деревянной набережной на вид лет больше чем мне раза в два. Доски серые, с характерными потёками ржавчины от древних железных скоб. Всё отсыревшее и гнилое, и судя по всему портовое начальство это обеспокоит только в тот момент, когда вся пристань просто обвалиться у кого-нибудь под ногами. Прилегающие к берегу амбары и склады были под стать: такие же ветхие и неухоженные. Кое-где, правда, виднелись следы ремонта, но и они больше напоминали неумело пришитые на рубище бедняка заплатки, и положение не спасали. Видимо управляющий порта решил что и так сойдет.

Народу на пристани было немного: пара стражников старательно делала вид будто неусыпно бдит за нашей баржей, побитые жизнью работяги вяло коротали рабочий день под навесом у одного из амбаров да одинокий старик удил рыбу в лодке недалеко от берега. Ещё была пара вульгарно одетых девиц не первой свежести. Дамы с явным интересом пялились в сторону пирса, видимо прикидывая на глаз нашу платёжеспособность.

- Лучше? – спросил Вилл.

- Ощутимо. Спасибо, ребят.

- Да нормально, не ты первый такой, и не ты последний. Единственное что тебе в следующий раз стоит начинать с порций поменьше. И не на пустой желудок.

- Я после такого лучше вернусь к идее не пить вообще.

- Ну, удачи тебе с этим, - хихикнул Зак. - Пойдём. Наши уже выдвигаются.

***

Логову берегового патруля повезло больше чем пристани: это было целое подворье в которое входили управа, казармы, конюшни, тренировочная площадка, медицинское крыло и даже купальни. Одним словом - ощущалось, насколько высшая имперская власть заинтересована в людях, охраняющих одну из важнейших торговых артерий страны.

Весь этот комплекс скорее напоминал маленький форт, ещё и вполне способный держать оборону в случае чего. Наверное здесь это было оправданно, пусть и непривычно до жути. В ближайших к Столице владениях, (а то и во всех землях Хартлэнда) проблемы междоусобиц не стояло уже лет сто: пэры давно приучились решать споры более тонко и между собой, а если кто и пытался махать кулаками, то Легион очень быстро появлялся у места конфликта и расставлял точки над «и». А здесь, в глуши, это было более чем оправданно, особенно учитывая насколько далеко сюда придётся тянутся карающей длани Императора случись что.

- Эх. Надёжнее б было тебя на постоялый двор отослать, - ворчал Чёрный, пока мы всей командой пересекали внутренний двор.

- Лишнее, капитан, - я потирал висок, словно это хоть как-то могло помочь. На фоне головной боли меня уже мало волновало, опознают меня или нет. – Всё равно они меня уже видели, и благодаря Мартину…

- Марвину?

- Да-да. Благодаря Марвину знают в подробностях что там произошло. Если после этого я начну от них прятаться, вот тогда это действительно будет подозрительно, вам не кажется? Тем более у меня есть что им рассказать.

- То есть полагаешься на «авось»? – неодобрительно поморщился Эйнсли. – Ну, смотри сам. Не знаю и знать не хочу что ты там на самом деле натворил, но мне не нужны неприятности.

- Никаких неприятностей не будет, сэр, - отвечал я. – Вы ведь и правда ничего обо мне не знаете, и преступления в том что вы взяли меня на борт никакого нет. Если вас спросят кто я такой, просто рассказывайте правду, и дело с концом.

- Я, должно быть, произвожу впечатление законченного проходимца, но ты будь уверен, свой кодекс чести есть и у меня, - ответил капитан. – И меньше всего мне нравиться идея прилюдно отречься от человека, которому я обязан собственной шкурой.

- И тем не менее отрекайтесь если потребуется, мистер Эйнсли. Я точно так же меньше всего желаю втягивать в неприятности вас. Но, может статься, пронесёт. К тому же если меня и ищут, то не в этой дали и уж никак не светские власти.

- Вот это-то и пугает больше всего, - едва слышно проворчал мой собеседник и толкнул дверь.

…Просторный холл управы украшало знамя баронского берегового патруля: сине-зелёное полотнище, разделённое сверху вниз белой полосой, символизирующей реку, а поверх вышиты щит с имперским гербом и два меча за ним – общепринятая символика стражей порядка.

Стяг этот делал атмосферу в зале чуть более торжественной. А вот громко орущий Чёрный – скорее наоборот.

- Я - честный человек, и, как и все, плачу чёртовы налоги! – он яростно тыкал пальцем в грудь невозмутимо стоящему напротив него офицеру патруля, представительному мужчине с идеальной выправкой и выдающимися усами. - Плачу, демоны вас раздери, именно для того чтоб вам и вашим соратникам выплачивали жалование! И что в итоге?

- Угомонитесь, мистер Эйнсли, - холодно отвечал офицер. – Я прекрасно вас слышал с первого раза. Карательный отряд уже готов к отправке. Ждём только ваших показаний.

- Да уж, лучше поздно чем никогда! – ядовито бросил капитан. – Только Генри Салливану и его людям это уже не поможет.

- Мистер Эйнсли, - предупредительно рыкнул уже знакомый нам Тобеас Петерс. - Если вы не можете сообщить нам ничего нового, то не мешайте своим людям, – он обвёл нас строгим взглядом. – Итак, господа, а теперь я попрошу вас высказываться спокойно, по очереди, не перебивая друг друга, и желательно - по существу. Капрал, записывайте!

- Да, сэр! – отозвался сидящий за столиком юноша и обмакнул перо в чернила.

- Во первых и в главных, нападающие явно были под какой-то дурью, - спокойно начал Вилл. Ей-богу, на фоне разбушевавшегося капитана он выглядел настоящим оплотом здравомыслия. – Шли в атаку агрессивно и неосторожно, а ещё, похоже, не чувствовали боли. Один даже с топором в боку продолжил драться, и продержался неестественно долго.

- Да, было такое, - подхватил Зак. – Я лично воткнул нож в какого-то мудилу, а тот ещё долго не замечал что случилось. А потом капитан его за борт столкнул.

Остальные согласно загалдели, наперебой пытаясь выложить правосудию собственные подробности. Я невольно зажмурился от очередной вспышки боли.

- Почему вы так уверены что именно под дурью, а не пьяны, например? – уточнил патрульный.

- Знаете, видал я за свою жизнь немало хмельных бойцов, и эти больше всего походили на людей нализавшихся Йормаркской настойки на мухоморах, - Вилл скрестил руки на груди. – От неё так бывает что ты и на рожон лезешь, и боли не чувствуешь, а потом, как попускает, ещё пару суток жалеешь что на свет родился.

- Откуда такие познания? – поинтересовался капитан Петерс.

- Два года служил в Легионе, - коротко ответил Вилл.

Ответ был исчерпывающий.

- Ещё была другая странность, - подал голос я. – На счёт тех ребят, которых ограбили до нас. Их вскрыли и органы вытащили. Причём не просто выгребли наружу, а разложили по сосудам, насколько я смог рассмотреть.

- По сосудам? Вы уверены?

- В деталях полюбоваться не вышло, но я, считайте, носом в это воткнулся когда выплыл. Тут волей-неволей запомнишь всё в подробностях.

- Это уже кое-что, – офицер переглянулся с капитаном стражи. - Человеческие органы широко используются в алхимии. Стоят изрядно, и на них всегда спрос.

- И что? – возразил Петерс. – Это вполне могут быть просто предприимчивые головорезы с выходом на черный рынок.

- Кстати да! – припомнил Зак. – Их главарь им сказал: «не капли не получите и сдохнете». Или что-то вроде этого.

- Вот как? – патрульный задумчиво пригладил усы. – Что ж, это уже интересно.

- Что вам интересно?! – вклинился Чёрный. – Нам вот, например, интересно не было. Мне сегодня ещё из за вашей халатности семерых хоронить! Где я, по-вашему, должен найти разом столько денег чтоб оплатить похороны?!

- Мистер Эйнсли! Ещё слово и я попрошу вас подождать ваших людей за дверью! – процедил патрульный. – Что ещё, господа?

– Ещё он нёс некую пургу про то что его якобы наняли для этого дела, - продолжил я. - Что он де не знает имён и лиц, но клялся что расскажет всё что сможет.

Теперь на меня с громаднейшим интересом смотрели уже все, включая моих же товарищей.

- Это когда ты ему горло чуть не перерезал было, чтоль? – ошарашенно уточнил Марвин.

- Зря не перерезал, - серьёзно ответил офицер. – Этот человек явно вне закона, то есть за его убийство вам полагалась бы премия.

Премия… Да даже и без неё я бы сделал это, и совесть бы только одобрила. Но я дал ему слово что сохраню его жалкую жизнь, а моё слово всё же кое-чего стоит. Он выполнил свою часть сделки, а я - свою.

Петерс нахмурился и посмотрел на меня в упор.

- Итак, мистер Смит, вернёмся к тому что вы видели их главаря вблизи.

- Видел, сэр.

- Можете его описать?

Я честно порылся в готовой расколоться надвое голове, тщетно подбирая слова.

- Ну… у него нос такой, крупный, немного кривой; и зенки бегающие, мелкие… такие… хм…

Нет, это бесполезно. Непосильная для похмельного задачка, словесный портрет составлять. Благо есть другой способ.

- Сэр, может лучше я просто нарисую как помню? Думаю, толку будет больше.

- Это было бы очень кстати, - с некоторым облегчением ответил усатый. - Вас устроят бумага и грифель?

- Более чем.

Портреты – это не моё. Вот Бригги умела, и очень хорошо. Но сейчас о художественной ценности речи не шло. Я старательно набрасывал по памяти черты лица, такими, какими успел запомнить, а команда во главе с Чёрным столпилась вокруг, излишне громко комментируя под руку:

- Нос похож, ага! Он вот такой у него и был, на спелую клубнику похожий!

- Точно! А брови погуще были.

- Да не, не! Брови самое оно!

- Не знаю за брови, но вот глаза точно такие, маленькие и мутные.

- И это, патлы у него рыжие с проседью. И усы такие тонкие, борода жидкая… Да не такая, длиннее!... Вот! Вот так лучше!

- Да, вот теперь и правда похож, - Чёрный посмотрел на получившийся портрет так, словно признал врага и уже готов был порвать его на клочки. – Я-то хорошо его разглядел, подонка…

- Ещё у него на левом ухе крупная круглая бородавка, - припомнил я, передавая получившийся портрет стражу порядка. – Само ухо когда-то было порвано, а потом криво срослось. Ну и да, у него теперь порез от ножа на горле. Не слишком серьёзный, но метка верная.

- Следовало ожидать, - фыркнул патрульный, делая пометки прямо на портрете. – Ну как, капитан? Узнаёте?

- Похож на Хьюго Роджерса, который «Алхимик», - удивлённо ответил Петерс. – И улики к тому сводятся. Теперь ещё интереснее. Что он делает в наших краях?

- Вот и я об этом, - согласился офицер и вновь окинул нас взглядом. – Что ж, господа, благодарим вас за содействие следствию! А вы его оказали немалое. Сейчас можете быть свободны, однако мы настоятельно просим вас не покидать город до возвращения патруля. Возможно потребуется опознать арестантов.

- Свободны… - ворчал Эйнсли по дороге назад. – Кто свободен, а кто-то ещё пошёл на счёт отпевания договариваться! Не дай Император Гильдия зажмёт денег на похороны!...

- Дружище, прости за прямоту, но ты - дурак, - тихонько сказал Вилл поравнявшись со мной.

- Спасибо, я знаю, - ответил я.

- …и теперь тебя здесь долго не забудут, - продолжил он. - Парней со шрамом на лице на свете много, а вот рисовать умеют далеко не все.

М-да… И правда дурак, ничего не скажешь... Проклятая головная боль!

- Ну что ж... Во всяком случае меня не одного повесят, а всю эту шайку за одно.

- Ага. Только их-то и правда повесят, а вот тебя перед этим, если я все правильно понимаю, ещё и выпотрошат в подвалах, так что будешь завидовать висельникам. Если только ты на самом деле не следопыт под прикрытием.

- Нет. Это точно нет.

- Тогда мы жаждим подробностей, - сказал Зак.

- Они в основном унылые и не очень оригинальные, - неохотно ответил я. – Баллада выйдет с очень заезженным сюжетом.

- Тоже мне отмазка! – с усмешкой сказал менестрель. - Знаешь почему сюжеты становятся заезженными?

- И почему?

- Потому что людям они близки. И про любовь неразделённую - запретную, что про ратные подвиги, героические походы, возмездие всяческим сукиным сынам и прочее в этом духе. Сколько их не сочиняй, народ всегда будет хотеть ещё, ещё и ещё! И я тебе зуб даю, что до самого скончания времён эти старинные сюжеты не перестанут трогать людских сердец по одной простой причине: в них– отражение их жизни, такой какая она есть. Ну или такой, какой они хотели бы видеть. Так что…

- …так что ты от меня не отстанешь, - догадался я.

- Не совсем, - усмехнулся Вилл. – Мы оба не отстанем. Ну и Бонзе, я думаю, будет интересно.

- Ладно, ладно, сдаюсь. Только ради всего святого, не здесь!

- Дык, гостиница уже ждёт! – бодро сообщил Закари. – Можно неистово есть и спать хоть три дня к ряду, пока патруль не вернётся.

- Да. Но перед этим есть ещё одно важное дельце. Зак, ты же знаешь где здесь лазарет?...

***

- Ну что вам сказать, - пожилой целитель смерил меня суровым взглядом, словно я пришёл к нему на экзамен не выучив ни строчки. – Для человека не проходившего никакого обучения зашито неплохо. Я, сказать по чести, ожидал худшего. Вы случайно не цирюльник?

- Скорняк, - ответил я.

- Скорняк? – усмехнулся старик. – Забавно. Так или иначе это многое объясняет. И не отменяет того факта что с профессиональной точки зрения всё сделано было из рук вон плохо. К счастью для вас, правда, ничего непоправимого, но ваши товарищи имеют полное право поминать вас недобрым словом.

Я махнул рукой.

- Ладно, пусть поминают. Главное что есть кому. Скажите лучше, а что именно было не так?

- Не считая того что вообще полезли в открытую рану с иглой без какого-либо опыта?

- Да.

- Ну-с... основное – это то что вы пережгли мягкие ткани этим вашим пойлом. Видите ли, у любого живого существа под кожей - живой, а не дубленой, как вы понимаете - всё очень нежное и уязвимое. И если перестараться с вот такими вот промываниями, то верхний слой тканей отмирает. Как следствие: всё срастается намного дольше. И причиняет больший дискомфорт.

- А как было правильно?

- Правильно было сначала промыть рану теплой кипяченой водой, а потом уже – раствором этого вашего пойла, а не в чистом виде его лить. Хотя в идеале стоило бы использовать не алкоголь, а винный уксус, опять же, слабый раствор оного.

- Ну тут извините. Что было под рукой.

- Тогда я бы вам посоветовал на всякий случай прикупить себе бутылёк у аптекаря. У уксуса расход меньше чем у джина, даже с учётом того что и то и другое нужно разбавлять. Ну и в крайнем случае, если совсем уж ничего нет, то рану стоит прижечь раскаленным железом. Я сам этот метод не рекомендую, но в иных ситуациях он лучше чем ничего. Поверьте, лучше потерпеть боль, чем потом умереть в мучениях от септического шока.

- А что такое септический шок? - я чувствовал себя несмышлёнышем, засыпающим няньку бесконечными вопросами «почему». Это было до ужаса стыдно, но я не мог не спросить. Старичок недовольно покосился на лежаки с больными, но всё-таки снизошел до ответа:

- Видите ли, если на открытые ткани попадает грязь, то с большой долей вероятности может возникнуть воспаление. Оно же “сепсис”, как это называют натурфилософы. Только правильная обработка раны может обезопасить пациента от необратимых последствий. Если же пренебречь обработкой – то начнётся заражение, которое с высокой долей вероятности повлечет за собой лихорадку, столбняк, гангрену, а то и смерть. Вот такая вот смерть от воспалительного процесса, быстрая и почти необратимая, и называется “септическим шоком”. Это к слову истинная причина по которой двое ваших друзей не дотянули до города. У обоих при ранении был поврежден кишечник, а это, считайте, приговор. Так что шансов у них все равно не было.

- Спасибо… - сказал я, ощущая что вопросов стало значительно больше, но испытывать терпение старика вряд ли стоит. - А с самим швом что не так?

- Слишком широкий, и при этом слишком слабо стянуто. А в неплотно прилегающие края раны опять же может попасть грязь, и кончиться все тем же заражением.

- Вот как... А я был уверен что всё перетянул… То есть нужно делать его плотнее?

- Да. И желательно перед этим всё-таки попрактиковаться под руководством человека знающего.

- А можно посмотреть как это делается?

- Слушайте, молодой человек, - резко оборвал меня целитель. – Это, безусловно, похвально что вы так интересуетесь оказанием первой помощи, но у меня, к сожалению, нет на это времени. Можете посмотреть как мы перешили одного из ваших товарищей, того, который всё время сквернословит. Он как раз сейчас спит, и ничего вам не припомнит. Всё. Не смею вас более задерживать. - сказал он и отошёл к одному из лежаков на полу, давая понять что разговор окончен.

Лазарет в Тэйл-Бэй занимал старые складские помещения недалеко от порта. И окна, соответственно, были маленькие, слюдяные. От них и в обычную погоду было мало толку, не то что сегодня, в эту туманную дождливую хмарь, поэтому закуток куда пристроили наших раненых был слабо освещен масляными лампами. Пол здесь регулярно мылся начисто, если судить по его идеальному виду (насколько вообще идеальным может смотреться пол из старых камней, конечно), но общего удручающего впечатления это не умоляло. Запахи уксуса, спирта и травяных составов густо висели в воздухе, но стойкого амбре мочи и человеческого пота перекрыть не могли.

Больных было много, кроватей – мало, и поэтому весь пол был устлан импровизированными лежанками, кто во что горазд. Как я понял по разговору старшего целителя с Чёрным, вопросом размещения как правило занимались родственники или попечители больного.

Капитан Эйнсли, который после вчерашних приключений костерил без остановки всех подряд, начиная с берегового патруля и заканчивая Императорской Семьёй, много что сказал ещё и в адрес градоправителя Тэйл-Бэй, который не может выделить средств на правое дело, нерадивых горожан, которые не додумаются лишнее одеяло больнице пожертвовать, и саму лечебницу до кучи, за то что не может донести до первых двух мысль о необходимости помогать подобным заведениям. Но одеяла для своих всё-таки раздобыл.

Тимш и правда спал, хоть и очень неспокойно. Его явно лихорадило. Полненькая тётушка из числа сестёр милосердия, которая совершала обход, как раз в этот момент меняла влажную тряпку на его лбу. Стоило приблизиться и она тут же неодобрительно покосилась в мою сторону.

- Мэтр разрешил мне глянуть на правильно наложенный шов, - пояснил я, очень надеясь что эта грозная на вид женщина не станет поднимать шума, как частенько бывало в обыкновении у дам подобного сорта. Головная боль немного поутихла, но я опасался что это затишье будет длиться только до первого громкого звука.

Дама вмиг просветлела лицом и заулыбалась.

- А-а-а! Так ты и есть тот доморощенный коновал, на которого мэтр ругается с утра пораньше?

- Увы мне, - не стал спорить я. – Дайте хоть взгляну как правильно?

- Да Императора ради, гляди! – тётушка аккуратно откинула одеяло с Тимшева пуза, давая в деталях разглядеть новый шов и его отличия от моего. Я даже аккуратно поднес поближе чадящую лампу.

Мда… Небо и земля, конечно. И шов этот на швейный не похож: каждый стежок - отдельная петля с узелком. Зато перекоса по диагонали, который так меня смущал, при таком шве просто не могло быть в принципе. Потрясающе просто, да и нить вытаскивать потом легче, если я правильно понял суть. Да уж. Ночью в панике мне такое в голову не пришло.

- За “коновала” это ты не бери в голову, - как-то примирительно произнесла сестра милосердия. – Мэтр-то, конечно, ругался, но это больше для порядку. У него “коновал” - это всяк кто меньше тридцати годков целительствует. Вы-то все по уму сделали. Не зашили б – дык на сырости намного сильнее б воспалилась. А так делов-то осталось: перешили чтоб лучше лежало, и всё: покой и уход своё дело сделают. Жить будет. И этот, и остальные ваши, что уж, даже без ампутации обойтись выйдет. Пусть грубо сделано, за то правильно. И вовремя.

- Спасибо на добром слове, - ответил я. – Правда всё равно неспокойно теперь. Верите - нет, терпеть не могу быть беспомощным. Вот бы мне посмотреть как это делается, или чтоб хоть рассказал кто…

- Ну, милок, за день это тебе не объясним ни я, ни мэтр, - добродушно развела руками сестра милосердия. - Тут наука цельная, да и без практики… - она осеклась и задумалась ненадолго. – А знаешь что, милок? Вы ж со своим грузом до Креймора идёте?

- До него самого.

- Так вот, ежель есть охота учиться – можешь пристроиться в госпиталь к мэтру Янсенсу, с больными помогать.

- Вот как… - я заинтересованно уставился на неё, внутри уже соглашаясь что это, пожалуй, лучшая идея из всех возможных. - Думаете меня возьмут?

- Возьмут - не то слово: с руками оторвут! - с жаром посулила тётка. - Работы там невпроворот, а народу мало. Людей не хватает, так что берут любого желающего, хоть бы и просто ухаживать. А ты ещё и толковый, насколько я погляжу. Жалованье там, конечно, не золотые горы, за то мэтр Янсеннс – целитель, каких ещё поискать! Сам он в молодости тож в Академии учился и в Столице врачевал, но потом он со своими там рассорился едва ль не насмерть. Вродь как за то что те харчами перебирали, брались лечить тех кто познатней да побогаче будет, а кто заплатить не мог того и гнали за порог, помирать. Мэтр Янсенс-то им за врачебную клятву сказал, а они в обиду ударились. Ну и выжили его сначала из госпиталя, а затем и из города. А мэтр подумал малёк да и поехал туда где был более всего нужен – в Блэкшир, стало быть. Характер у него, конечно, не подарочек, но зато дело своё он знает. И тебя научит. Учить-то он большой любитель…

Я невольно улыбнулся.

- Спасибо за совет, уважаемая. Думаю, мы с ним найдём общий язык.

Глава 15

Я как-то слышал одну по-житейски мудрую фразу: «если хочешь сделать человеку хорошо, то сначала сделай плохо, а потом верни как было».

В этот вечер я был согласен с ней как никогда прежде.

Усилившийся ливень беспощадно хлестал в оконце, а нам, наконец, было тепло и сухо.

Была небольшая комнатка на первом этаже постоялого двора.

Был каменный очаг, чёрный от копоти, и в нём потрескивали ивовые поленья.

Были две двухъярусные кровати, с упругими матрасами из соломы, на которых можно было вытянуться во весь рост, не рискуя ничего отлежать или застудить.

Было шерстяное одеяло, в которое при желании можно было завернуться дважды.

Была большая чашка горячего травяного отвара из мяты, душицы, мелиссы и ромашки, благодаря которой мучительная головная боль превратилась в неприятное воспоминание.

И был стол, накрытый на четверых: уха из карася, варёные раки, буженина, хлеб и козий сыр.

А ещё были Вилл, Зак и Бонза. Целые и невредимые.

И это всё казалось пределом мечтаний.

Омрачал это всё только мой собственный рассказ, который я задолжал приятелям. Я старался быть максимально кратким и не слишком погружаться в мучительные воспоминания, и на сей раз у меня почти получилось. Даже от скорби можно просто устать. Даже от самого праведного гнева нужен перерыв. Тем более за последние сутки я словно потерял способность испытывать и то, и другое. Просто отстраненно рассказывал, а сам тихо радовался про себя, что впервые за чёрт знает сколько времени снова нахожусь под крышей, да ещё и не на птичьих правах. А за одно тому, что можно говорить свободно, умолчав разве что о своём подлинном происхождении. Похоже, от недоговорок я тоже устал.

Зак сказал, что это и правда неплохой задел для баллады, но тут важен дальнейший сюжет. Порадовать его было пока нечем, и оставалось надеяться что баллада эта не выйдет насквозь трагической.

Вилл заметил, что если бы речь шла только о личной неприязни Орфа ко мне, то уже за пределами Хартленда можно было смело забыть о возможном преследовании. Но вот убийство двух следопытов вряд ли спишут на егерей: его светлость, несомненно, поведает где видел пропавших в последний раз буде кто-либо спросит его. А там немудрено скумекнуть куда мог податься беглый арестант. Впрочем, могут и не смекнуть, тут как карта ляжет. Но всё равно стоило бы впредь быть осмотрительней.

А вот Бонза плевался ядом от души, словно я своей историей задел его за живое.

- Ненавижу их всех, тварей в законе, - прорычал он, вгрызаясь в бутерброд так словно это было горло одной из тех самых «тварей». – Что инквизиция, что городская стража – один хрен, мерзавцы как на подбор, которых в младенчестве давить надо.

- Да ладно, не все они такие, - возразил я, возвращая на стол опустевшую тарелку. – Даже в моём случае: никуда я не ушёл бы из нордвицкого леса, если б один из паладинов не был моим старым приятелем. Ослушаться прямого приказа он, конечно, не мог, но вовремя отвернуться – вполне. И спасибо ему за это. Да и среди стражи в целом предостаточно людей порядочных. И я это из своего опыта говорю, знал-то я их немало, что в Столице, что в Нордвике. Бывают, конечно, и паскудные, но всех чёрной краской малевать не стоило бы.

- Это тебе просто повезло жить в Аддершире, - вздохнул Вилл.

- Ага, - закивал Зак, отвлекаясь от настройки лютни, за которой он коротал вечер на своей верхней полке. - Сравнил тоже: жить в одном из владений Хартленда, это почти как в другом мире. У вас же Столица рядом! Конечно же все тамошние лендлорды следят за порядком пуще глаза, а то неровен час можно титула лишиться. А вот в других провинциях – ууу… вот такие истории - обычное дело.

- Кстати, я ведь тебе не рассказывал за что в первый раз попал на каторгу? – спросил Бонза, усаживаясь на табурете поудобнее.

- Нет, - припомнил я. - И за что?

- За пьянство.

- Да ладно! За пьянство и на каторгу?!

- Ага, - в его карих глазах мелькнул нездоровый огонёк. - Потому что ничего страшнее сна под забором я до той поры не совершал. Дело было в Тимингеме, меня туда на заработки занесло. Даже на честные, представь себе! Разнорабочий, ничего незаконного, подай-принеси. Дела хорошо пошли, ну я сдуру и решил отметить это дело. Накидался до потери сознания, совсем немного до работного дома не дошёл: вырубился под каким-то забором. На утро прихожу в себя от того что меня куда-то волочёт городская стража, будь она неладна. А я ещё и с похмела, понять ничего внятного не могу. Помню только как их старшой посмотрел на меня брезгливо и одобрил. «Подойдёт» сказал. И всё. Кинули в застенки и ушли, а я лежал и гадал: что ж я такого сделать-то успел, что теперь не помню? Бухал, да. До беспамятства, верно. Но ведь помню же как под забор тот проклятый сполз, из под которого они меня и забрали. Так и не понял ничего. Кричал как мог, в решётку стучал, всё без толку: делают вид что не слышат, и хоть ты тресни! Даже воды зажали, до сих пор не пойму как я кони не двинул.

- Хм… Мда, - я представил себе каково было бы мне этим утром не окажись Закари таким предусмотрительным, и содрогнулся. – Жёстко тебя…

- Да ты погоди, это только начало! Самое сладкое после обеда случилось, когда пришёл помощник судьи и зачитал приговор. Я как услышал – у меня глаза на лоб полезли: два убийства, три изнасилования, целая череда краж… да я б в жизни за одну ночь столько не успел, даже если б очень старался! А в качестве приговора утешили тем что, мол, за такие преступления нынче вместо повешения ссылают в глушь на рудники. Мол, всё одно подыхать, а так хоть польза от тебя, ничтожества, государству будет.

- Ничего себе… А ты…?

- А я что? Меня никто слушать не стал. Это уже потом, по дороге в Саами, один из собратьев по несчастью мне объяснил, что так господа стражники нераскрытые дела списывают. Поймают кого-нибудь отщепенца, обвинят на суде во всех грехах, и на каторгу. Бедолагу никто не хватиться, а они на бумаге зато во всём молодцы молодцами выходят. И власти довольны что преступность наказана, и в дальних колониях рабочих рук прибавиться, и рядовым стражникам премия за добрую службу. И главное: не особо-то хлопотное это дело. Главное - удобного крайнего найти. Красота ж, ага?

- Да какая уж тут красота, - я почувствовал как внутри шевелиться поутихшая злость на сильных мира сего. – Знаешь, всякое, конечно, можно сказать про герцога Аддерли, но порядок он и правда поддерживает хорошо. У нас и за меньшее могут со службы выгнать, а то и повесить, если совсем уж злоупотреблять положением. Правда тут есть и другая сторона: у меня вот в Нордвике осталась дальняя родственница. Она замужем была за офицером городской стражи, столичным. Он сам-то нормальный был мужик, толковый, и совесть была при нём, и голова варила что надо, пусть и немного по-солдафонски. Служил - служил, никого не трогал, за повышениями не гонялся, и вроде как никому особо не мешал. Потом проштрафился как-то на службе за какую-то неудачную оплошность, и попал под трибунал. А там на него вдруг списали целый обоз должностных преступлений, за которые уже не вешать должны были, а колесовать. Вот так же, ни за что. И казнь тоже заменили на ссылку в один из пограничных фортов, но это ведь один чёрт верная смерть, с нашими-то границами. Ну а мою бедную кузину с ребёнком на руках свекровь из дому выгнала, и эта бестолочь месяц ютилась неизвестно по каким ночлежкам, просто потому что стеснялась передать мне весточку. И стеснялась бы и дальше, как бы не наши общие знакомые, спасибо им. Я её едва не прибил за такие фортели. Нашла время…

- Мда, - протянул Вилл, задумчиво глядя в потолок. – Женщины… Что вообще у них в головах?

- Без понятия, - пожал плечами я. – Слов порой никаких нет. Ну а что в итоге с каторгой-то вышло? Ты вроде здесь, живой, и даже на калеку не смахиваешь.

- Да чем? Отослали меня в бескрайние леса в Саами, которые сто лет осваивают, и ещё двести осваивать будут. Мы пока тамошними дебрями пробирались, я их возненавидеть успел: там с конвоем и обозами идти опасно, а уж в одного и вовсе шансов нет. Зверьё непуганое, лютует, кто охотой промышлял – говорят, нигде в Империи таких бесстрашных и голодных волков не видели. А уж о медведях без содроганья не вспомнишь: бывало набрасывались прямо на толпу, словно бешеные. Ей-ей не вру, человек десять, наверное, задрали в общей сложности пока мы до места дошли. Словно и без них лишений было мало: север, холодно ночами, не поспать толком, да ещё и идти почти всё время в гору. Вроде уклон всего ничего, а изматывает насмерть, особенно при мысли что впереди ничего хорошего не ждёт.

Сам не знаю как мы через этот зелёный ад пробрались до ущелья, где форт и колония при нём, типа как Ван Лайке у нас. Ну а там – бараки, кандалы и клеймо на плечо. Ну и понеслась: машешь киркой в каменоломне как проклятый, а потом приходишь в барак и просто падаешь. Не спишь даже, скорее в беспамятстве валяешься, и сны тебе не сняться. Паёк – чёрствый хлеб и, если повезёт, пресная каша. Питьё – вода. Другие каторжники либо озверели в край, либо превратились в жалкую немочь, которая только подчиняться умеет. Их к слову большинство. Надсмотр такой, что волей-неволей сломаешься, рано или поздно. Видно, на то у них и расчёт. А уж если занемог, то считай конец тебе: в лучшем случае не заметят что ты, к примеру, руку сломал или лихорадит тебя, и оставят в покое. В худшем – изобьют, чтоб неповадно было. А плеть – такое себе лекарство.

Меня ощутимо передёрнуло.

- А теперь представь что отлежаться тебе не дадут, – продолжил бывший каторжник. - Работай как хочешь, иначе получишь ещё. Люд там на вроде скота. А то и хуже: со скотом всё ж получше обращаются. Короче, через пару месяцев понял я что больше не могу. И лучше уж сгинуть в лесах, чем вот так.

Понять то понял, да вот как сделать? Сбегать-то сбегали, куда ж без этого, но в ходу была круговая порука: один дёру дал, а все остальные за это получают с десяток плетей каждый. Так что стоило не так дёрнуться или не туда посмотреть, так сразу находился доносчик, которому страсть как не хотелось лишний раз отхватить за чужие грешки. Вот тогда-то пришлось во все тяжкие пускаться, во имя свободы.

Смешно сказать: приехал я на каменоломню невинный как монашка, а уходил уже убийцей и вором. Чтобы вырваться всё же пришлось нож притырить и пару глоток перерезать. И вышло: сбежал! Сначала обрадовался, дурак, что от погони оторвался, а потом понял насколько дело моё гиблое. Вокруг на много дней пути глухие леса, чтоб их! А время было – конец октября, то есть пиши пропало. Но лучше уж было так, чем в шахтах.

Сколько в лесу шатался – не знаю. Вечность, кажется. Волки по следу шли - не присесть, ни отдохнуть. Я их голодные взгляды спиной ощущал. Ну или чудилось это мне, не знаю. И жрать в лесу было нечего – поздняя осень ж! Чудом каких орехов разве что добудешь, или мыша какого словить и съесть можно, если свезёт. День там короткий, а ночь – длинная, всё длиннее и длиннее делается с каждым закатом. Скоро я сам стал как дикий зверь: бежал себе неведомо куда, и единственное чего хотел, так это дотянуть до следующего утра. И чтоб утро это вообще настало: зимой, если верить старожилам, солнце над Саами вообще не восходит.

- Интересно, а это слухи или правда? – задумчиво спросил Вилл.

- Сам не видел, но вот летом и правда был бесконечный день. Не верилось даже, и, честное слово, я едва кукухой не повредился. А надзиратели ещё глумились: работайте мол, солнце ещё высоко! Так что про долгую ночь я верил, и мечтал выбраться из дебрей живым и как можно скорее. Но чёртов лес взял надо мной верх. Смотрю вперёд, вижу: вроде просвет. Вроде бы лес кончается. Всё, думаю, ура! Там-то уж точно даже если и пустошь, то хоть видно куда идти. Да и зверьё может поотстанет. Добегаю туда, значит, из последних сил, воображаю себе уж что там может деревня какая, да хоть бы и местных даже, за дерево хватаюсь чтоб не упасть… и понимаю что стою на вершине всхолмья, а внизу под ним всё то же: сосны, сосны, сосны, вот не вру, до самого горизонта, насколько хватает глаз.

Вот тогда-то я и сдался. Как щас помню: лежу на обрыве в изнеможении, ног-рук от холода не чувствую, с голодухи в глазах мутнеет, и мысли уже не о еде и не о смерти вовсе. Просто мучительно хотелось перед матушкой извиниться за всё в чём был не прав. И батину могилу навестить.

Когда почувствовал что конец мне, вот щас глаза закрою и не открою больше, подумал: а вот она, смерть. Не так уж и страшно это, оказывается. Закрыл глаза. Открыл. Тепло, чувствую, и кто-то в глотку мне вливает некое горячее пойло, вродь как даже на глинтвейн похожее, только вкус такой будто его на травах варили. Ну и вокруг эти, местные. Охотники видимо, или кто ещё… Я ведь и не знаю даже. По нашему-то они разговаривать не желают. Вот понимают вроде, а в ответ – ни слова, только меж собой по-свойски переговариваются, и всё на том. А я смотрю на них во все глаза и не верю почти. Кроме шуток, этих чудных дикарей в Саами хрен отыщешь, разве что они сами придут. Загадошные, дальше некуда. Меня они не бросили, но и нянькаться особо не стали: покормили, обогрели и вывели к тракту. До него, правда, ещё два дня топать пришлось, но с ними было уже не страшно. Я едва «спасибо» сказать успел, как провожатые в лесу скрылись, словно призраки какие. Даже сам теперь порой сомневаюсь, а было ли это на самом деле, или они мне привиделись? История как байка звучит. Ну и пусть звучит, в общем-то. Спасибо, что живой.

- А потом что?

- А потом всё скучнее было. Сначала перебирался от селенья к селенью: еду воровать пришлось, спать – где придётся, но теперь хоть было у кого и где. Я ж поначалу вот прям как ты от каждой тени шарахался. Но обошлось. Шёл по тракту, шёл, и пришёл, наконец, в Йормарк. А уж там и города большие, и народу много, и дороги большей частью торные. Жить уже можно, непонятно только как. По-честному уже не вышло б, да и я ведь был уже не тот. Зато с лихими ребятами которым на закон начихать я теперь быстро общий язык находил. Мне в целом после Саами больше ничего и не страшно. Да и платят они больше, пусть работёнка порой гаже некуда. С тех пор вот и понеслась она, родимая, по наклонной. Но это уже другая история.

- Эх. Жаль ты в гостях у саами не задержался, – почти мечтательно сказал Зак. – Дорого бы я дал чтоб узнать о них побольше! Говорят, у них в том лесу сокрыты целые города, которые без провожатых не сыскать.

- Не удивлюсь если так оно и есть, - согласился Бонза. – С этих станется.

- Интересно, а они вообще в курсе что их земли теперь имперская провинция? - сонно сказал Вилл, поправляя подушку. - Даже жаль что это так далеко. Говорят там сказочно красиво, дичи в лесу полно, а если зачерпнуть ведром воды из реки, то заплывшей туда рыбы хватит на уху.

- А чёрт его знает, наверное и правда красиво. Мне не до красоты было, - наш рассказчик лениво поднялся с места, примеряясь как бы половчее взобраться на верхнюю полку. - И возвращаться поглазеть чёт желания нет.

- Расслабься, тебя ж никто и не гонит туда! – благодушно сказал Зак. – Тем более осень, самая пора перебираться на юг. Кстати, слу-ушай, а после того как сплавимся вниз по Рене поехали в Грауэрштайн? Там и зазимуем если уж на то пошло. Нет, ну а что? Там даже зимой чудо как хорошо, и работёнка всегда найдётся!

- Да нет там нормальной работёнки, и не было никогда, - хмыкнул Бонза. – Ты, небось, по зазнобе своей соскучился, а на остальное тебе начхать.

- Конечно соскучился, - не стал отпираться менестрель. – А как по ней можно не скучать? И в этот раз я уж точно уломаю ее сбежать вместе со мной!

- Если она ещё помнит как тебя зовут, - за ехидным тоном нашего каторжника, как мне показалось, скрывалось нечто наболевшее. – Бабы они вообще народ ветряный: с глаз долой – из сердца вон.

- Ещё раз назовёшь Хельгу «бабой», и цикл лимериков о тебе станет частью народного фольклора по всей стране, - пожалуй впервые за всё время нашего знакомства я услышал от Закари угрожающую интонацию. – Да и не хочешь – я тебя с собой и не тащу, твоё дело. Сам себе будешь виноват. Вилл, а ты дальше куда? Поехали в тоже в Грауэрштайн?

Ответа не последовало.

- Вилл?

Вилл недовольно перевернулся на другой бок и сонно натянул подушку на голову.

Я устало отметил что он как всегда прав: ну его, надо спать. Утренняя беготня, конечно, сон прогнала, но сейчас, в тёплом углу и на сытый желудок усталость брала своё.

- Ну, тоже верно, - Зак понизил тон и аккуратно убрал лютню в чехол. – Утро вечера мудренее.

***

Я стою на палубе нашей баржи с кинжалом в руке, а вокруг полыхает огонь.

Слышаться крики, шум битвы, среди языков пламени мечутся тени, но всё словно бы происходит за некой завесой, вдали от меня. У моих ног же ничком простёрся человек с клинком под рёбрами, а рядом с ним лежит памятный здоровяк с топором в боку. Он глядит в небо побелевшими, словно у дохлой рыбы, глазами, и сам по себе тоже похож на дохлую рыбу.

Проклятье… Почему? Почему я здесь, почему вижу это?

Я защищался. Я защищался вместе со всеми. Мы бились за свою жизнь! Или они или мы, выбор у нас был невелик. А эти люди… мне их не жаль. Они были убийцами и мерзавцами. Они не заслуживали ничего кроме смерти. Остались бы живы – продолжили бы убивать и грабить. В этот раз я не жалею о том что сделал.

Но тогда почему?...

- Потому что тебе это понравилось.

Одна из теней отделилась от остальных и обрела человеческие очертания.

- Ты сам в тот миг не очень-то отдавал себе отчёт в том что испытываешь, - говорила фигура, неспешно подходя ближе. – Но сути это не меняет. Вонзив клинок в плоть ты ощутил триумф. Он - умер, ты – остался невредим. Он - проиграл, ты – одержал верх. Ты свершил своё правосудие. Ты определял, жить ли ему или нет, и за тобой осталось последнее слово. И как тебе это на вкус? Как тебе на вкус власть над человеческой жизнью? Как тебе это, а, скорняк из Нордвика? Это ведь и есть то, ради чего ты отправился в путь. То что будет стоить всех лишений. Власть над людьми, над жизнями, над судьбами. Власть изменять мир на своё усмотрение. Интересно, как далеко ты решишься зайти на этом пути?

Что он несёт?

Откуда ему знать?

Я ведь ничего такого…

…никогда бы…

- Ты ещё кто?

Огонь полыхнул ярче, освещая лицо говорящего.

Моё собственное.

Я вздрогнул и оказался в кромешной тьме. Никакого огня, никаких теней. Только несколько спёртый воздух, да мерное похрапывание Вилдара. Всё.

Сон. Всего лишь сон. Из тех снов которые хочется смыть с себя ледяной водой прежде чем заснуть снова. Просто нужно встать, на ощупь натянуть рубаху и сапоги, выйти в коридор. Тут немногим светлее, но достаточно чтобы добраться до двери во внутренний двор. Она не заперта.

Снаружи лучше. Глаза попривыкли, и очертания построек вполне различимы. Дождь прекратился. Холодно. Очень. То что надо чтоб прийти в себя. Осталось до полного счастья только умыться дождевой водой из стоящей у стены кадки, и вновь почувствовать: я всё ещё жив, и я по-прежнему – я.

А ещё осознать что я во дворе не один.

Некто сидел в углу у конюшни, сжавшись в комок. Не взрослый – ребёнок. Наш юнга, всеми забытый и печальный, бессмысленно взирал в одну точку. И, судя по всему, находится он здесь не первый час.

- Эй, ты как? - спросил я, подходя поближе.

- Никак, - бесцветным голосом ответил юноша.

- Совсем никак?

Он молча кивнул.

Никак... Очень даже "как", мне ли не знать. И мне ли не знать, как важно чтоб в такой момент хоть кто-то оказался рядом. Пусть бы и случайный прохожий.

- Ты б не сидел тут, всё-таки не лето уже, - я пожалел что поленился прихватить куртку или плащ. На парня было жалко смотреть.

- Мне не холодно, - безучастно ответил он.

Если он надеялся что теперь я оставлю его в покое, то очень крупно ошибался.

- Отри был твоим братом?

- Старшим.

- А родители?...

- Мамы уже три года как нет. А теперь вот и Отри…

Он замолчал, пытаясь выровнять дыхание, изо всех сил сдерживая слёзы.

- Да не зажимайся ты, - сказал я, усаживаясь рядом. – Оплакивать потерю близких - это нормально. Если б ты не плакал – вот это было бы странным.

- Я же не девочка, чтоб реветь. Мне нельзя.

- Бороду ещё не бреешь, значит можно.

- Отри говорил что мужику никогда нельзя.

- Ну это он палку-то перегнул. Иногда нужно. Просто главное чтоб не видел никто.

- Ты теперь видел.

- Я никому не расскажу. Клянусь.

- И будешь считать меня малолетним размазнёй.

- Нет. Не буду.

- Будешь.

- Нет.

- Ты так говоришь потому что тебе меня жалко! – почти обиженно произнёс он.

Я обречённо вздохнул. Мальчишка... Тяжело быть мальчишкой. Особенно когда ты ещё мал, а жизнь уже требует от тебя быть взрослым. Но тут, как сказал Вилл, не он первый, и не он последний.

- Знаешь, когда мои родители и братья погибли, я был вдвое младше тебя.

- Погибли?... – мальчик наконец поднял на меня глаза. - А что случилось?

- Разбойники деревню сожгли. Мой отец в самый последний момент спас меня, а остальных уже не успел.

- И ты тоже остался совсем один?

- Ну да, практически один. Хотя если по правде, то со мной был мой кузен по матери и ещё одна девочка, тоже с нами в родстве. Но они были немногим старше, да и не ладилось у меня с ними. Особенно с кузеном – он меня недолюбливал. Я не виню его: очень тяжело заботиться о ком-то, если тебе самому заботы не хватает. Это как черпать воду из пересыхающего колодца: с каждым разом её всё меньше и она всё грязнее, и пить это уже нельзя. Так что мы вроде бы и были вместе, но при этом – каждый сам по себе.

Мальчик задумчиво вгляделся в меня, что-то для себя отмечая.

- И… ну… что ты делал дальше, после того как… ну… - он махнул рукой, мол, ну ты сам, дяденька, понимаешь про что речь.

- Что делал?... Ну, сначала погоревал как следует, хотя вот так же как ты, долго пытался не реветь. Зря, очень зря, потому что всё равно потом прорвалось, за то легче стало. А дальше - стал решать как жить. Дело-то было в Столице, а она, как известно, беспощадна к тем кто слабее. Даже взрослым, не говоря уже о детях. Ну а я… выбор у меня был большой: я мог стать попрошайкой, я мог стать уличным воришкой, я мог попроситься в работный дом (кстати, сразу говорю: ни в коем случае туда не суйся!). Можно было к какому-нибудь богатею пойти в услужение: есть такой сорт аристократов охочих до маленьких мальчиков, но мне, благо, вовремя объяснили чем это обернётся. Можно было связаться на рынке с местными шарлатанами и продавать поддельные лекарства. Можно было пойти на мануфактуру и стать чем-то вроде бесправного раба. Можно было обувь за гроши чистить людям на улицах, или например к трубочисту наняться ученики, и задохнуться в итоге в чьём-нибудь дымоходе – это в такой работе обычное дело. Но я вдруг подумал: а что сказал бы мне отец если б узнал что я ворую кошельки у прохожих? Или как расстроилась бы мама увидев как я вымогаю еду у сердобольных бабулек?

- Ох… моя бы точно ругалась сильно, - согласился мальчик.

- Вот-вот. А мою так и вовсе бы удар хватил, наверное. Ну и я решил тогда для себя одну очень важную вещь: да, пусть мамы с папой больше нет. Но в память о них и ради них нужно прожить жизнь так, чтоб они мной гордились. Ну или в крайнем случае - чтоб им не было за меня стыдно. И с тех пор как я стал так думать, жить стало легче. И моя семья теперь вроде как всегда со мной, в том что я делаю.

- И они бы тобой гордились?

- На счёт гордости не уверен, но, надеюсь, что всё-таки не стыдились бы.

- А я думаю что гордились бы, - уверенно возразил мальчик. – Ты ведь спас всех нас вчера.

- Мне просто повезло, - отмахнулся я. – Вернее сказать, сначала не повезло свалиться за борт, а потом повезло что меня не заметили.

- А почему нельзя соваться в работный дом? Там же можно жить бесплатно!

- Потому что в работном доме тебе в голову быстро вобьют то что ты – нищий, должен радоваться грошам за рабский труд, и иначе в твоей жизни быть не может. А это не так, ты уж мне поверь. Нищий на самом деле это не тот у кого нет дома или денег, а тот кто думает что он нищий.

- Это как?

- Это смиренно. Соглашаясь с отведённой тебе ролью. Не пытаясь хоть что-то изменить.

- Хм… кажется, я понимаю о чём ты, - просиял мальчик. – Я и правда так не хочу. И Отри бы не хотел. А как это - изменить? Тебе самому удалось?

- Ну вообще это история длинная. Как мы вообще выжили в первые месяцы - я ума не приложу. Чудо, не иначе. Я у старших товарищей по несчастью считался едва ли не бесполезным грузом. Они меж собою, видимо, решили что они за меня отвечают, а с меня, младшего, какой спрос? Кузен в итоге спутался с местной шпаной и ушёл во все тяжкие, но хлеб худо-бедно иногда добывал. Девочка попросилась на швейную мануфактуру. Её взяли, и в качестве оплаты пустили нас троих пожить в подсобке при складе. Собственно с тех пор мы с кузеном видели её только по ночам: она как с раннего утра уходила в мастерские, так и торчала там до наступления ночи.

- Без отгулов?

- Да практически без. Её там очень быстро убедили в том что она должна быть благодарна за то что её терпят и не гонят прочь. Она и поверила. Работала как проклятая, всё боялась что нас троих выгонят. Ну и очень быстро превратилась в бледную тень самой себя, которую было не узнать.

- А ты?

- А я был не согласен быть обузой. И думал что делать. Благо мои горе-опекуны и трети всего не знали о моих отчаянных попытках куда-то устроиться. И знали бы ещё меньше, если б меня тогда с крыши не столкнули.

- С крыши? Высокой?

- Этажа три было.

- А столкнули за что?

- Кхм… как бы это сказать-то… За попытку устроить бунт на ткацкой фабрике.

Парень глянул на меня с неподдельным уважением.

- И как?

- Несколько переломов и неделя в беспамятстве, - я ловко увильнул от темы бунта, которая к делу не относилась.– Очнулся в храмовой богадельне. Меня, оказывается, кузен нашёл и туда притащил. Кое-как наскрёб денег на лечение, и потом долго мне ещё припоминал этот случай. И это, если честно, меня добило, потому как из просто обузы я превратился в обузу втройне.

- Скверно, - посочувствовал юнга. – Я сам когда был малышом болел часто, и отец пока жил с нами, всё говорил что я де просто ярмо на шее, и проще было меня, дохлого такого, ещё в младенчестве удавить.

- Что, серьёзно? Родной отец?

- Ага.

- А мама?

- Мама боялась его, что он её ударит. А вот Орти не боялся. Отец его бил, а Отри всё равно за меня заступался. Потом Отри вырос и стал давать сдачи, и в конце концов выгнал отца из дому. И стало легче. Он был очень смелый и сильный. Вот прямо как ты.

Ну, приехали.

- С чего ты взял что я смелый?

- Конечно смелый! Ты и дерёшся хорошо, и в медицине понимаешь, и даже устроил бунт в детстве, ты ведь сам только что сказал!

- Нет, не устроил. Я тогда не знал как, поэтому детей быстро разогнали по местам и лишили пайка, а я вообще чудом выжил. Так что тут речь не о силе и смелости, а о дурной детской голове без мозгов. Такие вещи надо делать по уму, а тогда вышло только хуже. Причём всем.

Парень нахмурился и помрачнел.

- Все мы иногда выходим дураки дураками, в жизни без набитых шишек вообще никак. И не об этом речь, - нужно было попытаться вернуться к сути, ради которой я и пустился в россказни. – Короче, как я встал на ноги после падения, так в первый же день и побрёл в город, искать на удачу хоть какую работу. Ей-ей, в таком отчаянье, что и на подмастерье трубочиста согласился бы.

На дворе был ноябрь месяц: сыро, холодно, и никому до уличных оборванцев дела нет. Меня, помниться, какой-то грузчик с ящиком в руках не заметил и с ног сбил, и прямо в лужу. Мокрый я едва с тротуара отполз чтоб меня прохожие не затоптали. Стою у витрины какой-то лавки, думаю что же дальше делать, а мыслей – ну совершенно никаких.

И не знаю как оно бы всё дальше вышло, не появись тогда передо мной старичок с корзинкой в руках. А из корзинки пахнет свежим хлебом и копчёностями, а я в последний раз нормально ел два месяца назад, в отчем доме, которого и нет уже. Ну и старик мне такой «э, малец! Чего стоишь тут, замёрзнешь же!». Я ему – простите, мол, уважаемый, я уже ухожу. Старик глянул на меня и говорит «да ладно, мол, зайди чтоль погрейся раз уж на то пошло, а то на тебя смотреть холодно. Хоть обсохнешь, а то не ровен час ледяной коркой покроешься». И пустил внутрь.

Ооо, я потом ни раз вспоминал как переступал тот порог, не представляя себе ещё сколько всего меня ждёт! Дедуля меня отогрел, накормил и провёл душеспасительную беседу, которую я на всю жизнь запомнил. Что, мол, туго мне пришлось, но в мире всем туго, каждому по-своему. Однако есть такое поверье, что никакому человеку не даётся груза тяжелее чем он мог бы вынести. «И раз уж ты осиротел и остался на улице, значит, сказал он, тебе по силам будет и выбраться с этого дна, не опустившись до воровства».

Вот и тебе я сейчас то же самое скажу: раз так вышло с тобой, значит ты недюжей силы паренёк, брату твоему под стать! И как знать, может, подрастёшь и сам станешь, например, капитаном на службе у Бравонской Судоходной Гильдии. Или Рэнской. Или ещё какой. Если тебе нравиться река, конечно, и тебе не хотелось бы чего-то другого.

- Не знаю, - задумался юнга. – К реке я привык, конечно, но чтоб хотеть… тут, наверное, надо подумать. А ты так стал скорняком?

- О да. Для меня всё стало решено едва я отогрелся и почувствовал себя сытым. Лавка была галантерейная, и товар там, надо сказать, был рассчитан на бюргеров и аристократов. Работа тончайшая, даже не очень верилось что простые смертные так могут. Я освоился, стал смотреть и спрашивать – откуда это всё, из каких краёв привезли, каким волшебством создали? И был ошарашен тем, что, оказывается, большую часть из этих вещиц дедушка делал сам, а другую – его друзья и ученики из Лоскутного Квартала. Вполне себе простые смертные делают, сказал он, как я или ты. А всё волшебство кроется в мастерстве и практике.

Помню, я ушёл от него когда совсем стемнело. Уходил нехотя, но побоялся что мои кузен с сестрой будут беспокоиться. Дедушка на прощанье дал мне немного еды и пригласил заглянуть ещё как-нибудь. Не знаю насколько он был серьёзен, но я пришел, а потом снова, на следующий день, и потом еще и еще. Я приходил к нему почти с раннего утра, погреться, поговорить, и чего греха таить - поесть нормально. Старик понял что это надолго и предложил помогать ему во всяких мелочах, сначала по дому, а потом в мастерской. Он давал мне разные поручения, доверял простенькие заготовки, а за одно прикидывал чего я стою.

- А ты?

- Я конечно старался. Мне хотелось хоть что-то сделать для этого славного старикана. Мне-то было невдомёк что на самом деле его зовут Эжен Куратье, и он один из самых уважаемых и известных мастеров в Столице. А ещё что он уже много лет не брал учеников. Но видно мои старания все же даром не прошли, и для меня он сделал исключение. Начал учить, и очень скоро стал представлять меня гостям как своего подмастерье. И с другими мастерами познакомил, конечно же. Так и сказал: если хочешь действительно достичь высот, то нужно не у одного мастера учиться, а у многих, чтоб потом выработать свой собственный стиль.

Ну и самое приятное: стал платить мне жалование за труды. Сначала немного, и скорее из милосердия, чтоб я с голоду не помер. Потом уже побольше, по количеству сделанной работы, как только от этой самой работы появился толк.

Удивительное время было, каждый день что-то новое. Три года я у него учился, впитывал все что старик делал и говорил. Но потом старость взяла своё, и мастера не стало. Просто пришёл я утром как всегда, а мастер откинулся в своём кресле и не дышит, книга на полу, свеча догорела до основания. Другие потом сказали что это его удар хватил, и что в его возрасте это не самая худшая смерть. Ни мучился, ни ослаб, ни впал в слабоумие. Просто заснул – и ушёл. Меня это мало утешало тогда, я успел очень сильно к нему привязаться, а ещё - откровенно побаивался того что со мной теперь будет. Зря побаивался: меня, как ученика Куратье, буквально с руками были готовы оторвать лучшие мастера города, и я с удивлением обнаружил что могу выбирать наставника на свой вкус. И самое важное – что уже кое-чего стою.

- Да, вот это повезло тебе с ним! – сказал новоиспечённый сирота.

- Ну тут как… да, мне повезло его встретить. Но если бы он не видел как сильно мне интересно его ремесло, то чёрта с два он взялся бы меня учить. Так что дело тут не только в везении, но и в том, что ты знаешь чего хочешь, и не боишься ради этого пройти через множество трудностей.

- Тебе его не хватает?

- Мастера? Первое время не хватало мучительно сильно. Я ведь был маленький, и невольно искал кого-то, кто хоть немного заменил бы мне родителей. А потом жизнь продолжилось, и у меня появились новые друзья и близкие. Так всегда бывает: говорят, мир не терпит пустоты, а раны со временем заживают.

Да, хорош из меня советчик… Зажить-то они заживают, но от некоторых остаются шрамы, серьёзные раны иногда болят на непогоду, а особо страшные и вовсе оставляют тебя калекой. Но тебе я этого не скажу. Лучше верь что всё будет хорошо. Что в память о брате ты должен сам стать тем, кем он бы гордился. Живи дальше, и живи на светлой стороне. Упаси тебя Забытые Боги вступить на другую…

Парень задумался о чём-то ненадолго, уставившись в одну точку. А потом спросил:

- Как думаешь, а меня возьмут в береговой патруль?

Ну я же просил, не вступай!…

…впрочем, кто я чтоб тебя отговаривать?

- Честно говоря, понятия не имею. Но если ты хочешь, завтра мы могли бы сходить к ним в управу и спросить.

- Мы? То есть ты можешь пойти со мной? – вдруг воодушевился мальчик.

- Почему нет? Мне не сложно, да и всё равно в ближайшие дни делать нечего, - я замялся, ощущая некоторую неловкость. – Тебя хоть как звать-то?

- Анри, - ответил юнга.

- Анри, - повторил я. – Давай-ка сейчас лучше пойдём спать, иначе завтра в управе нас с недосыпу примут за похмельных и просто выгонят. А с утра, как раз после завтрака и пойдём. Идёт?

- Идёт, - согласился Анри.

Я встал и подал ему руку.

- Тогда идём. Не хватало ещё простыть на такой сырости.

Глава 16

Утро началось с неприятного першения в горле: видимо, сказались ночные посиделки.

Анри, как выяснилось, тоже хлюпал носом, и в этот раз отнюдь не из-за слёз. Поэтому поход к береговому патрулю пришлось отложить, и, оставив парнишку на попечение Михала, отправится на поиски местной аптеки. Должна же она здесь быть?...

За ночь распогодилось, и из рваных прорех в покрывале серых туч проглядывало голубое небо. Вот славно. Хоть погреться напоследок, а то сентябрь подступил вплотную. Сколько их ещё осталось-то, погожих деньков, прежде чем осень вступит в свои права?...

А осень приближалась. Это ощущалось в самом воздухе, который неуловимо меняется к её началу. Особенный, терпкий, холодный поутру, он возвещал о её приходе, и даже богатый букет городских запахов не мог этого перебить.

Сам город вызывал противоречивые чувства: люди здесь на первый взгляд жили довольно бедно. Здания сплошь из дерева, даже черепица на крыше, и далеко не каждый дом мог похвастаться каменным фундаментом. Причём построено это всё было, видимо, в большой спешке и довольно давно, в очередной раз подтверждая поговорку: нет ничего более постоянного чем временное.

Даже побелка от ветхости не спасала: сырость делала своё черное дело. Исключение составляла разве что центральная площадь с прилегающими кварталами: главная городская улица была выложена брусчаткой, а дома её окружавшие возвышались над головами прохожих аж на целых три этажа. Здесь же расположились ратуша и здание Бравонской Судоходной Гильдии, а так же местные лавочки и рынок.

А вот аптеки в городе не было как таковой, что было досадно.

Зато среди рыночных торговцев попался толковый травник, который продал мне сушёных солодки, шалфея, багульника и малинового листа, и долго, со знанием дела пояснял как это правильно заваривать, и в каких пропорциях пить. А за одно порекомендовал свою соседку, торговавшую грибами и ягодами: мол, брусника или малина сильно делу пособят.

Я с удовольствием приобрёл и того и другого.

На обратном пути едва не заблудился в узких лабиринтах улочек, но не пожалел об этом. Утреннее солнце всё чаще выглядывало из-за туч, волшебным образом преображая мрачные серые подворотни в залитые золотистым светом уютные закутки. Помниться, Бригги ни раз восхищалась тем как удивительно солнечный свет влияет на то как мы чувствуем мир. Всякий раз берясь за кисть она переливала это ощущение солнца в свою работу, словно раз за разом пыталась постичь его суть. И я постигал это вместе с ней.

Память об этом сама по себе была словно солнечный свет, в лучах которого скорбь утраты превращалась в нежность, пусть и исполненную печали.

С Анри пришлось повозиться, убеждая что насморк – это, конечно, пустяк, но общаться с бывалыми вояками лучше без него. И если он хочет скорее к ним попасть, то придётся выпить шалфея на молоке и подналечь на ягоды. Юнга поспорил немного для приличия, но под нашими с Михалом суровыми взглядами всё-таки сдался, пообещав проявить сознательность и выпить всё до капли.

Я же предпочёл провести день в нашей коморке, в обнимку с чашкой отвара. Простуда вскоре отступила, и теперь обстановку не омрачало уже ничего. Мы с парнями просто коротали день предаваясь сладкому безделью и отдыхая не только за прошедшие две недели в пути, но и впрок, за грядущие четыре дня отделявшие нас от Креймора. Шутка ли, я впервые с того момента как покинул дом оказался под нормальной крышей и в нормальной постели! Почти райское блаженство, которое я не спешил разрушать раньше времени. Даже браться за грифель не было никакого желания, хотя привычка занимать руки рисованием давно уже стала частью меня.

После обеда приходила прачка, спросить не требуются ли нам её услуги. Ушла она с целым ворохом тряпья и двумя медяками в кармане.

Потом заглянул Михал, сообщить что в купальнях на заднем дворе разогрели воду, и если мы не планируем разводить вшей, то баня ждёт.

А мы как раз и не планировали.

…вот что-что, а постоялый двор в Тейл-Бэй и правда оказался пределом мечтаний. Здесь действительно были и купальни, и конюшни, и огромный общий зал с большим камином, и целых четыре этажа с комнатками для постояльцев. Не богато, но уютно, и в аккурат рассчитано на то чтоб разместить в этих стенах не одну уставшую команду отважных покорителей реки. Здание было добротное, в окнах стояло, ни много ни мало, настоящее стекло, а первый этаж так и вовсе выложен из камня. Короче, зуб даю что в строительство вложилась судоходная гильдия.

Так что теперь я полностью разделял трепетное отношение матросов к этому месту: плавай я по Бравоне – тоже б мечтал сюда вернуться, и задержаться на денёк другой.

Вечером в общем зале случился спонтанный концерт. Жители Тэйл-Бэй не были избалованны вниманием заезжих менестрелей, уж больно неудачно для гастролирующих трупп располагался их городок. А вот Зака местные знали и ждали.

Сам Зак за музыку оплаты не брал из принципа, твёрдо стоя на том что деньги убивают искусство. Он просто играл и пел в своё удовольствие, как душа просила. Правда многие всё равно бросали монеты «менестрелю на чарку эля» в организованный предприимчивым Бонзой мешок.

Было хорошо и душевно, несмотря на то что я ощущал себя чужаком на этом празднике жизни. Случайным прохожим, которого пустили на постой, накормили и обогрели у очага.

Зак - пел, местные – подпевали, свистели, танцевали и требовали ещё.

Вилл что-то рассказывал Анри про службу в Легионе, а тот внимал разинув рот.

Чёрный и Михал сидели за соседним столом вместе с парочкой капитанов грузовых барж, приплывших следом за нами.

Одна из трактирных девиц попыталась построить мне глазки, но, убедившись что это бесполезно, переключилась на Бонзу, который охотно ответил ей взаимностью.

Кто-то из наших, уже изрядно подвыпивший, взобрался на стол с кружкой эля в руках и стал предлагать тост за этот чудесный город и его добрых, радушных жителей. Люди в зале ответили на диво дружным одобрительным криком.

Так не хотелось чтоб этот вечер заканчивался. Я был счастлив просто сидеть в компании приятелей и наслаждаться тем что всё в кои-то веки в порядке. И тем как хорош чай из местных трав. И как захватывающе Вилл травит байки.

…до чего же мне не хочется расходиться с этими славными ребятами в разные стороны. На кой чёрт я всё время так быстро привязываюсь к людям?...

На утро я, как и обещал, составил Анри компанию в походе до патруля. Дежурный офицер выслушал нашего юнгу с неожиданным участием и увёл парнишку к коменданту, оставив меня гадать как долго его не будет и что ему скажут.

Вернулся мальчик в смятении.

- Комендант сказал, что для службы в патруле нужно ещё подрасти, - рассказывал он мне по дороге назад. – Но они могут взять меня помогать на конюшне, а там, если хорошо себя покажу, то через пару лет, возможно, примут на службу.

- Неплохо, - сказал я. – И как, пойдёшь к ним?

- Пойду, - твёрдо ответил Анри. – Только вот с мистером Эйнсли поговорю да попрощаюсь со всеми. И пойду.

Возможно, подумал я, это и впрямь хорошее решение. Береговой патруль, как-никак, служба важная, хорошо оплачиваемая, пусть и опасная. Впрочем, а где вообще нынче безопасно-то? Но если парень тут приживётся, то за него можно быть спокойным. Не пропадёт.

После обеда мы с Виллом прошвырнулись до лазарета, проведать своих. Тимш и остальные были ещё далеки от того чтоб встать на ноги, но, хвала богам, худо-бедно шли на поправку. Ребята поругались на нас для приличия, но, когда Вилл тайком от сестёр милосердия передал Задире фляжку с джином, все пятеро резко стали приветливыми как портовые девки.

Потом я, гонимый уколом совести, заглянул на конюшню, убедиться что бедолага Серый в порядке. Беспокоился я напрасно: в уютном деннике конь чувствовал себя явно лучше чем на палубе корабля, был сыт и доволен, но моркови, принесённой в качестве извинения, обрадовался всё равно. При этом явно ощущалось что бедолага уже давно застоялся без дела, но тут уж я ничего пока поделать не мог.

Немного застоялся и я сам. Сидеть в гостинице и смотреть в потолок расхотелось, а пройтись по ожившим улочкам Тэйл-Бэй – как раз наоборот, появилось желание. Город был полон людьми и жил своей жизнью, наполненной обычными человеческими хлопотами. И я тоже ненадолго позволил себе потеряться в её течении. Тёплая постель и вкусная еда имелись в наличии, и никто никого никуда не гнал.

Днём я спокойно, не таясь, мог ходить по городу, избегая, разве что, храмового квартала. Ну а ближе к ночи Зак играл для публики на постоялом дворе, превращая каждый вечер в настоящий праздник.

Правда совсем без приключений всё-таки не обошлось: во время одной из прогулок на меня вывалился некий невзрачный мужик с четырьмя прихлебателями, и потребовал немедля выдать ему "этого смазливого стихоплета" которому он, мужик, собирается скормить его же лютню. При нехитром разбирательстве оказалось что вчера некая особа, на которую этот хмырь положил глаз, весь вечер пялилась на Зака словно на божество.

Я про себя посетовал на человеческую глупость, но тут же совершил её сам, посоветовав недалёкому продолжать в том же духе, а то вдруг загадочная красавица ещё не рассмотрела какой мелочный подонок за ней ухлёстывает.

Не знаю что на меня нашло. Страха не было ни грана, а вот злости и раздражения – хоть отбавляй. Хотелось драки. Сильно, почти безумно. Свернуть этому типу челюсть и раз и навсегда отбить у подонков желание толпой угрожать одиноким прохожим, а за одно сметь угрожать моим «своим».

Тот факт что их больше я даже не принял в расчёт, и всё обошлось буквально чудом: мимо шли наш Марвин и сотоварищи, которые сходу смекнули что стоит вмешаться. Спасибо им. С ребятами силы уравнялись, и боевой пыл местных поутих.

Красная пелена слетела и с моих глаз, оставив после себя целый букет неприятных мыслей и ощущений. Чем я думал пять минут назад? Куда делась моя привычка всё осмыслять? Ситуация не стоила такой слепой вспышки гнева.

Что происходит со мной?...

Зак новости о ревнивых мстителях не особо удивился, но на заметку взял. А наши просто приняли за правило не ходить в город поодиночке.

Однако к вечеру неизвестные таки побили двоих матросов с другой команды. Те были вообще здесь не причём, но видно местных это мало волновало. Наше речное братство не на шутку обозлилось, и вышло на тропу войны, разбившись на небольшие карательные отряды и отправившись на поиски обнаглевших мужиков. Мужики поначалу как сквозь землю провалились, а потом явились с подкреплением – видать подняли всех кого могли. Это было не сложно: уставшие с трёх дней пути матросы как правило гуляли в Тэйл-Бэй на всю катушку, чем причиняли горожанам массу неудобств. Кто ж откажется наконец поквитаться с матроснёй раз выпал такой случай?...

В какой-то момент это действо стало больше походить на игру мальчишек-переростков, с детским азартом гоняющихся друг за другом по городу. Самой безумной частью была, безусловно, идея ловить зачинщика «на живца» – то есть на одиноко идущего по улице Зака – принадлежавшая, собственно, самому Заку. Идея эта с блеском сработала, и повлекла за собой самую настоящую «финальную битву».

И, если честно, когда в дело вмешалась городская стража, стало даже жаль. К тому моменту невиновных ни с одной из сторон уже не осталось, и все почли за благо просто разойтись, заверив офицеров что претензий друг к другу ни у кого нет.

Патрульные вернулись на третий день. Как Вилл и предполагал, приехали они не солоно хлебавши. Естественно банда не стала ждать: карательный отряд нашёл останки баржи Салливана и признаки поспешной переправы на другой берег. Разведчики, естественно, отправились по следу, но как долго они провозятся и с чем вернуться – сложно было предположить.

Теперь в нашем присутствии в городе больше не было необходимости, и Чёрный распорядился готовиться к отплытию. Сам он в эти дни, в отличии от нас, носился по городу как ужаленный, организовывая похороны, улаживая дела со стражей, нанимая новых матросов. Наших раненых оставили в лазарете, передав попечение над ними Бравонской Судоходной Гильдии. Гильдия же оплатила и сожжение погибших, и отправку праха родственникам. Только Анри получил погребальную урну прямо на руки. Он никому ничего не говорил, но наши матросы рассказывали, что парень просил старого рыбака вывести его подальше от берега и развеял прах брата над рекой.

К вечеру последнего дня всё было улажено, и капитан с облегчением напился так, что я всерьёз засомневался что на утро мы куда-то поплывём.

Зря. Я недооценил настойчивость нашего старпома. Правда Эйнсли, похоже, проклял всё.

На утро Анри пришёл попрощаться.

- Ты не передумал? – обеспокоенно спросил Михал. – Мы-то тебя с корабля не гоним. Да и дело ты знаешь хорошо.

- Уверен, - ответил юноша. – Я хочу попытаться.

- Это будет долго и непросто, - сказал старпом.

- Я знаю. Но все равно останусь, - парень неловко замолчал и опустил глаза. – Простите. И спасибо вам за всё что вы для меня сделали.

- Да чего ты извиняешься-то? – отмахнулся Михал. – Дерзай. А ежели передумаешь, то мы в октябре вернёмся и заберём обратно на борт. Идёт?

- Идёт, - мальчик немного просветлел лицом. – Спасибо, господин Михал. И тебе тоже спасибо! – парень повернулся ко мне.

- За что?

- За разговор. Я тогда понял что должен делать, - взгляд его стал ясным и пронзительным. – Я хочу вступить в береговой патруль и бороться с разбойниками, чтоб такого больше ни с кем не случилось.

- Малыш, всех спасти невозможно, - осадил парня Вилл.

- Но я всё равно попробую, - упрямо сказал Анри.

Да, парень… хорошая цель, благородная… жаль такие быстро разбиваются об бессердечную реальность. Мы ведь не в сказке живём. Но как знать, может быть этот огонь и проведёт тебя через все дальнейшие невзгоды. Они будут. Непременно будут. Не бойся их, главное.

- Я думаю из тебя выйдет отличный офицер патруля. Честный и верный своему делу, не чета многим,- я похлопал парня по плечу. – Главное, что бы ни случилось - всегда действуй по совести.

Анри кивнул.

- Я буду. А тебе удачи, куда бы ты там не шёл. И прощай.

- И ты прощай, - ответил я. – Пусть у тебя всё сложиться.

Когда мы наконец отчалили, я ощутил нехилое облегчение. Как не крути, подзадержались мы изрядно, а дорога звала. Плыть предстояло четыре дня, и их хотелось преодолеть как можно скорее. Дальше матросы получали заслуженный отгул на неделю, а за тем должны были загрузиться по-новой и уйти по искусственному каналу в сторону Рэны. Видимо, тогда мне и предстояло проститься и с ними, и с чётким планом действий. Что я буду делать в Крейморе пока виделось очень расплывчато.

После случившегося на реке (и, видимо, нагоняя от Судоходной Гильдии) патрульные сопровождали нашу баржу по берегу два дня, до самой границы владений.

Первую ночь мы провели в прибрежном селении, куда спокойно выпустили и меня, и Бонзу.

Но перед этим Вилл оттащил меня в сторонку на пару слов.

- Слушай, тут идея есть как тебе не слишком мелькать своим приметным шрамом, - сказал он, разрывая на полоски кусок тонкого ситца.

- Прикинуться одноглазым? – прозорливо догадался я.

- Агась, - кивнул Вилл. – Новоиспечённым, после стычки с бандитами. Тем более стычка-то и в самом деле была. Тоже, конечно, особая примета, но может хоть не с ходу всплывёт в случае чего.

Чтож, лучше поздно, чем никогда.

Ходить с повязкой я привыкал долго, но Вилл, как всегда, был прав. Правда, пришлось стерпеть несколько сочувственных взглядов от местных жительниц, за то команда всё поняла без лишних слов.

Вторую ночь, в аккурат на границе, мы провели на очередном островке, густо поросшим ивами. Их подмытые течением корни торчали из воды, словно сетями собирая дрейфующий по реке плавник. Именно его и пришлось собирать для костра, так как дров в лагере традиционно не было, а Чёрный, не смотря на дрязги с ныне покойным Ершом, и правда не больно-то заботился о том чтобы их привезти.

Всё на первый взгляд было хорошо. И вечер был ещё по летнему тёплый, и форели Виллу попалось за день на коронное блюдо, и барак для ночлега был почти под стать нормальному дому. Никаких драк, никаких чужаков, даже назойливых мыслей. Только усталость до ломоты в суставах, которой я был скорее рад.

Но не смотря на всё это, меня не покидало странное ощущение, что что-то не так. Сильно не так. Хотя внешне всё было как обычно.

С этим ощущением я не раз просыпался ночью, то от холода, то от беспорядочных тошнотворных видений, заменивших сны. В них мешались образы реки и Нордвика, в который мы каждый раз прибывали в конце пути, и меня всякий раз ждали там с распростёртыми объятиями то Орф с дюжиной паладинов, то матушка Финч с обвинениями что я мол бросил её одну на старости лет, то Бригги в обгоревшем платье и полными ужаса глазами. Она с обезумевшим видом кидалась ко мне и кричала «Уходи! Уходи, ты в опасности! Он близко, он ищет тебя!». «Кто?» - спрашивал я раз за разом, но она отталкивала меня, возвращая в реальность, в барак на острове, в котором дружно храпели уставшие за день матросы.

Боги… интересно, есть ли на свете зелье или ещё какой способ вообще не видеть снов? Со дня казни они превратились в какую-то изощренную пытку, хоть не засыпай вовсе.

Что меня так встревожило? С этим островом что-то не так? Или случилось что-то такое, что я пропустил? Или это просто нервы совсем ни к чёрту стали, и я просто сам себя запугиваю?...

Так и не найдя правильного ответа, я коротал ночь в тревожной дрёме.

Новый день на вёслах немного развеял сгустившуюся тревогу, однако она никуда не делась – ушла на дно.

Между тем местность вокруг существенно изменилась: берега были высокие, скалистые, и широкое речное русло больше напоминало затопленное ущелье. Чтобы проплыть здесь и не оказаться на середине реки, потребовалось немало усилий и бдительности. Так что к вечеру, когда мы миновали наиболее опасный участок и причалили у небольшого рыбацкого городка, меня едва хватило на то чтобы сдать беднягу Серого с рук на руки конюшим в гостином дворе и доползти до своей постели, даже не поужинав толком.

Однако тревожные сны пришли вновь.

Да что же происходит?

Грести. Просто грести, чёрт возьми, и не о чём не думать, иначе невероятно клонит в сон. Я мог, конечно, подмениться на вёслах и попытаться вздремнуть, как в один голос советовали Вилл и Михал, но, по правде сказать, уже откровенно побаивался закрывать глаза. Тем более мы двигались через самое опасное место из всех что встретились нам на пути.

Бравона здесь была бурной и узкой, и требовала от нас постоянной бдительности. Нужно было держаться умеренного течения: на середине реки мы рисковали перевернуться вместе со всем нашим грузом, а слишком близко к берегу непременно разбились бы об скалы. Как Чёрный и его старпом прокладывали этот единственно верный путь среди потоков воды я не знал, но не восхищаться не мог. Всё-таки мастерство – всегда мастерство. Его никак не пропьёшь. Хотя Чёрный, безусловно, старался.

- Всё, братва. Вон он, Креймор. Добрались! Осталось выгрести через Железные Ворота.

Я поднял глаза и почувствовал, что забыл сделать вдох. Сердце вдруг заколотилось как бешенное.

Солнце склонилось к западу, играя тёплым, золотисто-рыжим светом на отвесных берегах реки. Впереди, вдалеке две огромные скалы, словно два стража, отмечали собой конец ущелья, за которым Бравона вырывалась из тисков гор и словно с облегчением разливалась по долине.

Меж этих каменных стражей был мост. Невероятный, почти фантастический мост, настоящее чудо инженерной мысли древних строителей.

А за ним, в долине, виднелся город.

- Что, нравится? – спросил Вилл, заметив, видимо, мой взгляд. – Вид шикарный, ничего не скажешь.

- Я уже видел это место, - произнёс я даже не осознавая что говорю вслух.

- Ты ж говорил что не бывал здесь никогда.

- Не бывал. Но видел. Не вживую. На одной картине…

Я никак не мог поверить собственным глазам.

За то теперь был точно уверен что не ошибся в выборе пути.

Глава 17

Баи, молчи.

Ради всего святого, молчи!

Ну хоть один раз в жизни прикуси язык. Это же просто. Ну, должно быть просто. Давай, крепись!...

Помни: ты – всего лишь какой-то одноглазый калека, который помогает тут с больными. Не стоит привлекать к себе лишнее внимание. В конце концов, ты ничего никому не докажешь, а у мэтра будут лишние неприятности. Как бы не хотелось за него заступиться. Как бы не хотелось поставить на место этих людей. Не вмешивайся. Мэтр сам об этом просил. Не раз, не два, и даже не три…

- Это вы погубили его! Вы! Все эти слухи будто вы что угодно можете вылечить - просто бессовестная ложь! - почтеннейшая матрона Генриетта орала что есть дури, импульсивно размахивая руками прямо перед носом у невозмутимо стоящего напротив мэтра Янсенса. Я искренне не понимал из каких глубоких закромов он черпает терпение. У меня оно давно кончилось, и держаться с каждой секундой становилось всё труднее. Да что там, даже здоровяк Эмиль уже сжимал кулаки, хотя он-то за три года работы тут навидался всякого.

- Я подам на вас жалобу в городской совет! – господин Коппинс, её супруг, ни на дюйм не уступал ей ни в громогласности, ни в бурности эмоций. – Вы не целитель! Вы - базарный шарлатан, и ваш лазарет не даром обходят стороной приличные люди! Я вам этого не спущу! Давно пора выдворить вас из города!

- Как вам будет угодно, - с непробиваемой вежливостью ответил Янсенс. – Однако учитывайте, что любая врачебная помощь должна оказываться своевременно. Вы сами сказали, что боли стали усиливаться с пяти часов после полудня. Сейчас перевалило глубоко за полночь. Так почему же вы сразу не поехали сюда, раз уж мэтр Вербек расписался в своём бессилии?

- Вести отца в вашу грязную дыру? Прилюдно? Средь бела дня? Вы что, шутите? Чтоб об этом потом весь город говорил? – госпожа Генриетта едва не задохнулась от возмущения. – Мы насилу дождались пока все зеваки разойдутся спать! И то нас, похоже, видела какая-то пьяная чернь в мясницком переулке. Упаси Владыка пойдут слухи…

«Слухи пойдут» она говорит! Я, видимо, и правда дурак, и ничего не понимаю в жизни. И, если она всерьёз всё это несёт, то и понимать не хочу. Никогда.

Слухи их волнуют... За то теперь они ни капли не волнуют господина Де Винтера, безжизненно обмякшего на постели. Лицо его, ещё недавно перекошенное в агонии приступа, теперь больше напоминало оплывшую восковую маску. Огоньки масляных лампад очерчивали каждую морщинку.

Смерть. Снова смерть, и снова рядом со мной. Мне начинает всерьёз казаться, что она меня преследует.

- У вашего отца две недели не прекращались боли в груди, - мэтр невольно заставлял восхищаться своей выдержкой. – Вы сами рассказали, что сдавливало, жгло и отдавало в левое плечо. Это - признаки обострения болезни сердца. Возникает вопрос: а чем вообще занимались мои уважаемые коллеги в госпитале святого Азария?! Кровопускания ему делали? Какое лечение назначал мэтр Вербек? И почему это он разрешил господину Дэ Винтеру посещать заседания городского совета в таком состоянии?

- Мэтр Вербек пытался запретить это, - презрительно поджала губы госпожа Коппинс. – Пришлось заплатить ему золотом за то чтобы он не препятствовал отцу ходить на собрания и курить. И вообще, какая наглость! Как можно пожилому больному человеку запрещать порадовать себя трубочкой-другой, будто от этого есть вред какой?

- Вообще-то есть, и немалый, - мэтр не дрогнул. – И при всех наших разногласиях, тут я с Вербеком согласен. Кроме того момента что он отменил запреты в обмен на деньги. Воздержаться от переживаний, физических нагрузок, нездоровой пищи и курения, почтеннейшие господа, это были не капризы доктора, и даже не правила госпиталя. Это была часть лечения, и от этого напрямую зависело, поправится ли господин Дэ Винтер или умрёт от сердечного приступа. Что в итоге и случилось.

- Какая ещё нездоровая пища? – снова вклинился господин Коппинс. – Я лично платил за то чтоб тестю готовили только самое лучшее! Свежайшая дичь! Кролик, фазан, а вчера к обеду подали свинину в винном соусе!...

Эмиль, почуявший неладное, дёрнул меня за плечо и буквально потащил за дверь. И спасибо ему.

- Ублюдки. Тупорылые расфуфыренные ублюдки с опилками вместо мозгов!...

- Ты это, за языком-то следи, - угрюмо оборвал меня бывалый брат милосердия. – Не ровен час услышит кто как ты так про уважаемых людей говоришь – и всё, высекут и в колодки. Нам, селянам, на господ рот разевать не след. Чревато это.

- Эти господа только что погубили члена семьи, исключительно по собственной глупости. И после этого они, чтоб их в Бездне бесы драли, ещё и считают себя лучше других.

- Дык, они и лучше! – простодушно ответил Эмиль, открывая дверь во внутренний двор. – Потому мы - здесь, а они - там. А ты всё ж молчал бы, а то неровен час беду накликаешь. Это за мэтра случись чего Его Преосвященство заступится, а за нас с тобой…

Его прервал гулкий басовитый лай, явно не принадлежавший ни одной из трёх дворняг, охраняющих подворье. Мы оба вздрогнули от неожиданности: огромный чёрный пёс стоял у самой двери и отчаянно гавкал, время от времени надрывно подвывая, словно от тоски.

- Не понял. Это откуда здесь? - растерянно произнес мой напарник.

- Извиняйте, молодчики, сейчас я её уберу! – перед нами моментально нарисовался конюх ныне покойного господина дэ Винтера. – Это хозяйская собака. Видно почуяла неладное и с привязи сорвалась. И как нашла куда идти, ума не приложу... Да вы не бойтесь, она безобидная! …да что ты к ним пристала? Рэни, сидеть!

Рэни покорно села прижав уши, хотя было видно какого труда ей это стоит. Пожилой конюх, поминутно извиняясь, привязал к ошейнику прихваченную с экипажа верёвку и попытался оттащить собаку прочь. Тщетно: сдвинуть с места эту статую из длинного чёрного меха было задачей непосильной. Псина только жалобно скульнула, словно умоляя оставить её в покое.

- Да ладно уважаемый, она нам не мешает, - я решил заступиться за бедолажку. – К тому же от нас пахнет господином де Винтером. Мы ведь с вами вместе его тащили.

- Ишь какая преданная! – Эмиль потрепал собаку по голове. – Хорошая девочка, умная. Понимает всё…

- Понимает! – с жаром подтвердил конюх. – Ещё как понимает, только диву дивишься! Хозяин-то её с щенячества растил как дочь родную: вот уж она его любила, ходила за ним хвостом, тосковала, если он без неё куда уезжал… Уж не знаю что с ней, беднягой, теперь будет.

Бедняга умоляюще смотрела на меня, словно я мог чем-то ей помочь.

А я - не мог. Ничем. Подумал только, что покойный, должно быть, был человеком лучшим чем его родичи, раз уж боги благословили его столь преданным другом. Такой великий дар нужно заслужить.

- Тогда плохо дело, - уверенно сказал Эмиль. - У моего деда был пёс. Как бабки не стало, дед его так же щенком подобрал, вырастил… Ну а как помер, так пёсик и зачах от тоски: жрать перестал, исхудал, всё больше за сараем валялся и поскуливал. Там же и издох. Жаль тоже, хороший был такой, умный. Всё чуял, всё понимал. Но что уж теперь…. Видать, такова их собачья природа, что без любимого хозяина им и жить неохота.

- Не скажите, уважаемый! - возразил старый конюх. – Собаки они ведь как и люди, разные бывают: и злобные - цепные, и трусливые - жалкие, и благородные - высокомерные, и весёлые – бестолковые. Но такие как наша Рэни, или вот деда вашего, пусть земля ему пухом, пёсика, настолько преданные и любящие - это ещё поискать. Я ж теперь и сам боюсь что она затоскует до смерти. Жалко же! Такая славная девочка!...

Славная – не то слово. Я сочувственно погладил её по массивной голове. Собака позволила мне это, не сводя с меня печальных карих глаз. Смотреть в них было почти невыносимо. Подумалось, что мои близкие, наверное, чувствовали то же самое глядя на меня в те, первые дни.

Да, тяжко же им пришлось…

Что ж, Рэни, выходит мы с тобой - собратья по несчастью. Жаль только что тебя не отвлечёшь от твоей потери ни поучительными историями, ни работой на износ.

- Эх, она ж наверное теперь добром отсюда не уйдёт, - посетовал старик. – Хозяин-то там, у вас внутри. А она – верите, нет – чует его по-особому. Один раз было: вот так же с привязи сорвалась, и к ратуше, значит, убежала. Сидела, ждала когда господин Де Винтер выйти изволит. А как его в госпиталь святого Азария приняли, так она на второй день…

Что случилось на второй день мы так и не узнали. Дверь вновь распахнулась, да так резко, словно её пнули ногой. Раскрасневшаяся не то от слёз, не то от праведного гнева миссис Коппинс выскочила во двор. Её супруг в ярости шёл следом, время от времени оборачиваясь и выкрикивая угрозы в адрес мэтра Янсенса.

- Штефан, мы уезжаем немедленно! – бросила госпожа Генриетта конюху. – Я еле на ногах стою, а с утра ещё заниматься наследством и похоронами.

- Госпожа, тут это… Рэни прибежала, - вознца растерянно развёл руками. – Снова с цепи сорвалась. Что с ней делать прикажете?...

Хозяйка одарила Рэни таким взглядом, словно перед ней была не собака, а кровная соперница.

- Штефан, последнее что мне сейчас хочется – это возиться с отцовской шавкой. Если она добром не идёт – оставь ее здесь и забери завтра, коли она тебе нужна. Если нет – отрави, чтоб не мучилась. Едем, я говорю!

- Езжайте, - я уверенно отобрал повод у растерявшегося старика. – Мы тут её не обидим, а завтра – заходите, решим что делать.

- Спасибо молодчики, - облегчённо вздохнул Штефан уже на ходу. – После обеда загляну обязательно!

Рэни, казалось, даже не заметила что он ушёл. Так и сидела, не шелохнувшись. И лишь когда ворота со скрипом закрылись, она вздрогнула, протяжно заворчала и улеглась, сложив голову на лапы.

- Господа хорошие, а это ещё что такое? – спросил мэтр Янсенс, устало привалившись к дверному косяку.

- Это собака покойного, - пояснил Эмиль.

- А. Понятно, - в голосе наставника сквозила бесконечная усталость. – Зачем Коппинсы её оставили?

- Судя по всему, им она без надобности, - ответил я. – Госпожа Генриетта и вовсе распорядилась её отравить.

- Ясно всё с ними, - мэтр потёр виски, словно у него болела голова. – Тогда только одна просьба: привяжите её к стойке у конюшни, чтоб она за ночь бед каких не наворотила. Утром будем разбираться, куда её девать.

К моему удивлению Рэни покорно поднялась на лапы и позволила увести себя за сарай. Оказавшись на месте она апатично улеглась обратно на землю и снова жалобно заскулила. Видимо ей было уже всё равно кто и куда её ведёт. Привязать я её привязал, да только смысла в этом было мало. Наверняка ведь так и будет лежать без движения, до тех самых пор пока утром тело хозяина не повезут в храм…

Ладно. Завтра. Всё завтра. Вставать нужно рано, и неплохо было бы успеть поспать хоть немного. День и без того выдался тяжёлый, так ещё и Коппинсы свалились на ночь глядя. Ну ничего, если лечь сейчас, то небольшие шансы выспаться всё таки есть.

Ну, или были бы шансы. Бывают же такие дни когда всё идёт наперекосяк…

- Псст! Эй, дружище! Есть минутка?

Я вздрогнул и посмотрел наверх.

- Зак? Ты чего тут делаешь?! Вы же должны были уплыть с утра пораньше!

Мой приятель – менестрель ловко подтянулся на руках и оседлал высокий забор. Я едва различал его в слабом свете луны, но по его тяжёлому дыханию понял, что тот не на шутку запыхался.

- Да, должны были, - согласился он. – Но кое-что пошло не так. И нам нужна твоя помощь.

***

Шэмблз-стрит. Окна домов закрыты тяжёлыми дубовыми ставнями. В воздухе – стойкие запахи мяса: копченого, сырого, подпорченного. Зак дожидается пока парочка патрульных с факелом в руках пройдут подальше. А они будто нарочно движутся не спеша, словно бы издеваясь.

Один смеётся над какой-то шуткой, бьёт по плечу второго, предлагая разделить с ним веселье. Второй глядит недовольно, огрызается в ответ.

Я считаю секунды. Они тянутся невыносимо долго. Уходите уже, ну! Нет у нас времени отчитываться что мы здесь делаем посреди ночи…

- Пошли! – кивает Зак.

Быстро пересекаем улицу и скрываемся в подворотне с другой стороны. Там переходим на бег. Благо соседняя улица безлюдна.

Зак ведёт напрямик, через ему одному ведомые тропки.

Снова проулок между домами. Едва не запинаемся об какого-то нищего, лежащего поперёк дороги. Я даже не успеваю понять жив ли он.

Следующая улочка. Пару кварталов быстрым шагом по ней, а за тем – опять переулок. Стайка крыс разбегается из под ног. Где-то совсем рядом слышны хохот, женские всхлипы и пьяные подначки.

- Некогда, - говорит Зак, одёргивая меня.

- Но там же…

- Их больше, а мы спешим. К тому же мы на Мэннон-стрит, тут такое происходит каждую ночь, ещё и по нескольку раз.

- Но мы можем хотя бы позвать стражу?!

- Зуб даю что это и есть городская стража. По дороге к тебе видел их тут целую стайку, отмечали конец смены. Пойдём. Тут мы ничего не можем сделать.

…ненавижу эту фразу. И когда-нибудь, когда я вконец одичаю с местными нравами, то начну просто бить без предупреждения всякого кто её произнесёт. И тем расписываться в собственном бессилии. Опять и опять.

…поворот, ещё поворот. Крики больше не слышно. Улочка спускается под уклон, вниз, к берегу. Здания выстроились вдоль неё лесенкой.

Ещё поворот, и мы попадаем на Роуз-стрит, улицу, которой не писаны ни законы, ни комендантский час. Здесь людно. В эти часы публичный дом принимает особых посетителей. Многие из них прячут лица под капюшонами, опасаясь быть узнанными. Шлюхи всех мастей и возрастов стоят вдоль стен. Нас провожают взглядом, быстро теряя интерес. Вряд ли люди которые так спешат пришли сюда ради плотских утех.

Мы торопимся прочь отсюда.

Ниже и ниже спускается улица. Чем ближе к озеру, тем беднее кварталы. Зато патрульные обходят эти места стороной. Можно некоторое время просто бежать, не опасаясь быть задержанными.

Трущобы.

Крыши ветхих деревянных построек нависают над узкими просветами между домов. Идти порой приходится на ощупь. Воняет помоями и сыростью, да так что не мутится в глазах. В этом месте тяжело находиться, сама безысходность пропитала гниющие доски нищенских бараков. Такие стены не защищают ни от холода, ни от злого умысла, разве что только от случайного взгляда. Время от времени слуха достигают то отзвуки чьей-то ссоры, то пьяный хохот, то младенческий плач и горькие причитания измученной матери.

- Зак, нам далеко ещё?

- Не очень. Напрямик бы ещё быстрее получилось, но там «Тихий Омут», а кварталы по соседству облюбовали местные банды. Придётся сделать крюк через Северные, так дольше, но вернее.

- «Тихий омут» - это случайно не тот притон где Бонза искал работёнку?

- Он самый.

Нашёл на свою голову…

В обход, стало быть. Теперь – только бежать, чтобы выиграть время и молиться забытым богам чтоб обошлось без задержек.

Зак резко останавливается, так что я чудом не врезаюсь в него. Впереди, как раз там куда мы собирались свернуть, кто-то истошно зовёт на помощь. В ответ слышится грубый приказ заткнуться и звук увесистого удара.

- Да какого же дьявола именно здесь и сейчас?!... – бессильно ругается менестрель.

Прежде чем я успеваю пожалеть, что не прихватил с собой «Матильду», раздаётся сдавленный хрип боли.

Помогать уже поздно.

- Проверьте окрестности! Тут могут быть ещё… - распоряжается кто-то.

Мы переглядываемся, понимая, что выход у нас один. Назад. Сюда. Тут дом ниже остальных, а соседний стоит почти впритык к нему. При известной сноровке подняться наверх вполне возможно.

Закари меньше и легче, подсадить его не составляет труда. Он ловко подтягивается на край крыши.

Теперь дело за мной. Задача не из простых. И как я умудрялся с такой лёгкостью делать это в детстве?

Упереться, подтянуться… быстрее, быстрее! Почти наверху!...

Коварный кусок деревянной черепицы пытается выскользнуть из под локтя. Упадет - наделает шуму. Зак видит это, хватает за плечо. Это помогает обрести равновесие и сделать последний рывок.

Черепицу я всё-же в последний момент успеваю схватить.

Всё.

Мы оба наверху.

Теперь полная луна хорошо освещает мир вокруг. Домишки жмутся друг к другу так словно пытаются согреться. Прорехи между крышами в иных местах можно просто перешагнуть.

Дальше продвигаемся медленно, принося скорость в жертву тишине.

Я готов проклясть всё на свете. Время уходит. Кто знает сколько его у нас есть, да и есть ли оно вообще?

Но мы движемся. Пусть тихо, пусть медленно, но движемся, и покамест ничем себя не обнаружили. А это уже дорогого стоит.

Там, внизу, на улицах, рыщут в поисках добычи хозяева местных подворотен. Они обыскивают закутки и переулки в поисках неведомо кого, и я начинаю подозревать, что мы вдвоём случайно попали в самое сердце каких-то местных разборок.

К счастью, вскоре и они остаются позади. Мы прибавляем ходу.

Крыши теперь – как ступеньки: одна ниже другой. Берег становится круче, воды озера – ближе. Простенькие домишки одной стороной словно врастают в землю, а другой – стоят на сваях, настолько велик уклон. Улочка то вьётся серпантином, словно в горах, то превращается в грубо прорытые прямо в земле ступени.

Теперь проще идти понизу, и мы спускаемся. Дыхание давно сбилось – не привык я к таким пробежкам. Уже не замечая ничего вокруг, я просто следую за Заком.

Вперёд, вперёд, поворот, спуск, поворот, поворот, ещё спуск, крутой – чудом не скатываемся по нему. Я уже даже не спрашиваю далеко ли ещё: слишком много сил уйдёт на то чтобы просто заговорить.

Поворот.

Поворот.

Спуск.

…ветхий деревянный забор.

Перебираемся через него и попадаем в высокие заросли иссохшей крапивы. Небольшой запущенный внутренний двор очередного ветхого домика, одной стеной вросшего в отвесный склон. В крошечных окнах темно, а чтобы войти в дверь даже Заку приходится пригнуться. Я же проклинаю всё, ощутимо ударившись головой о потолок.

- Это ты, мой птенчик? – слышится из темноты елейное старушечье шамканье.

- Я! – уверенно соглашается Зак.

- Хорошо ли погулял? Не хочешь ли покушать? – ласково спрашивает старуха. – Клубника со сливками для тебя на столе! Ах, какая она крупная уродилась, да как сладка на вкус! С утра ещё в саду росла, свежая! Ты покушай, малыш, покушай! Ты ведь устал, наверное, целый день бегал…

- Конечно-конечно! – не особо вживаясь в роль бросает мой приятель. – Спасибо, мать, обязательно поем!

- Да-да, птенчик… - умиротворённо откликается старуха. – Да-да… Поешь…

Никакой клубникой в этой тьме не пахнет. Пахнет старостью. Тот самый характерный неприятно-сладковатый запах, что в последние годы пытался поселиться в коморке матушки Финч, здесь давно укоренился и пророс корнями сквозь глинобитные стены.

Закари меж тем на ощупь нашёл ещё одну дверь и открыл её. За ней мерцал тусклый свет лампады. Убогий топчан. Ветошь в багровых пятнах. Вилл, сосредоточенно склонившийся над постелью. Кривая ухмылка Бонзы и его же слабый голос:

- Зак, тебя только за смертью посылать…

- Считай он её привёл, потому что я сейчас тебя сам прикончу! - взорвался я, на ходу срывая с глаза опостылевшую повязку. - Ты как умудрился попасть на ножи?!

- Ага, я тоже рад тебя видеть, - хихикнул Бонза и тут же скорчился от боли. – Ты это… будь другом: либо сделай что-нибудь, либо добей. А потом уже ори на меня сколько влезет.

- Добью! А потом подлечу и добью ещё раз, чтоб неповадно было! – я схватился за голову. – Вилл, ещё есть лампа или свеча? Нужно больше света. И воды бы вскипятить.

- Да тут негде особо кипятить, очаг такой, что вместе с ним дом не ровен час вспыхнет, - ответил Вилл, и по его голосу было ясно что нервы сдают даже у него. – На счёт света – сейчас поищу в доме.

- Есть местный самогон если надо, - Зак уже подтаскивал поближе ко мне стоявшую у стены табуретку.

- Отлично, далеко не убирай, - попросил я, вытаскивая из сумки всё что прихватил с собой. Игла, нить, зажимы, уксус, настой дурмана… как чувствовал что пригодиться. Если буду знать что ему не больно – то может хоть руки дрожать меньше будут.

Ладно. Соберись. Всё как в тот раз, помнишь? Даже проще. Теперь-то у тебя хоть какой-то опыт есть, пусть и крошечный.

«Давай,» - думал я, осторожно убирая с товарища пропитанные кровью тряпки. - «Кто-то должен это сделать. Кто, если не ты?»

***

- И что он теперь, жить-то будет?

- Да вроде должен. Если я, конечно, всё сделал правильно, - ответил я, отмывая руки в бочонке с дождевой водой. Она была почти ледяная: мышцы по самый локоть сводило в судороге, почти как при памятном следопытском заклятии, только вместо паралича это заставляло взбодриться и продрать глаза. Хоть так… Спать хотелось невыносимо сильно, но в госпиталь нужно было вернуться до рассвета. И возвращаться к работе. День-то будет тяжёлый…

- На мой посторонний взгляд придраться не к чему, - пожал плечами Вилл, который раз тщетно пытаясь раскурить трубку. Получалось это с трудом: искра всё никак не желала высекаться, а слегка дрожащие после встряски пальцы делу не помогали.

- Ага, как же… Для человека который едва ли неделю в лазарете «подай-принеси» может и пойдёт, - досадливо посетовал я. – И Бонзе дико повезло что мэтр разрешил мне почитать его записи. Раненых-то к нам таскают, бывает что и по нескольку в сутки, но такого чтоб обломок стрелы в четверти дюйма от артерии застрял – не было.

- Но ты ж его вытащил вроде?

- Вытащил. И порезы от ножа зашил. Но вот правильно ли обработал – не знаю. Раны довольно глубокие, каким чудом органы не задело – непонятно. Или как раз задело, а мне просто опыта не хватает это рассмотреть. Или я мог упустить ещё что-то важное, про что ещё не успел прочитать…

- По-моему ты сгущаешь краски, - Виллу наконец удалось раздуть крошечный огонёк. – К тому же вот чего я за тобой ни разу ещё не замечал - так это халтуры. Нормально всё. Да и даже если ты чего и упустил, то теперь хоть шансы появились. Бонзу ж с его каторжным клеймом в лазарет не потащишь. А тем более теперь, когда его каждая шавка в трущёбах ищет.

Я уселся рядом с ним прямо на землю, и мы оба вновь расслабленно привалились спиной к стене дома, прямо как в ночь после стычки с бандитами.

Интересно, который час? Луна уже спускается за взгорье вдали, но просвета на горизонте ещё нет и в помине. Ночи стали ощутимо длиннее и холодней, а из-за близости озера ближе к рассвету, как правило, поднимался густой туман. Нижние кварталы Креймора утопали в нём каждое утро, а верхняя часть города казалась островом посреди моря. Было бы славно всё-таки успеть вернуться пока дорогу видать. И придумать как бы продержаться на ногах весь следующий день, не уснув за работой. Мэтр Янсенс не одобрит…

- А что шавкам в трущёбах нужно от нашего Бонзы?

Вилл закатил глаза.

- Да тут как… дурака кусок этот наш Бонза, что тут скажешь-то ещё? Я насколько понять успел, он в «Омуте» искал как бы деньжат подзаработать. Сам знаешь, голова дурная. Ну и вклинился, видать, в разборки между местными. Вродь как одна банда хотела убрать человека из другой, чтоб свалить на третью. Денег предложили порядком. Тут бы ему надо было б заподозрить неладное, но, видно после того как Чёрный зажал половину жалования, осторожность вся и закончилась. Ну а дальше всё закономерно: Бонза кого сказали - убрал, а вместо оплаты его самого чуть на ножи не подняли. Чем, бестолковщина, вообще думал когда на это соглашался – ума не приложу. Благо ещё вывернулся как-то, дополз сюда по дну оврага и под сваями, где перекрытий нет. Вот что значит «парень очень хотел жить». Ну а я его как услышал - так сразу в дом с глаз долой. А Зак вот за тобой метнулся.

- Ясно всё с ним, - я рассеянно вертел в руках отрез ситца, который служил мне повязкой на глаз. Нужно было замотать её обратно и выдвигаться, но я никак не мог заставить себя сделать это. Когда в следующий раз появиться возможность от нее отдохнуть? – То есть Чёрный деньги так и не отдал?

- Нет, - пожал плечами Вилл. – Свалил вместе с ними ещё этим утром, из всей команды оставил человек семь. А в Гильдии всем на всех наплевать. Сказали, мол, все вопросы к капитану, если есть у вас жалоба – пишите, разберёмся. Мы написали, конечно, но толку с того? Они разбираться будут до мая месяца, а я лично зимовать тут не планировал.

- Кстати, а тут – это где? Что за дом-то? И что за старушка?

- А… считай дешёвое жильё. Жить-то где-то надо пока одно-другое. Зак в «Русалочей улыбке» пристроился пока, считай еда и угол в обмен на песни по вечерам. Бонза в «Тихом Омуте» ошивался, перебивался чем привык – мелкими мутными делишками. Ну а я - вот. Днём в рыбном порту, а ночую здесь. Это мне местные посоветовали. Не ахти что, но получше ночлежки будет. Да и бабка совсем плоха, сам слышал. Родных у неё нет, чем живёт – не ясно, разве что соседи сердобольные иногда поесть принесут. Так что я тут покамест за вместо внука у неё. Хотя она всех за него принимает.

- Я примерно так и понял. А куда делся настоящий?

- Чёрт его разберёт. Соседи не знают, а она и не скажет теперь.

- М-да. Печально…

Мы снова устало замолчали. Вилл - раскуривал трубку, я – растирал озябшие руки и тихо радовался про себя, что додумался прихватить рабочую робу, которую, впрочем, теперь всё равно придётся выкинуть к чёртовой матери. Эти кровавые разводы ни одна прачка теперь не отстирает…

- Спит, - коротко произнёс Зак, тихонько скользнув в наш закуток между домом и сараем.

- Бонза или бабка? – уточнил Вилл.

- Оба, - наш менестрель подсел к нам третьим. – И на том спасибо, а то с меня на сегодня хватит, пожалуй. Безумная ночка выдалась…

- И денёк перед ней тоже, - согласился я.

- Ну, и что теперь будем делать?

- Вывозить его отсюда надо, - Вилл покачал головой. – Я раньше надеялся что мы дождёмся баржи Флетчера. Он через неделю должен прибыть, если ничего не случилось. Наймёмся к нему, и уйдём вниз по Рене до Грауэрштайна. Дальше эти двое там остаются, а я – домой, к своим старикам. Ни с чем, по сути: лето выдалось - хуже некуда, ну да ничего. В Меасте всегда нужны рабочие руки. С голоду не пропаду. Ну а по весне, если уж совсем плохо будет, можно попробовать вернуться в Легион. Не хотел я туда, но чёрт бы с ним, потерплю. Только теперь нет у нас никакой недели.

- Ага, и это ещё чудо чудное что он по тихой от них ушёл, - добавил Зак. – И что к старушке на порог ещё не явились местные головорезы. А они, помяните моё слово, разнюхают. Так что да, вытаскивать из города. Чем раньше - тем лучше.

- Ищут его или нет, а поторопиться придётся в любом случае, - согласился я. – В этой землянке грязи столько, что вторичного заражения не миновать. Так что уксус я вам оставлю, промывайте всё и перевязывайте раз в два часа.

Вилл выругался сквозь зубы.

- Можно подумать в порту сильно лучше!...

- В порту хотя бы воздух свежий. А в комнатушке этой духота как в подполе. Мэтр говорит что это важно, а я его опыту верю.

- Да мы-то сами разве против? - Закари потянулся за собственной трубкой. - Я вон здоров, а даже мне там дурно делается. Но куда мы его сейчас денем? К тому же заметят же, доложат, у них это быстро: я в «Улыбке» насмотрелся как споро местные дела ведут. А уж сколько соглядатых у них по городу – жуть…

- Стало быть пока пусть лежит, а я тогда рассветом спущусь до рыбацкого порта, разузнаю что и как, - решился Вилдар. - Есть там один дед который за шиллинг-другой вопросов задавать не будет.

- Ну, уже что-то, - приободрился менестрель. - А как довести туда нашего подранка?

- Его по-хорошему вообще никуда нельзя вести в таком состоянии, - напомнил я. - Швы разойдутся, кровотечение откроется и всё по новой шить. Его сейчас разве что только на носилках каких перетаскивать, или отрез парусины найти…

- Так в одеяло завернуть и вперёд! Мы с тобой вдвоём вполне себе справимся.

- Мы-то справимся, но идти придётся медленно. А то тут такие склоны, что и без груза чёрта с два спустишься ничего себе не переломав…

- А у нас выбора особо нет, - напомнил Зак. – Разве что у ратши вроде есть лавка алхимика…

- Толку с неё? - отрезал Вилл. – Боюсь представить себе тамошние цены.

- А если как-нибудь иначе договориться?! – осторожно предложил наш менестрель. – Или, быть может, вообще не договариваться? Давайте я утром просто пойду посмотреть, что там и как. Мало ли, вдруг в лавке с охраной не очень?...

- Нет, - хором отрезали мы.

- Да что вы сразу в штыки? – в тоне Закари прорезались обиженные нотки. – Я просто тоже не хочу сидеть сложа руки. Сами же видели: дело дрянь.

Мы с Виллом мрачно замолчали. Тут он нас уел. Пяти фунтов не набралось бы при всём желании, даже вздумай мы собрать в одну кучу все наши средства.

Вот пропасть... Всего один маленький флакон, и долгие недели превратились бы в считанные дни, а шов так и вовсе можно было бы снять завтра поутру. Я по себе знал какие чудеса способны творить алхимические эликсиры, даже сильно разбавленные. Жаль только простым работягам среднего достатка даже разбавленные недоступны…

- Баи, ты сам-то хоть как? – подал голос Вилл, флегматично вытряхивая пепел из трубки.

- Да пойдёт, – я пожал плечами, рассеянно комкая в руках опостылившую повязку. – Работы полно, что днем, что ночью, но жаловаться не приходится. Но местный люд кого угодно с ума сведёт. Вчера утром двух мужиков приволокли: один другого топором рубанул когда на конюшне со свой женой застукал. Хотел и жену за одно, но на её счастье там лошадь удачно стояла: испугалась и лягнула как следует. В итоге оба скорее всего выживут, но тот которому голову копытом пробило вряд ли сможет это осмыслить.

- Ну и поделом, - фыркнул Зак. – Нечего чуть что топором махать. Выбитых зубов за такие дела, как по мне, вполне достаточно.

- И таких случаев каждый день по нескольку штук. Люди к нам попадают не столько из-за недуга, сколько по злобе и глупости, – я вдруг осознал что кусок материи в руках уже трещит от напряжения и если я сейчас не возьму себя в руки, то закрывать шрам мне будет просто нечем. – Вот и сегодня в полночь, перед заковым приходом, явились местные шишки с умирающим от сердечного приступа отцом. Причём у этих были и деньги, и рекомендации лекаря, и вообще всё. Кроме мозгов. В итоге они наплевали на предписания мэтра Вербека всей семьёй, а к нам отправились только когда стемнело, чтоб их никто не увидел и слухи не пошли. У старика к тому времени уже не было не единого шанса. А крайним кто, как думаете, оказался?

- Янсенс?

- В яблочко! И теперь на него подадут жалобу в городской совет, будто у него и так неприятностей мало, - я с досадой швырнул прочь скомканную тряпку. – И ладно бы это были события из ряда вон! И народ весь в основной массе своей - недалёкий, озлобленный, а иные и вовсе чокнутые. Серьёзно. Я чуть больше недели там, но уже такого насмотрелся, что оторопь берёт. Кажется ещё немного и я просто начну кидаться на людей по любому поводу. Сегодня, когда выпроваживал за ворота одну сумашедшую мамашку, всё одёргивал себя чтоб не влепить ей оплеуху-другую со всей дури. И вот честно, не будь она женщина – не удержался бы.

- Эк тебя, - почему-то усмехнулся Вилдар, потянувшись за брошенной повязкой. – Быстро же из тебя выбили твоё человеколюбие. Впрочем, вполне могу понять.

- Да я сам от себя не ожидал если честно, - покаялся я. – Никогда такого не было чтоб меня вот так каждая мелочь из себя выводила. Но этот город с его нравами, кажется, скоро доведёт меня до того, что я начну убивать.

- Слушай, дружище, мне кажется всё намного проще, - Вилл с видом заботливой мамы принялся возвращать повязку на её привычное место. – Ты только в штыки не воспринимай, ладно? Я понимаю что у тебя траур и все такое, но я бы на твоём месте на обратном пути заглянул бы в заведение к мадам Де Врис, и задержался бы там на пару часиков. Там и девочки приятные, и берут недорого, и условия очень даже ничего.

Меня передёрнуло от самой этой мысли.

- Спасибо, нет. Всю жизнь недолюбливал подобные места.

- Дык, тебе туда и не за любовью надо. Но то, что надо - факт неоспоримый, это уж ты мне поверь. Ты сам же теперь вроде как целитель, и должен бы понимать, что у тела тоже есть потребности, а если их не удовлетворять, то последствий не оберёшься. Так что давай, решайся.

- Я? В публичный дом?…

- Если тебе так не нравятся платные услуги, то соврати какую-нибудь сестру милосердия, - заботливо посоветовал Зак. - Но как по мне с путанами всё-таки честнее: там сразу понятно кто кому и чего должен.

- И ты туда же… Серьёзно, ребят, я так не могу.

- А ты смоги, - Вилл закрепил последний узел. – Представь себе что это такое лекарство, которое тебе твой же мэтр прописал, если тебе так легче будет. Потому что по сути так и есть. Просто поверь: тебе надо.

Я подавил нарастающее желание послать его куда подальше. Вдохнул. Выдохнул.

- Ладно. Подумаю об этом на досуге. Спасибо за совет.

***

Подумаю, как же.

Нет, конечно же в чём-то Вилл был прав. Природой так устроено, у тела тоже есть потребности, человеку нужно…

Но мне – нет, не нужно.

За всю свою жизнь я притрагивался только к ней одной. А теперь, когда её нет, больше ничего и не хочется.

Я шел обратно через Роуз-стрит, мимо стоящих у стены девиц, безучастно всматриваясь в их лица.

Лекарство, значит... Может оно и так. Вот только себя не пересилить. И стоит ли?...

По идее потенциальный клиент, вроде бы, должен что-то там испытывать при виде скудно одетых девиц. В смысле - что-то помимо желания выдать всем по суконному плащу и загнать в тёплое помещение.

Но кроме жалости и отвращения они не вызывали ничего.

Жалость принадлежала даже не женщинам - бледным теням женщин с потухшим взором, которые смиренно стояли у стены и просто ожидали когда предприимчивый хлыщ с аккуратными усиками, словно торговец скотом на сельской ярмарке, продаст их подороже.

Раздражение же щедро рождалось при одном только взгляде на «ночных бабочек» другого сорта. Вот они, и многообещающе строят глазки, томно потягиваясь и зазывно улыбаясь. Мне противно. Всё это – просто дешёвая попытка манипулировать желаниями и продать себя подороже. И вообще, каждый раз когда меня пытаются купить такими трюками, я вместо вожделения чувствую, что меня принимают за идиота.

Ну его в Бездну, это невозможно. Я это не превозмогу. Нужно просто пойти в госпиталь и спать лечь. Хоть бы и всего пару часиков.

Разве что только…

Стоп.

Минуточку!

Я поймал этот перепуганный, совсем ещё детский взгляд и остановился, надеясь про себя что это мне показалось от переутомления. Этой заминки хватило: уже через мгновение у меня за спиной раздался елейный голос усатого распорядителя:

- Если нравятся помоложе, то очень рекомендую этот нежный цветочек. Всего за десять пенни за ночь!

- Нежному цветочку сколько лет? Десять? - спросил я, напоминая себе что ударом в челюсть, на который так напрашивается этот гад, вряд ли получиться изменить устоявшиеся в низах порядки.

- Двенадцать уже есть, просто сама по себе невысокая, - с энтузиазмом соврал торговец удовольствиями. - Немного неопытна, но в этом, знаете, есть свой особый шарм…

Шарм, значит?...

- А куда мы пойдём? - робко поинтересовалась девчушка, как только мы оказались достаточно далеко от злосчастного переулка.

- В лазарет Янсенса. Кормить тебя, слушать твою историю и думать что с тобой делать дальше, бедный ты ребёнок, - ответил я, ощущая что меня потряхивает от гнева. - Будь прокляты все демоны бездны разом, скажи мне ради всего святого что ты сегодня там впервые!

Девочка молча сжалась, словно ожидая удара.

- Ясно. Можешь не отвечать. Зовут как?

- Эви…

- Как тебя угораздило там оказаться?

- Де… дедушка… за карточный долг…

Я бессильно схватился за голову.

Дедушка. За карточный долг.

…Этот чёртов город сведёт меня с ума.

Глава 18

- Ты ещё кто?

Огонь полыхнул ярче, освещая лицо говорящего. Моё собственное. Точь в точь. Даже шрам был на месте.

- Я – Баирон из Аль-Шалесса. Сын архимага Оуэна, наследник Башни Слоновой Кости, - он испытующе смотрел на меня. Надменно. Холодно. Чуждо. – А кто ты?

- Вот так, да? - я усмехнулся, принимая вызов. – Тогда моё имя - Баи Финч, скорняк из Нордвика. Человек, который сам построил свою жизнь из ничего. Давай на том и порешим, для ясности.

- Сам построил? Ой ли? – огонь полыхнул в его взгляде. – Самонадеянный глупец, считающий что властен над тем, что недоступно даже Забытым Богам. А что же ты тогда не предотвратил её гибели? Что же не вытащил из огня? Что не истёр в прах её обидчиков? Ты, беспомощный скорняк из Нордвика, человек, который не в состоянии уберечь то, что было ему даровано. Позор своих предков. Они горько плачут глядя на тебя из-за Грани. Посмотри на себя! Да всякие глаза, с вожделением взглянувшие ей вслед, должны были выклевать вороны. Всякую руку, невзначай коснувшуюся её, следовало отрубить. А за то что с ней сделали, следует всю Империю предать огню!

- Огню? Всю Империю? – ответил я. – Ты чёртов больной ублюдок! Как же всё-таки хорошо вышло что тебя на самом деле не существует. Ни тебя, ни преданных тебе слуг, которые исполняли бы твои прихоти! Мир поистине миновала большая беда.

- Я – это ты, упёртый ты идиот! - он не выдержал и схватил меня за плечи, так словно желал вытрясти дух. – Хватит бегать от меня! Хватит отрицать меня!

- Нет. Ты – чёртов призрак, - возразил я. - Человек, которым я, по счастью, не стал и никогда не стану.

- Не станешь? – на губах его появилась усмешка. - Вот как?

- Если у меня и были сомнения, то твоя надменная рожа всё поставила на свои места, - сказал я, и вдруг понимая что голос мой так же холоден и чужд. – Так что спасибо тебе за то что себя показал. И не нужна мне Империя в огне. Хватит и одной головы.

Снова гнев, снова пламя.

- Одной головы, говоришь? Что ж, пусть будет так. А ты… что же ты? Почему ты тогда здесь? О чём ты думаешь?! Ты должен учиться убивать, а не врачевать! Искать Силы, а не носиться с ранеными и убогими! Поднять себе на службу армию мертвецов, призвать из Бездны полчища бесов, подчинить своей воле лесных зверей, превратить всех этих озлобленных и мелочных глупцов в прах под твоими ногами! Или что, отступишься от собственных слов о том что тебе всё по силам? Какого дьявола ты всё ещё здесь? Какого дьявола?...

Кто-то прикоснулся к моему плечу, и сон исчез, словно огонь свечи на сквозняке. Я вздрогнул, неудачно дёрнул локтем, и деревянная кружка с грохотом упала со столешницы на пол.

- А? Эмиль! Нет-нет, я не сплю!

- Да конечно, - усмехнулся Эмиль. – Ты не спишь, а я, видать, в городском совете заседаю. Давай, продирай зенки-то, в гробу отоспишься. Мэтр велел тебе к нему явиться.

Я кивнул, пытаясь изобразить бодрость. Вот ведь зараза… как меня угораздило заснуть? Впрочем, что уж там: читать записи Янсенса утром после сумасшедшей бессонной ночи явно была не лучшая идея. Всё равно не запомнил ровным счётом ничего.

А утро уже и не утро вовсе, а вполне себе день. Довольно тёплый, что не говори. Сентябрь в этом году на удивление погож.

Город живёт своей жизнью. За оградой то и дело слышится цокот копыт и скрип колёс. С Шэмблз-стрит доноситься дивный аромат копчёностей, со стороны храма – звон колоколов, монотонный гомон человеческих голосов – отовсюду.

На подворье расторопный Херберт уже помогает снять с телеги какого-то старика. Одна из лохматых серых дворняжек вертится у него под ногами и звонко тявкает, в надежде что хоть кто-то оценит её великолепные охранные способности. Зря надеется: никто не обращает на нее внимания. Точно так же как и на Рэни, которая, кажется, так и не шелохнулась с тех пор как оказалась за сараем. Все слишком заняты своими делами, кроме, разве что, худенького пятилетнего мальчонки, которого Нэн, видимо, вывела из палат погреться на солнышке. Он сидит на поленнице и во все глаза смотрит на большую чёрную собаку с непередаваемой смесью любопытства и страха. А Рэни ни на кого не смотрит. Просто печально лежит опустив голову на лапы, и всё.

В углу у конюшни, под водостоком - заветная кадка, полная до краёв после вчерашнего ливня. Холодная вода бодрит. Жаль только из-за повязки не умыться полностью. Сегодня это обидно как никогда, но нельзя её снимать. Ни в коем случае нельзя. Боги, до чего же она надоела…

В коридоре висит стойкий запах уксуса. Кто-то стонет, кто-то ругается, кто-то тихо плачет, и всё это сливается воедино, наполняя и без того неуютные коридоры бывшей скотобойни ощущением болезненной безнадёги.

Как не крути, здесь очень тяжело находиться. И не знай я на какие чудеса способен Йозеф Янсенс, то, наверное, сбежал бы отсюда в первый же день. Но Янсенс творил их, чудеса, подчас невероятные, невольно заставляя восхищаться собой.

Мэтр был у себя. Сегодня он казался несколько более усталым чем обычно, хотя держался так будто бы его усталость никакого значения не имела. Окладистая борода ухожена, седые волосы – аккуратно зачёсаны назад. Как не крути, столичный аристократ оставался столичным аристократом, что бы с ним не делала жизнь. Даже серую рабочую робу Янсенс носил с таким достоинством, что та казалась парадным мундиром. На его фоне я, как правило, вдруг резко вспоминал что неплохо бы на досуге заглянуть к цирюльнику.

Сейчас мэтр кипятил что-то в маленькой чаше прямо на масляной горелке. Можно было подумать что это очередное снадобье, но душистый аромат специй сбивал с толку.

- Уснул таки? - строго спросил он, и я снова невольно почувствовал себя проштрафившимся мальчишкой-подмастерьем, опоздавшим к началу рабочего дня. Только в те далёкие времена это я был на голову ниже своего наставника, а не наоборот. И теперь от этой разницы было ещё более неловко.

- Прошу простить, сэр. Больше не повторится.

- Я, конечно, всё понимаю, дело молодое, - продолжил Янсенс, снимая своё варево с огня. - Но у вас был выбор: спать или развлекаться по борделям. Вы его сделали, так что принимайте последствия достойно.

Я набрал было воздуха в грудь чтобы возразить, но вовремя прикусил язык.

- Да, сэр. Не жалуюсь, и готов работать.

Мэтр чему-то усмехнулся, разливая зелье в две маленькие чашки.

- Вот, выпейте-ка вот это! - велел он, протягивая мне одну из них. – А то ещё не хватало чтоб вы заснули над пациентом.

Кофе?! Серьёзно?!

- Спасибо, - растерянно сказал я, принимая этот бесценный дар. Кофе в Блэкшире был большой редкостью, но мэтр держал небольшой запас для особых случаев. Учитывая тот факт, что сюда могли заявиться даже среди ночи, «особый случай» наступал довольно часто, но лично я удостоился этой чести впервые.

Напиток имел очень необычный вкус из-за молотой гвоздики и бадьяна, однако так мне, пожалуй, он нравился больше.

- По поводу вашей девочки, - продолжил мэтр между тем. – По состоянию здоровья всё довольно неплохо для её случая, повреждения незначительны. Физические, само собой. Про душевное состояние – тут сложнее, но я бы доверился Нэн и её опыту. Ничего непоправимого. Меня скорее вот что беспокоит: поведайте мне, Гаррэт, что вы теперь планируете с ней делать?

Я чуть не поперхнулся.

- В каком смысле?...

- В самом прямом. Вы как, намерены каждый день выкупать бедняжку на сутки у её хозяев? Или вы считаете что местные бандиты постесняются наведаться сюда?

- Нет, иллюзий на этот счёт не питаю, - ответил я. – А делать… ну для начала вечером найти того муд…. кхм… человека, и попробовать узнать, что да как. Может как-то удастся договориться? Может они согласятся на выплату долга по частям? Должен же быть какой-то выход, это ведь даже не смешно! Она же ребёнок ещё совсем…

- Да не кипятитесь вы так, - оборвал меня мэтр. – Я не меньше вашего порицаю такие вещи. Другое дело что к моему великому сожалению помочь каждому страждущему невозможно.

- Я это знаю, мэтр, но всё же… - тяжко вздохнул я, подыскивая слова. – Понимаете, бывают такие случаи, что если пройдёшь мимо – то всё, человеком с того момента ты больше называться не в праве. Трусом – да, эгоистом – да, малодушным ничтожеством – да. Но «человеком» - уже больше никогда. Для меня этот конкретный случай был таковым, сэр. Я не нашёл в себе сил остаться в стороне.

- Это всё от того, что вы ещё достаточно молоды, - усмехнулся Янсенс. – Вот проживёте с моё…

- Проживу - посмотрим. А пока - простите, не могу.

Мэтр одарил меня взглядом, в котором читалось почти отеческое умиление.

- Сходите туда и поговорите. Чем раньше – тем лучше. Всё равно перегружать вас работой сегодня не стоит. Только будьте морально готовы к тому, что от этого дела придётся отступиться. Скорее всего вас попросят оплатить долг её дедушки, и едва ли эта сумма будет мала. А после я вас настойчиво прошу воздержаться от загулов, вернуться в госпиталь и выспаться как следует перед завтрашним днём. Вы нужны мне готовый ко всему и на свежую голову.

Я вновь подавился возражениями.

- Как скажете, мэтр.

Старик снова бросил на меня насмешливый, полный умиления взгляд, словно бы я невольно наводил его на какие-то воспоминания. Судя по всему он собирался сказать что-то ещё, но нас прервал нервный стук в дверь и взволнованный голос Херберта:

- Мэтр Янсенс! Мэтр Янсенс, вы тут? Там прибыл господин Харди! Срочно нужна ваша помощь!

- Харди, - заинтересованно произнёс мой новый наставник. – Давненько его не было… Что ж, Гаррет, срочно взбодритесь и отправляйтесь к Нэн за инструментом. Что бы не случилось на этот раз, практика на сегодня вам обеспечена.

***

Стоило бегло осмотреть собравшихся в палате, как всё мигом вставало на свои места.

Первыми в глаза бросились трое мужчин в котах городской стражи поверх кольчуг, один из которых, судя по перевязи, был в чине капитана.

Четвёртый, склонившийся над ложем, доспеха не носил, если не считать за таковой усиленную накладками кожаную куртку. Никаких гербов, никаких знаков различия, однако характерная выправка и короткая стрижка выдавали человека служилого. Он что-то тихо и уверенно говорил лежавшему на постели раненому мужичку тщедушного вида, а тот смотрел в ответ с такой надеждой, словно ему уже пообещали вознесение к престолу Императора и отпущение всех грехов. Впрочем, его можно было понять: такое количество крови – это к операции, примета верная.

Что ж… кофе был очень кстати.

При виде мэтра стражники уважительно отступили в сторону, а этот, четвёртый, по-товарищески похлопал раненого по плечу, произнёс нечто вроде «не боись, сейчас тебя подлатают, будешь как новенький!», и только после этого соизволил, наконец, выпрямится и обратить на нас внимание.

Располагающая улыбка и смеющиеся глаза, но что-то внутри не верит тому что видит. А кошачья грация в каждом движении выдаёт в нём бойца, опытного и опасного.

Кто он вообще такой?...

- Добрый день, Йозеф, - слегка извиняющимся тоном произнёс загадочный господин. - Простите за спешку, но этот человек должен жить. Во что бы то ни стало.

- Можешь не извиняться Роланд, - отмахнулся мэтр, быстрым шагом подходя к постели. – Сделаем всё возможное. Капитан Брехт, освободите помещение!

- Как скажете, сэр! – спохватился предводитель стражи. – Ребята, на выход! Господин Харди, если я понадоблюсь, то буду на месте преступления.

- Да-да. Я вас найду, - заверил тот. Сам он явно никуда уходить не собирался, только отступил к стене чтоб никому не помешать, и всё. – Проследите чтоб любопытный люд держался оттуда подальше. И ничего не трогайте! Мне нужно будет ещё раз всё осмотреть.

- Не извольте волноваться, - коротко кивнул Брехт. – Ждём вас.

И вышел.

А Харди – остался, опустившись на скамью у двери.

И Янсенс ничего ему не сказал, хотя сам посторонних в хирургической палате терпеть не мог.

Я подивился такой странности, но обдумывать её было некогда: мэтр принялся за дело. Вернее, собирался приняться. И застыл на секунду, пытаясь осознать что вообще перед ним.

- Это что, ожог? – спросил он, беря себя в руки. Я сам тоже совершенно не понимал что это за дырка, словно и правда прожёгшая грудную клетку до самых рёбер. Огонь здесь был явно ни при чём. Больше походило на какую-то хитрую алхимическую гадость, способную разьедать плоть. Я слыхал что такая бывает. Но вот тогда почему эта странная дыра в груди имеет форму человеческой кисти?...

- Да. Ожог, - с нажимом произнёс господин Харди, и от чего-то переспрашивать желания не возникло. – А ещё несколько обломков металла и рваная рана на боку.

- Это я уже вижу, - мэтр потёр лоб. – Мэгги, не стойте столбом! Давайте настойку дурмана, одну порцию для начала. Эмиль, помогите устроить пациента удобнее. Гаррэт, готовьте раствор.

Следующие полчаса я малодушно радовался тому, что просто ассистирую, а не вынужден принимать решения, как прошедшей ночью. Ранение оказалась явно не из рядовых, даже для такого опытного целителя как Йозеф Янсенс. Впрочем, он, как и любой истинный мастер своего дела, воспринял поставленную задачу как вызов, и замешательство быстро сменилось лёгким азартом.

Смотреть на мэтра за работой уже само по себе было бесценно. Невозможно было не восхищаться его уверенными точными действиями и тонким пониманием материй, с которыми приходилось работать. Знания эти были столь глубоки, что в новых для себя ситуациях мэтр спокойно мог импровизировать. Пожалуй, из всех показателей высокого мастерства этот был самый верный, о каком бы ремесле не шла речь.

Кроме того, Янсенс всегда сопровождал все свои действия пояснениями. Это было нечто вроде хорошей привычки: благодаря ей даже местный конюх, кажется, имел представление о том как грамотно оказывать первую помощь. Что до меня – так я жадно впитывал каждое слово, каждое движение. И даже сейчас, после бессонной ночи, будто преклоняясь перед важностью всего происходящего, липкий туман недосыпа отступил, даруя возможность слушать и запоминать.

Ассистировала в основном Мэгги. Мне на данном этапе отводилась роль всё того же «подай-принеси», однако я мог в деталях рассмотреть, как правильно следовало вытаскивать из плоти обломок… обломок чего-то. Явно не стрелы. Он скорее походил на скол некого разлетевшегося на куски лезвия. Кто и каким образом кинул это так, что оно вонзилось столь глубоко? Или же если этим выстрелили – что было намного логичнее, учитывая глубину – то из чего? Пусть я не оружейник, но в юные годы живо интересовался всем что стреляет. Луки, пращи, арбалеты, «огненные копья» из восточных колоний… Даже для последних требовались специальные снаряды обтекаемой формы. А эти глубоко засевшие куски заточенного металла никак не укладывались ни в какую мало-мальски разумную картину.

Бессмыслица... Или я чего-то не знаю. И это незнание меня пугает.

Примерно так же пугает как и то, что мэтр зачем-то обработал рану на третий раз. Проклятье, а я сам вчера на сколько раз Бонзу обрабатывал?... Порылся в памяти и обнаружил, что не помню. И вообще не уверен что промыть вышло качественно – слишком глубокая рана, слишком темно в маленькой грязной каморке.

Вот же чёрт… надеюсь всё-таки боги смилостивятся, и воспаление каким-нибудь чудом обойдёт товарища стороной. Ему в целом во многом везёт, учитывая сколько раз он мог расстаться с жизнью, с его-то норовом…

Интересно, как он там?... Вряд ли хорошо – слабость и жар есть наверняка. Как-то понять бы теперь норма ли это, или всё же что-то пошло не так? А Вилл, интересно, договорился ли там в порту и что в итоге вышло?...

Чёрт побери, почему время так медленно тянется? Я должен смотреть и учиться, а мысли то и дело возвращаются к приятелям в трущёбы. Толку с меня здесь сейчас… Как закончим надо будет на обед заглянуть в «Улыбку русалки», поискать Зака. Днём-то он там должен быть. Наверняка он знает как у Бонзы дела.

Если только с ним ничего не случилось. Если с ними со всеми ничего не случилось. Бездна…

- …а вот теперь, наконец, всё. Гаррет, можете зашивать.

Я кивнул, усилием воли возвращая себя в реальность, и взялся за иглу.

- Это новенький? Не видел его у вас раньше, - вполголоса сказал Харди. Разговор вёлся поодаль, но я всё равно отчётливо слышал каждое слово.

- Новенький, - спокойно ответил мэтр. - Бывший портной, из Саммертона. Решил вот, видишь ли, сменить профессию.

- Вот как? А вы уверены, что стоило доверять такую работу новичку?

- Уверен. Толковый парень. В лекарском деле, конечно, зелен ещё, но недостаток знаний компенсирует энтузиазмом и упорством. А что касается наложения швов – в считанные дни освоил, да так, что иных целителей посрамил. Сразу чувствуется, рука к шитью привычная. Так что не бойтесь: заштопает он вашего ценного свидетеля в лучшем виде.

- Это не свидетель, - пояснил Харди. - Это мой связной.

- Для выздоровления это роли не играет, - бесстрастно пожал плечами Янсенс. – Жить будет. Но вот ожог этот ваш… странный…

- Простите мэтр. Тайна следствия.

Я не видел, но буквально почувствовал как мэтр недовольно поморщился.

- Ох уж мне эти ваши «следствия»… Так уж и быть, не спрашиваю. Гаррет, вы закончили?

Я ограничился коротким кивком, робко надеясь что он сейчас просто отошлёт меня за дверь. Почему-то находиться в палате сегодня было намного неуютнее обычного.

Впрочем, причина этой особой неуютности как раз подошла поближе к операционному столу и придирчиво осмотрела получившиеся швы.

- Действительно, тонко и аккуратно! – признал господин Харди, впервые взглягув непосредственно на меня. – Если это и впрямь только начало, то ты далеко пойдёшь, парень! Главное – не бросай это дело. Этому городу нужны хорошие целители. Да и не только этому.

И одобрительно похлопал меня по плечу.

- Спасибо, сэр! – в кои-то веки у меня вышло убедительно сыграть человека своего сословия: не смотреть в глаза, не высовываться. Да-да-да. Я – всего лишь какой-то одноглазый калека, который помогает тут с больными. Я сделал всё что мог. Я вам тут больше без надобности. Мэтр, ну же, скажите что я могу быть свободен!

Мэтр?....

- Шов действительно неплох, - признал Янсенс. – Чтож, Гаррет, помогите Мэгги с уборкой и можете быть свободны на сегодня. Лучше выспитесь хорошенько: завтра, напоминаю, вы будете нужны мне со свежей головой и готовый ко всему. И удачи вам в «переговорах».

- Спасибо, мэтр!...

Вскоре я, наконец, покинул операционную комнату с огромной кучей окровавленного тряпья на выброс. Но исполненный интереса взгляд в спину чувствовал даже когда закрыл за собой дверь, и ещё некоторое время после. Только в нашем жилом закутке тяжёлое давящее ощущение в груди немого попустило. И то не до конца.

Да кто он вообще такой, и почему у меня от одного его присутствия мурашки по коже?

Стража… Связные… Улики не потоптать… Он - следователь? Определённо следователь, да вот только…

«…Да ладно, только посмотри на себя! Это уже паранойя, дружище. Мания преследования. Ты теперь при виде каждого стражника будешь дёргаться, да? Успокойся. Он не за тобой сюда пришёл.»

«Сегодня – не за мной. Но это не значит что он не придёт за мной завтра.»

«Успокойся, тебе говорят! Давай думать здраво: твоё единственное реальное преступление – убийство следопыта, случившееся безумно далеко отсюда. А единственные же свидетели того - убили второго и сами сбежали. Это ж ещё поди найди и докажи: там ведь у места преступления не столько твои следы, сколько медвежьи! И прости уж, но не велика ты птица чтоб тебя искать.»

«Не велика птица? Сокол прикинулся зябликом, да ещё и сам в это верит! Впрочем Бездна с тобой: ты можешь считать себя кем угодно: зябликом, воробушком, скорняком, целителем – пожалуйста! Но если вскрылась правда, то ловить будут сокола, и поступят с ним совсем не как с маленькой птахой. И любая участь лучше, чем попасть в руки храмовников. Даже смерть…»

- Господин Эванс, простите... - тихий, неуверенный голос за моей спиной невольно заставил что-то внутри сжаться. Девочка Эви опасливо, почти украдкой выглядывала из комнаты отдыха. Умытая, с собранными в тонкую косичку волосами и переодетая из дешёвого пёстрого платья в больничную робу, она выглядела намного лучше чем вчера, но её болезненные худоба и бледность теперь навязчиво бросались в глаза.

В таком виде она производила впечатление выздоравливающего пациента, которого буквально накануне вырвали из лап смерти. И, должно быть, именно это ощущение вдруг придало мне сил.

- Как ты, ребенок? – я не пожалел ей самой тёплой улыбки. – Освоилась тут? Как себя чувствуешь?

- Лучше! – оживилась Эви, быстро справившись с первой неловкостью. - Намного лучше! Тут так здорово! И кормят хорошо, намного вкуснее чем в борделе! И теплее чем там. Намного! И все такие добрые… Господин Эванс, простите, а я правда могу остаться здесь? Мне правда не нужно больше возвращаться на Роуз-стрит?

Последние слова звучали так, словно вырвались у неё сами собой помимо её воли. Осознав это, она испуганно потупила взор и отступила на полшага.

- Просто… просто Нэн говорит что я могла бы научится помогать ей с больными… Это правда?... Или… Или что теперь со мной будет?

Я с трудом проглотил ком, подкативший к горлу. Выразительные ореховые глаза буквально умоляли: пожалуйста, сэр, скажите что всё это происходит на самом деле! Что все что наговорила старая сиделка - истина до последнего слова!

“Скажите мне, что этот кошмар закончился.”

- Не волнуйся, - ответил я, уже понимая что встрял в это дело по самые уши. - Больше ты туда не вернёшься. Обещаю.

***

«Ну а город… я тоже изначально не планировала его рисовать, но он напросился сам. Мне кажется он сам по себе хмурый, этот городок, и его жители не видят как он бывает красив.»

Как точно она это сказала. Почувствовала. Провидела. До последнего слова, до последнего штриха.

Креймор и правда был красив, хотя заметить это было делом не из лёгких. В глаза бросались прежде всего не каменные фасады домов и не ажурные стены храма, а разруха и нищета, царящие вокруг.

Город был очень стар. Шутка ли, некогда давно, задолго до того как Блэкланд, маленькое, но гордое королевство на границе с Драконьей Пустошью вошло в состав Империи и стало Блэкширом, Черным Графством, Креймор был ни много ни мало столицей этих земель.

А теперь над всеми объединёнными владениями возвышалась одна единая Столица. Забавно если задуматься: величайший из городов, созданный быть сердцем мира, даже не имеет собственного имени.

Мне, кстати, всегда казалось, что будь Столица человеком, то была бы она похожа на властную аристократку, прячущую под шелками и золотом тучное и больное тело. Ходить самой ей не под силу, и слуги носят её в паланкине, но вместе с тем она считает что ей всё дозволено и все обязаны. Дама эта прекрасно знает истинную себе цену, ровно как и многочисленные болезни, каждый день подтачивающие её изнутри, и это знание делает её капризной, эпатажной и подчас жестокой к своим приближённым. Служить такой тяжело, но выбора ни у кого теперь нет.

Креймор тоже походил на аристократа. Старого аристократа, давно пропившего остатки своего имения, щеголяющего в лохмотьях из погрызенного молью дорогого сукна и коротающего дни в обнимку с бутылкой под ностальгические байки о былом величии. Если взглянуть на такого человека вскользь, то можно принять его за простого забулдыгу. Ну а если присмотреться внимательнее, то станет ясно, что он вовсе не так прост как кажется: что за его плечами целая жизнь, опыт многих взлётов и падений; что он отнюдь не глуп, и остатки дворянской чести ещё при нём; и что орден за отвагу, который он пропивает сегодня, и в самом деле вручил ему лично лорд-регент за особые заслуги перед страной.

Но внимательно смотреть – это целая наука. До того ли нам всем в повседневной суете?...

Город был велик: он вгрызался в воды Бравонского озера десятками доков, стелился по склону бесчисленными зданиями, уходил в небо. Причём чем ниже кварталы спускались к берегу, тем больше они походили на трущёбы. И наоборот: чем выше дома и улочки взбирались вверх по старой пологой горе, тем богаче и ухоженнее они становились. Венчал всё это, естественно, возвышавшийся надо всем крейморский замок, некогда – резиденция короля, а теперь – обитель герцога Блэкширского.

Я, конечно, понимал, что дело тут скорее в сырости, весеннем половодье и ценах на землю, но это не меняло того факта, что весь город буквально превращался в одну огромную метафору об общественном укладе. Не прибавить, не отнять.

…а ведь тогда, давно, в другой жизни, мой родной город тоже делился на Верхний, Средний и Нижний. Интересно, у нас всё было так же? Я ведь ничего не помню. Да и чёрт подери, я был маленьким избалованным мальчишкой, которому не было до этого никакого дела. Что я мог понять тогда, даже если бы хотел?...

...а в самом деле, были ли мы лучше Империи? И у кого теперь спросить об этом?...

На Шемблз-стрит, соседствующей с госпиталем Янсенса, вовсю идёт торговля. Слышится стук топора для разделки, чей-то басовитый смех, а с другого конца – шумная перепалка мясника и недовольного покупателя. Прохладно: улица идёт с запада на восток, дома нависают над мостовой, так что солнце здесь – редкий гость. Поэтому тут вечно сыро, и в каждой щели зеленеет вездесущий мох. Брусчатка так толком и не просохла после вчерашнего: влага скопилась в зазорах между камнями, очерчивая каждый словно ювелирная оправа. Коптильни благоухают душистым дымом. Ореховая щепа – мммм… заглянуть что-ли в лавку на обратном пути? К вечеру-то уж, наверное, будет готово.

С Шемблз можно свернуть улицу плотников, на которой расположились многочисленные мастерские и дома. Она шире, светлее, и здесь гуляет озорной ветерок с озера. Дыма больше не чувствуется, за то воздух наполняется запахом нагретой на солнце древесины. Мне по душе это место: тут обитают люди ремесла, родственные души.

В каждом подворье что-то пилят, строгают, сколачивают. Создают. Споро мелькают рубанки в руках подмастерий и стамески в умелых пальцах стариков. Все кто мог выбрались из мастерских чтоб насладится погожим деньком и поработать на свежем воздухе. Даже совсем маленькие дети заняты, собирают стружку в большие мешки, которые их родители потом продадут в коптильни.

Здесь удивительно хорошо дышится. В отличии от Шемблз-стрит люди здесь не убивают, а творят. А любой творец, пусть и самый посредственный, по-особому отмечен богами. Есть в них нечто такое, невыразимое словами, светлое и могущественное, то к чему поневоле тянешься. Потому и места, где они селятся, становятся подобны им.

За улицей плотников – улица святого Филлипа. Здесь лавок нет, если не считать пекарню на перекрёстке с кварталом ткачей. За ткачами – старьёвщики и мелкие купцы, кто во что горазд. Одни – честнее, а кое-кто наверняка не брезгует и краденное сбывать – не угадаешь. Зато если бы мне вдруг пришлось искать кому бы то ни было подарок по особому случаю – я пришёл бы сюда ни минуты не сомневаясь. Кажется здесь можно найти вообще всё что душе угодно, на самый взыскательный вкус, вплоть до набора точёных шахмат, резного гребня из сандалового дерева или шара-головоломки из слоновой кости.

Отсюда можно вывернуть в переулок кожевников и галантерейщиков. Так было бы короче, но я не могу найти в себе на это сил. Опасаюсь, что с таким трудом убаюканная тоска по тихому Нордвику и привычной любимой работе проснётся, и снова будет сводить меня с ума. И без того приходиться нагружать себя сверх меры, чтобы не думать о том, как сильно я хочу домой.

Поэтому иду в обход через жилые кварталы, где обитает в основном рабочий люд, а оттуда - на центральную дорогу. Она спускается вниз и вниз, в сторону порта, который виден отсюда во всей красе: вон там здание Бравонской судоходной гильдии, постоялый двор для матросов, что состоят там на службе, бесчисленные склады и амбары. Отсюда видно как к пирсу причаливает новая грузовая баржа, как работники порта суетятся, готовясь её встретить. У берега жизнь буквально кипит, но если посмотреть дальше, то Бравонское озеро поражает своим спокойствием. Даже многочисленные рыбацкие лодчёнки, казалось, не тревожат его умиротворения. Солнце отражается в нём как в зеркале, а далёкий противоположный берег теряется в голубоватой дымке.

Вид захватывает дух, и мне жаль что рядом нет никого, кто был бы в состоянии оценить его. Да и кто, кроме неё, мог бы?...

…кроме неё. Светлые русые волосы, зелёное платье, хрупкая девичья фигура. Нереальный полуденный сон наяву. Я остановился от неожиданности, напоминая себе, что этого просто не может быть. Не может, но прошедшая мимо девушка настолько сильно походила на мою Бригги, что я растерянно смотрел ей вслед, пытаясь осмыслить то, что вижу.

Она видно почувствовала это и обернулась. Нет, конечно не она. Иное лицо, иная фигура, и всё же чем-то мучительно похожа. Да что же это?... Я с силой заставил себя отвернуться и продолжить путь, а чудесное видение так и потерялось в толпе, всколыхнув на душе улёгшуюся было муть.

…вниз по склону шагалось легко. Чего не сказать о душе. Я не питал иллюзий о том что услышу на Роуз-стрит, и покуда не представлял себе как буду выкручиваться. Оставалось только надеяться, что хотя бы Зак сейчас скажет мне что-нибудь утешительное.

«Улыбка русалки» возвышалась над портом. Добротное каменное здание, от которого за три квартала разило табаком и жареной рыбой. Хорошее место: не слишком дорогое, и в то же время не притон для всякого отребья, типа «Тихого омута». Мы с ребятами провели здесь первую ночь по прибытии, так что в своём добром отношении к «Улыбке» я был глубоко предвзят. Тёплая постель, вкусный ужин и вечер песен у большого камина теперь видились мне настоящей роскошью.

Правда опять не обошлось без происшествий, и на сей раз их нам обеспечил Бонза. В «Русалку» в тот вечер занесло сразу двух менестрелей одновременно: нашего Зака и некого парня из Адалонии, Алехандро дэ Хокоссо, кажется. Один из уже изрядно подвыпивших друзей этого Алехандро утверждал, что тот – очень известный бард, что все собравшиеся должны преисполнится благодарности за снизошедшее на них счастье, и что петь сегодня будет он, а не какой-то матрос с неизвестной баржи.

Бонза, старый закадычный друг «какого-то матроса» и тоже не самый трезвый человек в зале, молчать не стал, и слово за слово ввязался в перепалку, очень быстро переросшую в мордобой.

И пока я, Вилл и более здравомыслящие сторонники второго барда тщетно пытались их растащить, оба музыканта преспокойно разговорились о музыке, лютнях и даже припомнили общих знакомых. В итоге остаток вечера Зак и Алехандро пели вместе, а Бонза, пусть и считал синяки да ссадины, но выглядел очень довольным собой. И я, дурак, про себя клял его за несдержанность, понятия не имея что всего через неделю жизни в Крейморе сам буду мечтать сломать кому-нибудь нос.

Старая дверь скрипнула, пропуская меня внутрь, в прокуренный полумрак. Едва я вступил в него, как часть моих страхов развеялась под перебор струн знакомой лютни.

Зак удобно расположился на одном из столов и неспешно распевал одну из тех песен, которую его постоянно просили сыграть на привалах после очередного дня пути, у костра или на постоялом дворе. Ему вторил многоголосый хор уставших матросов и завсегдатаев:

В бой идет герой отважный

Рушить мельницы и башни,

Вдаль идут, в чужие страны,

Их дорога нелегка

Их тела укрыли ели,

Замерзать среди метели,

Ну а мне милей дорога дурака.

Ну а мне милей дорога дурака.

По волнам скитальцев носит,

Что у моря счастья просят,

На волнах качает лодку

Тень их призрачно легка

Что их носит в эти дали,

Ведь давно грести устали?

Ну а мне милей дорога дурака.

Ну а мне милей дорога дурака.***

На вид Зак был жив-здоров и никуда не спешил, что обнадёживало. Разве что выглядел чуть мрачнее обычного, но не более того. Он приметил меня в толпе и коротко кивнул – мол, всё, я тебя заметил, закончу – подойду.

Я ответил ему тем же и отправился на поиски свободного угла, в котором можно было бы спокойно поесть и поговорить. Стоило только сесть – буквально из неоткуда появилась симпатичная девушка с дружелюбной улыбкой и извечным вопросом «принести ли чего-нибудь?». От чего бы нет? Эль для Зака, отвара из малинового листа – для меня, и чего-нибудь поесть, желательно мясного. Да, рыба вполне устроит. Уже неделю не ел рыбы, и даже соскучился.

Она кивнула и ушла, а я поймал себя на том, что только сейчас, в этом уютном углу меня наконец слегка попустило тяжёлое ощущение тревоги, не покидавшее последние дни. Возможно, это особая магия постоялых дворов: люди ведь не даром приходят сюда отдохнуть душою. А может я просто настолько устал, не знаю. Какая разница? В кои-то веки можно хоть минуту посидеть спокойно, слушая как Зак смакует последний куплет:

Там, где музыка и кубки

Где огонь, дымятся трубки,

На столах танцуют джигу

И твоя душа легка

Там в жару или в ненастье

Иногда приходит счастье,

Мне всегда милей дорога дурака.

Мне всегда милей дорога дурака…***

(*** текст и оригинальное исполнение - The Dartz, по мотивам ирландских народных песен.)

- Как он там? – спросил я едва мы покончили с приветствиями.

- Лихорадит его, - непривычно мрачно ответил Зак. – Это нормально?

- Как тебе сказать… По идее после такого ранения всегда лихорадит, даже если всё сделано верно. Но вот есть осложнения или нет – нужно смотреть. Ты не видел, края раны не покраснели?

- Нет, я не смотрел, - признался Зак. – Замотался. Я как тебя проводил – вернулся и спать упал, а потом сразу сюда.

- А Вилл чего?

- На рассвете ушёл, через час вернулся мрачный. Говорит – старик цену ломит, а в порту парочка работяг вдруг стала подозрительно дружелюбна. То табачку им отсыпь, то за жизнь поговори…

- Соглядатаи?

- К гадалке не ходи! Боюсь, вечером нагрянут. Днём ещё, пожалуй, не рискнут, хоть и трущёбы, да лишние глаза им всё одно не нужны – мало ли? Но как стемнеет…

- Скверно… есть мысли что делать?

- Ни одной. И у Вилла тоже пока нет, - Зак помедлил мгновение, словно бы ему было неловко спрашивать. – А у тебя?

Я подавил тяжёлый вздох и печально посмотрел в тарелку. Жареный карасик с золотистой хрустящей шкуркой выглядел так аппетитно, но в такие моменты от еды меня как правило воротит. Вот чёрт… ладно. Прихвачу с собой.

- Нет. У меня тоже ни одной. Зато есть арбалет и парочка самострелов. Как раз на троих хватит.

***

- А-а, глянулась девчушка? – маслянисто улыбнулся давешний тощий смотритель за товаром. – Так всё для вашего удовольствия, сэр! Обычно мы берём пятнадцать пенни за сутки, но для вас можем скинуть до десяти.

- Предположим, - терпеливо ответил я. – Девочка хорошая, правда здоровье оставляет желать лучшего. И давайте начистоту, уважаемый: нечего ей у вас делать.

Сутинёр пожал плечами.

- Начистоту так начистоту, сэр. Одна золотая гинея.

- Сколько?!

- Одна золотая гинея, сэр, - повторил он, продолжая всё так же омерзительно улыбаться. – Это сумма выкупа, с учётом долга её деда. Девочка же в уплату долга здесь. Но если вас настолько впечатлили её прелести, то….

- Слушай, ты! – я понял что делаю только когда схваченный за грудки хлыщ хрипло пискнул, вдавленный спиной в стену. Стоявшие рядом шлюхи испуганно взвизгнули и отпрянули в стороны. – Ещё один пошлый намёк – и я эту сумму выручу с твоих же потрохов у ближайшего алхимика. Какая, к чёрту, гинея?! Это за всю жизнь не отработаешь!

- Погодите! Не надо! – срываясь на фальцет просипел тощий. – Я всего лишь присматриваю за девочками, и ничего не решаю!

- Десять фунтов, - мрачно поправил низкий, чуть хрипловатый женский голос.

Я обернулся к заговорившей девушке и невольно ослабил хватку. Ну как «девушке»… судя по морщинкам на её лице, она как минимум лет на десять меня старше. Пышная копна рыжих волос уже была тронута сединой.

- Вернее – девять фунтов и семь шиллингов, - продолжила она. – Ровно столько задолжал дед Эвелины Костер. Верно, Гвидо?

Тощий мелко задрожал под моим требовательным взглядом

- Да… Девять фунтов… Но… Но это долг… а ещё содержание… и проценты… и… и прочее… отпустите! Не бейте! Я сам тут ничего не решаю, пожалуйста…

- Отпустите его! – с рвением попросила вторая девушка, блондинка помоложе. – Он правда не решает!

Я ослабил хватку. Молодец, что сказать… переговоры почти провалены.

- Хорошо. А кто тогда это решает?

- Проповедник! Проповедник решает! – скороговоркой протараторил Гвидо. – Симон «Проповедник»! Он - хозяин заведения, а мы тут все по его указу! Его в «Тихом Омуте» можно найти. Или тут, если вам повезёт: он иногда приходит проверить как идут дела, не каждый, правда, день, так что в “Омуте” оно будет вернее…

Он трясётся от страха, хотя я больше его не держу. Лицо выражает панику, зрачки в ужасе расширились.

Он боится меня.

«Как тебе это, а, скорняк из Нордвика? Это ведь и есть то, ради чего ты отправился в путь.»

- Ладно, мужик, успокойся. Я тебя понял, - примиряюще сказал я, ощущая укол стыда за несдержанность. – Поговорю с этим вашим Проповедником.

Гвидо вымученно улыбнулся.

- Ну попробуй, поговори! – усмехнулась рыжая девица. – Может сторгуетесь на что. А ты, кстати, чего так в неё вцепился? Родственник что ли?

- Какая разница? – отвечал я. – Она ещё ребёнок и ей здесь не место.

- Я тебя умоляю… - путана закатила глаза. - Слушай, дорогуша, если ты просто жалеешь девчонку, то завязывай. Мелкая сгущает краски по детской глупости. Это проходит. Привыкнет, освоится, смирится, а если не будет дурочку праздновать – то ещё и хорошо устроится. А продолжит реветь каждую ночь – так и сама виновата. Так ей и передай. И напомни, что стоило бы поблагодарить хозяев за кусок хлеба и крышу над головой. Её дедуле-то вообще было плевать что она ест и где спит.

- Торговать сытыми детьми в тепле, - холодно процедил я. – Смотрю, человечность у вас прямо-таки в чести!...

- А то! – ядовито парировала девица. – У нас её, чтоб ты знал, побольше чем в иных местах будет!

- Оно и видно, - бросил я, и сунул Гвидо в руки пригоршню монет. - Держи. Это за девочку, на три дня вперёд.

- Как скажете, сэр! - торговец удовольствиями приободрился и принял плату. - Только должен предупредить, Симону это будет не по нраву.

- Учту это, - ответил я и не оборачиваясь направился прочь.

Значит, мне нужен некий Симон «Проповедник» из «Тихого Омута». Местечка, которое стоило бы обходить стороной. Ожидаемо. И о чём я собрался с ним говорить, интересно? Судя по установленной сумме, кому-кому, а ему человечность точно чужда. Цену он вряд ли собьёт.

Может удастся сговорится на чём-то ещё?

Только не сегодня. Сначала - проспаться хорошенько, а то сейчас переговорищик из меня так себе…

- Сыскался благодетель, - мрачно произнесла рыжая мне вслед. – Ненавижу таких.

- Почему? – равнодушно спросила её блондинистая подружка.

- А потому. Где был хоть один из них с десяток лет тому назад?...

Ответ растворился в уличном шуме.

Если он вообще был.

***

Эви нашлась в общей комнате. Когда я вошёл, она с живейшим интересом изучала записи мэтра Янсенса, которые тот одолжил мне в качестве учебного материала.

- Ну ты бы хоть ещё пару свечей зажгла, что ли? Глаза заболят читать в полумраке.

- Господин Эванс! – она встрепенулась так, словно я застал её за воровством варенья. – Простите, я тут взяла посмотреть… почитать… Я ведь… Раз я остаюсь здесь, то я должна буду…

- Читай конечно! - одобрил я. – И даже не думай извиняться. Тем более раз знаешь грамоту.

- Знаю, - покраснела девочка. – Немного. Читать быстро не выходит…

- А, не переживай об этом! – я полез на полочку со снадобьями в поисках настойки дурмана. – Это придёт. Чем больше читаешь, тем быстрее это делаешь. Ты где этому научилась? В храмовой школе?

- Не-а. У нас на школу не было денег, - ответила Эви. – Но туда ходил один соседский мальчик, Филлип. Это он нам рассказывал и про буквы, и про счёт, и про всё на свете! Он был такой умный! Наверное его поэтому забрали учиться в семинарию, далеко. Жаль. С ним было очень интересно.

- Ну так! Учится всегда интересно, особенно тому что нравится. А если умеешь читать, то считай все дороги открыты. Только послушай доброго совета: читай лучше днём, когда светло. При свечах глаза устают, и от этого начинают хуже видеть. А зрение – штука нужная. Пригодиться ещё!

Так… дурман, уксус, бинт для перевязи, нити с иглой на всякий случай, спирт… оба ножа, чехол с самострелами, подорожные… Ох как я надеюсь что до этого дело не дойдёт…

- А вы куда-то уходите? – встревоженно спросила Эви.

- Да, - ответил я, более сосредоточенный на сборах. - Мне нужно помочь одному другу.

- Он болен?

- Да. Болен. За ним нужно присматривать пока лучше не станет.

- А-а… - растерянно протянула девочка. – Вы простите, просто… просто вы вообще спите когда-нибудь?

- Кроме как днём на столе? – я невольно прыснул со смеху. – Грешен, бывает иногда. Надеюсь и сегодня выйдет, если с моим другом всё нормально будет. А вот ты бы лучше ложилась спать пораньше. Выспаться хорошенько сейчас - твоё самое важное дело.

Да уж… спи, пока я ломаю голову над тем как избавить тебя от твоих хозяев. Ничего ведь ещё не кончено.

А я уже обещал.

Мэтр был занят как всегда, поэтому перед уходом я отчитался перед Нэн что вернусь утром. Та совсем по-бабушковски поворчала на меня в духе «спать надо по ночам, а не шарится неизвестно где», и сунула с собой кусок пирога.

Затем я на минуточку заглянул в конюшню, проведать Серого. Тот давно уже застоялся без дела, и смотрел осуждающе. Скармливая ему купленную на рынке морковь, я не мог отделаться от ощущения что просто откупаюсь от него день за днём.

«Почему мы тут застряли? – требовательно спрашивали его тёмные глаза. – Мне намного больше нравилось пастись где вздумается, а не стоять в тесном деннике день за днём! О чём ты вообще думаешь? Скоро наступят холода! Как ты собрался добираться до Драконьей Пустоши зимой? Ты ведь по сию пору не знаешь что там на самом деле!»

Этот вопрос тревожил меня всё сильнее и сильнее. Но просто взять и бросить всё я сейчас никак не мог.

- Так, Рэни, - я решительно уселся напротив собаки, так и пролежавшей без движения всё это время. - Слушай меня внимательно: вот это – самый настоящий говяжий рубец. Свежайший. И ты сейчас его съешь.

Кусок лакомства лёг прямо перед чёрным носом. Рэни не шелохнулась, только посмотрела на меня как на изверга.

- Ешь, я сказал, - настойчиво повторил я неизвестно зачем. – И только попробуй мне тут помереть от истощения!

- Ууууу… - жалобно проскулила собака, словно умоляя оставить её в покое.

- Да ладно тебе! – это вышло уже менее настойчиво. – Девочка, давай! Тебе нужно поесть. Не опускай лапы. Жизнь ведь продолжается!...

«Ты сейчас кого пытаешься убедить в этом, её или себя?»

«Её. Это ведь правда, со смертью хозяина жизнь не должна заканчиваться»

«Ну, со смертью Бригги она же закончилась, верно?»

«Это разные вещи.»

«Это похожие вещи. Хозяин был сердцем её мира, а Бригитта – сердцем твоего…»

«Она в смерти хозяина не повинна. И была с ним рядом до самого конца. В отличии от…»

- Это ваш пёс?

Этот голос застал меня врасплох.

- Нет, не мой. Это собака покойного советника Дэ Винтера. Добрый вечер, господин Харди.

- А-а! Тогда ясно откуда она у вас, - Роланд Харди совершенно по-свойски опустился на землю рядом со мной прежде чем я сам успел подняться на ноги для приветственного поклона.– Без обид, просто йормаркский водолаз - очень дорогая порода.

Он потрепал Рени по мохнатой макушке, а та – невероятно! – приподняла голову и неуверенно вильнула хвостом.

- Сказочно терпеливые звери! - с теплотой в голосе продолжил внезапный ночной гость. - Плавают хорошо, даже в ледяной воде, и зима им не страшна. Понятливые и преданные. Но вот охотники из них никудышние. Мой, например, в своё время гонялся за зайцами исключительно для того чтоб обнюхать и облизать.

- У вас собака такой же породы? – уточнил я, скорей из вежливости, чем из любопытства.

- Была, - ответил он. – В детстве. Славные они. Жаль, что сейчас мне такая не ко двору, с моей-то службой.

- Действительно жаль. Рэни бы сейчас не помешали внимание и забота. Нам-то всем тут не до неё, своих дел хватает. Да и чем мы вообще можем ей помочь?

- Вообще-то можете, - насмешливо признёс Харди, почёсывая Рэни за ухом. – Например, приходить и разговаривать с ней. Просто гладить иногда, это много времени не занимает. Не гарантия, конечно, но может помочь. Ну и ещё, у вас не осталось случаем какой-нибудь вещи покойного?

- Разве что простыня на которой он умер, - задумался я. – Прачка придёт послезавтра, так что она лежит среди грязного белья. Только как теперь её найти в общей куче?

- Так ты и не найдёшь, - снова усмехнулся собеседник. - Ты ей принеси всё что есть – она найдёт, не ошибётся. Запах хозяина её успокоит, и поможет смирится с потерей.

- И ей от этого станет лучше?

- Шансы есть. Я сам за годы службы повидал десятка два вот таких вот осиротевших псов. Исход, конечно, бывал и не самый лучший, но поверь: простые забота и милосердие порой способны творить чудеса.

Я согласно кивнул, подумав про себя, что возможно этот странный человек на самом деле не так уж и плох.

- Итак… Гаррет, верно?

- Верно. Чем обязан вашему вниманию?

Харди скривился, словно только что раскусил нечто кислое.

- Во имя Императора, давай опустим всех этих официальных «сэров» и «господинов», хорошо? Просто «Роланда» будет вполне достаточно. Тем более есть у меня к тебе одно щекотливое дело, за которое ты будешь вправе послать меня не самыми вежливыми словами. Я даже пойму.

- Дело? – удивился я. - Ко мне?

- Да, - ответил он и впервые с начала разговора глянул в упор. – Дело не из приятных, однако я за ценой не постою, будь уверен.

Глава 19

- За ценой? - нечто тревожно заскреблось на душе. - Простите, сэр, но я не уверен что гожусь для сыскной работы.

- Ты – подмастерье мэтра Янсенса, - невозмутимо ответил Роланд. – Это факт известный и легко проверяемый.

- Если вам нужен целитель, то я бы советовал обратиться к Мэгги. Она…

- Нет, - Харди слегка подёрнул плечами и усмехнулся. – Дело не в целительстве. Мне нужен свой человек в городской библиотеке.

- В библиотеке?! – это было ещё более неожиданно, чем предложение поработать на правосудие. Я почему-то ожидал что он пошлёт меня в «Тихий Омут» или ещё куда похуже, но городская библиотека?...

- Да, ты не ослышался. В библиотеку. И ты подходишь на роль связного почти идеально: новый ученик известного в городе целителя по научению мэтра идёт приобщаться к мудрости предыдущих поколений. Лишних подозрений ни у кого не возникнет.

Я запоздало поймал себя на том, что пристально всматриваюсь в лицо Роланда в поисках подвоха. Слишком пристально для «простого работяги». Но отводить взгляд было уже поздно.

- И что такого неприятного нужно сделать в библиотеке?

- Присмотреть за человеком по имени Доминик Лемменс, - ответил Харди. – Чем он живёт, с кем общается, чем занимается в свободное время. Мне нужно знать о нём всё, что ты сможешь выведать. Абсолютно всё. Чем подробнее, тем лучше. И я готов платить за эти сведенья. За более ценные, естественно, плата будет выше.

Видимо сомнение на моём лице читалось слишком отчётливо.

- Со своей стороны могу дать гарантию безопасности, - Харди смотрел испытующе. – И того, что оплата будет достойной, – усмешка. – Или, например, я могу помочь тебе решить твои проблемы с законом.

Холодок стал более ощутимым.

- С чего вы взяли что у меня они есть?

Роланд снова усмехнулся. Дружелюбно. Слишком дружелюбно.

- Гаррет, ты уж извини, но я не первый год на службе. Ремесленник, который вдруг ни с того ни с сего бросил семью и насиженное место чтобы сменить род деятельности – довольно странно, не находишь? Да ещё и здесь, в Блэкшире. Прибавь к этому твоё увечье. Если я не спрашиваю прямо, это не значит, что я не догадываюсь что может скрываться под повязкой. Отрезанное ухо? Каторжное клеймо? – снова усмешка. – Не напрягайся так, я простыми преступниками не занимаюсь. Более того, за оказанное содействие вполне могу подать ходатайство о снятии обвинений. И помогу начать новую жизнь, даже если за тобой тянется кровавая дорожка. Можешь спросить у Бэрдсли, которого оперировали сегодня утром, если не веришь мне.

- У меня нет проблем с законом, сэр, - упорствовал я.

- Предположим, - не стал спорить Роланд. - Но даже если так, то очень скоро они будут. У тебя же нет денег для выкупа девочки с Роуз-стрит?

Всё та же доброжелательная улыбка, которая, черт возьми, теперь пугает.

"Ни на что не соглашайся! Беги! Беги из города прочь! СЕЙЧАС! Он насквозь фальшивый со своей располагающей улыбкой. Он готовился к этому разговору, наводил справки, и только что припёр тебя к стенке! Всё точно рассчитал. Едва ли не напрямик заявил, где на самом деле несёт службу. Этот человек опасен! Очень опасен! Ты должен бросить всё: госпиталь, Бонзу, девчонку, и..."

- А вы можете как-то помочь? - спросил я вместо отказа, ощущая, как надежда заглушает голос страха.

- Могу, - ответил Роланд. - Сколько там за нее просят?

- Одну золотую гинею.

- Одну гинею? За неё? – вот теперь наконец и Роланда прошибло. – Симон что, сдурел? Он-то сам видел эту доходягу в глаза? Она же через год в их гадюшнике загнётся от чахотки!

- Именно, - отвечал я. - И денег они с нее не получат. А так у неё будет шанс прожить нормальную жизнь, так как ей бы хотелось. Её даже согласны оставить здесь в качестве сестры милосердия, вы ведь знаете наверное, охочих тут работать немного. Только бы уладить всё с её владельцами, чтоб не пришли силком тащить обратно. Они ведь придут.

- Придут, - подтвердил Роланд. – Это для них вопрос принципа. И дело будет не в девчонке, а в том что никто не смеет нарушать установленные ими правила. Однако… - он на секунду замолк, оценивающе смерив меня взглядом. - Однако, если ты поможешь мне, то я, определенно, смогу помочь тебе. Как тебе такой расклад?

Он протянул руку для пожатия.

Интересно, подумал я, эти перчатки из тонкой кожи – дань статусу? Или призваны скрыть от посторонних глаз круг и таинственные символы, как у покойного Норригтона?

«Беги.»

«Мне правда не нужно больше жить на Роуз-стрит?...»

«Пожалуйста, возвращайся скорее. Я не знаю, как переживу эту проклятую неделю.»

«Так и быть: пошлю все дела дня на три и мы вместе сбежим в леса, в любую самую дремучую глушь….»

«Не волнуйся, больше ты туда не вернёшься.»

«Обещаешь?»

«Ты обещаешь?...»

- По рукам, - ответил я, принимая рукопожатие. А за одно с большой вероятностью - подписывая себе приговор.

***

- Баи, вставай, - Вилл тряхнул меня за плечо. - Кто-то торчит в переулке, неподалёку от дома. Не подходит, но и не уходит. Возможно по нашу душу.

Я с трудом продрал глаза и поднялся на ноги. Расставаться с тёплым углом было тоскливо: не смотря на грязь и запах сырости, спалось безмятежно и сладко. И главное: ни одного проклятого сна! Уже этого было достаточно чтобы чувствовать себя намного лучше. Хотя я с большим удовольствием проспал бы так до самого рассвета.

Стало быть, пришли…

Пока Вилл расталкивал Зака, я наскоро осмотрел Бонзу. Тот тяжело дышал и метался во сне, но дурман своё дело сделал: мой приятель спал. Повязка немного сползла, обнажая раскрасневшийся край раны. Что я сделал не так прошлой ночью? Что упустил? Может это всё-таки не сепсис? Может я наоборот, переборщил с промываниями?

Чёрт, только осложнений мне сейчас не хватало…

- Это ты, мой птенчик? – тепло скрипит голос старухи, стоит мне только выскользнуть из коморки. Интересно, она когда-нибудь вообще спит?...

- Да, это я, - дежурно отзываюсь я, уже усвоивший что если не подать голос – хозяйка не успокоится.

- Хорошо ли поспал? Не хочешь ли покушать? – заботливо спрашивает она.

- Да, всё хорошо. Не волнуйтесь! – отвечаю, и чувствую неловкость. Стариков должно чтить, так древние суры говорят, но обстоятельства не позволяют проявлять должное почтение.

Тем не менее, удовлетворённая ответом старуха ласково бубнит про клубнику со сливками, ждущую её воображаемого сына-внука-правнука на столе, но я уже не слушаю.

Покидать дом приходится через окно, выходящее на запад: с той стороны только иссохший кустарник да отвесный склон оврага, зато с улицы нас увидеть никак нельзя. Мы с Виллом ещё с вечера аккуратно вытащили раму, рассудив что так будет безопаснее.

Снаружи ночь. Сквозь облака время от времени проглядывает полная луна, и только благодаря ей можно разглядеть хоть что-то.

Осторожно выглядываю за угол, окидывая взглядом улицу и буквально на грани между «вижу» и «мерещиться» замечаю фигуру сидящего в тени человека.

- Нашёл, - говорю выбравшемуся следом Виллу. – Он всё ещё там.

- Соглядатай? – напряжённо уточняет Зак, оказавшись рядом с нами.

- Скорей всего.

- Что будем делать? – спрашиваю я, но с ответом никто не торопится.

Над мрачной узкой улочкой повисает тишина, от которой звенит в ушах. Кажется, что в воздухе до предела натянуты тончайшие серебряные струны: одно неверное движение, и они лопнут с оглушительным звоном, изранив в кровь всех без разбору.

- Он там что, спит? – тихо подал голос менестрель, первым не вынеся мучительного ожидания неизвестно чего.

- Или у него выдержка как у бывалого разведчика, - мрачно предположил Вилл. - Баи, пошли-ка проверим. Зак, прикрой нас. Без крайней необходимости не стреляй.

Закари получает на руки мой арбалет как самый дальнобойный, и залегает на крыше, за печной трубой. А мы с Виллом - в обход, через овраг, затем – безлюдными проулками. Очень тихо, медленно, двумя тенями, словно и впрямь пробираясь сквозь паутину невидимых нитей.

Поворот. Никого. Ещё поворот. Снова никого. И вновь, и вновь, и вновь. Только мы и человек в переулке. Вот том.

Близко.

Не дыша.

Вилл кивает мне, призывая быть готовым ко всему.

Киваю в ответ.

Готов.

Всматриваюсь в полумрак.

Старые доски, какой-то хлам.

Человек, притаившийся за ними.

Дернулся.

Заметил?!

Я схватился за рукоять ножа, уже готовый припереть недруга к стенке, но «соглядатай» издал громкий храпящий звук, и плавно сполз на землю, в бессознательной попытке устроится поудобнее.

Мы с Виллом в недоумении застыли. Что это? Хитрый маневр? Он хочет отвлечь внимание?

Словно в ответ моим мыслям послышался храп. Громкий и безмятежный.

Вилл осторожно приблизился к лежащему телу и грязно выругался.

- Сосед, - сообщил Вилл Заку когда мы вернулись в дом. – Пьяный в хламину. Буквально двух шагов до двери дома не дотянул, чтоб его…

- Больше никого нет? – нервно переспросил менестрель.

- Больше нет. И вот не знаю даже, радоваться или пугаться. Непонятно, чего не пришли-то? А мы сиди теперь, вздрагивай от каждого шороха.

- А может всё-таки пронесло? – с надеждой предположил Закари. – Может не знают они ничего? Может они давно рукой махнули, а мы просто три параноика?

- Может, - Вилл устало уставился на пламя свечи. – Хотя после утреннего допроса в порту вериться с большим трудом.

Мы втроём тяжко замолкли, размышляя что теперь делать. Тишину нарушало только исполненное тревоги старческое бормотание. "Ты ли это, мой птенчик? Не ушибся ли гуляючи? Не проголодался ли?"

Объяснения не было. В самом деле, не дураки же они там, в этих бандах? Выяснить, кто где ночует – задача простая, и то, что Вилл с их пропажей был в дружбе, они, видать, тоже узнали, недолгое дело. Но вот чего не явились по бонзину душу – не ясно. Чего нам ожидать, что думать, к чему готовиться? Эх, знать бы наверняка…

- Вилл, ты знаешь как и где можно спрятать кое-какие вещи? – я в конце концов решил переключиться на более насущную проблему.

- Это какие?

- Трофейные ножи с самострелами, подорожные, папку с бумагами. Ну и «Матильду» за одно, а то случись что, она тоже много вопросов вызовет.

- Тут, в подполе зарыть и дело с концом, - устало отозвался Вилл.

- Тут оставлять опасно, - возразил я.

- Тащить куда-то – тоже так себе. Успокойся. Пока что зароем, а там – посмотрим, - Вилдар бросил в мою сторону красноречивый взгляд и обреченно вздохнул. – Ну ты даёшь! Как, скажи мне на милость, ты умудряешься всё время натыкаться на «серых братьев» где только можно и нельзя? Дома, в таверне, в глухом лесу, у чёрта на рогах! Я начинаю думать, что у Всевладыки на тебя зуб.

- А что я должен был делать? Отказаться и побежать куда глаза глядят? – огрызнулся я. - В этом случае вопросов было бы больше. Этот тип, прежде чем подойти, разузнал обо мне всё, что только могли поведать ему в госпитале, и буквально в пару реплик дал мне понять, что меня обложили со всех сторон. Единственное, что меня утешает: если бы он искал именно Баи Финча, то наш разговор был бы короче и однозначнее.

- Это да, но ты б всё одно не расслаблялся. Откуда тебе знать, может он и вещи твои уже изучил?

- Нет, это точно нет. В комнате всё время была Эви. Она говорила, что он заглядывал, задавал вопросы, но обошлось без обыска. Но всё равно лучше спрятать лишнее от греха подальше. Простите вы оба, что втягиваю вас в это. Просто… просто я понятия не имею что теперь делать.

- Что делать, что делать… Успокоиться! - Вилл покосился на понурого Зака, который был занят мучительной борьбой с подступающим сном. – Надеяться на лучшее, готовиться к худшему.

- А если будешь ещё нарываться на неприятности, я твой любимый арбалет продам барыгам в порту, - недовольно пробурчал менестрель. - Хватит с меня одного бедового друга.

- Слушай, иди-ка ты лучше спать, - вздохнул я. – Оба идите, мой черёд дежурить. А там – утро вечера, и всё такое.

- Да, птенчик, да! Поздно уже, надо спать! – эхом отозвалась старушка из своего угла.

- И то верно, - ответил Зак, поднимаясь из-за стола. – Давай тогда, спокойного остатка ночи. Разбудишь, как соберёшься уходить, хорошо?...

…До рассвета оставалось часа два. Луна уже опускалась к далёкому горизонту, и разглядеть что-либо становилось всё сложней. Однако если подняться чуть выше по склону к которому прилегал наш домишко, можно было попасть в заросли шиповника, чудесно скрывающие наблюдателя от посторонних глаз. Зато я мог видеть любое шевеление в раскинувшейся внизу сетке улиц. Отсюда они казались широкими трещинами в земле.

Но никакого шевеления не было, сколько я ни ждал, сколько ни всматривался. Разве что тощие местные кошки изредка трусили по своим делам. Стоящая над трущобами тишина теперь казалась мягкой и убаюкивающей, и если бы не холод, я бы наверное сам всерьёз стал засыпать. Сидеть без движения столько времени - довольно зябко. Хорошо хоть я вовремя сообразил прихватить с собой остатки обеденной рыбы из «Улыбки русалки». На сытый желудок стало теплей и приятней, а за одно с тем усилилось ощущение, что мы попусту тратим время.

Ничего не понимаю.

Когда на востоке чётко проступила светлая полоска, возвещающая о нарождающимся восходе солнца, и первые окошки начали оживать огоньками свечей, я незаметно вернулся обратно в дом.

- Это ты, мой птенчик? - сонно простонала старуха.

- Это я. Спите уже, матушка, всё хорошо.

- Как погулял? Не замёрз ли?

- Замёрз, ещё как, - честно ответил я, наклоняясь чтобы разжечь огонь в очаге. Согреюсь, а заодно соображу какой-никакой завтрак. Кашу, пожалуй, да лучше пожиже, чтоб влить в нашего болящего товарища, а заодно и в беззубую бабку. Вот ведь пропасть, а как она тут вообще жила до появления Вилла? Соседи подкармливали?...

- Ничего – ничего, птенчик! Ты огонь разожги и согреешься! Огонь он на то человеком и приручен, чтоб служить и согревать. Огонь тебе друг.

- Да уж, хорош друг, - зло процедил я. – Столько всего в нём сгинуло… С такими друзьями никаких врагов не надо.

- А ты на огонь-то не серчай, - хозяйка говорила тихим добрым тоном, будто утешая малого ребёнка. – Огонь – сам по себе, и нет в нём ни добра, ни зла. А какому делу он служит, доброму или злому – то не огонь решил, а сердце того, кто возжёг его.

Я вздохнул и промолчал, наблюдая как занимаются дрова. А что тут скажешь? Права конечно, но мне от этого что-то не легче.

Огонь в очаге, ни добрый и не злой, облизывал днище котелка с водой. От него шло тепло, согревающее озябшие пальцы. Маленький ветхий домишко словно оживал в его отблесках, делаясь уютней чем есть.

Но почему-то при виде танцующих языков пламени перед глазами вставала иная картина, которую я не в силах был ни забыть, ни принять. Снова и снова и снова, в деталях и мельчайших подробностях. Память, которую я заглушал ежедневными делами, словно мстила за то, что я так долго не желал её слушать.

Бригги… как же так? Как же так вышло, что я опоздал? Не смог тебя ни вытащить, ни защитить. Что мы с тобой такого сделали, чем провинились перед богами, что те обошлись с нами так? Если б я только мог всё вернуть, если бы только знал, если бы, если! Почему я не настоял на переезде раньше? Почему не рискнул взять тебя с собой? Или почему не додумался уйти, исчезнуть, послушать людскую молву, твердившую, что ничего хорошего из этого не выйдет, что я только испорчу тебе жизнь?... Почему, ну почему я не сдался тогда? Почему решил насмерть стоять на своём? Ведь в конечном итоге все они – твой отец, мой наставник, матушка Финч, наши подмастерья, друзья и соседи, даже сам этот мерзавец Орф – все оказались правы. Если бы я только знал тогда. Если бы я только знал…

- Не плачь мой птенчик, - тихий скрипучий голос хозяйки дома нарушил тишину. - Не плачь о жестокости человеческой, мой милый. Люди... люди не всегда были таковы как нынче. Были другие времена, были другие люди. Могущественные, искусные, мудрые. Перед их ликом вечный холод, сковывавший мир, отступил, и на землю впервые пришла Весна. Великая Весна, заря времён. Много легенд родилось тогда, птенчик мой, когда мир был свеж и великие духи в обличии зверей ходили среди лесов и полей. Был среди тех духов один особо сильный и яростный, принимающий вид исполинской росомахи. И так могуч он был, что всякий враг в ужасе бежал от его лика. Возгордился тогда Росомаха и стал похваляться, что никто в целом свете не сможет его одолеть, даже сам Сатак, Великий Змей живущий у корней Мирового Древа и пьющий…

- Росомаха? – машинально перебил её я. – Может всё-таки медоед, а не росомаха?

- …пьющего его соки, - продолжила бабка, просто проигнорировав мой вопрос. - Услыхал Сатак дерзкие речи Росомахи и явился на зов. Три дня битва их была, и солнце померкло на небе от грохота её…

Ну точно, знаю я эту сказочку. Мне её ещё кормилица в детстве рассказывала. Видимо, это северная версия, медоеды-то тут не водятся, да и детям проще и понятнее если сказ пойдёт о звере из соседнего леса, а не о лысом барсуке пустынь. Вот уж не думал, что в Империи знают эту историю! Она и весь эпос, в который она входит, разве не запрещён Храмом как языческий пережиток? Но легенды не умирают. И это добрый знак.

- … тогда извернулся Великий Змей и укусил Росомаху за переднюю лапу. Взревел Росомаха, рванулся. Зуб Сатаков обломился, да так и остался в той ране занозою. С тех пор долгие годы не знал Росомаха сна и покоя: одолела его бесконечная боль, от которой не было спасения, ибо змеиный клык источал яд. Безумным бродил могучий зверь по земле, разрушая в слепом гневе всё что встречал на своём пути. Много бед принёс он миру, много горя принесло его буйство. И страдал бы раненый дух и по сию пору, кабы не герой по имени Йоррин, вождь и воевода народа, жившего у берега моря…

Вот, точно, та самая сказка. Только в нашей версии звали его Яр-Миргали, и он был молодым эмиром. Несоответствия оригиналу немного коробили ухо, но я всё равно поймал себя на том, что слышать эту старую детскую историю было приятно, пусть и тяжело: старуха говорила медленно, с большим трудом, растягивая слова и делая длинные паузы через каждые три-четыре слова.

- Прознал Йоррин про змеиный клык в лапе страшного зверя, и, желая спасти людей от ярости Росомахи, не устрашился бросить тому вызов. Но герой знал, что силой ему не победить, и задумал пойти на хитрость…

Эх, в каше определённо не хватает соли или ну хоть каких-то пряных трав, но искать тут что одно, что другое - бесполезно. Жаль. Надо будет озаботиться и купить немного днём. А за одно яблоко помягче, для бабки. Как раз сейчас все такие, переспелые. Хоть угостить, а то уже и стыдно, право слово. Причём даже не перед ней.

Давным-давно, когда моё детство ещё было счастливым и беспечным, у меня было всё о чём я только мог пожелать. Всё, кроме одного: отцовского времени. У него всегда было множество дел поважнее чем я. И четверо старших сыновей, которых он в эти дела посвящал: брал с собой на советы, встречи и празднества. Куда уж мне было до наследника и его будущих советников? Приходилось довольствоваться малым. Теми редкими, но вожделенными мгновениями, когда отец вдруг опускал глаза вниз и обнаруживал, что его младшенькое чадо весь вечер упорно таскается за ним по саду, в отчаянном стремлении быть замеченным. Тогда он как правило улыбался, черты его смягчались, он усаживал меня рядом с собой так, чтобы мы могли смотреть друг на друга на равных, и терпеливо отвечал на мои детские вопросы в духе «зачем» и «почему».

А «почему?» у меня было бесконечное количество. И дело было даже не в том что я чего-то не знал и не понимал. Вокруг всегда было полно нянек и учителей, готовых ответить маленькому мне про что угодно в любых подробностях. Но уже тогда я стал замечать, что порой люди на один и тот же вопрос могут давать совершенно разные ответы. И чтоб разобраться в том кто прав, а кто нет, я всегда приходил к отцу. В пять лет казалось, что его суждения – непреложная истина, и именно он-то и знает, как оно всё на самом деле.

В один из таких вечеров я спросил, почему Нирава, старого и дряхлого слугу, который убирается в наших покоях, не отставят уже от службы? Он ведь ни на что уже не годен, плохо слышит, еле держит в руках метлу. После него всё равно приходиться убирать заново. Толку от него нет, но он спит под нашей крышей, ест с нашего стола, а другие слуги тратят своё время заботясь о нём.

Улыбка отца исчезла, лицо стало строгим. Он потребовал сказать, сам ли я додумался до такого, или же слышал подобные речи от других? И я, в ужасе от того, что навлёк на себя отцовский гнев, честно сознался, что так говорили меж собой мой старший брат Раилин со своим наперсником Хакимом несколько дней назад.

Отец немедля распорядился послать за обоими. Но если Хакима, юношу из свиты, отец просто отчитал и отпустил, то Раи и меня, собственных детей, он приговорил с рассвета до заката следующего дня отправляться в услужение к уборщику Нираву и заботиться о нём так, словно это наш собственный дед.

Райлин готов был под землю провалиться от такого позора, даже не смотря на то, что всё происходящее должно было остаться за дверьми жилой части дворца. Отец конечно же повелел остальным слугам уйти, и вернуться только с наступлением ночи. Нирав едва ли узнал бы нас сам, но отец предупредил, что если Раи или я будем вести себя надменно и по хозяйски, старик всё поймёт. Так что нам надлежало ещё и быть скромными и услужливыми, как подобало бы слугам.

Брат произнёс только «как скажете, владыка», но лицо его при этом выражало ужас перед предстоящим наказанием.

Маленький я не разревелся только из страха навлечь на свою голову ещё больше отцовского недовольства. Только спросил, за что так наказывать меня? Я ведь не знал что так говорить – плохо.

Отец ответил:

- Потому что это важный урок, который я хочу чтоб ты усвоил. Завтра вечером, после заката, ты придёшь ко мне и расскажешь о том, что ты узнал и понял, прислуживая старику. И мне очень важны будут твои ответы, так что помогай брату во всём, что он будет делать.

Даже не знаю, что больше поразило меня в тот день. Рассказы ли Нирава, охватывающие целую жизнь? Или то, с каким старанием он из последних сил пытался подметать полы, наотрез отказываясь от нашей помощи, словно бы это был главный смысл его существования? Или всё-таки тот неожиданный факт, что Раи, оказывается, умеет не только задирать нос, но ещё быть внимательным, готовить и выполнять работу которую обычно выполняли слуги?

- Сдал меня – теперь терпи, - ядовито сказал мне брат ближе к полднику, когда я пожаловался ему на то что устал. – К тому же по сравнению с посвящениями и паломничествами - это всё так, ерунда. Но ничего: года через два и твой черёд придёт учиться. Будешь ещё, зараза мелкая, скучать по этому дню…

После заката я предстал перед отцом в глубоком смятении.

- Это очень грустно, - подбирать слова давалось нелегко. - Он очень старенький, и слабый. У него нет детей или родственников. Но он много говорил о тех временах когда ты был маленьким… И про дедушку, какой он был... И он говорит так, словно мы и есть его семья! Хотя он просто слуга. А ведь мы…

…ведь мы, дети, ещё и глумились над ним. Этого сказать мне не хватило духу. Более того: я сам нередко выступал зачинщиком наших дурацких шуточек, и теперь мучительный, почти невыносимый стыд за собственные поступки сжигал меня изнутри.

- Что – «вы»? – требовательно спросил отец.

Помню как опустил глаза, не выдержав его взгляда.

- Мы не знали что он... что вот так…

- И что теперь скажешь? Прогнать ли мне со двора старого Нирава?

- Нет! – испуганно вскинулся маленький я, никак не ожидавший такого поворота. – Нет, пожалуйста, не надо!

- Почему? Ведь как слуга он уже не справляется со своей работой.

Меня захлестнули эмоции. Так много всего свалилось на мою беспечную детскую голову, что внутри всё разрывалось на части. Старый слуга всего за один день перевернул во мне всё вверх ногами.

Я его едва замечал, смеялся над ним, а он, оказывается, был тут задолго до рождения моего отца. Дед в молодости принял его на службу, избавив от участи бедняка. И он тихо и верно служил нашей семье всю свою жизнь.

Оказывается, старик всех нас знал и любил. Терпел. Прощал. Принимал такими какими мы были. И даже ничего не говорил отцу о наших порой жестоких шутках, как в своё время не говорил об отцовских – деду.

- Если мы его выгоним, то получиться что мы его как будто бы предали, - я обнаружил что всё-таки реву, но мне было уже всё равно. – Пожалуйста, пусть остаётся! Он ведь никому не мешает! Пусть дальше тут живёт, сколько захочет! Пусть другие слуги заботятся о нём! Я даже могу отдавать ему часть своего обеда, если нужно! Отец, ну пожалуйста!...

Из-за детской простоты и обилия впечатлений я всерьёз принял отцовский вопрос за чистую монету, и эмоции полились через край. Я искренне просил за старого слугу, рыдая словно младенец и уже представляя как отец рассердится на меня сейчас.

Но отец не рассердился. Вместо этого взял меня на руки и обнял.

- Всё хорошо, - сказал он, вновь смягчившись, как всегда, когда мы оставались наедине. – Я ни за что не прогоню Нирава, и никому не позволю поступить так. Ни с ним, ни с кем-либо ещё из тех за кого я в ответе.

- Правда-правда? – прохлюпал я, обнимая его за шею.

- Правда, - доверительно ответил отец, и в голос его вернулось прежнее тепло, принадлежащее только мне. – И я должен признать, ты сегодня очень порадовал меня.

Я даже отстранился чтоб понять, смеётся он надо мной или серьёзен?

- Да, ты, Баирон, сын Оуэна, - с показушной торжественностью произнёс отец.– Ты очень внимательный мальчик, и способен ставить себя на место другого. А это не всем дано: думаешь я впервые наказал Раилина подобным образом?

- Не впервые? – искренне удивился я. – Но почему он тогда до сих пор говорит такие вещи?

- Потому что он самый упрямый из вас, и ему очень тяжело признать свою неправоту. А вот ты это смог, и это уже очень многое говорит о тебе. Когда ты вступишь на путь обучения, я буду спокоен: тот, кто не боится признавать свои ошибки, всегда видит дальше и больше. И если ты сохранишь это в себе вместе со своей чуткостью, то в своё время станешь прекрасным советником, опорой своему брату и архимагу. А ему, поверь, очень нужен будет такой человек как ты.

Не знаю как на счёт Раилина, а мне отцовский урок пошёл явно на пользу. Именно с тех самых пор я впервые начал задумываться о том, чем живут другие люди. А ещё – стал пресекать попытки других детей издеваться над старым слугой, и Нирав обрёл, наконец, заслуженное спокойствие.

Не знаю, вышел бы из меня прекрасный советник или нет. Теперь и не узнать. Вместо этого я стал прекрасным скорняком. Сам выбрал ремесло, сам всего достиг, хотя изначально у меня не было ничего. Надеюсь, что если мёртвые и правда наблюдают за нами из-за Грани, отец не слишком стыдиться за меня. Надеюсь, но надежда эта слабая.

«Последний из Аль-Шалессов, всю жизнь проживший среди черни».

Нет. Нет никакого «последнего». И Аль-Шалессов больше не осталось. Нечего пятнать имена предков судьбой подмастерья-сироты. Тем более у меня есть своё, и оно мне очень дорого. И всё чего мне хотелось – это тихо прожить свою жизнь в окружении друзей и близких. Ни мести, ни престола, ни прочей чуши… чего я там должен хотеть? Просто тихой счастливой жизни.

Но видимо древние кланы и правда проклинают своих потомков особой судьбой.

- …Йоррин ухватился обеими руками за зуб великого змея, и вырвал его из лапы поверженного Росомахи. Тот же час мука отступила от великого духа, и он освободился от безумия своего. Но жгучий яд стал стекать на израненные руки могучего героя, и тот не смог более удержать своего трофея. Измотанный битвой и раненый, уронил он змеиный клык в воды Великой Реки, что разделяет Мир Мёртвых и Мир Живых. И река приняла его в воды свои. Так исцелился от безумия хвастливый дух, и люди спасены были от его гнева. Йоррин же воротился из мира духов к своему народу вместе со своей возлюбленной, возвещая великую победу. И на долгие годы в стране у моря воцарился покой.

Но клык сатаков не исчез, мой птенчик, нет! Так и остался он лежать на дне Великой Реки, капля за каплей отравляя её воды, а вслед за водами - весь мир. Так закончился золотой век начала времён. Мало помалу люди измельчали, жизнь их укоротилась, а огонь в сердцах превратился в тлеющие угли. Их потомки сделались жестоки, мелочны и лживы. Клык же по сию пору в той реке, по сию пору источает яд. Каплю за каплей, но капель этих с каждым годом всё прибывает. А сам Сатак, Великий Змей, год от года растёт всё больше и больше, и всё больше и больше сока из корней Мирового Древа выпивает он, чтобы насытить свой голод, приближая конец времён.

- Хм. Вот интересно: это после того случая повелось называть «дураками» всех, кто пытается хоть что-то сделать для других? – задумчиво спросил я.

- Это ты, мой птенчик? – словно очнулась хозяйка дома.

- Да, это я. Вы бы поспали, матушка.

- Сыт ли ты? Отдохнул ли? – обеспокоенная старушка с трудом попыталась сесть на своей широкой лавке, служившей ей постелью.

- Не волнуйтесь, всё хорошо, - я поставил на стол перед ней тарелку с готовой кашей. – Сами лучше поешьте, а то непонятно чем живы-то ещё.

- Вот и молодец, - умиротворённо отвечала бабка. – Там, на столе, клубника со сливками…

Я сунул ей в руки ложку, убедился, что она приступила к трапезе, и отправился будить Вилла с Заком.

- Кто?... – из темноты послышался слабый голос Бонзы.

- Свои, - ответил я, ставя свечу на табурет. – Ты как?

- Бывало и получше, - он вымученно улыбнулся, явно пытаясь выглядеть бодрее, чем есть. – Вот же твари, испортили своими ножами мою любимую татуировку… По-любому же теперь криво срастётся…

- Радуйся, что вообще срастётся, - недовольно проворчал я, приступая к перевязке. Снова прокрутил в голове все свои действия прошлой ночью. Вроде всё правильно сделал, перестраховался даже, но воспалилось-то почему? Может всё-таки это не я упустил что-то, а сырость и духота сделали своё дело?... - Тебе хоть немного лучше?

- Не знаю.

- А кто тогда знает?

- Не знаю. Ты например. Ты же вроде как целителем заделался.

- Нет дружище, это так не работает, - покачал головой я. – Тебе хуже или лучше чем вчера?

- Ещё не понял.

- Болит?

- Ты издеваешься?

- Как болит?

- В смысле «как»?

- Ну режущая боль или ноющая? Сильная или не очень?

- Боль и боль. Больная.

- Ясно. Спал как?

- Не помню.

- Слабость? Тошнота?

Бонза кивнул.

- Поесть сможешь?

- А надо?

- Желательно. Но если совсем уж муторно, то можно и позже.

- Когда станет лучше?

- Да, когда станет лучше.

- А когда станет лучше? – в слабом голосе моего приятеля всё-таки просквозило напряжение.

- Скоро, - ответил я, оставив при себе «будем надеяться».

- Ну, что думаешь? К чему готовиться? – мрачно спросил не выспавшийся Вилл, уже привычно помогая мне повязать на голову постылую повязку.

- Не знаю, - честно ответил я, стараясь говорить как можно тише. – Всё-таки воспалилось, так его разэдок… Попробую выяснить, что с этим делают, раз уж меня так кстати пускают в библиотеку. Вернусь ночью, принесу лекарств. Присматривайте за ним, повязку не трогайте и следите, чтоб он сам её не сбил. Если что будет не так, я или в госпитале, или в библиотеке.

Уже в дверях Бонза окликнул меня:

- Слышь, Баи… ты всё ещё собираешься в Блекберри? Ну это… потом.

- Да, собираюсь, - удивился я. – Не знаю правда теперь когда. А что такое?

Бонза на минутку замолк, а потом глухо произнёс:

- Да так. Ничего.

Глава 20

Толстенький бритый архивариус с нескрываемым недоверием изучал сопроводительную грамоту от мэтра Янсенса. Время от времени он переводил взгляд с бумаги на меня, а за тем – обратно, словно бы сравнивал оригинал с портретом: точно ли похож? Точно ли нет какой ошибки?

Однако чем дальше он читал, тем светлее становилось его лицо. В конце концов монах приветливо улыбнулся.

- Ну что ж, юноша, добро пожаловать в крейморскую библиотеку! Очень рад видеть в этих стенах грамотного человека, способного оценить собранные здесь сокровища по достоинству! - он развёл руками, словно извиняясь. – И прошу простить мне мою настороженность: в храм знаний не подобает пускать кого попало. Но поручительство мэтра Янсенса в корне меняет дело. Святой он человек, скажу я вам, хоть и мирянин…

- Это точно, - искренне согласился я. – И огромная удача, попасть к нему в ученики.

Толстяк мудро улыбнулся.

- Мэтр Янсенс, насколько мне известно, берёт учеников не за удачливость.

- Тешу себя надеждой что это так, сэр.

Ещё одна улыбка, и широкий жест рукой, приглашающий проследовать в зал.

- Что же, прошу!

За стенами длинного каменного здания притаился совершенно иной мир. Толстые стены не допускали сюда уличных шумов, а через огромные окна лился свет. Он отражался от белого мраморного пола, от беленых стен, бросал свои отблески на потолок, расписанный лазурью под небесный свод. Тишина и освящение давали вкупе друг с другом ощущение божественного присутствия, в которое я бы даже поверил, если бы не знал как архитектор и оформители проделывают этот трюк. Впрочем, моё знание ничуть не умаляло ощущения великолепия от их работы. Даже наоборот: я по достоинству оценил и замысел, и выверенную высоту свода, и грамотное расположение окон, подбор цветов, лепнину и выбранные для росписи мотивы. Множество деталей, поставленных умелой рукой в правильные места создавали эффект, будто библиотека находится вне привычного мира с его суетой.

Достойная работа мастеров своего дела.

Полки с книгами располагались у стен, а столы и скамьи для чтения – ближе к центру длинного зала, так что в помещении не оставалось ни единого укромного закутка, где можно было бы укрыться от взора старшего библиотекаря. Посетителей почти не было, за исключением пары скриптографов, и... девушки. Девушки в зелёном платье и длинными светло-русыми локонами. Она бережно вытирала пыль с книжных полок, и, казалось, ничего вокруг не замечала.

Эй, я уже видел её! Это же она, та самая, полуденный сон наяву, случайно встреченный на улице! Что она здесь делает?...

- Полагаю, вы хотите взглянуть на записи святого Азария? - подал голос архивариус.

- Точно так.

- Тогда присаживайтесь, друг мой. Сейчас принесу.

Пока его не было я украдкой разглядывал приметную незнакомку. Та стояла у книжных полок напротив окна, и солнечный свет обрамлял её хрупкий силуэт, делая похожей скорей на какое-то сказочное создание, чем на смертную женщину. Но поразительней всего было то, что каждое её движение, наклон головы, то как она постоянно убирала за ухо выбившуюся прядь волос – всё до последнего движения казалось мне таким… знакомым?

- Прошу, - сказал монах. Красивая увесистая книга легла на стол передо мной, и тут же была споро прикована к столу небольшой железной цепью. – Изучайте, переписывайте, но желательно завершить ваши дела к наступлению темноты. Епископ не одобряет использование свечей в этом месте.

Я согласно кивнул, и архивариус оставил меня наедине с книгой, на которой я и пытался теперь сосредоточиться. Успокойся. Девушка просто похожа. У меня есть дела поважней.

Не смотря на внешний лоск, книг тут было явно меньше чем в моём уютном маленьком Нордвике. И были это в основном огромные тома, по старинке переписанные монахами от руки. У нас же, ближе к Столице, уж лет двадцать как правил бал книгопечатный дом Гутенберга и его последователей, сделавшие изготовление книг более дешёвым и быстрым. И, как следствие, книги стали более доступными: даже я смог завести себе пусть и крошечную, но библиотеку.

С другой стороны манускрипт лежавший передо мной на пюпитре, внушал почтительный трепет перед тем трудом, который был вложен в него создателями. Рукописный затейливый шрифт вместо привычных одинаковых наборных литер, вручную нарисованные иллюстрации вместо гравюр. Настоящее произведение искусства, которое страшно лишний раз трогать руками.

Вступительное наставление я прочёл скорей из уважения к автору, а за тем принялся искать что святой Азарий говорит про лечение воспалённых ран.

Так… чистота, чистота, и ещё раз чистота, пишет он. Никакого мёда, никакого молока, никакого навоза, ибо ранние теории о пользе образования гноя – ошибочны. Обработка винным уксусом, калёным железом… нет, калёное железо это точно лишнее. Промывание… Перевязка… Это я знаю. Я всё это сделал, но в чём-то всё-таки ошибся. Что делать если состояние ухудшилось? Чем помочь? Есть ли шансы?...

Мои размышления прервал хриплый вскрик:

- Брат Матеас! Зигфрид… Я… помоги…

За тем - грохот падающего тела и звон разбившейся об пол чернильницы.

Я вскочил с места, бросаясь к упавшему скриптографу, почти одновременно с приметной девушкой и полненьким монахом, занимавшим стол неподалеку от моего.

Упавший - тощий писец - вытянулся в струну в приступе судороги. Тёмные глаза его остекленело уставились в потолок, на разорванном рукаве старой рясы из грубого льна растекалось алое пятно.

- Опять!... – с явным раздражением произнёс его подоспевший товарищ. - Да что ж ты будешь делать, опять чернильница!…

- Что с ним? – спросил я в недоумении, в то время как неизвестная красавица бережно попыталась подсунуть под голову несчастному сложенный в несколько раз шерстяной платок, а за одно – испепелить второго монаха взглядом.

- Падучая болезнь, - ответил тот, привычным движением поворачивая своего сотоварища на бок, так что припадочный вновь оказался головой на голой мраморной плите, сводя на нет все труды заботливой незнакомки. – Не тревожьтесь, уважаемый, приступ скоро пройдёт. Просто занимайтесь своим делом. Госпожа Йонге, прошу, отойдите от него!

Уходить я никуда не собирался. Госпожа Йонге, судя по всему, тоже.

- Он прикусил язык. Надо бы челюсть ему разжать.

- Нет-нет! Это только навредит ему ещё больше! - встревоженно сказала девушка. Голос её оказался звонким и переливчатым. В другой ситуации я бы даже заслушался.

- Не беспокойтесь, обычно это проходит через пару минут, - заверил второй монах.

- Обычно? То есть это с беднягой постоянно?

- Не берите в голову, уважаемый. От имени ордена прошу у вас прощения. Мой бедный брат и без того отвлёк вас от дела.

- Как я по вашему вернусь к этому делу теперь? – я требовательно посмотрел в упор, тщетно пытаясь углядеть с чего этот бритый брат в рясе так ненавязчиво старается меня спровадить? Тот выглядел сконфуженно, будто только что получил замечание по поводу пятен от вина на белой рясе. – Такое ощущение, что вы его стыдитесь.

Обсуждаемый бедолага что-то прохрипел, и на тонких губах его выступила пена. Девушка судорожно всхлипнула. Лицо её было бледнее стены, но то как она держалась было достойно восхищения.

- Как можно! – притворно возмутился бритый брат. – Просто не к чему эта суета. Вы тут всё равно ничем не поможете.

- Я - ученик Йозефа Янсенса. Если вас смущает моё любопытство – простите. Не приходилось ещё сталкиваться с падучей болезнью.

- А-а! - неловкость сменилась пониманием. – Тогда это вы простите, но это не та болезнь которую можно исцелить. Она ниспослана Господом нашим и Императором моему брату во искупление грехов. Он придёт в себя, исповедуется, его душа очистится, и ему станет лучше.

- У него кровь идёт, - напомнил я.

- В самом деле? Ох, милосердный Всевладыка… Видимо, порезался на останки чернильницы… Это не страшно.

- Это надо обработать.

- Мы справимся, нам не впервой. Госпожа Йонге, во имя Владыки, сколько раз ещё я должен просить вас не лезть во время припадка? И не касайтесь его руками, он же дал обет безбрачия!

- Да вы…. Да как вы смеете?! – моментально вскипела девушка. – Вы же сами знаете, что во время приступа он ничего не помнит и не чувствует!

- Всё одно, почтенная Мелисса, это не подобает женщине, а тем более замужней.

При этом толстяк не смог таки сдержать голодного взгляда на глубокий вырез платья, но довольно быстро опомнился.

- Послушайте, а что это вы так истово отказываетесь от помощи? – вступился я за нас обоих.

Толстяк ответить не успел, нас прервал вскрик подоспевшего архивариуса.

- Ох, Владыка!... опять брат Доминик?

- Брат Доминик?! - невольно повторил я, словно громом поражённый.

Это он?! Это вот он самый и есть?! Харди что, ослеп? Или издевается? Он сам-то видел этого парня?...

Толстый библиотекарь осёкся, словно вдруг сообразил, что взболтнул лишнего. Второй монах обречённо закатил глаза к потолку, видимо, поняв меня по-своему.

- Тише, не кричите же! Лучше так и быть, помогите перенести его в келью, раз уж вы не можете отступиться от врачебной клятвы. Только ради Господа нашего и Императора, прошу вас, не распространяйтесь об этом в городе! Его Преосвященство приходит в ярость всякий раз когда в городе перемывают кости его старшему сыну.

Мелисса поднялась на ноги и сделала было шаг за нами вслед, но архивариус преградил ей дорогу.

- Куда?! Ещё чего не хватало, дочь моя! Нечего вам делать в чужой келье. Да и вообще здесь, час-то поздний! Шли бы вы домой. Не хватало ещё чтоб ваш муж снова заявился сюда и опять устроил скандал…

Однако взгляд её я ощущал на себе до тех самых пор, пока мы не скрылись за поворотом коридора.

***

Когда конвульсии сошли на «нет», и несчастный брат Доминик расслабленно обмяк на жёсткой подстилке, заменявшей ему кровать, я с облегчением выдохнул сам. Передо мной лежал самый обычный человек, разве что тощий и слабый. Пугающее противоестественное напряжение исчезло, словно его и не было.

Да уж... Воистину, мир велик и полон как чудес, так и ужасных вещей, о которых лучше бы никогда и не знать. Про «падучую болезнь» я до этого дня даже не слышал никогда, а тут…

- Вы, конечно, понимаете, что произошедшее не стоит обсуждать с кем бы то ни было? - очередной раз напомнил второй монах, носивший громкое имя Зигфрид.

- Можете быть спокойны, у нас есть такое понятие как «врачебная этика», - ответил я, протирая руки тёмным травяным настоем, который нашёлся тут же, в келье. - Она напрямую запрещает трепаться без дела о недугах пациентов. Да и зачем? Хворь есть хворь, от разговоров она не проходит.

- Истинно так! – согласился толстяк. – Так что дерзну уповать на вашу осознанность, уважаемый! Нечего лишний раз, простите, выметать сор из храма. В конце-концов Всемогущий Император зачтёт вам это как великую добродетель.

Я кивнул и принялся за перевязку.

Поранился брат Доминик крайне неудачно: осколки чернильницы вонзились в плоть порвав ткань рясы, словно та была из ситца. Их, естественно, пришлось вытаскивать. Не критично, но очень неприятно. Причём я подозревал, что случилось это не по причине самого падения, а из-за того что этот увалень, Зигфрид, не глядя повернул бедолагу на бок, прямиком на эти осколки. А там уже судорога сделала своё дело.

Этот Зигфрид нравился мне всё меньше и меньше. Впрочем, видимо, как и я ему. Толстяк явно находил меня слишком навязчивым, а я его – слишком равнодушным. Вы же монахи, демоны вас раздери! Светлая сторона Храма. Вам сюда, в Креймор что, из Столицы добродетелей не завезли? Между прочим даже там она есть, хотя город порочнее на свете не сыскать.

И что это вообще за келья? Больше смахивает на чулан, чем на жилое помещение. Почему у сына епископа даже нормальной кровати нет? Что это за подстилка на полу? А деревянные чашка с кружкой в углу у стены? Он что по вашему, собака? А вы не перегнули ли палку с аскетичностью, уважаемые?

Очень хотелось спросить всё это у розовощёкого брата Зигфрида.

Но я сдержался, перейдя на более важную тему:

- И часто такое с ним?

В сравнении с остальным это было невинно и по делу, однако собеседник неожиданно ощетинился в ответ:

- Ваш вопрос неуместен, уважаемый.

- Почему вдруг?

- Потому что. Редко. Да. С ним такое редко! И вообще не пристало спрашивать о таких вещах!!

- При чём здесь пристало или не пристало? Я всё-таки ученик целителя, а не базарная бабка, и вопросы задаю для дела.

- Нет у вас тут никакого дела. Здравие нашего брата – это забота Храма, так что…

Его прервал осипший голос:

- Зиг..фрид…

Брат Доминик наконец подал признаки жизни.

- Я здесь, брат мой, - откликнулся Зигфрид.

- Отцу… не надо… пожалуйста… - почти шёпотом попросил болезный.

- Как я по-твоему должен умолчать об этом? – поинтересовался монах. – Тебе нужна помощь, брат.

- Не надо… отцу… - это звучало уже откровенно умоляюще.

- Тише, тише! Прибереги силы для покаяния! Брат Матеас уже послал за помощью, всё хорошо. Тебя отнесут в часовню. Исповедь, молитва, причастие – вот что тебе сейчас нужно. А епитимью, которую наложит Его Преосвященство, прими с радостью.

Глаза Доминика расширились от ужаса, так что я всерьёз испугался повторного приступа.

- То что ему сейчас нужно – это отдохнуть спокойно, и желательно не нервничать, - возразил я, ощущая внутреннюю потребность заступится за парня.

- Вы врачуете хвори телесные, а не духовные, - ответил Зигфрид. – И давайте каждый будет делать то дело, ради которого был поставлен Всемогущим Императором на место свое.

Так. Вдохнуть. Выдохнуть. Изобразить доброжелательность. Следить за собственным тоном.

- Я ни в коем случае не препятствую вам проводить нужные обряды, сэр. Я лишь советую отложить их исполнение на пару часов.

- Никогда не стоит откладывать исповедь и причастие, - так же притворно дружелюбно ответили мне. – А уж тем более такому, как мой бедный брат. Сейчас самый лучший момент. Император благоволит тем кто приходит к нему, превозмогая немощь. Многое прощается за такой подвиг.

- Император также призывает проявлять милосердие, - не отступал я. – А отдых и спокойствие - они при любых недугах первое дело. И физических, и душевных.

- Кстати о физических. Вы закончили? – в тоне брата Зигфрида стало сквозить неприкрытое недовольство.

- Почти.

Я напомнил себе, что ссорится не стоило бы, иначе рискую испортить дело.

Вдох. Выдох. Просто смолчать, это не так трудно. Просто обмотать чистым бинтом, завязать последний узел…

Повезло что последний! Как раз в этот момент сухая длиннопалая рука брата Доминика легла мне на плечо, и тот с мучительным усилием сел на постели.

- Не надо ждать братьев, - сказал Доминик одновременно обречённо и решительно. – Я дойду .. сам.. Не нужно меня... нести…

Он попытался встать, пошатнулся и был тут же пойман расторопным Зигфридом.

- Вот! Другое дело! – одобрил тот. – Пойдём, брат мой. А вам – спасибо за участие, и не смею более отнимать у вас драгоценное время.

***

Я вышел из библиотеки на вечерние улицы храмового квартала. Вышел, и не сбавляя шагу направился к ближайшему стражнику, уточнить, где в этот час можно найти господина Харди?

Тот удивился, но допытываться кто я не стал, посоветовал наведаться в управу. Даже если Роланда на месте нет, то там скорей всего подскажут где искать.

В управе городской стражи мне сообщили, что Роланд ушёл с полчаса назад в ткацкий квартал. Там-де что-то этакое случилось, его, Роланда, личного внимания требовавшее. А вы, собственно, кто? Связной? Ну если связной то идите, Роланд как правило всегда находит время для своих связных, даже если времени этого в обрез. К слову, раз вы туда направляетесь, то не передадите ли господину Харди кое-какие бумаги? Тут разрешение на обыск и на арест, ему там понадобится. Возьмёте? Вот спасибо! Тогда запоминайте адрес…

Ткацкий квартал сегодня был тише обычного. Людей на улице почти не было, лавки и мастерские в этот поздний час уже закрылись. Только в одном доме дверь была приоткрыта, а внутри горел свет сразу нескольких масляных ламп. В большом наборном окне-витрине я видел Роланда, говорившего о чём-то со стражей.

О чём я опять думал? Тревожное напряжение висело в воздухе, требуя развернуться и уйти восвояси пока не поздно, но я был слишком зол чтобы прислушаться к нему. Потому я и сделал этот опрометчивый шаг через порог, и, к тому моменту когда стоящий у дверей стражник произнёс «стой, гражданским сюда нельзя!», я уже увидел всё.

Всё. Кровь на полу. Много крови. Расчерченный этой кровью огромный круг и заполняющие его странные символы. Нагое изувеченное тело в центре этого круга. Останки молодого мужчины, немногим старше меня. Светло-русые волосы до плеч… точно. Я видел его живым, ещё позавчера. Одно из многих лиц ткацкого квартала, выхваченное памятью из общего потока. Впрочем, лица по сути у него больше не было. Как и правой руки и четырёх пальцев на левой. Как и сердца, грубо выравнного из груди. Как и…

- Эванс, ты очень не вовремя, - Роланд подошёл ко мне, заслоняя собой чудовищное зрелище.

- Я уже понял, сэр, - ответил я, пытаясь не вдыхать тошнотворный запах засыхающей крови. И не смотреть на убитого по возможности. На слабость нервов я не жаловался, но у всего же есть предел…

- Что-то случилось?

- Вот, вам велели передать, - я сунул Харди бумаги из управы. Тот принял их не глядя, и прозорливо спросил:

- А что кроме бумаг? Есть чем порадовать, м?

- Нет сэр, - я невольно пошёл на попятную. - И моё пустяковое дело, пожалуй, может подождать.

- Зачем ждать, если дело пустяковое? – резонно спросил Роланд.

Я покосился на стоящего рядом стражника. Уместно ли при посторонних? Роланд поймал этот взгляд и обратился к тому парню что стоял у дверей:

- Луис, выйди и проследи чтобы сюда больше никто не вломился. Вы двое, - бросил он остальным. – Сделайте опись имущества на втором этаже.

Стражи безропотно повиновались.

- Ну так что? – настойчиво спросил Роланд, так что я невольно почувствовал себя на допросе.

- Зачем вам сведенья о Доминике Лемменсе? – спросил я собравшись с духом.

- Вот за этим! – Роланд отступил на шаг и обвёл рукой место преступления, давая мне рассмотреть его получше. Я меньше всего хотел этого, но отвести взгляда уже не смог. – Как по твоему, что здесь произошло?

- Убийство, - ответил я.

- Ритуальное убийство, - поправил Харди. – Ритуальное. Ангуса Месли не ради денег убили, и не за какие-то личные счёты. Убили просто ради того чтобы он, умирая медленно и мучительно, испытывал страданья и страх. Чем сильнее, тем лучше.

- Зачем?!

- Зачем?... Знакомься, Гаррэт: вот это называется «магия». То, за что стоит заживо сжигать на кострах и распинать на столбах у дороги. То, с чем Империя борется много веков подряд, но всё никак не может изжить. Этот несчастный в кругу умер в страшных муках просто потому, что некто отвёл ему роль полена, брошенного в очаг. Его истекающая жизнь напитала чьё-то колдовство.

- Зачем?... – тупо повторил я, не сводя глаз с омерзительного круга. Символы в нём казались знакомыми до дрожи.

- Этот вопрос стоило бы задать нашему колдуну, Гаррет, - отвечал Роланд, и голос его почти звенел от напряжения. – Колдуну, призвавшему себе в помощь самую отвратительную из сил. А те кто прибегают к ней – больше не в праве ни называться людьми, ни молить о милости. Никакого прощения, никакой пощады, пока прах их не смешается с золой и имена не будут стёрты со страниц Книги Жизни. А ты, - он бросил на меня пронзительный взгляд. – Ты поможешь мне найти того, кто это сделал, чтобы он ответил за всё десятикратно. Этот труп должен стать последним. Ты понял меня? Последним.

Я попытался подавить новый приступ тошноты. Успешно.

Магия. Чёртова магия и истинное её лицо. И как тебе это, а, Баи? Это и есть то, чего ты хочешь? Та сила которую ты ищешь? Та цена, которую ты готов заплатить?

Ты же знаешь. Ты помнишь. Помнишь юношу шестнадцати лет, заменившего тебе братьев, на которого ты равнялся когда был мал… Помнишь, как помутился его разум. И помнишь, как его рука выписывала те же символы чернилами на бумаге. Он составлял схемы, просчитывал… а потом…

Нет. Я не стану. Не стану! Не такой ценой…

- Я рад бы помочь, но как? Вы просили меня понаблюдать за братом Домиником. А какое отношение брат Доминик может иметь ко всему этому? Он болен и слаб. Вы видели как у него трясутся руки? В чём можно подозревать человека, которому едва хватает силы оторвать себе кусок хлеба за обедом?

- Может быть и никакого, а может – самое прямое, - ответил Харди, и я снова отметил нездоровый блеск в его глазах. – Чтобы с точностью исключить одно или другое, мне нужны доказательства. А тебе совет: никогда не позволяй чьему-то невинному виду сбить тебя с толку. Чем тише омут – тем жирнее в нём черти.

Я ответил не сразу, с трудом продохнув через подкативший к горлу ком.

- Это звучит как полный бред.

- Знаю, - ответил Харди. – Считай, что я хочу просто в этом убедиться. Но учти, доказательства должны быть такими, чтоб я безоговорочно в них поверил. Постарайся уж. Будет очень печально если бедная Эви вернётся в бордель, верно?...

***

- Мэтр, что вы думаете на счёт «падучей болезни»?

На лице склонившегося над ретортами наставника появилась горькая улыбка.

- Что, вам довелось свести знакомство с братом Домиником?

- Точно так.

- И что? Как он себя чувствует?

Я подробно описал мэтру приступ и всё произошедшее в библиотеке.

- Мне не очень понравился их способ лечения. Парню стоило бы отдохнуть после такого как следует, а не тащится на исповедь едва переставляя ноги.

Янсенс вздохнул.

- Бесполезно. Я им говорил, повторял не один раз, но по сию пору не был услышан.

- То есть вы знаете его случай? И что это такое? Вы ведь не считаете что это божественная кара за грехи, верно?

- Я вас умоляю, за какие грехи? – нахмурился Янсенс. - Доминик страдал от этого недуга с раннего детства. То есть с той поры, когда ни о каких грехах и речи быть не могло. Его отдали в послушники едва ему исполнилось пять лет. Всю жизнь вменяли то, что им овладевают злые духи, а душа его несёт в себе скрытый порок. Всё его детство и юность проходили в молитвах, постах, аскезах и всенощных бдениях, но не больно-то это всё помогло. Грехи… Пару комаров убил за всю свою жизнь – вот и все его грехи. Зато благодаря нему я теперь уверен, что болезнь эта имеет скорее физическую природу, нежели духовную. Ибо если бы она была духовной, то её замолили бы ещё лет двадцать назад.

- А отчего тогда происходят приступы?

- Это пока неизвестно. Мы ведь очень мало знаем о человеческом теле. У наших власть имеющих даже подходящего трупа для анатомического театра не допросишься, а уж заглянуть как всё в живом человеке происходит и вовсе невозможно. Но вот что я знаю точно, так это то, что почти все болезни усугубляются из-за излишних переживаний. Постоянное напряжение и усталость могут пошатнуть здоровье даже самого крепкого человека. Что уже говорить о бедном Доминике, которому каждый приступ ставят в вину?

- Меня, если честно, поразило такое отношение к нему, - сознался я. – И я не понимаю, за что? Неужели так сложно было сказать парню хоть одно доброе слово или дать полежать с полчаса?

- А тут всё просто, - сказал Янсенс, и тон его стал отстранённым, какой обычно бывает у людей пытающихся отделится от собственного негодования. - Когда Доминик был ребёнком, его, естественно, никто не мог заподозрить в особой греховности. И в народе стали поговаривать, что падучая болезнь поразила первенца Его Преосвященства за грехи отца. Можешь себе представить, какой это был удар по репутации?

- Могу.

- При этом, справедливости ради, нужно сказать что Франц Лемменс со своими обязанностями справляется прекрасно. Человек он образованный, интереснейший собеседник и широкой души человек. Он разумно руководит храмом, много жертвует на благотворительность, помогает людям, даже несколько раз добивался помилования для обвиняемых в ереси. Но к своим подчинённым он требователен, и держит все дела в храме железной хваткой. Никаких послаблений для тех кто служит Императору, и не важно, храмовник ты или инквизитор. «Нечего пятнать имя Всемогущего недостойным поведением», как он говорит. И естественно, самые высокие требования он выставляет собственной семье. Мы говорили с ним на эту тему ни раз и ни два, но, к сожалению, Его Преосвященство всерьёз считает, что болезнь имеет божественное происхождение. Сам я сомневаюсь в этом, но уверен, что покой и доброжелательность вполне могли бы облегчить дело. Но и того и другого у Доминика нет.

Мэтр замолк на секунду, что-то взвешивая для себя, и спросил:

- Это как-то связано с делом в которое вас впутал Роланд?

Я кивнул. Янсенс нахмурился.

- Что ж, надеюсь, брату Доминику ничего не угрожает. Его жизнь и без того весьма прискорбна, а сам он - человек робкий и безобидный. Мне кажется он заслужил хоть немного покоя и понимания.

Забытые Боги, как всё же приятно когда с тобой хоть кто-то согласен…

- Мэтр, можно ещё кое-что спросить?

- Я весь внимание, - отозвался тот. Простая вежливость, ибо внимание его в большей степени принадлежало перегонному кубу.

- Как можно вылечить сепсис?

Янсенс неодобрительно посмотрел на меня и нахмурился.

- В какой стадии?

- Покраснение, горячка, лихорадка.

- Гной?

- Вчера вроде не было, на счёт сегодня я не уверен.

- Причина?

- Ранение.

- Кто-то из «Тихого Омута»? – с невесёлой усмешкой предположил мой наставник. В его глазах полыхнул характерный огонёк: мол, догадываюсь я о чём ты мне недоговариваешь.

- С чего вы взяли?

- А откуда бы ещё? Гаррэт, не считайте меня за дурака. И помяните моё слово: зря вы связались с бандитами. Цену на девочку вам не сбавят, зато вы до конца жизни будете у них на побегушках.

Неожиданно для себя я ощутил острый укол обиды, словно распоследний мальчишка. Потому, наверное, и выложил всё как есть:

- Нет, сэр, это не то что вы подумали. Я даже не говорил ещё с этим их Проповедником, который вроде как главный над борделями. Дело в другом: у меня есть один приятель, отличный малый, только бедовый и не в ладах с законом. Мы с ним спина к спине от разбойников отбивались когда плыли сюда, хлеб и кров делили. А теперь он ранен, и довольно тяжело. Там всё покраснело, и выглядит довольно скверно. Возможно, я сделал что-то не так, и мне не хватает знаний понять, что делать теперь?

- А кто и как его ранил? - уточнил мой наставник. - Пьяная драка? Нож?

- Да, ножом пырнули в бок, довольно глубоко. И были это как раз ребята из того самого “Омута”, будь он неладен. Говорю же, бедовый он парень, недели в городе не пробыл как сразу нажил себе врагов.

- Если речь идёт о местных бандах, то можете начинать молиться о чуде, - мрачно ответил мэтр. – Подобные господа вряд ли протирают клинки уксусом после каждого использования, и не исключено что специально. Кое-кто, если верить слухам, и вовсе додумался смазывать лезвие смесью крови и навоза, а это, считай, пропащее дело. Так что обнадёжить мне вас нечем.

Пара мучительных секунд потребовалась мне чтоб продохнуть через подкативший к горлу ком.

- Совсем нечем?

- Увы, - покачал головой мэтр. - И если уж вы действительно решили стать целителем, привыкайте трезво и холодно смотреть на вещи. Но сдаваться сразу тоже не стоит: возьмите в шкафчике мазь на основе дёгтя и кору дуба. Кору надо варить около двадцати минут, затем дать настояться полчаса, и промывать не разбавляя. Процедить только не забудьте. За одним попробуйте настой тысячелистника, календулы и ромашки внутренне. Всё это может облегчить дело, если рана не слишком глубокая. Но гарантий нет. Это вам не алхимические эликсиры.

Я с благодарностью принялся добывать из ящичков всё перечисленное.

…мало шансов, говорите? Такое только алхимикам подвластно? Интересно, что сказал бы об этом мальчик по имени Арчи? И где он сейчас?...

- Спасибо, мэтр.

- Идите, Гаррет. Только помните, с рассветом я жду вас обратно, так что ради собственного блага найдите время хоть немного поспать.

- Постараюсь. Доброй ночи, мэтр.

Я вышел за дверь в пустующий коридор. Медлить было некогда: Бонза наверняка уже с ума сходит от боли, костеря меня на чём свет стоит. Потому я и не стал проверять, действительно ли видел юркнувшую за угол субтильную тень с длинной косичкой, или мне просто показалось?

Хотелось бы верить в последнее, но с моим везением рассчитывать на это не приходилось.

Глава 21

Когда я вошёл, неиземную тишину библиотеки нарушал негромкий разговор. Брат Доминик в своей нелепой робе ссутулился за книжным столом, а напротив него стоял статный, добротно одетый молодой человек. Никаких знаков различия на нём не было, но бело-голубой плащ, широта плечей и характерная горделивая выправка выдавали в нём храмового паладина.

- …ждали твой отряд неделю назад, - с нескрываемой радостью говорил монах. – Я уже начал опасаться худшего. Ради Императора скажи мне, что с вами случилось?

- Прости братец что напугал, - отвечал паладин, и отвечал вполне тепло. – Дело вышло сложнее чем нам донесли. Три чудовища на проверку оказались гулями.

- Гулями?

- Да. Да не трясись! Для отряда три гуля - это плёвое дело. А вот местных они потрепали что надо, загрызли пятерых человек, ещё трое чудом отбились. А вот скотине в обоих хуторах повезло меньше. Гусей и кур перегрызли подчистую, свиньям с козами тоже досталось. Но как почуяли нас – так и скрылись в болотах, ищи-свищи. Двоих нашли, третий – вернулся на хутор, напал на местного знахаря и удрал.

- И что со знахарем?

- Не знаю. Ранен был тяжело, да и трупный яд… Мы помогли чем смогли, но мы ж не всесильны…

- Ох, милосердный Владыка… откуда они так близко к нам?

- Видимо из-за болот, демоны бы их побрали. В Эхмате уже и лес отгнивать начал, и поля почти к посевам непригодны, а вот теперь ещё и это. Я устал как собака, если по чести. Потому сразу и не заглянул – отсыпался. А ты сам-то тут как?

- Я замечательно, - ответствовал брат Доминик таким понурым тоном, что верилось ему с трудом. – Благодарение Господу нашему и Императору за милость его, и братьям - за их терпение. Последний приступ настиг меня вчера ближе к вечеру, так что я надеялся завтра попасть всё-таки на мессу, и….

- Эм… На счёт мессы, - паладин немного замялся, подбирая слова. – Я хотел бы тебя попросить не приходить завтра.

- Но… но почему? – едва не задохнулся Доминик. – Говорю же, вчера был приступ, братья могут тебе подтвердить! Следующий как правило приходит дня через три-четыре! Отец не может…

- Может. Прости, Доми, но он может, - ответил паладин. – И даже отдал распоряжение убрать тебя из зала если вздумаешь явиться. Потому прошу, просто останься завтра в келье, хорошо? Для твоего же блага. Для общего блага. Так будет лучше для всех. Понимаешь?

- Хорошо. Как скажешь, - опустил голову монах.

Между братьями повисло тяжёлое молчание, которое первым не вынес самоотверженный покоритель болот.

- Ладно, мне нужно идти, - сказал он. – А ты давай, не унывай мне тут, хорошо? Я загляну проведать тебя на неделе.

Затем паладин развернулся на каблуках и быстрым шагом пронёсся мимо моего стола, да с такой скоростью, что поднятый им ветер перевернул в записях святого Азария несколько страниц. А Доминик так и остался в своём углу, бессмысленно вращая в руках писчее перо. Затем встал и понуро побрёл на выход.

Когда спустя час я сам вышел наружу, он всё ещё сидел на скамье у стены и апатично наблюдал за жизнью по ту сторону кованой ограды. Людей на храмовой улице было полно: одни устало спешили домой, время других наоборот, только начиналось. Почти у самой решётки стояла разношёрстная стайка прихожанок, которые помогали с уборкой в храме. Женщины, по-видимому, изначально собирались расходиться по домам, но невзначай увлеклись беседой.

Была там и госпожа Йонге, выделяясь на фоне остальных словно роза среди ромашек. И брат Доминик безотрывно смотрел на неё со странной тоской в глазах.

- Вот скажите мне, почему люди вокруг вас ведут себя как распоследние скоты, а стыдно за это мне? – спросил я подойдя поближе.

Понурый монах встрепенулся, словно пытаясь поверить, что обращаются к нему.

- Скоты? Я… Они… В каком смысле?

- Да в прямом. Я всего второй день здесь, а у меня уже уйма вопросов к вашим братьям по вере. Например, с удовольствием подискутировал бы с ними о благодетели сострадания и заповедях. Очень интересно послушать что они скажут.

Брат Доминик удивлённо распахнул глаза, а за тем, словно что-то вспомнив, просиял лицом.

- Ох, верно… это же вы вчера помогли брату Зигфриду, уважаемый… эммм…

- Эванс. Гаррет Эванс.

- Мистер Эванс, - брат Доминик с явной неловкостью склонил голову. – Я… я ведь вас поблагодарил вчера? Или… или нет? Я очень плохо помню прошлый вечер. Простите что отвлёк вас от книги. Право слово, мне совестно что так вышло…

Этот тощий человек явно чувствовал себя неловко, избегая взгляда в глаза, но говорил в то же время с какой-то трогательной искренностью. Я, всегда нутром чуявший такие вещи, так и не понял чего он на самом деле хочет: поговорить или провалиться сквозь землю?

- Вам абсолютно не за что извиняться. Надеюсь, сегодня вам лучше?

- Благодарение Господу нашему и Императору, - ответил монах, молитвенно сложив руки.

- А порез как?

- Порез? – Доминик на мгновение застыл, словно пытаясь понять о чём речь. – Ах, точно! Заживает, не болит! Если честно, то я уже и забыл о нём.

- Серьёзно? Так быстро?

- Его Преосвященство милостиво прислал хорошее лекарство, - стушевался Доминик.

- Коли так - то хорошо, - я одобрительно улыбнулся ему. – К слову, мэтр Янсенс просил передать вам привет от него и справиться о вашем здоровье.

- Мэтр Янсенс? – Доминик моментально просиял лицом, словно мэтр Янсенс жил не на соседней улице, а как минимум на другом конце империи, и много лет не подавал никаких весточек о себе. - Непременно передайте ему ответный! И заверьте, что милостью Господа нашего и Императора ваш покорный слуга жив и способен держать перо в руках. А это немало.

- Перо в руках – это почти полдела, - согласился я, про себя сетуя что сам не от чистого сердца это спрашиваю. – А как ваша работа? Над чем нынче трудитесь?

- С неделю назад закончил переписывать «Книгу Восхождения», - охотно поведал Доминик. – А теперь взялся за молитвослов. Хочу немного отдохнуть от толстых книг и сделать подарок отц… Его Преосвященству.

И доверительно протянул мне небольшую книжицу, которую так и держал в руках.

Внимание к развороту страниц моментально приковывали узорная литера и миниатюры на полях. Пусть и дрожащая, но рука мастера своего дела вывела их, чёрточку за чёрточкой. Миниатюры эти не были похожи на привычную мне реалистичную манеру, в которой писала свои картины моя милая Бригги, но это не делало их хуже, наоборот! Было в них что-то простое и нарочито наивное, но при этом я с удивлением обнаружил, что иллюстрации на полях рассказывают мне какие-то совершенно невероятные, захватывающие истории.

- Работа великолепная, - искренне похвалил я, бережно перелистывая страницу за страницей. – Почерк аккуратный, сам по себе словно произведение искусства. Буквицы и миниатюры тоже ваши?

- Мои, - кивнул монах.

- Вот это да… Это ведь такая кропотливая работа. У меня, пожалуй, не хватило бы терпения.

- Что вы… Переписывать манускрипты не так тяжело и медленно как кажется поначалу, - ответил Доминик. – В юности я сам полагал что это ужасное занятие. А потом понял что ошибался. Это вовсе не медленно. Главное – начать. Сказать по правде я не представляю себе дела более умиротворяющего и благородного, нежели это.

- А я даже соглашусь с вами, - я завороженно листал страницу за страницей, и вся неловкость моментально куда-то улетучилась. - А как приступы? Не участились? Самочувствие после у вас как?

- Ну, немного чаще стали, - печально признал Доминик. – А по пробуждению всё так же, словно выпил слишком много вина. Но молитва, знаете, творит чудеса! От неё и на сердце радостнее, и телу лучше.

- И всё-таки не бежали бы вы на исповедь сразу после припадка. Мэтр просил напомнить, что стоит меньше нервничать и больше гулять на свежем воздухе. И, по возможности, больше отдыхать.

- Передайте, что я помню про его совет, - немного поник монах. – Но так будет только хуже, поверьте. Я и без того несу на себе тяжёлое бремя порока. К тому же молитва как ничто утешает в трудный час и очищает душу от скверны. После неё правда становится легче!

- Как знаете. Моё дело передать.

Доминик кивнул, принял молитвослов и бросил последний взгляд в сторону Меллисы, звонко смеющейся над шутками подруг. Взгляд этот был настолько красноречив, что я понял всё почти моментально. Да уж. Прискорбно. Это побезнадёжнее будет, чем старая как мир разница в сословиях.

Как и в тот раз, когда я случайно увидел её на улице, она почувствовала взгляд, обернулась в нашу сторону и нежно улыбнулась. Не мне. Ему. И от этого на душе вдруг заскреблось что-то тоскливое.

- Что ж… - Доминик немного приободрился и встал на ноги. – Пойду и в самом деле попробую ещё поработать. Спасибо вам за добрые слова, мистер Эванс. Доброй ночи, и пусть благословение нашего всемогущего Повелителя прибудет с вами!

- Спасибо. Удачи вам в ваших трудах! - ответил я, и направился прочь.

Доброй ночи… ах если бы! Вместо сна я сейчас зайду в госпиталь, а затем вновь побегу в трущёбы с новыми порциями дурмана и отчаянной надежды на чудо. Чудо же пока не спешило приходить, даже наоборот: состояние Бонзы существенно ухудшилось, и я чем дальше, тем меньше понимал что должен делать.

Впрочем, мэтр грозился снабдить меня кое-чем посильнее коры дуба и раствора уксуса. Как же всё-таки хорошо что я рассказал ему в чём дело. Без его помощи мой друг вряд ли дожил бы до нынешнего утра…

- Гаррет, постойте! – мягкий голос заставил меня вздрогнуть. В несколько лёгких невесомых шагов Мелисса догнала меня и улыбнулась. Едва-едва, немного смущённо, слегка прищурив глаза, и улыбка эта настолько походила на ту, которую я любил больше всего на свете, что я замер не в силах сделать и шага.

- Вы ведь сейчас возвращаетесь в лазарет, верно? – спросила она.

- Да, да. Туда, - бестолково ответил я, пытаясь прийти в себя. Об «перестать пялиться» речи вообще не шло.

- Я могу составить вам компанию? Мне нужно на Шемблз-Стрит, купить кое-что к ужину.

- Буду рад, - ответ вырвался прежде чем я успел его осознать.

Улыбка становится более открытой и счастливой. А я неожиданно ощущаю как меня словно отпустила невидимая хватка, которой я раньше не замечал. И что именно этого мне и хотелось всё это время: прогуляться в её компании и видеть эту улыбку.

- Вы ведь недавно у нас в городе? – спрашивает она, немного склонив голову.

- Да, так и есть, - я стараюсь говорить коротко и непринуждённо, на самом деле ощущая странное, почти мальчишеское волнение.

...почему я сразу не заметил что у неё зелёные глаза?...

- И как вам Креймор?

- Как вам сказать... Я не любитель больших городов. В них слишком много шума, всяких сомнительных господ, преступников и чиновников.

- А до этого вы жили, видимо, в маленьком городе? - лукавый взгляд как-бы украдкой.

- Жил.

- И что, там и правда не было ни преступников ни чиновников? – подначивает она.

- Почему же? Были. Но не так чтобы много, и все были на виду. В маленьких городах, так или иначе, все друг друга знают. Да и в целом жизнь там проще и понятнее: не такая суетная как тут, и всё же сильно проще чем в деревнях.

Я ожидал закономерного вопроса «а что вы тогда делаете здесь?».

Но вместо этого она перестала улыбаться и спросила:

- Скучаете по дому?

- Не то слово, - и это снова прорвалось помимо моей воли, словно откуда-то изнутри. – Очень.

- А по жене?

- Жене?...

- Кольцо, - Мелисса грациозно склонила голову, красноречиво стрельнув взглядом по моей правой руке.

- Умерла, - коротко ответил я.

- Простите, - смутилась девушка, резко перестав улыбаться. – Я не хотела вас расстраивать. Просто кольцо, и я подумала…

- Ничего, я сам виноват, - я попытался как-то сгладить неловкость. – Сам всё никак не могу заставить себя сменить руку, вот и ввожу людей в заблуждение.

Она сконфуженно отвела взгляд и я вдруг почувствовал себя рыцарским конём при полном снаряжении, со всей скорости вьехавшим в лавку с дорогим фарфором.

- Простите. Не хотел нагонять мрачности.

- Ничего, - ответила она. - Это я должна бы попросить у вас прощения. И сказать “спасибо”. Спасибо что нашли добрые слова для бедного брата Доминика. Он довольно редко их слышит. Даже от Александра, который один-единственный из всех Лемменсов не отвернулся от старшего брата.

- Да, я уже понял, что с семьёй парню не очень повезло, - согласился я, в тайне радуясь что здесь мы оказались на одной стороне.

- Это мягко сказано! - с жаром согласилась девушка, и глаза её полыхнули праведным гневом. - В храме его держат едва ли не за юродивого! Стелят на полу, не пускают за общий стол, кормят из деревянной посуды чтоб не разбил невзначай… Всё попрекают его несуществующими грехами, гоняют на исповеди, принуждают возносить хвалебные гимны Императору вместо сна... А он так ослаб за последнее время, и приступы эти страшные теперь случаются всё чаще и чаще…

- Приступы - это, конечно, плохо, но как мне видится они и вполовину не так страшны, как та трагедия, которую из них раздули окружающие. Между припадками он же вполне в состоянии мыслить, ходить, связно говорить и даже вот, манускрипты переписывать. И если бы на него не смотрели как на убогого, а держались с ним на равных, то он и был бы им равным, несмотря на свою болезнь.

Мелисса горько усмехнулась.

- О, если бы это было так просто! Вы ведь сами видели и припадок, и его самого. Робкий, чувствительный, доверчивый. Даже просто говорить с людьми стоит ему невероятного количества душевных сил. А вы видели как у него дрожат руки? Он ведь и правда порой с трудом на ногах стоит! А эти так называемые “ближние” похоже не испытывают к нему ни капли жалости!

- А вот тут я вынужден с ними согласиться, - отвечал я. - Жалеть нормального в целом мужика с незаурядным талантом иллюстратора – вот это действительно жестоко.

Моя спутница нахмурила изящные бровки.

- А вы, выходит, из тех кто презирает жалость?

- Почему же? Если вас это утешит, то женщинам жалеть кого-то можно. Изредка. Главное – делать это тихо, про себя, чтоб тот, кого жалеют, никогда об этом не узнал.

Она звонко рассмеялась, и я невольно заслушался, настолько знакомым мне показался этот смех.

- А что же вы, госпожа Йонге? - попытался перевести тему я. - Какими судьбами вы оказались в храмовой библиотеке, да ещё и с метлой в руках? Не сочтите за дерзость, просто вы ведь не из трущоб, и не за жалованье это делаете, насколько я понял…

- Ах это! – ни капли не смутилась Мелисса. – Нет, не из трущёб. Просто мой духовник советует мне брать послушания и смиренно выполнять простую работу для храма. Это помогает смирить душу и обуздать беспокойные мысли.

- И как, получается?

Грустная усмешка..

- Во всяком случае муж не трогает меня лишний раз, и я хотя бы часть дня могу находиться вне дома.

- Вот даже как… - растерялся я. - Мда. Прискорбно делить дом и тяготы с человеком от которого хочется сбежать прочь.

- Меня особенно никто не спрашивал, хочу ли я что-либо с ним делить.

- Простите если снова вас расстроил.

- Оставьте. Если бы сочувствие могло растопить сердце моего супруга, то храм давно уже объявил его святым. К тому же вы сам только что советовали никого не жалеть.

- Советовал, и буду советовать. Но жалость и сочувствие – это вовсе не одно и то же, госпожа Йонге.

- Вот как? – заинтересовалась она. – И в чём же разница?

Я задумался на минуту, пытаясь сформулировать то, что до этого момента только ощущал.

- А знаете, разница, пожалуй, в уважении. В жалости нет ни капли уважения, а в сочувствие наоборот, строится на нём.

- Думаете? – усмехнулась девушка. – Что ж… это интересно. Некая искра истины тут определённо есть…

…и как бы невзначай взяла меня под руку, моментально спутав все мысли в моей голове. И мне бы отстраниться от неё по хорошему: она замужем, у меня - траур, да и народу кругом полно. Но хватило меня только на ответную улыбку.

- Просто мои наблюдения за жизнью, госпожа Йонге.

- Должно быть она у вас довольно насыщенная?

- Не сказать что я этому рад, но да. Определённо.

- Вы поэтому предпочитаете маленькие тихие города? - спросила девушка, снова слегка склоняя голову на бок.

- Да, наверное поэтому. Пусть в них нет столичного лоска и прочих благ, зато в таких местах спокойно и можно просто радоваться жизни.

- Так странно, - улыбнулась она. - При первой встрече вы производили впечатление этакого бойца, а на самом деле, оказывается, тяготеете к тишине и покою?

- Уверяю вас, всякий боец мечтает о том, чтоб за спиной у него было безопасное логово, куда всегда можно вернуться зализывать раны и отдыхать.

Её пальцы лёгким движением убирают за ухо выбившуюся прядь волос.

- Ясно. Однако, быть может Креймор не так плох как вам кажется?

- Может, - согласился я, пытаясь унять такую знакомую дрожь в спине. - Нечто прекрасное в нём всё-таки есть…

Снова улыбка, ловкое ускользающее движение, и Мелисса исчезает за порогом мясницкой лавки, а я, словно зачарованный, иду следом. И пока она покупает у мясника свежую свиную вырезку, я, как распоследний мальчишка, тихо сетую что как-то слишком быстро мы сюда дошли. Да, мне нужно возвращаться в госпиталь. Но быть может если я запоздаю минут на десять ничего страшного не случиться?...

- Проводить вас до дома? - предложил я, когда мы вышли наружу.

- Не стоит, - Мелисса бросила на меня лукавый взгляд, исподволь намекающий, что она немного кривит душой. – Если Симон нас увидит, то нам обоим не сдобровать. Да и вам, наверное, пора возвращаться к вашим обязанностям.

«Не отпускай её вот так! Хотя бы полпути пройди с ней, ещё немного! Спроси её о любой чуши, пусть расскажет, а ты будешь слушать её голос. Пусть смеётся, а ты будешь счастлив. Просто оставайся рядом с ней так долго как только сможешь. Она – загадка, за которой скрывается нечто манящее. Разгадай её! Разгадай, иначе не видать тебе ни сна ни покоя…» - вопило нечто внутри.

Однако она была права. Не стоило. К тому же там, в трущёбах, ждали друзья. Дурман наверняка закончился, и Бонза проклинает меня на чём свет стоит. Мне нужно идти.

- Что ж, тогда до встречи, госпожа Йонге!

Последняя улыбка, драгоценный дар на прощание.

- До завтра, Гаррет.

И последний взгляд, полный удивительной нежностью.

Я сделал несколько шагов в сторону госпиталя, но потом всё равно не вынес и обернулся, провожая её взглядом.

Нет, да что со мной вдруг такое сегодня? Я же появился в этом чёртовом городе в аккурат как со дня смерти моей единственной минуло сорок дней, а всего через две недели с чего-то вдруг начал заглядываться на другие юбки. Это так ты чтишь её память? Так скорбишь об утрате? Что вообще на тебя нашло?

Боги, как так? Это всё просто какое-то чертово наваждение. Нужно выкинуть её из головы, и меня попустит. Я ничего не забыл, не простил и не смирился. А эта девушка, Мелисса, притягивает к себе мой взгляд по одной-единственной причине: она очень похожа на Бригги, без которой я понемногу схожу с ума.

«Слишком похожа,» - подумалось мимолётом, и где-то внутри мелькнуло смутное ощущение тревоги. Мелькнуло, и тут же исчезло, так что я не успел придать этому особого значения.

Дурак.

***

За воротами лазарета всё было неизменно, чему я был скорее рад.

Дверные петли привычно скрипнули, требуя масла. За ними меня, как всегда, приветственно облаяли дворовые шавки, а степенная и печальная Рэни всё так же лежала на своём месте. При виде меня она издала пару скулящих звуков и приподняла ухо, но ничего более. Мосол, который я принёс ей вчера, с её молчаливого согласия умыкнули другие собаки, сама же она так ни к чему и не притронулась. Дело выглядело почти безнадёжно, но я всё равно положил перед её носом кусок рубца, который прикупил специально для неё. Просто из чувства упрямства.

Потом я заглянул проверить Серого. Тот томился в деннике и откровенно тосковал. Даже моих скудных познаний о лошадях хватало чтобы понять: конь застоялся. А утешить мне его, к сожалению, было нечем. Я теперь и сам не знал когда смогу двинуться дальше.

Последние вечерние лучи пробивающегося из под полога облаков солнца ласково окрасили крыши домов в розовый. С улицы уже слышались привычные уху разговоры навеселе: рабочий люд собирался в шумные компании, праздновать конец рабочего дня. Всё было как всегда. За пару недель я успел привыкнуть к местному ритму и не на шутку к нему привязаться.

Я окинул вечернее подворье последний раз и потянул дверь.

А за ней всё привычное закончилось.

- Эванс! Эванс, ну наконец-то! - взволновано окликнул Шон, продираясь через столпившихся в коридоре людей.

- Всё, он тут! - подхватил чей-то голос за его спиной.

- Да, тут, как и должен был, - подтвердил я. - А что происходит?

- Тебя ждут, - глухо произнесла Мэгги.

- Ждут? Кто? Мэтр Янсенс? Господин Харди?...

- Если бы... - проворчал Эмиль. - Идём.

У нас были гости, и что-то я сильно сомневался в том, что их позвала Эвелина.

В дверях комнаты отведённой нам коморки стояли два здоровенных лба, словно два стража у ворот в королевские покои. Сам же “король” обнаружился внутри. Этакий щёголь: одет с иголочки, светлые волосы небрежно рассыпаны по плечам, аккуратная бородка, обаятельная улыбка. Весь образ явно кричит: смотри, перед тобой человек, которому всё можно. В том числе являться без приглашения туда куда он только пожелает.

Он развалился на скромной постели словно кхалиф на шёлковых подушках в собственном гареме, а рожа его была настолько наглой, что я рефлекторно огляделся в поисках чего-нибудь потяжелее, способное стереть эту ухмылочку с первого удара. Но всё это меркло на фоне сидящей рядом с ним Эви, которую этот подонок почти по отечески обнимал за талию. Сама девочка, кажется, даже не дышала от ужаса, боясь пошевелиться.

- О. «Одноглазый хлыщ похожий на уроженца Адалонии». Вот и встретились наконец, - гость изобразил снисходительную улыбку, а его охрана меж тем отступила ко мне за спину, отделяя меня от дверного проёма. – Слушай, это уже дурной тон. Я милосердно дал тебе два дня, но ты так и не соизволил явиться. Давненько не встречал такой наглости.

- За девочку уплачено до послезавтра, - ответил я. – Согласно сделке она всё ещё в моём распоряжении. Или вы уже не соблюдаете собственные правила?

- Так я пока и не за ней пришёл, - ответил гость, демонстративно поглаживая смертельно бледную Эви по щеке. - Верно, малышка?

- Зачем тогда? Поговорить?

- Ага. Прочесть тебе проповедь. Так сказать, для спасения души. Твоей, и может вот её за одно, раз уж она тебе так глянулась.

- А вы, видимо, и есть Симон Проповедник? – сказал я. – Тогда у меня найдётся для вас ответная. Как вы относитесь к софистике, уважаемый?

- А ты поумничай мне тут ещё, калека хренов, - всё показное дружелюбие куда-то испарилось. – И не трать моё время на всё это дерьмо про сострадание к детям.

- Хорошо, - не стал спорить я. – Но у меня есть аргумент более весомый: у Эви довольно слабое здоровье, и ваш бордель-гадюшник для неё - это верная смерть. Вы при всём желании не выручите за неё тех денег, что задолжал её дед.

- Полагаешь? – омерзительная улыбка вновь появилась у этой паскуды на лице. – А зря. Знаешь, среди крейморской знати есть много любителей довольно... своеобразных развлечений. Они счастливы будут заполучить в своё полное распоряжение вот такое вот хрупкое создание, которого никто не хватится. И чем более маленькой и слабой она выглядит, тем лучше! - он бесцеремонно взял девчонку за подбородок и повернул к себе лицом. – Некоторые клиенты находят это особенно волнующим. И заплатят они явно больше чем ты.

Эви, похоже, даже не дышала. От восковой фигуры её отличали только бегущие по щекам слёзы.

- Завязывай показухой и убери от неё руки, - я шагнул в его сторону, уже чувствуя характерное головокружение. То самое, которое накрывает с головой, а после ты обнаруживаешь что стоишь посреди пустой таверны с разбитой бутылкой в руках, а у твоих ног валяется чьё-то бесчувственное тело. К сожалению не в этот раз: расторопные телохранители одновременно ухватили меня за плечи, не дав двинуться дальше.

- Иначе что? Скальпель в меня воткнёшь? – усмехнулся самозваный проповедник.

- Могу и скальпель, - признался я. – Хотя инструмент для ампутации мне нравится больше.

- Да ладно, брось! - рассмеялся Симон. – Мы ведь тоже не звери, и вполне можем войти в положение.

- Что-то слабо верится.

- Баш на баш. Нам в «Тихом Омуте» частенько нужна бывает помощь целителя, а наш – вот незадача! – двинул кони две недели назад. Не знаю уж какая гнида размазала его кишки по стенам, но ты можешь быть ей благодарен за такой шанс. Всё просто: ты работаешь на нас и латаешь наших подранков, и пока ты это делаешь – девчонка свободна как ветер! Но учти, если за тобой какой косяк, я просто пущу её по кругу, а тебя заставлю на это смотреть. Усёк?

Что ж, ожидаемо. Но безрадостно.

- Учитывая сумму долга, работы мне предстоит не на один десяток лет.

- Ну что ж, - развёл руками гость. – Ты вполне волен отказаться. Я ж не тащу силком, ты сам в это впутался. Если тебя не устраивают условия - просто отдаёшь мне девочку и живёшь себе как раньше.

Моё воображение так живо нарисовало как стоящая у тумбочки бутыль из под уксуса разлетается на мелкие осколки от удара об его башку, что я едва уловил смысл сказанного.

- Девка оплачена до послезавтра, - видимо собеседник принял моё молчание за отступление. – И, стало быть, послезавтра, я жду тебя с ответом в «Тихом Омуте». Учти, если мне придётся и во второй раз за тобой бегать, я очень расстроюсь.

Он встал, картинно отпуская Эви. Та так и не решилась пошевелиться, словно перепуганный кролик.

- И да, - произнёс он уже в дверях. - Поясню кое-что на берегу: пытаться бежать из города бесполезно. Из под земли выкопаю, а там спрошу по полной и с тебя, и с неё, и с вашего Янсенса в придачу. И долг выплачивать будете всем скопом. Помни об этом.

Звук захлопнувшейся двери словно сбросил чары, и девочка бросилась ко мне. Сказать она ничего не могла, только не переставая рыдала от страха и отчаянья, вцепившись в меня как в родного.

- Не плачь, малыш. Я же сказал что они тебя не получат, - повторял я, поглаживая её по волосам.

- Но вам же тогда придётся… придётся…

- Ничего. В крайнем случае немного потерплю. А там придумаю что-нибудь. Обещаю.

Глава 22

При всей моей неприязни к этому месту, путь через Роуз-стрит был наиболее коротким. Я просто старался не задерживаться здесь дольше необходимого, идя быстрым шагом и не глазея по сторонам.

Какую глупость я совершил, поленившись обойти это место по дуге в милю-другую, я осознал едва заприметив в подворотне пятерых праздно стоящих парней со смуглым верзилой во главе. Они пристально наблюдали за припозднившимися прохожими. Ребята не понравились мне сразу, и, когда парой кварталов ниже я убедился что за мной идут, то сразу понял кто именно.

Что им нужно уточнять не хотелось. Хотелось надеяться, конечно, что их интересовал мой кошелёк, а не Бонза, но верилось в это слабо.

Вести их к старухе я не собирался, а значит – нужно сворачивать в другую сторону. Не бежать, не останавливаться, идти как ни в чём не бывало. Эта улица как раз делает поворот, и я ненадолго пропаду из их поля зрения. А вот там уже самое время ускоряться.

Подворотня. Не эта, следующая. Очень узко, протиснуться реально только боком. Но она сквозная, выходит в соседний квартал. Тут никого в этот час, и мне удалось незамеченным скользнуть в следующий переулок.

В за спиной послышалась возня и топот, но я не стал дожидаться когда меня обнаружат. Всё и без того было предельно ясно. Нужно уходить, и уходить в другую сторону.

Сначала везло. Через несколько переулков звуки преследования стихли: видимо мой “хвост” где-то заблудился. Я мысленно поздравил себя с этим, но тут очередной проход между домами перегородил деревянный забор. Я подтянулся на руках, довольно ловко перемахнув на другую сторону, и только полетев вниз сообразил, что ограждения в таких местах ставят вовсе не ради защиты от воров, а чтобы кто-нибудь по пьяни не свалился со склона в овраг. Было не очень высоко, зато непозволительно шумно. Да когда же я начну внимательней смотреть куда бегу? Повезло ещё что на дворе осень, и эти заросли крапивы в человеческий рост уже засохли.

Чёрт с ним. Голоса сверху. “Парни, сюда!” Стук досок.

Срочно встать. Прочь отсюда.

Заросли крапивы прилегали к перекошенному, словно медленно сползающиму в овраг дому с зияющей темнотой вместо дверного проёма. В эту темноту я и шагнул прежде чем успел сообразить, что идея это гиблая. Не видно ни черта, пространство замкнутое, любой дурак догадается что беглец скрылся именно тут. И тем не менее, я убрался с глаз, и если они сунуться, то у меня будет некоторое преимущество: я попривыкну к темноте, а они в первый момент окажутся беззащитны. А там…

«…стой. Ты серьёзно? Ты серьёзно сейчас просчитываешь в уме как убить своих преследователей? Чёрт, что с тобой происходит?»

«В кои-то веки – то что давно должно было. И прекрати жалеть собственных врагов. Ты пожалел Джона Аддерли, и чем он тебе отплатил за своё спасение? Ты не стал стрелять в Норрингтона, зато у него рука не дрогнула. Тебе было жаль Жакомо Орфа, а он …»

«Хорош. Я понял, понял!»

«Да ничерта ты не понял. Если драка неизбежна, нужно бить первым, помнишь? Или ты, или они. Или ты хочешь подождать пока за тобой проследят и выяснят, где прячутся твои друзья?»

Вдох и выдох. Нет уж, чёрта с два! В этой ветхой халупе наверняка есть задняя дверь. Нужно просто улизнуть по-тихому и затеряться в трущёбах. Ни к чему лишний шум.

«Снова прячешься. Снова убегаешь».

Я бесшумно отступил вглубь помещения, не выпуская из виду дверной проём. Что сказать, похоже удача сегодня изменила мне с моими преследователями: старая, плохо прибитая доска провалилась под ногой, увлекая за собой соседнюю. Пол предательски взлетел вверх как те чёртовы грабли, и я с грохотом свалился в подвал, отбив себе, казалось бы, всё что только можно. Сверху на меня посыпались щепки и пыль, а каким чудом не обрушилось всё остальное - ума не приложу.

Среди треска и грохота я отчётливо различил два перепуганных вскрика. Мужской и женский.

- Что за?...

За тем наверху послышались шаги, как если бы кто-то вбежал сюда на шум. Видимо грохот был такой, что пропустить было невозможно.

Нет… Только этого не хватало…

Я попытался встать, но мне вдруг резко сдавило грудь. Попробовал вдохнуть – и не смог. Нет, только не рёбра… Не настолько болят, не мог я их сломать… Не боль, а нечто иное мешает дышать. Но осмыслить что именно я не успел: следом накатил сильный приступ тошноты, уши заложило, а сам воздух вокруг словно превратился в кишащее месиво невидимых мушек, которые ползают, щекочут, сводят с ума.

От наплыва ощущений я едва не впал в панику. Что это, что происходит? Три вдоха получилось сделать через силу, четвёртый дался немного легче. Наваждение стало исчезать, мушки - расползаться, невидимая хватка попустила, а шаги… я мог бы поклясться что они удаляются.

Понятия не имею как это возможно, но, кажется, пронесло. Кто бы это ни был, он ушёл, а я всё-таки просто ушибся. Зря, выходит, возводил поклёп на удачу…

Недалеко от себя в кромешной тьме я услышал шорох и бормотание, будто бы кто-то читал краткую молитву. Второй голос, женский, испуганно прошептал «погоди, нет, не надо!», но было уже поздно: слабый холодный свет резанул по глазам, вырывая из тьмы лица Доминика Лемменса и Мелиссы Йонге.

- Гаррет? Вы? – не скрыл изумления Доминик.

- Следил за нами! – тут же вскинулась Мелисса.

- Я? Нет! - ответил я. Вот это мы приехали, конечно… судя по нижней рубашке, небрежно сползшей с хрупкого плеча девушки и взмыленному виду скриптографа, эта парочка здесь явно не для молитвы на ночь собралась… - Это случайность. Я пытался оторваться от грабителей, которые шли за мной следом. Скрылся в заброшенном доме. Честно, понятия не имел что тут такое… кхм… популярное место.

- Я тебе не верю, - ощетинилась девушка.

- Но это правда! - возразил я, который раз кляня на чём свет стоит Его Величество Случай с его жестоким чувством юмора.

- Он ведь ученик мэтра Янсенса, - робко вступился за меня монах. - А он ни за что не потерпит в госпитале лихих людей! Не может господин Эванс работать на твоего мужа.

- Ох, Доми! - тяжело вздохнула девушка, одаряя монаха снисходительно-тёплой улыбкой. Так улыбаются детям сморозившим некую милую и наивную чушь. - Ты слишком доверчив. Я не раз говорила тебе, что мир за пределами храма невероятно уродлив и лжив. Верить нельзя никому, помнишь?

- Слушайте, госпожа Йонге! - перебил я, поднимаясь, наконец на ноги. - Я знать не знаю вашего мужа, и, если честно, то и не больно-то хочу. Давайте просто сойдемся на том, что я шёл по своим делам и никого сегодня не видел.

- Ооо! Пусть Владыка наш и Император зачтёт вам это как великую добродетель! - искренне обрадовался брат Доминик.

- Спасибо. Хотя если честно, то Владыка меня не особо жалует, - усмехнулся я.

Точно не жалует. Как ни старался я говорить с лёгкостью в голосе, как не напоминал себе, что Мелисса без того замужем, а за бедного парня стоило бы искренне порадоваться, внутри всё равно стало невыносимо тоскливо. И никакие доводы здравого смысла не в силах были заглушить этой тоски.

- И как я должна вам верить? - Мелисса сделала шаг, вмиг оказавшись опасно близко ко мне. Слишком близко. Полные печали зелёные глаза, казалось, всматривались в самую душу в надежде найти там понимание. - Простите Гаррет, но если мой муж узнает обо всём этом, он просто убьёт нас обоих…

- Нет. Никто не узнает, - пообещал я, чувствуя характерную слабость в ногах. Слишком много мольбы было в её взгляде, слишком близко она стояла… - Нет мне никакого резона раскрывать вашу тайну, госпожа Йонге. К тому же я очень даже могу вас понять. Должна же быть в жизни человеческой хоть какая-то отрада. Вы оба, как по мне, её заслужили.

“А я - не заслужил, и всё отмеренное мне благоденствие закончилась со смертью жены, - подумалось следом. - И поделом.”

- Спасибо вам, - Мелисса расцветает в улыбке, такой теплой и благодарной. Она протягивает руку чтобы коснуться моего лица. - Я никогда не забуду вашего милосердия…

...зачем? Это явно лишние. Доминик же здесь! Не стоит при нём... не стоит вообще…

Эй! Очнись! Отступи на шаг! Останови её!

Но я от чего-то не могу заставить себя пошевелиться. Все на что меня хватает - это взглянуть на монаха. Он ведь всё видит. Неужели стерпит, не скажет ничего?...

На лице брата Доминика был написан холодный, парализующий ужас. Поймав мой взгляд он словно очнулся:

- Мелисса, - сдавленно попросил он. - Мелисса, пожалуйста…

Лицо девушки на мгновение изменилось, скривившись от досады. Или мне просто так показалось в неровном зачарованном свете?...

И верно, показалось. Всё тот же нежный, печальный взгляд. Тихий шёпот.

- Тогда вам пора, Гаррет. У нас всех здесь не так уж и много времени…

Пора…

После, как ни старался, я так и не смог вспомнить как покинул тот заброшенный дом.

На улицах было тихо и безлюдно. Я брел через трущобы к хижине старухи, думая о том что никто никогда не должен знать секрета брата Доминика и его любовницы. Даже Роланд. Особенно Роланд.

***

- Этот город с его перипетиями очень скоро сведёт меня с ума, - подвёл итог я.

- Ты опять всё усложняешь, - поморщился Бонза. – Все города одинаковы. Те же самые богатенькие ублюдки, рабочий народ, голь и отребье всякое. Фасады разные, а люд везде один и тот же, и нутро его везде одинаковое, гнилое. Плюнь и разотри. Просто тебе не свезло в Крейморе встрять в неприятности по самые помидоры.

- Одинаковое - гнилое, и всё? - устало спросил я, убирая испачканные тряпки. Гноя со вчерашнего дня стало больше, хотя я вроде сделал всё в точности так как говорил мэтр Янсенс. Однако раненого пробило на многословие, и это придавало надежды. - Однобокий какой-то взгляд. Не бывает так чтоб всё сплошняком чёрное.

- Иди ты, философ хренов! - вяло огрызнулся мой болезный друг. - Послушал бы я тебя на третьи сутки без сна нормального, то в горячке, то в беспамятстве. И больно же, сука, сил нет! Чем дальше тем хуже. Тебя вот только, заразу, как ангела-спасителя жду с зельями твоими чудными, а ты…

- Вот, пей! - я поднес к его губам бутылек с дурманом. Бонза жадно приложился к горлышку, явно намереваясь улучить момент и выпить всё залпом. Пришлось пресечь. - Ну всё, хорош! Этого достаточно.

- Тебе что, жалко?

- Если выпить слишком много - можно вообще не проснуться.

Он устремил на меня помутившийся взгляд.

- Слушай, а может и пусть бы?...

- Я тебе сдамся! - нахмурился я. - Борись, мать твою!... На сей раз должно помочь, обязанно! Мэтр сказал что спиртовой раствор действует лучше уксуса. Терпи и не ной! Ты бежал с каторги, ты прошел пешком через леса Саами, ты годами бегал от законников попивая эль у них же под носом! Ну не может тебя убить какая-то царапина. Просто не может!

- Ну смотри, на сей раз я тебе поверю, - ответил Бонза, откидываясь на подушке. Судя по мутнеющему взгляду, дурман брал своё. - Но если опять не поможет - сломаю тебе нос. Очень к твоему шраму поломанного носа не хватает. Бабы будут без ума…

- Сломаешь, - согласился я. - Непременно сломаешь, я даже не буду сопротивляться. А сейчас спи давай. Мне нужно вскрывать швы…

- Теперь дело должно пойти лучше, - объяснял я Заку через полчаса. Усталость казалась смертельной, но почему-то я никак не мог заставить себя перестать прохаживаться из угла в угол и просто сесть. - В течении дня следует повязку менять и промывать сверху раствором, я его оставил в углу. Следи, не появиться ли гной. Если нет, то дело пошло на лад, может даже жар уйдёт к завтрашнему вечеру.

- Послежу и перевязывать буду, - заверил менестрель. - Ты главное покажи как это правильно делается, чтоб не попортить чего.

- Утром перед уходом покажу. Спасибо что остаешься.

- Так хоть кто-то должен, вы-то с Виллом заняты. К тому же я всё равно в “Русалку” больше не ногой.

- Час от часу не легче. А что в “Русалке”?

- Это ты, мой птенчик? - эхом отозвалась старушка, сонно пытаясь приподняться на своей лавке.

- Да-да, это я, - ответил я, бережно и настойчиво укладывая её обратно. - Спасибо бабушка, клубника замечательная. Я обязательно поем, а вот вам поспать бы.

- Вот же ты умница! Вот ты у меня молодец! - расслабилась бабка, послушно опускаясь обратно на ложе. - Такой стал большой, такой самостоятельный…

- Их пятеро заявилась, - не обращая внимания на хозяйку дома продолжал Зак. - Пятеро! Я ещё сразу приметил их вожака: смуглый такой, глаза почти черные, кольцо в ухе… Я поначалу подумал, что это очередные ребята из порта, особенно их главный: ну никак он на местного не похож! Потому и расслабился. А опомнился только когда они меня в подворотню тащили. Прижали к стене и такие: показывай, мол, куда твой бритый приятель подыхать уполз?...

- А что ты?

- А что я? Делать-то нечего, пришлось вести мужиков к тому самому бритому приятелю.

- Ну-ну, - усмехнулся я. - И где же он прятался всё это время?

- Дык, известно где! - невинно развёл руками Зак. - В большом амбаре Бравонской Судоходной, на чердаке, между ящиков и бочек схоронился, подлец. А там - сам знаешь: скользко, темно, куча старого хлама и очень узкие лестницы.

- Красавчик, - искренне восхитился я. - Только теперь и впрямь лучше носа за порог не суй пока всё не уляжется. Видимо, это те же самые пятеро и поджидали меня на Роуз-Стрит. Пошли следом, чудо что я их заметил и сумел оторваться. По всему выходит, за нами и впрямь давно наблюдают.

- Выходит что так, - согласился Зак. - Только вот одно тогда в толк не возьму: если они такие все из себя наблюдательные и всё про всех давно выяснили, то чего не пришли-то? Зачем им меня или тебя ловить и чего-то там требовать, если можно было просто проследить за нами, и дело с концом? Мы, конечно, таимся как можем, но давай взглянем правде в глаза: ни я, ни ты, ни тем более Вилл на следопытов не тянем. Вот сам подумай, сколько раз мы за эту пару дней сплоховали? Не слепые же эти лиходеи, в самом деле! Да и местечко тут уязвимее некуда: забор - одно название, дверь не запирается - заходи кто хочешь; соседей вокруг полно, и всякий из них рад будет за пару медяков поведать всё что угодно. Да тут бы любой уличный пацан быстро бы всё разнюхал, если бы задался целью! Но от чего-то к нам сюда по сию пору так никто и не явился. Как думаешь, почему?

- Не знаю, - я наконец заставил себя сесть за стол и принялся за наш скромный ужин. - Может, нам всё-таки повезло и нас правда пока не выследили? Или может мы всё-же не такие профаны, как и себе думаем? Мы ведь действительно были очень осторожны.

- Ты сам-то в это веришь? - спросил менестрель. Я отрицательно мотнул головой. - Вот и я не верю.

- Это всё очень странно, - в такт нашим мыслям произнёс появившейся в оконном проёме Вилл. Он осторожно поставил “Матильду” на пол, а затем влез в дом сам. - Я замёрз, я хочу жрать, и чем дольше сижу в засаде, тем чаще думаю, что всё это - пустая трата времени.

- Вот и мы о том же, - протянул Зак. - Мистика какая-то! Нас будто хранят какие-то высшие силы. Иного объяснения у меня нет.

- С каких пор высшим силам есть до нас хоть какое-то дело? - раздосадованно бросил Вилл.

- Это ты, мой птенчик? - вновь встрепенулась старушка.

- Я. Спите, матушка, спите! Ночь на дворе!

Зак молча поставил на стол третью порцию ухи - для Вилла

- Ну как, удачно? - спросил тот, красноречиво кивая на дверь в заветную каморку.

- Попробовал средство которое дал мне мэтр, все обработал как он советовал, промыл и зашил. Теперь нужно менять бинты каждые два часа и надеяться на чудо. Скажем так, шансы на него теперь есть.

- Хорошо, - Вилдар с облегчением расслабил плечи. Видимо ему, ровно как и нам с Заком, просто очень хотелось услышать что надежда есть. - Тогда как мы сегодня с дежурствами? Есть ли вообще в них смысл?

- Да рановато ещё расслабляться, - сказал Зак. - Ведь по закону подлости же раскиснем, и тут-то к нам и нагрянут. Так что шли бы вы оба спать, я-то теперь хоть днём немного подремать смогу, не то что вы, бедолаги.

Спать я хотел больше чем жить, но отчего-то мучительно долго не мог уснуть.

Перед глазами бесконечной чередой болезненных видений проносились словно пылинки поднятые вихрем знакомые лица и образы: Бригги, матушка Финч, господин Льюис, снова Бригги, Адам с женой, капитан Эйнсли, братья - егери из Валлейского леса, рыжая путана с Роуз-Стрит, брат Доменик, толстяк Зигфрид… госпожа Мелисса Йонге. Потом снова Бригги, а за ней - снова Мелисса. Бригги. Мелисса. Бригги. Мелисса. Бригги. Мелисса. И так до тех пор, пока я не начал путаться кто из них кто.

- Я просто не могу найти на это слов, - глухо произнес знакомый голос, и моя тень вновь отделилась от меня, обретая знакомые очертания. - Я ещё мог понять, почему ты вдруг увлекся медициной. Мог понять, почему ты так вцепился в спасение незнакомой девчонки и этого раненого разгильдяя, которого ты знаешь от силы недели три. Я даже закрыл глаза на то, что ты взялся помогать этому Харди: как ни прискорбно это признавать, выбора у тебя особо не было. Но это?! Как ты позволил этому произойти?!

- Чему произойти? О чём ты вообще?

- Не строй из себя святую невинность! - он был зол, почти в ярости. - Что это за тоска из-за взгляда, подаренного не тебе? Что за тягостная жажда её общества? Вот это всё? Вот так просто и быстро образ возлюбленной померк перед первой встречной, построившей тебе глазки? Она, к слову говоря, не самых высоких моральных качеств, не находишь?

- Я не спешил бы её судить. Каждый в этом мире просто хочет быть счастливым, и так уж вышло что у иных это счастье бывает только на стороне.

- И тем не менее она позволила себе флирт, хотя у неё есть и муж, и любовник. Последний, кстати, не факт ещё что один.

- Это её дело, и меня оно не касается.

- Вот именно. Не забудь почему мы здесь. Вспомни, куда мы идём. Или ты и впрямь уже смирился со смертью Бригги? Давай, скажи ещё что хочешь остаться тут. И не делай такое лицо. Мы оба знаем для чего тебе на самом деле весь этот ворох ответственности, который ты на себя взвалил: девчонка, медицина, твои дружки-матросы, даже собака! Всё это просто бесплодная попытка заткнуть зияющую в душе дыру, не чувствовать этой пугающей пустоты. Жалкая попытка. Путь в никуда. От себя не убежать.

- Я не смирился, - возразил я.

- Ой ли? - усмехнулся он. - А час смирения недалёк. Твоя решимость уже пошатнулась. Ты уже сомневаешься.

- Потому что я не хочу обретать силу такой ценой.

- Любая цена - ничто.

- Я не стану убивать людей ради колдовства!

- А просто так, выходит, будешь? У тебя с каждым разом получается всё лучше и лучше!

- Нет. Я не стану! Если это и есть плата за волшебство, то я не хочу иметь с ним ничего общего.

- Даже если это плата за шанс увидеть её снова?

Я поперхнулся словами и закашлялся. Возразить не смог. Спросил только:

- Скажи, с чего мы оба решили что это вообще возможно?

- С того, что надеяться нам больше не на что и идти больше никуда. А там, на Пустошах, притаилась призрачная надежда. Или, в худшем случае, - ответы. Это тоже немало…

- Просыпайся, мой птенчик, просыпайся! Уже солнышко взошло! Я тебе поутру клубники собрала, прямо с грядки! Вот она, в чашке на столе стоит, мой хороший, для тебя! И сливки свежие рядом…

Даже не знаю что именно меня разбудило: прикосновение или же резкий, почти удушающий старческий запах?...

Бабка бережно трясла меня за плечо и беззубо улыбалась. Выцветшие от времени глаза смотрели куда-то сквозь меня, тонкие узловатые пальцы заметно дрожали. Дрожали даже уголки её губ, как если бы она удерживала их приподнятыми из последних сил.

- Матушка, за какие грехи так рано?... - вопросил я.

- Утро грядёт, мой птенчик.

Однако за окном царила всё та же непроницаемая тьма, словно я закрыл глаза всего с минуту назад.

- До утра ещё очень долго, матушка. Мне бы поспать, ну хоть немного. Да и вам бы не помешало.

- Сколько бы ни было, как ни темна была б ночь, а восхода всё одно не миновать, - проскрипела старуха, медленно покачиваясь словно дерево на ветру. - А ты на закате дня солнце хоронишь. Да и полно тебе злиться на себя, сокол ты мой ясный! Никакой пользы в том нет.

- Как же на себя не злиться, если это я во всём виноват? - спросил я.

- Виноват ли, не виноват ли... что с того? Жизнь-то дальше течет, мой птенчик! Ты ведь так молод еще, столько всего впереди, а ты от чего-то ищешь встречи со смертью.

- У меня к смерти есть важное дело, - ответил я, вдруг осознавая, что вовсе я не проснулся, а всё ещё сплю. И старуха тоже на самом деле, а этот бредовый разговор - просто продолжение бесконечного спора с самим собой, просто принявшего иную форму.

- Так она не ответит тебе. Нету ее.

Я уставился в потолок, пытаясь сфокусировать зрение. Или всё-таки не сплю?

- Кто не ответит? Кого нет?

- Смерти.

Я только горько усмехнулся.

- Как же ее нет, если она везде и повсюду?

- А вот так, милок. Нет ее, - повторила бабка. - Нету смерти-то. Только жизнь течет себе бесконечно по кругу, год за годом, век за веком, много эпох подряд. Трепещет - бьется она в теле Мирового Древа, у которого звезды на ветвях растут, а корни из самой Бездны испивают огненные соки. И бьется непрестанно его любящее сердце, и все в мире этому биению подчинено.

Она замолкла и прищурила глаза, как бывает порой когда вспоминаешь о чем-то хорошем. И добавила:

- Как младенца прошедшего через муки рождения исцеляет стук сердца матери, бывшей для него всем миром, так же и Сердце Мира, материнское сердце всех живых существ, умиротворяет и исцеляет раны. А ты не власти над смертью должен искать, а примирения с ней.

Комната начала плыть, теряя привычные очертания. Точно, всё-таки сплю. Хорошо. Я уж испугался что она и в самом деле меня разбудила…

- А теперь отдохни немного, сынок. Завтра снова будет день не простой…

Я едва расслышал конец фразы, блаженно проваливаясь в объятия сна. И, благодарение Забытым Богам, остаток ночи мне не снилось ничего.

Глава 23

День прошел в хлопотах.

Осень понемногу брала своё, погода установилась сырая, холодная, и больных сегодня было больше обычного, все через одного - простывшие. Как же мне повезло, что я каким-то невероятным чудом выспался, иначе, наверное, вообще не дотянул бы до вечера. У всего на свете должен быть предел.

И у этого шквала из неприятностей в которых я завяз - тоже. Что если лекарство Янсенса не сработает? Что если я что-то упускаю? Что если очаг воспаления так глубоко, что никто и ничто уже не в состоянии помочь?

Так мало мне было Бонзы, так ещё и Эви теперь не выкупишь, даже если бы было на что. Золотая гинея! Что за вздор?! Да я могу на такие деньги купить себе целый хутор! Или с пяток алхимических зелий, которые могли бы спасти моего умирающего друга. Но если я срочно что-нибудь не придумаю, мне, видимо, придется врачевать ножевые ранения по ночам где-нибудь в “Тихом Омуте”. О том чтобы отдать девочку обратно в бордель не может быть и речи. Ровно как и о том чтобы рассказать Харди о единственной тайне - и единственной радости жизни - брата Доминика Лемменса. За такое вероломное предательство положено гореть в аду. Я не смогу поступить с ними так.

И потому, когда взмыленный словно загнанный конь Харди заскочил в госпиталь после обеда, я честно и в подробностях рассказал ему увиденное и примеченное за последние дни общения с монахом, аккуратно опустив всё то, что хоть краем касалось Мелиссы Йонге.

Роланд некоторое время молчал, мрачно всматриваясь в моё лицо, а я - гадал о чём он думает? Казалось он вот-вот прищурится, уточнит “Гаррет, вы уверены что это всё?” и попадёт в самую точку.

Однако вместо этого следопыт стянул в шеи какой-то незатейливый амулет - тонкий стержень из серебра с зарубкой посредине - и протянул его мне.

- Что это? - спросил я.

- Надень и носи не снимая, - распорядился Харди. - И не нервничай. Для тебя это безвредно.

- А зачем мне эта штука?

- На всякий случай. Просто надень и забудь о ней. Однако если вдруг случится что-то опасное, напрямую угрожающие твоей жизни, сломай стержень пополам.

Вещица неприятно холодила ладонь, но чтоб не вызывать лишних подозрений пришлось подчиниться. Роланд удовлетворенно кивнул и ушёл, так и не дав мне возможности посоветоваться на счёт судьбы Эви и сомнительного предложения от Симона.

Вечером в библиотеку я пришёл по привычке, сильно сомневаясь, что от чтения и наблюдений за болезным скриптографом будет хоть какой-то толк. Накопленная усталость брала своё, и смысл прочитанного ускользал из памяти, кокетливо вертя хвостом.

Бесполезно. Это всё бесполезно. Я всё пробовал. Я не знаю чем помочь. Я не знаю что делать. Меня как будто связали по рукам и ногам, я застрял между проблемами и обязательствами, и по-хорошему уже тихо мечтал убраться прочь из этого проклятого города. Неизвестность, лишения и холод надвигающейся зимы и в половину не пугали так, как перспектива застрять тут навсегда, в качестве медика на побегушках.

Стол брата Доминика пустовал, самого его в читальном зале не было. Нашёлся он позже, на той же самой скамейке в саду. Также как и вчера он сидел и смотрел на храмовых помощниц, по своему обыкновению собравшихся у колодца по ту сторону ограды. Среди них была и Мелисса, но теперь её мимолётные улыбки подаренные болезному монаху, стали мне намного понятнее. Ровно как и тоска в глазах Доминика.

- Доброго вечера, - поздоровался я. - Как вы сегодня?

- Ох! - вздрогнул монах. - Д-добрый вечер, Гаррет. Простите, я немного задумался и не слышал как вы подошли.

- Понимаю. Тут есть о чём подумать, - усмехнулся я, сам украдкой глядя на нашу общую знакомую. Всё та же прекрасная роза в окружении полевых цветов. Смеётся, переспрашивает что-то, вновь и вновь до боли знакомым жестом убирает с лица непослушную прядь.

- Слушайте, вчера ночью… Это... Это... Вы же понимаете, что это… - замялся монах.

- Понимаю. Да не бойтесь вы так, - отмахнулся я. - На самом деле я очень рад за вас обоих. Если по справедливости, то и вы, и она заслужили хоть капельку радости в этой жизни.

- Мне так не кажется, - ответил Доминик, понуро опуская голову. - Мы оба, как по мне, давно зашли слишком далеко…

- Пф! Тоже мне “далеко”! В конце-концов, это не вы избрали путь отречения от мира, а она не сама выбирала за кого выйдет замуж. А человек - тварь свободолюбивая: что ты с ним не делай, он рано или поздно найдёт лазейку в своей клетке. Хоть бы и крошечную. Непременно.

- Вы так считаете?

- Я это видел сам. Моя жена была как раз из таких.

- Была? - повторил Доминик, но в следующую секунду, видимо, понял, что может скрываться за словом “была” и поспешно сменил вопрос. - И… она тоже жила в клетке?

- Да. Только в золотой. Она была дочкой видного купца, любимой и единственной. Матери у неё не было, умерла родами. Вот безутешный вдовец и оградил девочку от всего чего только мог. От всего мира по сути. Разумеется, исключительно из любви и заботы. То что дочь от такой опеки задыхается, он замечать отказывался, а она - не решалась сказать. Боялась, что разобьет его сердце.

- А потом?

- А потом она связалась со мной и я сбил её с пути истинного, - усмехнулся я. - Но свободу свою она отстояла сама. Я только поддерживал и восхищался.

- Серьёзно? - изумился Доминик. - Вот так вот взяла и стала перечить отцу?

- Ну, поначалу ей было очень тяжело и страшно. Однако вскоре оказалось, что тесть сдаётся намного быстрее чем мы думали.

- И… и как он это пережил?

- Нормально пережил. Не помер с расстройства, даром что в гневе грозился ни раз. Ему вообще, как по мне, было полезно через всё это пройти. Ощутить, наконец, что дочь - не фамильная драгоценность и не породистая комнатная собачка. Со временем он перестал видеть в ней несмышленую девочку и даже начал уважать.

Мелисса вновь очаровательно рассмеялась над чьей-то шуткой, встряхнула головой и русые пряди рассыпались по её хрупким плечам. Снова завораживающе похожее движение, снова этот звонкий смех… Сказочно похожа.

Но вот только милая моя возлюбленная не стала бы скрываться и прятаться. Извелась бы, и всех вокруг бы извела, но расставила бы все точки над “и”, лишь бы избежать неприятных недосказанностей, которые она на дух не переносила. А ещё она не стала бы строить глазки кому-то ещё, тем более в моём присутствии.

Впрочем, всерьёз осуждать Мелиссу я не мог. В её доме, насколько я понял, ни о какой любви речи быть не могло. Неудивительно, что она стала искать её на стороне. А брат Доминик как раз готов дарить эту любовь в огромных количествах, за одно-единственное тёплое слово.

- Ваша супруга, должно быть, очень решительная женщина! - с уважением произнес монах.

- Да. Очень, - улыбнулся я и неожиданно обнаружил, что с лёгкостью отвожу взгляд от пленительно прекрасной госпожи Йонге. - Но повторюсь, она не всегда была такой. Предпочитала отмалчиваться и не спорить, пока не осознала, что свою жизнь нужно проживать самой, а не кому-то в угоду.

Брат Доминик, похоже, впечатлился последней фразой намного больше чем я ожидал. Настолько, что даже оторвался от тоскливого созерцания возлюбленной, переведя взгляд на меня, чего раньше он делать не решался.

- Жить свою жизнь самому… - снова повторил он. - Но… но постойте! Вы сами сказали, что отец её любил… И она ведь… она ведь не была послушницей? Не принимала целибат? Не отрекалась от мира? И она ведь наверняка… наверняка…

Он замолчал, так и не решившись произнести “была здорова”.

- Нет, от мира она не отвлекалась. Но это не значит что ей пришлось легко. Вопрос ведь не в том, насколько это сложно, а в том, решишься ли ты вообще отстоять у других собственную жизнь? Потому что если нет, то проживёшь вместо своей чью-то чужую.

На лице Доминика проступили следы самой настоящие внутренний бури.

- Но… Но как же… - начал было он и тут же осёкся, прерванный испуганным криком со стороны улицы:

- Нет, Симон, нет! Отпусти меня!

Женщины, вскрикнув отпрянули в стороны. Все, кроме Мелиссы, которую грубо держал за плечо уже знакомый мне щёголь, не далее как вчера вечером поджидавший меня в госпитале. Давешние мордовороты двумя тенями стояли у него за спиной. Он рычал сквозь зубы что-то про “потаскуху” и “неблагодарную дрянь”, а бедная девушка отчаянно пыталась вывернуться из его цепкой хватки.

Доминик подскочил было с места, но тут же пошатнулся и схватился рукой за край скамьи. Тебя-то куда понесло, переломят же пополам с первого плевка!

С другой стороны, я прекрасно его понимал, и сам стоять в стороне не собирался.

- Эй, уважаемый! Руки убери, чай не на Роуз-стрит!

- О, кого я вижу! - Проповедник хватки не ослабил, но фокус его внимания сместился на меня. - Наш калечный добрячок, защитник сирых и убогих! Тебе не кажется, что ты не в том положении чтоб разевать на меня пасть?

- Сейчас мне скорее кажется что у тебя зубы лишние во рту, - ответил я. Зря. Ой, зря!... Но было поздно: меня понесло. - Что за фетиш у тебя такой, женщин руками хватать?

- Серьёзно? - расхохотался Симон. - Ты мне ещё и угрожаешь? Слушай, а ты отчаянный как я погляжу! В нашем деле таких ценят. Только вот забывать с кем говоришь не стоит. Да, парни?

Телохранители синхронно сделали шаг в мою сторону, оказавшись по бокам от хозяина и замерли, в ожидании приказа.

- Нет, нет, не надо! - испуганно вскрикнула Мелисса, не то мне, не то мужу.

- Г-господин Эванс!... Я… Мели… - послышался сдавленный крик за моей спиной. А за криком последовал звук упавшего на землю тела.

Нет. Только не сейчас…

Глаза девушки расширились от ужаса.

- Твоему дружку, похоже, дурно, - брезгливо произнес Симон. - Так что займись лучше своими обязанностями, лекарь. Потом с тобой разберусь.

На лице Мелиссы гнев и мольба сменяли друг друга. Гнев был предназначен Симону, а мольба - мне. И отказать ей в том, о чём она молча просила, я не мог.

Очередной раз - уже сбился со счёта который - я сдержал почти невыносимый порыв гнева и отступил к брату Доминику, скорчившемуся у калитки. Проповедник злорадно оскалился и, грубо дернув супругу за руку, потащил прочь.

Я осторожно повернул монаха на бок, мысленно поклявшись, что если придётся всё-таки отрабатывать долг в “Тихом Омуте”, я собственноручно подсыплю мышьяка в эль этому подонку. Мэтр Янсенс, думаю, подскажет где его достать.

- Что тут случилось? - обеспокоенно спросил садовник, уже спешивший на помощь. - Ох Всемогущий Император! Опять брат Доминик! Погодите минутку, я сейчас позову братьев и…

- Нет, - остановил я. - Не надо звать никаких братьев. Лучше помогите отнести его куда-нибудь, где он сможет действительно отдохнуть. Вы же живёте где-то здесь, верно?...

***

Домик садовника был тесен и завален всяческим хламом. Кровать здесь была одна, но хозяин уступил её без лишних просьб и благоразумно удалился, оставив болезного на моё попечение.

Каким чудом на нас не не обратили внимание другие храмовники - ума не приложу. Хотя я где-то в глубине души с нетерпением ждал когда сюда набежит толпа братьев, с которыми можно было бы вволю поскандалить и хоть тем отвести душу. Особенно здорово было б если б их возглавлял брат Зигфрид. Было мне что ему сказать.

Но братья так и не пришли. Должно быть Император в кои-то веки решил и впрямь позаботиться о своих верных.

Доминик пришел в себя минут через пять.

- Мелисса… - простонал он прежде чем смог толком продрать глаза.

- Тише, лежи!

- Я... Она... Исповедь…

- Нет. Сегодня как-нибудь без исповеди. Я с этого места не сойду пока ты не успокоишься и не заснешь.

Доминик замотал головой и попытался встать, но я был наготове, настойчиво уложив его обратно. Тщедушный Доминик и в обычном-то состоянии вряд ли мог что-то противопоставить мне, чего уж говорить о слабости после приступа.

- Сказал же, никуда не пущу. Одна наша общая знакомая мне этого не простит.

- Что с ней? - простонал монах.

- Муж увел. Крепись. Он, безусловно, мудак, но ничего ужасного с ней не сделает.

Я кривил душой. Такие как Симон, как правило, считают жён чем-то вроде личного имущества. А если вещь негодная, то можно запросто от неё избавиться. Оставалось надеяться, что в этот раз Проповедник не прибегнет к крайним мерам.

Но говорить обо всём этом человеку после припадка представлялась мне крайне плохой идеей.

Доминик понуро уставился в потолок. Сморгнул несколько раз, но это не больно-то помогло: предательская слеза успела бежать. Осознав это, монах скривился словно от боли и закрыл лицо руками.

- Почему? - почти шёпотом сетовал он. - За что Император создал меня таким жалким слабаком? Почему раз от раза я могу только смотреть на этот кошмар, но ничего не могу сделать?

- Можешь, - возразил я. - Ещё как можешь.

- Что я могу? Усовестить этого человека? Или напугать его конвульсиями? Прошу, Гаррет, не смейтесь надо мной. Я всего лишь проклятый Всевышним больной калека. Толку с меня? И зачем я вообще на свет появился?

- Больной калека? - я приподнял бровь. - Слушай, ты извини, но по-моему твоя беда отнюдь не в падучей болезни.

Доминик с удивлением посмотрел на меня.

- Ты ставишь эту болезнь во главе угла. Жалеешь себя постоянно. Сам считаешь себя ни на что не годным. Мысли о хвори владеют тобой и не дают тебе ни жить, ни действовать. Между приступами ты же вполне себе ходишь и разговариваешь, а физическая слабость не так страшна если есть голова на плечах.

- Но что я могу…

- Хоть бы и попросить помощи у собственно брата! Он же паладин, верно?

- Я… нет… он не станет… он расскажет отцу, и тогда…

Я закатил глаза, призывая на помощь всё своё терпение.

- Прости что лезу не в своё дело, но тебе не повезло не столько со здоровьем, сколько с семьёй.

- Нет-нет! - встрепенулся Доминик. - Вовсе нет! Моя семья милостива ко мне, недостойному! Благодаря им у меня есть образование, крыша над головой и дело, которое я люблю. Любые другие родители удавили бы меня ещё в младенчестве.

- Не скажи. Другие родители очень разные бывают.

- Но я благодарен Господу нашему и Императору за своих! Это была его величайшая милость ко мне, ничтожному.

- Почему «ничтожному»? Лично мне ты ничтожным не кажешься. Я вот вижу перед собой человека сильного, в одиночку противостоящего тяжёлому недугу. Человека с удивительно стойкой волей, который встаёт и идёт даже тогда, когда должен бы лежать без памяти. Человека, преданного своему делу, чей труд останется на века. Прекрасный почерк, святой Азарий таким, увы, похвастаться не мог. А иллюстрации и вовсе настоящее чудо. Никогда не видел ничего подобного, хотя сам знавал художников немало. Плоды твоих ежедневных трудов переживут века и будут радовать глаз. Ничтожный человек так бы не смог. А тебе это по плечу.

- Я - сильный человек? - повторил Доминик, всё-таки приподнимаясь на локте. На сей раз я не стал мешать: эту новую мысль не гоже было приветствовать лёжа. Только кивнул, подтверждая:

- Да. Сильный, стойкий и талантливый. И меня поражает то, с каким упорством всё это не видит твои ближние. А ты почему-то веришь им.

Он повернулся ко мне, покачнулся, и поспешил аккуратно улечься обратно.

- Спасибо… - произнёс он. - Я… я никогда не думал о себе вот так…

- Это-то и плохо, - ответил я. - Самое время начать. А ещё лучше - поспать перед этим. Садовник обещал сообщить твоим братьям где ты, если тебя вдруг потеряют. Отдыхай.

Доминик послушно закрыл глаза и дыхание его выровнялось. Парень провалился в сон так же внезапно как в очередной приступ.

И хорошо. Оставалось надеяться, что хоть на сей раз его никто не потревожит.

***

Когда ночная тьма пришла на смену зябкому осеннему вечеру, я уже брёл в обход злополучной Роуз-Стрит, которую успел всерьёз возненавидеть. Шёл и устало ни о чём не думал, почти полностью опустошенный. Только воображение навязчиво рисовало одну и ту же сцену: я сейчас войду в дом старухи, где Вилл встретит меня скорбным лицом и скажет, что уже всё. Осталось только выпить за упокой.

Надежда ещё теплилась, но в глубине души я ей уже не верил.

На что я рассчитывал, свернув на памятную осыпающуюся в овраг улицу, к заброшенным домам? Скорее всего никого там нет. Доминик, понятное дело, спит после приступа (по крайней мере я надеялся на это), но, быть может, Мелисса всё-таки вырвалась и смогла сюда добраться? Надежда была слабый и притянутой за уши, но сейчас мне нужна была хоть какая-то крупица пусть и глупой веры в то, что хоть где-то всё может наладиться.

Потому перед входом в дом я помедлил пару мгновений, не желая с этой самой надеждой расставаться. Ежу понятно, что там нет никого, и вообще глупо было сюда приходить. Но я всё же перешагнул через порог и прислушался. Ни шорох, ни шевеление не выдавали человеческого присутствия, но я отчётливо чувствовал что не один.

- Эй! Здесь кто-нибудь? - спросил я на удачу.

- Гаррет? Это вы? - раздался неуверенный голос откуда-то сбоку. Слабый голубоватый свет озарил лицо говорившего.

- Доминик? - раздосадовано произнёс я. - Ты же должен отсыпаться сейчас! Какого чёрта ты здесь делаешь?

- Я не смог, - повинился монах. - Ни спать, ни ждать дальше. Я просто надеялся что она придёт, но…

Я тяжело вздохнул.

- Ты знаешь где она живет?

- Нет, - ответил он. - Я ведь почти не выхожу никуда... Да и она просила не приходить, иначе беды было бы не избежать…

- Ясно. Послушай, не уверен что есть смысл сегодня здесь торчать. Да и тебе стоило бы всё-таки выспаться. Она вряд ли придёт после такого скандала, иначе это вызовет подозрения. А если всё и впрямь совсем плохо, то ей нужно в храм, убежища просить, а не сюда идти.

- Она не придёт в храм, - печально ответил Доминик. - Ей нельзя.

- С чего это вдруг? - удивился я, но ответ повис в воздухе.

- Опачки! Какая встреча! - единственный выход из дома перекрыла человеческая фигура. И не одна. - Ну наконец-то, мразота ты скользкая! Попался таки.

Говоривший шагнул в дом, и был это тот самый не похожий на местных парень с кольцом в ухе, которого я видел в подворотне и которого мне описывал Зак. Четверо его подельников вошли в дом следом. Мы с Домиником отступили на шаг к противоположной стене. Очень осторожно, но я всё равно почувствовал как доска опасно напряглась под сапогом.

- Что надо? - спросил я.

- Прекрасно знаешь что, - хищно осклабился смуглый. - Где твой бритый приятель?

- Мёртв.

- Это понятно. Тело где?

- На черта тебе тело? Хочешь убедиться?

- Хочу голову с трупа. Если он и правда труп.

- Тогда нанимай рыбаков и ныряльщиков. Тела матросов должна принимать река.

- Врёшь! - прорычал бандит. - Не сдох он ещё. И ты сейчас покажешь где, мать его, та грязная нора в которую вы вчетвером забились!

- Вы что, действительно так её и не нашли?! - искренне восхитился я, чувствуя как приливает вдохновение. - Я ожидал от вас большего. Думал выследили давно, а вы, оказывается, и это не сдюжили!

- А чего за вами следить? Щас сам нас туда и приведешь, - усмехнулся старший. - Хватай его, парни!

Четверо его подручных направились ко мне перекрывая все пути к отступлению. Позади были только Доминик и сплошная стена. На стороне бандитов были и опыт и численный перевес, а на моей - только накопленная за последние дни злость, которую я вынужден был глотать день за днём. Именно она, наверное, и уравнивала шансы.

Ситуация могла бы показаться патовой, но я почему-то больше не чувствовал ни страха, ни сомнений. Вообще ничего. Только пьянящую радость, что больше не нужно сдерживаться.

Так что я с облегчением улыбнулся сам себе и со всей дури пнул памятную доску. Она взлетела вверх, в аккурат ближайшему между ног. Тот завопил, отшатнулся, неудачно покачнулся и гнилой пол не выдержал. Парень обрушился в подвал вместе с обломками досок. Его ближайший соратник оступился и полетел следом.

Минус два. Остались ещё двое по флангам. В того который был ближе к монаху полетел кусок доски с опасно торчащими гвоздями. Бросок, разворот и я едва успел перехватить за руку второго. Тот не ожидал от меня такой самоубийственный прыти, но тут же ударил с головы. На мгновенье всё смешалось, но вместо того чтобы оглушить, противник сделал меня только злее. Эту ярость я и вложил в ответный пинок из-за которого бандит отшатнулся и полетел в подвал следом за двумя подельниками.

Четвёртый от деревяшки увернулся, и теперь логично решил, что если как следует прижать моего беззащитного приятеля, то я сразу стану сговорчивее. Хвала богам, у Доминика хватило ума отползти в сторону, буквально чудом вывернувшись из лап налетчика и подарив мне свободу для маневров. Подхваченный впопыхах старый черенок от метлы с треском сломался об его башку и парень кулём рухнул на пол.

Эйфория. Так вроде называется то чувство беспечной радости, которое овладевало мной все сильнее и сильнее с каждым поверженным врагом. Но в этом пьянящим восторге я упустил их главаря. А тот, в свою очередь, уже понял чего от меня ожидать.

На меня обрушился увесистый удар в спину. Я пошатнулся и едва успел схватиться за стену чтоб не упасть. В эту же стену меня впечатали лицом буквально в следующий миг. А потом ещё раз. И ещё. И ещё.

- Ну всё, хорёк, отбегался! - злорадно прошипели у меня над ухом, и удар последовал снова. Я едва не отключился, с ужасом начиная понимать, что сам не выберусь. Всё что я мог - повернуться немного, чтобы попытаться плечём смягчить удар, но надолго меня не хватит. Чёрт… И помощи ждать неоткуда. Не от забившегося же в угол Доминика, сбивчиво и отчаянно умоляющего милосердного лжебога освятить путь потерянным во мраке? Что с него взять? Что он в самом деле может, кроме молитвы?...

Но в следующий миг ослепительная вспышка света резанула по глазам и раздался оглушительный треск. Мне за шиворот настоящим ливнем посыпались опилки, а хватка темнокожего верзилы ослабла.

- Ах ты крыса храмовая!...

Мне хватило этой заминки для разворота, так чтоб встать спиной к монаху и мистическому источнику света. Враг же оказался к нему лицом. Он щурился, отступал держась за глаза и тщетно пытаясь стряхнуть пыль и опилки: видимо Доминик пересилил страх и огрел его валявшийся тут среди прочего хлама трухлявой доской.

Я не стал ждать когда враг придёт в себя и ударил первым. Послышался хруст ломаемой челюсти, и главарь отшатнулся к стене.

Сами Боги велели схватить за загривок и вернуть должок.

Удар.

Ругань.

Удар. Удар.

Ругань становится отчаяннее.

Удар. Удар. Удар.

Нечленораздельный стон.

Удар. Удар. Удар. Удар.

Тело обмякает, и бить его лицом об стену становится не с руки.

А вот об пол - в самый раз!

Удар. Удар. Удар. Удар. Удар.

- Гаррет! Гаррет, прекратите! Вы же убьете его! - донесся до меня перепуганный голос брата Доминика.

Ослепительный свет померк, а я - замер, вдруг четко осознав, что только что именно этого и хотел: убить. Осознал и убрал руки от окровавленный головы поверженного противника. Только толку с того? Было явно поздно. Жизнь ещё теплилась в теле, однако сам он был уже не в сознании, и вряд ли теперь в него вернется.

Боги…

Тот, которого я зашиб метлой, застонал и пошевелился, а из подвала послышалась возня и ругань.

- Уходим отсюда, - сказал я, поднимаясь на ноги.

Доминик побоялся возражать.

***

Затеряться в лабиринте трущоб не составляло особого труда. В отличии от принятия содеянного. Я ведь точно поймал момент когда сознание покинуло тело, но продолжал бить, одержимый единственный желанием: увидеть как лицо врага превращается в кровавое месиво.

Нет, быть того не может! Это же был не я, правда? Не я, а тот, другой, который приходит во снах.

Конечно, молодец! Давай, успокаивай себя дальше, перекладывай вину на парня которого на самом деле не существует. Мол, это всё он, а ты по-прежнему сама доброта и воплощённое милосердие! Правда-то довольно неприглядна, да?...

Чёрт… Чем дальше тем чаще я сам себя пугаю. Кстати об этом: если уж страшно даже мне, то каково сейчас моему невольному спутнику?

- Доминик, ты как?

Монах, который всё это время шел следом, не смея ни уйти, ни приблизиться, ни заговорить, вздрогнул.

- Я - я - я… - замялся он. - По правде говоря…

Еще того хуже. В глазах скриптографа застыл неподдельный ужас. Он тоже меня боялся.

- Ясно, - я тяжко вздохнул. - Слушай… прости что так вышло. Они ведь за мной шли, а я на сей раз их проглядел. Спасибо тебе за помощь, без тебя я бы пропал. Это было смело. И… и спасибо что остановил меня. Я… я немного перегнул палку.

- Н-немного? - нервно повторил Доминик.

- Ладно. Не немного. Прости что напугал. Надеюсь... надеюсь я всё-таки его не убил.

- А он… он что, был ещё жив?...

- Вроде. Не знаю. Чёрт… - я поднял руку и обнаружил что меня трясёт почти как немощного старика. Голова раскалывалась от боли: встреча со стеной тоже даром не прошла.

- Гаррет? Вам плохо?

- Нет. Нормально. Жить буду.

“А тот парень - уже нет!”

- Ох, Император Милосердный! А если она всё-таки придёт туда?...

- Будем надеяться что не придёт.

- А нам теперь что делать?

- Тебе - лучше бы вернуться в храм, в нём безопасно.

- А-а вы?

- А мне нужно в трущобы. Там мои друзья. Один из них в очень плохом состоянии, а я сделать ничего не могу.

- Он болен?

- Ранен. Серьёзно. Рана эта воспалилась, и всё довольно скверно. Мне нужно ему лекарство принести, и дурмана за одно, чтоб он хоть заснуть смог, так что мне нужно спешить. Ты сам как, сможешь найти дорогу в храм?

- Я бы рад, но… но я понятия не имею где мы, - покачал головой Доминик.

Я вздохнул, смиряясь с неизбежным.

- Ладно. Тогда идём, если тебя не смущают нищета и разруха. Тут недалеко.

Увидев лицо Вилла, я в первый момент приготовился услышать, что всё кончено. Но вместо этого он с надеждой воззрился на моего спутника. Непривычный к такому пристальному вниманию монах смутился и почти по-детски отступил мне за спину.

- Всё нормально. Это брат Доминик, я о нём говорил.

- О как! Ну проходите тогда, нечего маячить! - поторопил Вилл, пропуская нас внутрь. - Ну ты даешь, дружище! Во что впутался в этот раз? Помогаешь парню сбежать из монастыря?

- Что там с Бонзой? - перебил его я.

- Что-что... - помрачнел Вилл. - Не случилось твоего чуда. Дело и правда дрянь.

***

- Эван.

Я с тревогой всмотрелся в лицо своего приятеля, пытаясь понять к чему это он? Бонза лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал, но был ещё в сознании. Бредит?

- Нет. Это я, Баи.

- Эван Карт, - повторил Бонза. – Моё имя. Настоящее.

- Да уж, - горько усмехнулся я. – Вот и познакомились, мать его так.

- Ты в Блекберри пойдёшь? – спросил он всё так же не открывая глаз.

- Да. Пойду.

- Тогда возьми мой кошель. Спроси там где дом тетушки Карт. Мамка моя. Отдашь ей… от меня… И это… если она спросит... скажи, что я уплыл с колонистами за океан… покорять новые земли. Что меня старпомом взяли… и про золотые горы там скажи. Соври что-нибудь. Будет на меня злиться – пусть. Лучше так…

- Передам, - пообещал я. – Всё до последнего медяка.

- Спасибо, - с облегчением произнёс Бонза. – Повезло мне всё-таки встретить тебя, чистоплюя, с твоей дурацкой честностью. Как знать, может злодейка-судьба ради этого нас и свела.

- Ты это, погоди умирать раньше времени! – сказал я, хотя прекрасно знал уже что времени у него осталось немного. – Может быть ещё обойдётся. Бывали случаи когда тело побеждало вопреки всему. Ты ведь не ребёнок и не старик, чёрт тебя подери, ты здоровый взрослый мужик в расцвете сил! Борись, мать твою! Ты ведь сам рассказывал как выходил из худших передряг сухим! А тут из-за какой-то гнойной царапины…

Бонза несколько раз судорожно вздохнул прежде чем произнести:

- Прости, дружище. Не в этот раз. Костлявая рядом. Я её чувствую. А во сне батя приходит. Зовёт с собой. Пойти бы уже. Толка с меня теперь, только вы трое из-за меня в наседок превратились.

- Я тебе уйду за покойным отцом!...

- Ша. Ты ж целитель. Должен ж спокойно относятся к смерти. Просто… будь другом, а? Напоследок. Дурмана дай. Поспать нормально…

…я прикрыл за собой дверь каморки и встретился взглядами с Виллом и Заком. В них больше не читалось невысказанного вопроса «ну что?», потому что печальный ответ мы втроём уже знали.

- Спит, - ответил я, не выдержав молчания.

- Ты дал ему дурмана? – осторожно спросил Зак.

- Да. Чтобы помочь уснуть.

Зак замялся, собираясь с духом.

- Может, стоило бы дать дозу больше? Чтоб он хоть не мучился уже, а?

Вилл смолчал.

- Я думал об этом, - ответил я, ощущая навалившуюся на меня почти непосильную тяжесть. – Может так будет лучше. Сейчас он уже спит, и то что у меня было - закончилось, но завтра… Давайте завтра вечером. Я всё принесу. Хоть простимся по-человечески.

Вилл и Зак с облегчением кивнули. Я и сам рад был отложить это тяжкое дело на потом.

За столиком незаметной тенью сгорбился брат Доминик, наблюдавший за нами. Я догадывался, насколько лишним он чувствует себя здесь в этот скорбный момент.

- Ладно, - бесцветно сказал Вилл. – Тогда тебе есть смысл вернуться в лазарет, заодно вот, товарища проводишь, - он кивнул в сторону монаха. - Хоть выспись нормально за одним, а то на тебя смотреть страшно.

- И то верно. Спасибо ребят. Давайте, до завтра.

- Да. До завтра, - печально ответил Зак.

На обратном пути Доминик шёл на полшага позади меня, словно тень. Долгое время он молчал, погружённый в свои мысли. Ближе к Роуз-стрит всё-таки решился спросить.

- А что случилось с вашим другом?

- Бандиты порезали, - я больше не видел смысла таиться. – Он спасся, но рана воспалилась.

- Он…

- Он очень плох. Я сделал всё что мог. Даже мэтр Янсенс говорит, что дело безнадёжное.

Доминик не на шутку встревожился.

- А как же алхимические снадобья?

- У нас нет стольких денег, - пояснил я. – Алхимические эликсиры по карману только знати, и то не всей. А мы кто? Рыбак, менестрель и ученик целителя. Прав старина Вилл: мы ничего не можем сделать.

Монах попытался ещё что-то сказать, но, потупив взор, передумал. Так в молчании мы и добрались до заветной двери в храмовой ограде.

- Гаррет, вы ведь придёте завтра в библиотеку? – спросил Доминик.

- Приду, - ответил я. – Ненадолго. Сомневаюсь что буду в состоянии вдумчиво читать.

- Хорошо, - Доминик робко протянул руку. – До завтра, полагаю?

- До завтра, - я принял рукопожатие. – Добрых вам снов, брат Доминик.

Подворье госпиталя пустовало, а свет горел только в комнате дежурного целителя. Сегодня это Мэгги или Шон? Не помню. Впрочем, какая разница?…

Я чувствовал себя почти смертельно усталым и пустым. Просто брёл к двери в надежде упасть на кровать, заснуть и не просыпаться больше никогда.

Но при виде меня Рэни вдруг подняла голову и звонко гавкнула, рискуя перебудить всех в лазарете. Я удивлённо подошёл к ней и опустится рядом.

- Привет, девочка. Ты уже лучше, как я посмотрю?

Собака с неизьяснимым сочувствием вглядывалась в моё лицо, будто чуяла что я чем-то опечален.

- Эй, ну чего ты?

Вместо ответа меня слюняво лизнули в щёку. Раз, другой, третий… похоже, она не собиралась останавливаться, а я не видел смысла отстраняться. Погладить разве что и снова назвать «хорошей девочкой». Надо же! Она ведь с самого дня смерти господина Дэ Винтера лежала не шелохнувшись! Я даже внутренне смирился с тем, что она просто зачахнет. А она вдруг вот…

- Господин Эванс, вы тут! – обрадованно прозвенел девчачий голосок. – А мы все думали вы снова явитесь только под утро…

- Эви? – удивился я, всё-таки отстраняясь от ожившей собаки. – Ты чего не спишь? Ночь на дворе!

- Я знаю, - по-детски виновато произнесла девочка. – Я просто читала ту книгу, ну, которую вы мне разрешили, и всё никак не могла остановиться. А потом услышала незнакомый лай, а тут вот... - она присмотрелась ко мне пристальней, заметила синяки и улыбка тут же сползла с её личика. - Что с вами случилось? Вы подрались с кем-то? Вы не ранены? А что с вашим другом, которому нужна помощь?

От последней фразы внутри что-то ёкнуло, и словно почуявшая это собака удвоила напор. А умная девочка, кажется, всё поняла.

- Это… это грустно. Простите.

- Ничего. Не бери в голову.

Эви замялась на секунду.

- Может тогда вам стоит зайти внутрь? Ночь холодная очень… А на кухне ещё остался пирог…

Пирог и правда остался. Эви притащила мне пару кусков и кружку с остывшим травяным отваром, а сама уселась рядом.

- Спасибо, - растерялся я. – Ты сама-то как, ужинала?

- Вместе со всеми, - ответила Эви. – Нэн говорит что если кушать хорошо и вовремя, то и здоровье будет лучше. А целителю оно очень нужно.

- Вот как? – подначил я. – А как на счёт ложиться спать вовремя?

- Я больше не буду засиживаться! - покраснела Эви. - Обещаю!

- Ловлю тебя на слове, малыш. Тебе по прежнему нужны сон и спокойствие.

- Я понимаю. Но там, в книге как раз рассказывалось о том как лечить болезни сердца! Никогда не думала что это окажется так интересно! Неужели всё это возможно? Я всегда думала что в больницах творится какая-то магия, а оказывается нет, оказывается я тоже так смогу если захочу.

- А ты этого хочешь?

- Да, - твёрдо ответила девочка. - Я хочу быть как вы, господин Эванс. Я тоже хочу помогать тем кому нужна помощь.

Я устало спрятал лицо в ладонях.

- О нет, Эви. Ты не хочешь быть как я. Я вообще ну такой себе пример для подражания. И толку с моей помощи никому нет. А мир вообще жесток к тем кто протягивает руку ближнему. Каждый второй будет думать что у тебя корыстные намерения. Каждый пятый не прочь будет ударить в спину. Это не говоря уже о том, что все вокруг будут звать тебя не иначе как «дурой», если вздумаешь стоять на своём.

- Значит, пусть называют, - ответила Эви. – Лучше я буду такой вот дурой, чем кем-то вроде госпожи Коппинс.

Я едва не расхохотался. Снова нервы.

- Достойное намерение. Тогда добро пожаловать в ряды дураков. А теперь давай-ка всё-таки спать. Завтра будет очень тяжёлый день.

Глава 24

Тяжёлый день…

Спал вроде без cнов. Или, быть может, я их просто не помнил.

Неласковое утро встретило дождём.

За ночь в городе произошло несколько пьяных драк, и потому работы для меня было под завязку. Я ассистировал Мэгги, тайком вглядываясь в лица пострадавших, не то боясь, не то наоборот, желая увидеть среди них одно конкретное, в кровь разбитое об пол. Может он жив? Может ему ещё можно помочь? Может у меня будет шанс смыть это пятно со своей совести?

Но такого человека среди битых и контуженых не было. И о дальнейшей его судьбе гадать не приходилось.

Убийца. До этого дня я был им вынужденно. Я должен был бежать от следопытов. Я отбивался от разбойников плечом к плечу со своими товарищами. Но теперь? Как мне оправдать себя теперь? Тот человек теперь мёртв. Мёртв просто потому, что я не смог вовремя остановиться.

А вечером мне предстояло совершить ещё одно убийство. Смысла ждать больше не было. Пять бутыльков с дурманом лежали в сумке и ждали своего часа. Достаточно, чтоб уснуть и больше не проснуться. Никаких больше мучений. Никакой боли. Наступит вечер, я приду к старухе и собственноручно положу конец агонии своего друга. Сам. Не мог я переложить это бремя на плечи Зака и Вилла.

“Это акт милосердия,” - напоминал я себе, и тут же нечто внутри возражало: “Нет, погоди! Может вы просто рубите с плеча? Может быть ещё есть надежда?”

Но надежды не было, и мне с утра кусок в горло не лез. Ожидание томило, а минуты казались часами. Свершить бы всё уже, и дело с концом. Исход-то неизбежен.

Вместо того чтоб отправиться обедать я вышел во двор, надеясь что свежий, пахнущий дождём воздух позволит мне хоть немного взбодриться. При виде меня Рэни подняла уши, села и завиляла хвостом, сметая дворовую грязь словно метлой. Я с облегчением отметил, что вчерашняя метаморфоза мне не приснилась. А ещё что ей, похоже, всё равно что я там вчера натворил и какой груз у меня за душой. А может наоборот, она прекрасно это чувствовала, и потому я вдруг стал ей ближе и понятнее.

Словно утешая, Рэни облизала мне руки и лицо, и даже позволила накормить себя парой кусочков хлеба. Похоже, ей понравилось.

За этим занятием нас и застала Эви, выглянувшая на задний двор с миской рагу и большой кружкой чая в хрупких руках.

- Господин Эванс, Нэн опять жалуется что вы ничего не едите!

- Всё в порядке, малыш. Я не голоден.

- А может всё-таки покушаете? - жалобно спросила девочка. - Вы же мне всё время говорите что надо, даже через силу, а то совсем ослабну. А сами-то?

- Ладно, уела! - сдался я. - Давай сюда твоё рагу. И чай тоже.

Некоторое время мы сидели в молчании. Я - пытался есть, а Эви внимательно следила за этим процессом, словно опасаясь, что я сжульничаю и скормлю свою порцию собаке. А хотелось. Впихнуть в себя даже ложку оказалось задачей не из лёгких, но не отступаться же от собственных слов? К тому же мелкая была права.

От её внимательного взора это тем не менее не укрылось.

- Вы простите… но вам правда стоит покушать хоть что-то.

- Да всё нормально, - ответил я. - Ты в конце концов права. И так держать: ты же теперь будущий целитель. Заставлять всяких нерадивых пациентов думать о себе - это часть твоей работы. Главное - это со временем научится быть грозной, как наша Мэгги, так чтоб никто не смел с тобой спорить.

- Я… по поводу этого… - Эви стушевалась и опустила голову, рассматривая стоптанную пыль у своих ног. - Господин Эванс, я, наверное, вернусь на Роуз-Стрит.

Я поперхнулся и закашлялся.

- Что?! Зачем?!

- Потому что я не хочу чтоб вы из-за меня всю жизнь работали на бандитов, - ответила она. - Вы и так очень многое для меня сделали. Больше чем кто-либо когда-либо для меня делал. Но я вижу как вам тяжело! У вас столько работы, умирает друг, и этот жуткий господин Харди, и теперь ещё и я... Понимаете… я тоже очень-очень хочу хоть чем-то вам помочь. Но всё что в моих силах - это вернуться в бордель и перестать быть проблемой.

- Хочешь помочь, говоришь? - спросил я строго. - Тогда знаешь, есть кое-что очень важное что ты могла бы сделать. Как раз тебе по плечу.

Эви решилась поднять на меня глаза.

- И что же это?

Я обнял её за плечо.

- Не сдавайся. А тем более так просто. Так мне легче будет держаться самому. И если мы выстоим, то рано или поздно что-нибудь придумаем. Обязательно. Я же уже обещал.

***

Читать я сегодня просто не смог бы, и в библиотеку я пришёл скорей повидать Доминика и узнать, не появлялась ли Мелисса? Но о ней не было вестей со вчерашнего дня. Даже её подруги из числа храмовых помощниц разводили руками, даром что слыли главными собирательницами слухов и сплетен.

Впору было клясть богов за их жестокость к роду человеческому. Да только что толку с того? Этот самый род давно от них отрёкся. Да и тем, кто остался им верен, они не больно-то помогли. И мне тоже не помогут. Я даже не надеялся.

Что ж, во всяком случае сегодня одной бедой станет меньше. Хотя видят забытые боги, я многое бы отдал лишь бы Бонза жил дальше. А потом придется просить у этой паскуды Проповедника прощения за резкие слова и продаваться в рабство в “Тихий Омут”. Хотя вряд-ли что-то выйдет теперь, после того как я ему зубы выбить пообещал… Сам себе всё испортил. Молодец!

- Добрый вечер господин Эванс, - робко произнес брат Доминик, тихо подходя к столу.

- Вечер добрый, но, к сожалению, не ко мне, - ответил я, закрывая книгу. - Как, есть какие вести от Мелиссы?

- Я тоже самое хотел спросить у вас, - печально сказал монах. - Я надеялся, что может хоть вы…

- Нет. Ничего я не слышал о ней. Попробую разузнать на днях, как только разберёмся с похоронами.

- С похоронами? - взволновался Доминик. - Вы про вашего… Погодите, погодите! Может не стоит так спешить? Может если найдётся нужное средство, то могут быть ещё шансы на лучшее?...

- Нет. Шансов уже нет, - с горечью ответил я, то ли ему, то ли убеждая в этом себя самого. – Это уже просто нужно принять. Знаешь, порой лучшее что ты можешь сделать для кого-то - это дать ему уйти с миром и безболезненно. И это всё, что нам сейчас осталось.

Монах сник. Казалось он мучительно подбирает слова утешения, но всякий раз, подобрав, осознаёт как жалко они звучат. И правильно. Не надо, лучше молчи. Здесь больше не о чем говорить.

- Гаррет, - наконец решился он. - Я могу попросить вас принять вот это?

И в руки обомлевшему мне лёг стеклянный фиал с мутной бордовой жидкостью. Я в изумлении поднял на него взгляд, как раз в тот момент когда он кротко опустил свой.

- Это же…

- Мне принесли его когда я поранился, - пояснил Доминик. - Хватило всего одного глотка. А всё это - осталось. Возьмите. Мне регулярно приходится пить эликсиры, и если понадобится - отец распорядится принести мне новый. А про этот я скажу что разбил его во время припадка. Мне поверят. Такое уже бывало.

У меня перехватило дух от волнения. Боги… как это возможно?

- Доминик, я…

- Прошу, не отказывайте мне в возможности хоть раз в моей бесполезной жизни сделать что-то действительно важное! - перебил монах и голос его сорвался. - Пусть тот несчастный живёт! Счастливый он человек, раз у него есть такие друзья как вы.

- Твоя жизнь не бесполезна, - возразил я, пряча его бесценный дар в поясную сумку - Ты создаёшь книги, которые останутся в веках. У тебя светлая и чистая душа, в которой на самом деле нет ни грамма порока. И когда-нибудь люди прозреют и увидят это. Обязательно.

- Это не так, - Доминик опустил взгляд от и отступил на шаг. - Но спасибо вам за ваши слова. Я буду помнить их. А сейчас вам, наверное, стоит поспешить. Надеюсь ещё не слишком поздно.

- Спасибо, - я только кивнул, уже шагая к выходу. Переходя на бег. Благодарности и проповеди оставлю на потом. Всё потом.

А сейчас я несся через улицу так быстро как только мог. Мимо храма, мимо ратуши, мимо управы городской стражи, обойдя по параллельной улице злополучную Роуз-Стрит.

Надежда зажглась! Теперь только бы успеть. Только бы не было поздно…

Я бежал и сам не верил то, что происходит. Так не бывает, это всё сон какой-то! Я сейчас проснусь и окажется что я просто уснул за чтением, бесконечно уставший от происходящего.

Но рука нащупала в сумке заветный флакон, который никуда не исчез и даже не собирался.

Похоже, придётся поверить.

Улицы трущоб ещё не опустели в этот час, потому приходилось выбирать дорогу осторожнее. У каждого поворота я внутренне содрогался от мысли, что местная шпана сейчас заинтересуется моим кошельком, Бонзой или боги знают чем ещё, и тем самым задержат меня хоть бы и на пару мгновений. Но и тут обошлось: никто так и не встретился мне почти до самого спуска в памятный овраг с пролегающей по дну сточной канавой. Той самой, по которой раненый Бонза и дополз до дома старухи почти неделю назад. Спуститься в него означало без проблем добраться до места.

Оставался последний проулок между домами. Я сбавил ход, шагнул в него и остановился от неожиданности.

- Госпожа Йонге?!

Мелисса Йонге стояла между мной и выходом из проулка. Она тяжело дышала, опираясь на стену рукой, а вся её одежда была изодрана и испачкана пятнами крови.

- Гаррет? - произнесла она каким-то отстраненным голосом, с трудом фокусируя на мне взгляд.

- Госпожа Йонге! - у меня от сердца отлегло, второй раз за эти волшебные полчаса. - Вы здесь? Что с вами произошло? - я сделал шаг к ней. - Мы с Домиником не знали что и думать!

Губы девушки задрожали и она порывисто бросилась ко мне. Обхватила руками, прижалась всем телом, будто ища спасения в моих объятиях.

У меня перехватило дыхание. Она жива! Это казалось чудом, ещё более невероятным чем подаренный Домиником флакон. Я обнял её в ответ, крепко, ни на что не оглядываясь, такую волнующе близкую, столь непостижимо похожую на Бригги, и ощутил, как неподъемный груз сползает с плеч.

- Вы не ранены?

- Не знаю... не помню!… - всхлипывала девушка, уткнувшись мне в грудь.

- У вас всё платье в крови. Что случилось?

- Симон! - сбивчиво бормотала Меллиса. - Он... он…

- Что случилось? Что он сделал?

- Он... он… я... - на этом внятные слова у нее кончились, превратившись в поток нечленораздельных рыданий.

- Ладно. Успокойтесь! Теперь всё в порядке, - я смирился с тем, что сейчас ничего толком от неё не добьюсь. - Давайте-ка лучше убираться отсюда. Тут недалеко дом моих друзей. Там вы будете в безопасности. Успокоитесь и расскажите, что с вами произошло, хорошо?

- Спасибо Гаррет! Вы так добры!... - она подняла на меня заплаканные зелёные глаза. - А мне так страшно! Прошу вас, помогите мне! Я не знаю что мне теперь делать…

Её распухшие, слегка приоткрытые губы трепетно подрагивали в такт дыханию. Близко. Опасно близко.

Интересно, они на вкус тоже покажутся знакомыми?...

...что со мной такое? Я же должен спешить. Да и опасно здесь торчать, я ведь не знаю ищут ли её и что с ней стряслось…

Но мир вокруг словно исчез. Только кровь стучала в висках.

...и чего ты стоишь как дурак? Доминика тут нет. Никого тут нет, кроме неё. А она беззащитна и напугана. Всего лишь небольшое утешение. Акт сострадания, если тебе так будет спокойнее. Давай, поцелуй её! Ты ведь сам этого хотел. Хотел с того самого момента когда случайно увидел её на улице. Эта женщина поможет сгладить боль утраты. Эта женщина…

...чужая. И не сгладить боль она поможет, а просто-напросто обмануть себя самого. Ведь меня так тянет к ней лишь из-за этого сходства. Это погоня за отражением, а не за самой Мелиссой. Это нечестно по отношению к ней.

И к Доминику. Человеку, который вчера прикрыл мне спину, а сегодня отдал мне величайшее сокровище: заживляющий эликсир, который сам я не достал бы никогда. Я не мог поступить так с Домиником. Потому сжал волю в кулак и отстранился.

- Давайте поспешим, госпожа Йонге. У нас на самом деле очень мало времени.

Её лицо исказилось гримасой гнева.

- Жаль, - произнесла она. - А я надеялась что выйдет по-хорошему.

И, вцепившись мне в горло, с нечеловеческой силой приложила об стену дома.

Последнее что я помнил - это тот хищный оскал, в который превратилась обманчиво знакомая улыбка.

А дальше была тьма.

Глава 25

Вначале мне казалось, что я снова вижу сон.

Будто я стою на клочке дощатого пола, повисшего над пропастью, дна у которой нет. Алое, зловещее свечение исходит из недр, и отблески его озаряют низкие тучи над моей головой багрянцем, словно зарево пожара.

Бездна стенает неисчислимыми голосами. Мужскими, женскими, детскими, звериными.

«Слышишь? Ты слышишь! Выпусти! Выпусти! Позови! Меня! Меня! Нет, меня! Я дам тебе всё что ты захочешь! Я истреблю всех на кого ты покажешь! Я буду служить тебе! Я буду любить тебя! Я всё за тебя отдам! Выпусти! Выпусти! ВЫПУСТИ!»

Множество рук, ручек и чудовищных когтистых лап тянется из огня вверх. Все как одна с раскрытыми ладонями, в тщетной надежде ухватиться за что-нибудь.

Дыхание перехватывает, а ноги сами собой подкашиваются.

Проснуться! Нужно срочно проснуться! Это уже слишком! Пожалуйста, пусть они замолчат! Крики эти способны свести с ума. Замолчите! Я не знаю кто вы такие, и знать не хочу, и ничем не могу вам помочь. Не хочу помочь. Ведь стоит мне протянуть руку – и я пропал.

«Соберись, чтоб тебя! Открой глаза, наберись храбрости!»

«Это не сон, не сон! Что мне делать? Это страшное место не для человеческих глаз. Почему я это слышу? Почему я не просыпаюсь? Где я?»

«Успокойся и думай.»

«О чём? О том что будь всё иначе, будь я тем, кем должен был быть, я бы знал?»

«Знал бы, наверняка знал бы! Только это теперь не поможет.»

«А что поможет?»

Вопрос остался без ответа. Хор голосов сделался оглушительно-невыносим. Приближался. Всё что я смог – это попытаться зажать уши посильней. Так сильно, что в какой-то момент услышал стук собственного сердца.

Тук-тук.

«Как младенца прошедшего через муки рождения исцеляет стук сердца матери, бывшей для него всем миром, так же и Сердце Мира, материнское сердце всех живых существ, умиротворяет и исцеляет раны.»

Тук-тук.

Сердце Мира. Великая Мать.

Тук-тук.

Помоги мне!...

Тук-тук.

Пожалуйста!...

Тук-тук.

Я не маг. Не друид. Я не знаю тебя. Но прошу, помоги мне!...

Тук-тук.

Мама…

Словно отзываясь на это слово, ритмичное сердцебиение вдруг стало сильней, пронизывая меня насквозь, как тогда, в Валлейском лесу.

Липкий страх отступил словно отхлынувшая волна, и я открыл глаза.

Голоса не утихли, но изменились. Стоило мне встать на ноги, мольбы их усилились, и руки потянулись ко мне в поисках помощи с новой, неистовой силой.

«Помоги! Помоги! Вытащи! Вызволи! Мы не можем! Мы не хотим! Смилуйся!»

Страха не было больше.

И я откуда-то знал, что если не протянуть им руки, то существа эти не будут иметь власти надо мной.

«Смотри. Вон там!» - не то шёпот, не то возникшая в голове мысль.

Из недр бездны поднималась яркая огненная лента, словно хвост огромной змеи. Недалеко от меня, на другом таком же висящем в пустоте фрагменте пола, она обретала очертания женщины , склонившейся над серой человеческой фигурой. Или тенью скорее, как если бы тень могла существовать в трёх измерениях. Жизнь еле пульсировала в ней, каплями стекая из разорванной груди на ладони гостьи из Бездны. Та жадно пила глоток за глотком, а когда драгоценные капли в горсти заканчивались, тень настойчиво подтягивала её руки к разрыву, словно предлагая набрать ещё.

Я мог бы поклясться, что видел слёзы огненной фигуры. Она мотала головой, отказывалась, но неутолимая жажда в конце концов брала над ней верх.

Что это такое и почему от этого так тоскливо?

«Иди и коснись его!» - снова не то голос, не то мысль, вдруг возникшая в голове. - «Верни его туда, где он должен быть. Ничего не бойся, ибо я буду с тобой.»

- Кто здесь? Что тебе нужно?! – вскричала огненная женщина-змея, вся подобравшись как перед прыжком. Черты её вдруг показались мне знакомыми. – Ты?! ТЫ!! Как же это?! Что ты здесь?…

- У меня к тебе тот же вопрос, - забыв о бездне внизу я направился к ней, и пол сам собою стал появляться под ногами. В этот момент я не думал отчего так. Знал только, что пока слышу загадочный ритм, со мной пребывает сила могущественнее десятков тысяч таких как это порождение Бездны. – Кто ты, и что ты делаешь?

- Не подходи! – женщина взвилась коброй, заслоняя собою тень. Драгоценные капли стали изливаться на пол.

- Не подходить? А мне на секунду показалось, что тебе жаль этого беднягу.

- Не шагу больше, маг! - она угрожающе раздулась в размерах, словно шипящая кошка. - Иначе я…

- Иначе что? – я и не думал останавливаться. – Ты сама не видишь, что ему плохо? Ты не видишь, как он слаб? Ты меня не подпускаешь. А что если я могу помочь ему?

- Ты не можешь. Вы не можете! Не хотите! Это вы с ним сделали! Вы! Ему только я помочь могу! Я! Я одна, и никто больше!

Рывок, и огненная масса обрушилась на меня.

За тем - вдох, кашель, дикая боль в затылке, ломота в затёкших руках, накрепко связанных за спиной. Нечеловечески сильная и неправдоподобно горячая рука отвешивает мне оплеуху.

- Просыпайся, лакомый кусочек! Время умирать.

Голос Доминика:

- Мелисса… Я не уверен… Он хороший человек, один из немногих…

- Он - опасный человек, мой сладкий, - теперь стало ясно, что первый голос принадлежит Мелиссе, резко сменившей тон. - Он не портной и не целитель. Он - лжец. Всё что он говорил тебе - ложь. Одна сплошная ложь! Он соврал тебе даже когда назвал свое имя. Впрочем, он вообще всю жизнь живёт во лжи. Но ты не верь ему, мой сладкий. Ни слову не верь.

- Но… но мне казалось…

Та же рука стянула с моей головы постылую тряпку..

- Смотри сам. Глаз на месте. Повязка не для глаза нужна, а чтоб скрыть этот шрам. Или не шрам даже – клеймо позора, – её пальцы медленно скользили по моему лицу, словно по страницам книги. - О да, так и есть! Это не только на лице шрам, но и глубже. Намного глубже, да, Эванс? Или как тебя на самом деле зовут? – она схватила меня за подбородок, заставляя смотреть на себя. Зрение невольно пришло в фокус. – И не надейся сбежать от меня в транс, маг! Играть будем на моём поле.

- Маг?! – испуганно повторил Доминик. – В смысле «колдун» или «чародей», ты хотела сказать? Откуда бы тут взялся маг?

- Нет, мой милый, - кошкой промурлыкала Мелисса. - Он именно маг. Поверь, я на вкус знаю разницу между вашими имперскими самоучками и жрецами из пустынь. Но нам с тобой повезло: этот происходит из древнего и могучего рода, да только, видать, не умеет совсем ничего. Иначе не оказался бы сейчас здесь. Иначе не получил бы этот шрам. Верно я говорю, а, лакомый кусочек?

Я попытался ответить ей, но вышел лишь сдавленный хрип. Попытался снова, но нечто горячее словно ошейником сдавило горло, стоило попытаться вдохнуть.

- Ты же уверяла что его Харди подослал…

- Он самый, - довольно усмехнулась Мелисса. – Какая ирония, да? Вы их уничтожили, а они теперь у вас на побегушках.

- Мелисса, - почти умоляюще попросил монах. – Я не смогу. На побегушках или нет, но он один из немногих людей отнёсся ко мне как к равному, а не как к калеке. Я не…

- Ложь, - холодно отрезала женщина. – Всё до последнего слова! Обман, искусная игра! Всё для того чтоб ты верил ему! - её пальцы ловко выудили из под рубашки шнурок с амулетом, который дал мне Роланд. - Узнаёшь?

Доминик ничего не сказал, но на лице его проступила горькая обида. Мелисса победоносно улыбнулась и одним резким движением порвала тонкую цепочку.

- Вот и всё. И никакой Роланд нам не страшен. Теперь давай покончим с этим поскорей.

Монах не шелохнулся.

- Мелисса… Я… Я не смогу…

- С чего вдруг? Раньше ты мог, и у тебя получалось великолепно!

- Раньше я не знал никого из… из них. Они были просто незнакомцами. Не одного имени... Но теперь…

- Послушай, Доми, - девушка ласково коснулась лица монаха. – Я клянусь тебе, всё будет хорошо! Нам несказанно повезло. Маг из древнего рода. Если ты сейчас всё сделаешь правильно, то крови больше не понадобиться. Я буду отрезана от Бездны, и смогу остаться здесь. С тобой. Навсегда.

- Навсегда… - завороженно повторил Доминик.

- Да, любовь моя, да! Навсегда! Только нам нужно спешить. Не жалей его. Этот человек и сам ищет смерти. Мы лишь дадим ему то что он хочет.

Доминик закивал, и излишне торопливо склонился к полу, намечая контуры ритуального круга. А то, что притворялось Мелиссой Йонге, нависло надо мной, следя за каждым моим движением.

...она - не человек! Она - то существо, что я видел на краю Бездны в этом странном видении!

И видении ли? Или это было нечто большее? Там я был окружен некой силой. Чувствовал как она струится по венам. Там эта тварь испугалась меня. Испугалась настолько, что предпочла разбудить наяву, где я связан и даже дышать нормально не могу!

Но раз она боится, значит ей есть чего, верно?

Ритм. Тот самый мистический ритм. Я должен вспомнить его, вернуть, растворится в нём. Я до сих пор не уверен что он такое, зато знаю наверняка, что он может помочь.

Я снова попытался вдохнуть побольше воздуха, но получалось слабо. Сердце лихорадочно билось никак не желая подстраиваться под дыхание. Но я пытался вспомнить, поймать, удержать…

Девушка, видно, заметила это отвесила мне пинок, да такой силы, что не каждый мужик так сможет. Я сбился, завалился на бок и закашлялся так, что горло продрало до самого нутра. Боль была такая будто там, внутри, что-то лопнуло.

- Даже не пытайся, - прошипела Мелисса. - Она тебе не поможет. Не заслужил.

- Ты… Это всё ты!... Следовало догадаться… - прохрипел я.

- Заговорил таки? - усмехнулась она, глядя сверху вниз. - Что ж, неплохо. Ну раз так, то скажи мне, ты кто такой и как ты умудрился выжить?

- Понятия не имею.

- Ну вот, снова ложь, - девушка изящно наклонила голову, вновь копируя знакомые движения, и повернулась к Доминику. - Можешь убедиться сам. Всё он знает, но стыдится того чем стал. Теперь даже любопытно, из какого ты рода? Нагматы? Фануды? Шалессы? - усмешка. - Впрочем, Шалессы - это будет даже перебор. Хотя по сути разницы уже нет: зрелище жалкое и восхитительное одновременно. Вот во что выродилось ваше хваленое могущество. И поделом!

- Доминик, - позвал я. - Это в самом деле были вы двое? Это вы убили того парня из ткацкого квартала? Его и тех, других?...

Молчанье было мне ответом, тяжёлое молчание, словно жгучий стыд за себя всё-таки терзал вероломного монаха. Только кусок угля скрипел о старые половицы.

- Чёрт... да я готов был весь госпиталь поставить за то что ты здесь ни при чём! Мэтр Янсенс за тебя ручался, утверждал что ты до всю свою жизнь мухи не обидел! Как?! Как?!!!

- Дурак, - оскалилась Мелисса. - И сам во всём виноват. Не будь ты таким чистоплюем, всё могло бы быть намного приятнее. Смерть в объятиях возлюбленной стоила бы того. Но свой жребий ты выбрал сам. Теперь не жалуйся.

- Вот же ты дрянь! А я-то всё думал как вообще возможно это безумное сходство?

- Рада что тебе понравилось, - девушка надменно вздёрнула нос. - Хотя надо отдать тебе должное: какая трогательная верность покойнице! Но ничего: вашей разлуке пришёл конец.

- Чтоб тебе гореть в аду, - пожелал я.

- Не выйдет: я оттуда родом, - ответила она. - Мой сладкий, ты скоро?

- Почти готово, - отозвался Доминик.

- Торопись. Сегодня не стоит растягивать удовольствие.

Я на чём свет стоит клял себя за свою доверчивость. Пытался придумать хоть что-нибудь, но всё тщетно. Слепая ярость нарастала, опускаясь на глаза алой пеленой, но выпустить её я не мог, и потому казалось, что меня сейчас разорвёт изнутри.

Опять, опять, опять!!!...

Очередной пинок и Мелисса тащит меня словно упирающегося ребёнка в центр круга. Он знаком, и символы в нём - тоже. Все попытки вывернуться тщетны: она намного сильней.

Доминик, изо всех сил избегая смотреть мне в лицо, вскрыл кинжалом кожу на моём запястье, и моя кровь стала наполнять ритуальную чашу.

- Я ошибся в тебе, - сказал я, ощущая как от злости темнеет в глазах. - Ты - малодушное ничтожество. Вот твоё истинное лицо, и истинная тебе цена!

- Простите, - прошептал Доминик в ответ. - Я... Когда всё закончится, обещаю, я отнесу лекарство вашему другу. Он поправится. С ним всё будет хорошо…

- Надеешься на искупление?

Мелисса ответила за него размашистой оплеухой.

- Для начала стоит вырвать кое-кому язык, - процедила она, вцепившись мне в подбородок и вновь заставляя смотреть на себя. - Давно пора…

Её прервал оглушительный треск ломаемых досок. Нечто грузное увесисто презимлилось на пол и басовитый, оглушительный лай сотряс стены ветхого дома. В следующий миг массивная чёрная туша смела Мелиссу Йонге, словно волна песчаную крепость на морском берегу.

Свободный от её хватки, я со всей силы дури боднул остолбеневшего в нерешительности Доминика. Тот упал, схватившись за разбитый нос. Брошенный им кинжал упал рядом со мной, и я не стал упускать такой шанс. Поднять его связанными за спиной руками оказалось делом не из лёгких, и потребовало всего моего внимания, но всё же я успел заметить, как гибкая стремительная фигура ртутью стекла в проломленную собакой дыру и в два счёта оказалась рядом с поверженным монахом.

- Доми! Берегись! - вскрикнула девушка. Послышался глухой удар об стену и жалобный собачий скулеж. В следующий миг Мелисса стрелой сбила неизвестного с ног, и они, сцепившись, покатились по полу.

Всеми забытый я откатился в сторону и попытался как мог перерезать путы. Руки нужны были свободными как можно скорее. Размах драки ужасал. В рукопашной против этой твари у обычного человека не было бы ни единого шанса. Повезло, что человек этот всё же был не совсем обычный.

- Осторожно, Харди! - хохотнула девушка, вцепившись противнику в горло обеими руками. - Ты же не хочешь навредить бедный набожный скромнице Мелиссе Йонге? Несчастная доверчивая простушка, добросердечная серая мышь! Поймать её на крючок было так легко... Но теперь она спит и ни о чём не тревожиться. А мне её тело по душе! И тебе оно тоже по душе, верно?...

- Гаррэт, круг! - хрипло произнёс Роланд, с трудом выворачивая противнице руку. - Нужно очертить круг!…

Я и пришедший в чувство Доминик синхронно нашли глазами одиноко лежащий на полу кусок угля и метнулись за ним. Монах не мог тягаться со мной ни в ловкости, ни в скорости, но его подгоняло отчаяние, так что я едва выхватил уголёк для прямо у него из-под носа.

- Роланд! Где нужен круг?

- Вокруг... нас… - прохрипел Роланд. Услышавшая это девушка ослабила хватку и рванулась было назад, но Харди вполне мог соперничать с ней по части твёрдости хватки. - Быстрее!

Я и так был быстр как никогда. А за одно благодарен всем богам за привычную к рисованию руку и хороший глазомер. Мелисса отчаянно пыталась вырваться, но Харди стоял насмерть, словно удержать демоницу в кругу было важнее всего в его жизни.

- Есть! - сообщил я, замыкая контур.

Едва услышавший это Роланд оттолкнул девицу и кубарем выкатился за пределы круга. Издавшая жалобный вскрик девушка попыталась последовать за ним, но словно налетела на невидимую стену.

- Нет!... - Доминик в отчаянии попытался накинуться на Роланда, но тот легко стряхнул монаха себе под ноги, словно соринку. - Пожалуйста, нет!...

- С тобой я потом разберусь, - пообещал Харди, даже не глядя вниз.

- Оставь его! - гневно кричала девушка. - Это не его вина! Не его, а ваша! Вы во всём виноваты! Вы толкнули его на это! Вы…

- Всемогущий Владыка и Господин мой! - громко произнёс Роланд. - Услышь и обрати лице своё к посвящённому твоему. Прошу, изгони всякое зло из тела этой женщины. Отдели от души её духа зла и искушения, и низвергни…

- Нет, нет, только не туда! Только не обратно!

- ...в Бездну, из которой этот дух явился.

- Мелисса… - едва не плача простонал Доминик, из последних сил пытаясь приподняться на локте. - Я люблю тебя. Я всегда буду любить…

- Я тебя тоже… - надломленным голосом произнесла Мелисса. В глазах её блестели слёзы. Настоящие.

- ... и где надлежит ему пребывать во веки веков, до тех пор пока солнце не погаснет на небосводе и не придут знамения о конце времён, - безжалостно закончил Харди.

Я уже не видел как бессознательное тело Мелиссы Йонге осело на пол. Слышал только вопль боли, который испустил монах. Мне уже не было до этого дела. Забыв о том, что стоило бы прежде всего перевязать запястье, из которого так и продолжала хлестать кровь, я бросился к Рэни, опасаясь увидеть худшее.

Моя мохнатая спасительница нерешительно пыталась встать, и, к моему глубокому облегчению ей это удалось. Видимо она очень сильно ушиблась, но каким-то невероятным чудом ничего себе не сломала. И хвала богам! Я обнял её за массивную шею, а она радостно лизнула меня в ухо. Забытые Боги, спасибо! Спасибо вам! Я не знаю как пережил бы если б с ней из-за меня что-то случилось…

- Ну что, как себя чувствуешь? - спросил Роланд, подходя поближе.

- Как спасённая принцесса, - честно ответил я, холодея от осознания что повязки на мне больше нет, и прятать лицо теперь бессмысленно. - А если серьезно, то спасибо. Я помнил про амулет, но не успел его сломать…

- Не мне спасибо, а вот ей! - поправил Роланд, поглаживая собаку по мохнатой голове. Та уличила момент и лизнула его за руку. - Я просто вовремя оказался около госпиталя, и видел как она сорвалась с привязи.

- И вы просто решили последовать за ней?

Харди усмехнулся.

- Я не сомневался, что она почуяла беду. И, если жизнь меня чему-то и научила, так это тому что собакам, в отличии от людей, можно доверять.

- Да уж, это точно! - с горечью согласился я, покосившись в сторону Доминика. Тот сломанной куклой лежал рядом с кругом и бесчувственной девушкой в нём. Лежал настолько тихо и неподвижно, что я засомневался в том жив ли он.

Роланд же огляделся по сторонам, нагнулся, поднял с пола смятую тряпицу, до сих пор служившую повязкой на глаз, и протянул её мне.

- И руку перевяжи чем-нибудь, - посоветовал он. - Нам нужно дотащить это ничтожество до храма и потревожить сон Его Преосвященства. Будет очень некстати, если ты свалишься где-нибудь от потери крови.

Глава 26

- Итак, жил да был на свете монах по имени Доминик Лемменс. Не смотря на его физические изъяны, были у него и пища, и крыша над головой, и даже ответственное дело, доверенное ему не смотря на его недуг, - господин Харди правил бал над собранием, медленно обходя небольшую залу, словно коршун, кружащий над добычей. Остальные собравшиеся старались держаться у стен, будто бы подальше от хищного взгляда строгого и справедливого обвинителя. - Но никто даже в самом страшном сне подумать не мог, какая чёрная тьма на самом деле скрывается за внешней невинностью, - он остановился и многозначительно переглянулся с собственным секретарём, строчившим протокол. - Колдовство. Демонопоклонничество. Ритуальные убийства. И это - старший сын действующего епископа. Под удар поставлен был не только мой город, который я клялся оберегать, но и авторитет всего духовенства. Как простой люд может рассчитывать на нас, если такая гниль пустила корни в самом сердце храма?

Его Преосвященство поджал губы и смолчал.

Помещение в котором мы находились было неожиданно просторным для подвала, но людей сюда набилось столько, что дышать было почти невозможно. Хотя может так себя чувствовал только я, изрядно помятый и потерявший немного крови. Слабость и головокружение после таких приключений были в порядке вещей. Благо Роланд сразу по прибытию послал за штатным целителем и распорядился принести мне воды.

Теперь я просто сидел в углу и приходил в себя. Всё осталось позади: дорога к храму, сборы, крики, ругань, гнев, отрицание, даже эта мучительно подробная исповедь, о которой Харди просил меня ещё по пути сюда. Я выложил всё, умолчав разве что об отданном мне зелье, бесценным грузом покоящимся в поясной сумке. Вряд ли столь дорогую вещь мне просто возьмут и отдадут за заслуги перед городом и страной.

Ровно как и вряд ли я выйду отсюда живым, если Доминик упомянет кто я на самом деле.

Закованный в серебряные цепи монах неподвижно стоял на коленях посреди комнаты, прямо в центре начертанного на полу круга. С того самого мига, когда тварь из Бездны покинула тело Мелиссы Йонге, он больше не пытался сопротивляться и ничего не говорил .

Сама Мелисса очнулась, но в себя так и не пришла. Она тихо-тихо причитала “это не я, не я! Меня нет! Меня больше не существует!...” и монотонно раскачивалась из стороны в сторону, всеми оставленная и забытая. С уходом демона наваждение развеялось и девушка была теперь просто девушкой: уставший бледной тенью, ни капли не похожей на Бригитту ни внешне, ни поводками. Я испытывал ужас от осознания того, через что ей пришлось пройти; облегчение от её освобождения; беспокойство за её дальнейшую судьбу. Я чувствовал всё что угодно, кроме былого противоестественного притяжения, и был рад этому. Всё наконец встало на свои места.

Помимо нас на этот негласный суд собрался весь цвет местной инквизиции, а так же брат Зигфрид, библиотекарь Матеас и Его Преосвященство с младшим сыном. Позвали и мэтра Янсенса, одновременно как друга семьи Лемменс и моего работодателя, властного подтвердить или же опровергнуть подлинность моих слов. Посылали даже за господином Йонге, но последний так и не явился. Отправленный за ним служка вернулся один и о чём-то тихо отчитался Роланду. И всё.

- Я всё равно не могу в это поверить, - подал голос тот самый паладин, родной брат обвиняемого, Александр. - Доминик, почему ты молчишь? Скажи уже хоть что-нибудь!

Доминик не шелохнулся, все так же бессмысленно глядя в одну-единственную точку на полу.

- Нонсенс! - произнёс епископ, тщетно стараясь уничтожить Роланда взглядом. - Это всё какая-то чушь, фальш, плохо поставленный спектакль. Кто поверит в этот вздор? И кто вообще этот одноглазый плебей?

- Мой ученик, - ответил мэтр. - И я должен отметить, что он до сих пор показывал себя человеком надежным и честным, несмотря на некоторую импульсивность и талант к наживанию проблем. И он действительно несколько дней назад спрашивал меня о падучей болезни: что она такое, что я о ней думаю и чем можно помочь.

- Это ничего не доказывает! - не отступал первосвященник. - Харди, это немыслимо! Это самая грязная попытка сместить меня с должности, какую только можно было себе представить! И уж от кого - кого, а от вас я такого не ожидал! Вы же человек чести, всегда им были! Скажите, что вам обещали взамен на это? Золото? Повышение по службе? Что?

Я стиснул зубы, чтобы не сказать ненароком вслух то, что следовало бы. Почуявшая неладное Рэни ткнулась головой мне в локоть и коротко скульнула, призывая успокоиться и лучше погладить её.

- Нет, Ваше Преосвященство, - ответный холодный взгляд Роланда заставил епископа съёжиться. - Я не позволю вам замять это дело. Восемь убитых с особой жестокостью жертв и покушение на жизнь девятой. Попавшая под одержимость девушка, которая теперь повредилась умом. И колдовство. Демонопоклонничество. Худшее из возможных зол в руках посвящённого императору монаха, чья работа - переписывать манускрипты и сохранять знания для последующих поколений.

Он гневно обвел взглядом притихших людей и в абсолютной тишине произнёс:

- Ваш сын, Ваше Преосвященство, будет отвечать перед судом. И будьте уверены, с вас просят не меньше.

- Сын? Нет. Он мне не сын! - глухо и зло проговорил епископ. - Я знать не желаю это существо. Как жаль, что я пренебрёг советами мудрых людей, предлагавших просто подсыпать яда в козье молоко. Но нет же! Я же дал ему шанс! Дал ему пищу и крышу над головой! Дал подобающее образование! Терпел тот позор, который он навлек на мой дом! И вот! Вот чем это ничтожество отплатило мне!

Доминик всё так же бессмысленно пялился в одну точку. Даже если он и слышал слова отца, то ему было уже всё равно. И я вдруг отчетливо понял, что он уже мертв. Умер в тот самый момент, когда Роланд изгнал из тела Мелиссы то единственное существо, которое дарило ему хоть какую-то иллюзию любви и принятия. Хотя как знать, иллюзию ли?...

Физически он, конечно, был еще жив: двигался, дышал, сердце еще билось в груди, но всё это казалось теперь просто медленный агонией. Смерть физическая была лишь вопросом времени. Вряд ли он доживет до суда.

- Простите за дерзость, Ваше Преосвященство, - сказал я, поднимаясь с места. Сказал, и тут же подумал, что не стоило бы, но справедливость сейчас представлялась мне важнее головы. - Правда в том, что ответственность за случившееся в немалой мере лежит на вас.

- Что?! - процедил первосвященник. Остальные собравшиеся зароптали и переглянулись.

- То что вы слышали. Вы в ответе за то, что стало с вашим сыном. И не только вы, многие здесь стоящие тоже, - я коротко глянул в сторону брата Зигфрида.

- Да что вы такое несёте? - возмутился тот.

- Вы стыдились его. Вы отвергли его. Вы всю жизнь упрекали его за грехи и пороки! За чьи? За свои собственные? - я снова поймал себя на том, что непочтительно смотрю прямо в глаза человеку намного выше сословием. К чёрту. К чёрту их всех! Мой отец был верховным жрецом, магом над магами. Этот провинциальный епископ не ровня мне! - Сколько раз он искал у вас отцовского участия и поддержки? И что он получал взамен? Запрет появляться на праздничной мессе? Собачью подстилку вместо кровати? Вечные жалость и снисхождение? А вы не думали, что, быть может, больной сын на самом деле был великим даром Всемогущего? Может быть, отнесись вы к нему по-человечески, вы бы очистили и возвысили собственную душу?

- Я отнесся к нему по-человечески! Намного более чем он того заслуживал, - отвечал Лемменс.

- Это по-вашему по-человечески? Да удавить в детстве было бы человечнее! Всё было бы иначе, если бы вы хоть пару добрых слов нашли для вашего сына! Если бы вы были рядом, если бы не бросили его как нечто ненужное, он никогда бы не попался в эту чудовищную ловушку! Но вышло так, что суккуб, дьяволица из Бездны, порождение хаоса, питала к парню больше любви и сострадания, нежели собственный отец и его же братья по вере!

По устремленным на меня взглядам я понял, что моя жизнь повисла на волоске.

- Знай своё место, подмастерье! - угрожающе произнёс старший Лемменс.

- Эванс, достаточно, - Роланд встал между мной и епископом. - А вам, Ваше Преосвященство, правда глаза режет? Кем бы ни был Гаррет - нищим, бюргером, халифом юга - без разницы. Потому что он прав. То, во что вырос ваш сын - это ваш недосмотр и плоды вашего же пренебрежения им.

- Он в совершенных летах, - ответил господин Лемменс. - И по закону каждый человек в совершенных летах должен отвечать за себя сам.

- Я знаю это, - ответил Роланд. - И чту. Но на сей раз этот постулат пованивает чем-то скверным. Не находите?

Епископ не ответил. А я подумал, что живи такой вот Роланд Харди у нас в Нордвике, то, быть может, Орф уже получил бы по заслугам и без моего вмешательства. Или ничего подобного и не произошло бы и вовсе.

- Но постойте! Подождите! - вмешался Александр. - Давайте не будем забывать, что у нас орудовал настоящий демон! Мы ведь до сих пор не знаем, как эта тварь вообще оказалась здесь? Чем она околдовала Доминика, как заставляла подчиняться себе? Да не может, просто не может такого быть, чтобы мой брат сделал все эти вещи добровольно!

- Он тебе больше не брат! - сорвался епископ.

- Это мне решать, - отрезал паладин. - Господин Харди, я настаиваю на тщательном расследовании этого дела! Я уверен, Доминик находился под влиянием на разум! Быть может даже не осознавал, что делает! Речь ведь идет о суккубе, коварном существе, не считающимся ни с чем ради своих прихотей! Неужели не очевидно, что она просто использовала Доминика, играя на его слабостях?!

- Не смей говорить о ней так, - вдруг подал голос Доминик, и в тоне его впервые за все время нашего знакомства прозвучали жёсткие нотки. - Не смеете говорить о ней так, вы! Все вы! Никто из вас не стоит и праха, по которому она ступала! Это из-за вас её больше нет! Её нет!...

Повисло гробовое молчание. Видать, не только я, но даже родной брат отродясь не слышали от робкого парня подобного тона.

- Глупец, ты же так погубишь себя! - взмолился Александр.

- Что ж, - усмехнулся Роланд, сделав шаг и буквально нависнув над стоящим на коленях монахом. - Похоже у кого-то, наконец, прорезался голос. А раз так - то будь уже мужчиной, хоть бы и напоследок. Отвечай мне и не юли: откуда взялся демон?

- Я призвал её, - ответил Доминик, всё так же апатично смотря в никуда.

- Ты сам? И кто же тебя этому научил?

- Она, - коротко ответил монах и снова затих.

- Ну, что же ты? - поощрил обвинитель. - Рассказывай. Молчать уже нет смысла, так что будь добр, избавь палача от необходимости марать об тебя руки.

Доминик зажмурился на миг, собираясь с духом, а затем начал:

- Я… я не хотел никому смерти. Никогда. Даже сейчас. Я всю жизнь жил в своей келье, и был приучен не желать иного. И так было до тех самых пор, пока в храм не стала ходить госпожа Йонге. Она… она единственная была добра ко мне, жалела, у неё всегда было для меня тёплое слово. Но при этом она была так несчастна и одинока… Её муж - ужасный человек, считавший её едва ли не вещью. А я... я просто очень хотел, чтобы она была рядом со мной. Каждый день ждал когда она придёт, чтобы просто украдкой любоваться ею. Это было всё что я мог себе позволить, ведь мне нельзя было ни говорить с ней, ни прикасаться. Да и если бы я мог, то что ей с того? Я ведь слабый и болезный. Зачем я был бы ей нужен?

Но мои тайные желания тихо сводили меня с ума. Я плакал. Я молился. Я принял на себя новые аскезы, чтобы усмирить своё непокорное тело. Я просил Императора очистить меня от низких помыслов, но вместо этого приступы стали случаться чаще. Так Император покарал меня за мою низость, но утешения так и не послал. Я больше не мог выносить этого чувства и тихо мечтал умереть. Ничего не помогало. И вот тогда Она пришла ко мне. Во сне. Она сказала, что давно наблюдает за мной и знает о моём горе. Она сказала что ей жаль меня, и она поможет, если я точь в точь повторю всё то, чему она меня научит.

Следующей ночью я тайно покинул пределы храма для исполнения ритуала. Было страшно, а убить кошку в кругу - очень тяжело: дрожали руки, никак не выходило правильно ударить ножом. Бедное животное не хотело умирать, а я по привычке боялся навредить ей, тем самым невольно растягивая её муки. Но когда дело было сделано, нечто изменилось в начерченном кругу. Там оказалась маленькая подвеска из золота, которую мне предстояло подарить госпоже Йонге.

Мелисса не хотела принимать подарок, но я упросил её принять его в знак благодарности за заботу. Поначалу ничего не произошло: она как обычно отправилась домой, а ночью во сне ко мне больше никто не пришел. На следующий день госпожа Йонге и вовсе не появилось в храме, и я горько сожалел, что зря отнял жизнь бедной бездомной кошки.

Однако на третий день она явилась в библиотеку, совершать обычные послушания. Она и словно бы не она вовсе: неуловимо изменившиеся и прекрасная настолько, насколько никогда не была раньше. И теперь она смотрела на меня иначе, говорила не так как прежде. И я понял, что передо мной больше не Мелисса, а та, с кем я говорил в своих снах.

В начале я пришёл в ужас, но вскоре она развеяла мои страхи. Ведь она пришла сюда ради меня. С ней в тайне от всех я познал запретный плод любви. Она приоткрыла мне завесу доселе скрывавшую от меня ту жизнь и ту свободу, которой я был лишён. Она не осуждала меня за то, кем я был. Радовалась, когда я радуюсь, утешала, когда я печалился. Никто никогда не относился ко мне так.

- Тебе должно было быть известно, что обитатели Бездны - паразиты, питающиеся человеческими страстями, - безжалостно произнёс Роланд. - Гневом, страхом, восторгом, любовью - всем чем угодно, лишь бы это чувство было достаточно сильным. И они всеми средствами будут возделывать свой сад, лишь бы он плодоносил обильнее.

- Да, господин Харди. Мне всё это было известно. Но даже сейчас, дай мне Император шанс прожить ту роковую ночь снова, я снова пошёл бы в трущёбы и свершил бы тот же ритуал. Она стоила того. Она единственная любила меня.

- Она использовала тебя.

- Если и так, то пусть.

- А что же убийства? - спросил Александр.

- Я совершал их, - ответил Доминик. - Я проводил ритуал для неё. Она вырвалась из Бездны, но Бездна стремилась вобрать её обратно в свои недра. Чтобы существовать здесь, ей нужны были боль и кровь. И я исполнял для неё ритуал раз за разом.

- Кто выбирал жертв? - вновь требовательно произнёс Роланд.

- Она. Она же заманивала их и пытала, но сам обряд должен проводить человек. По началу это ужасало, но она старалась сделать так, чтоб я не знал имён или чего-либо ещё о тех несчастных. Она утверждала, что так мне будет легче. И оказалась права. Да. Так было легче.

- Но потом она положила глаз на мистера Эванса, - Роланд скрестил руки на груди. - И нарушила тем самым собственные правила. Вы ведь были знакомы. Почему?

Доминик впервые оторвал взгляд от пола и посмотрел на меня. Всего на пару мгновений: стыд от содеянного был невыносим.

- Господин Эванс - человек высоких моральных качеств и принципов, тому же очень импульсивный. Она говорила, что такие как он эманируют очень и очень хорошо. Настолько, что мы сможем отрезать её от Бездны, и никого больше не придётся убивать.

- И ты был готов пойти на это, не смотря на то, как к тебе относился сам Эванс?

Доминик опустил голову и снова замолчал.

- Это больше не секрет: да, я действительно посылал Эванса понаблюдать за тобой, - продолжил Роланд. - Но дело было не в тебе, а в госпоже Йонге, которая вечно крутилась рядом. Я давно сложил два и два: все жертвы были молодыми, полными сил мужчинами с яркими чертами характера. К каждой из жертв трудно было остаться равнодушным - чувствовалась в них этакая жизненная сила, в каждом на свой манер. Эванс идеально вписывался в их ряды. Я был уверен, что если Мелисса и есть тот самый суккуб, то она не сможет не заглотить такую аппетитную наживку. Но, к сожалению, из-за того, что Гаррет по доброте душевной пожалел вас обоих и вовремя не рассказал о вашей связи, всё это зашло слишком далеко. А между прочим, он не раз и не два пытался убедить меня в твоей невиновности! И вот чем ты ему оплатил.

Всё так же созерцая пол, монах ответил:

- Это было ради неё.

Замолк ненадолго. Потом добавил:

- Вам не понять.

После этого его слова иссякли совсем.

- Запереть его, - распределился Роланд. - А госпожу Йонге отведите в храм и оставьте на попечении сестёр. Пусть те понаблюдают за её состоянием. Если оно не улучшится, свяжитесь с матушкой Филоменой из Десморского монастыря. Юлиан, ты всё успел записать?

- Да господин Харди! - отозвался секретарь.

- Отлично. Подготовить документы для передачи в синодский суд.

- Стойте! Как в синодский? Вы не можете!... - встрепенулся епископ.

- Могу, - жёстко ответил Роланд. - И не потерплю в рядах посвящённых Императора ни колдуна-демонопоклонника, ни тем более человека, под рукой которого этот колдун вырос. Не для того мои отец и дед пали при взятии Аль-Шалесса, чтоб эта язва процветала в самом сердце храма. Так что снисхождения не ждите. Ни от меня, ни от Синода.

Я очень порадовался, что на меня уже никто не смотрит, так как не был уверен, что не побледнел как лист пергамента. Все мои желания моментально свелись к тому чтобы очутится как можно дальше отсюда. Вот, оказывается, откуда такое служебное рвение! Зато теперь я могу быть уверен в том, что в Крейморе Баи Финча ещё никто не ищет. И лучше бы ему убираться отсюда по добру по здорову. Харди - не тот человек с которым я хотел бы оказаться по разные стороны баррикад. Хотя сказать по правде, мы уже оказались. Просто он ещё не знает об этом.

- Остальные покуда могут быть свободны, - объявил Роланд. - Можете возвращаться ко сну или текущим делам. Гаррет, - он перевёл на меня взгляд, в котором я с удивлением прочитал некоторую неловкость. - Я очень попрошу тебя завтра утром быть в госпитале. Кажется, за мной теперь должок.

- Спасибо. Утром буду там, - пообещал я.

Роланд удовлетворённо кивнул.

- Уверен, что тебе не нужно сопровождение?

Я мотнул головой и погладил стоящую рядом Рэни.

- Нет. Думаю мы с ней сами дойдём.

- Что ж, тогда скорейшего выздоровления твоему другу, - пожелал Харди на прощание. - Сегодня Фортуна явно на твоей стороне.

***

Я плохо помню как брёл через трущобы, хромая и задыхаясь от собственного темпа, влекомый одним единственным желанием: добраться. Рэни семенила рядом, держась чётко под правой рукой, будто бы предлагая в случае чего держаться за неё.

Смотреть по сторонам уже не было сил. Поэтому фигуру человека, идущего мне на перерез, я заметил только после того как собака остановилась и предупредительно зарычала, готовая к прыжку. Было уже слишком поздно, чтобы куда-то отступать.

Нет... Только этого ещё не хватало!...

Рука лихорадочно схватилась за пояс, но на нём давно ничего не висело. У меня вообще не было никакого оружия кроме кулаков.

Боги…

- Свои! - донёсся до меня знакомый голос.

- Вилл?! Тише, тише, девочка! Это правда свои. Своее некуда.

Облегчение было так сильно, что пришлось и правда схватиться за собаку чтоб не упасть. Вилл в два счета оказался рядом, и без лишних вопросов закинул мою руку себе на плечо. Рэни с подозрением обнюхала нового для себя персонажа и расслабилась.

- Живой, черт! Мы тут с ног сбились! - взволнованно говорил Вилл. - Где тебя носило?

- Как он там? Ещё не поздно? - спросил я, опасаясь услышать ответ.

- Что “поздно”? Плох совсем. Уже просто ждём тебя с твоим дурманом, чтоб покончить с этим, и дело с концом. Сам же знаешь, что никаких шансов у него больше нет.

Не в силах что либо сказать, я вложил в руки Вилдара заветный флакон.

- Это же… это же оно самое! - Вилл поднял на меня округлившимися от удивления глаза. Он точно так же как и я, не смел поверить. - Как? Откуда это у тебя?

- Долгая история, - ответил я. - Один хороший человек отдал её мне.

Глава 27

В первые минуты я едва не проклял всё на свете за то что вообще принёс эту дрянь, настолько страшно смотрелось её действие. Жар мгновенно усилился, бред и стоны превратились в крики, а метался бедняга так, что нам пришлось держать его силой.

Я сгоряча заклеймил себя вслух мучителем и убийцей, однако Вилл, скрипя зубами от напряжения, возразил:

- Нормально… оно так… работает… я видел… когда в Легионе служил… Тогда генерал Бэлл ранен был, его вот так же… держали вчетвером… Оно так… воспаление сжигает… Заставляет тело… ай! ...справляться с повреждениями. Если Бонза это переживёт, то наша взяла!

- А жар? - взволновался Зак. - Жар надо сбить, а то не переживёт!

- Я ему не переживу! - ответил я. - Осталось-то всего ничего! Держите его, сейчас собьём.

В ход пошла дождевая вода из кадки во дворе. Она была почти ледяная, но смоченная в ней тряпка становилась горячей в считанные секунды.

Я перестал пытаться вести счёт времени. Просто делал то что должен был. В какой-то момент даже осознал, что уже ничего не ожидаю, просто держу, пою водой и меняю компресс, поочерёдно меняясь с парнями. Слишком уставший и слишком занятый всем этим, я не сразу осознал, что метания и крики сходят на нет. Бонза провалился в беспамятство, только бубнил что-то неразборчивое, до боли напомнив мне так и не дожившего до Тэйл-Бэй Лейфа.

Однако жар наконец ослаб, дыхание выровнялось. Со стороны теперь казалось что Бонза просто спит.

После этого я уснул сам. Кажется на минутку присел в уголок чтобы перевести дух, и там усталость наконец взяла своё.

Проснулся уже когда рассвело. Разбудил меня Вилл. Мрачность, поселившаяся на его лице за последние дни, исчезла как утренний туман. Мне не нужно было ничего спрашивать: всё стало понятно без слов.

Произошло чудо. То самое, в которое я сам уже не верил. Отёк спал, покраснение почти исчезло, гноя больше не было и в помине, а края раны невероятным образом начали рубцеваться. Бонза спал, но спал спокойно, размеренно дыша полной грудью. Он больше не ворочился и не бормотал. И был жив.

Жив.

Когда я вышел из каморки, старуха необычайно нежно приветствовала меня своим обычным “это ты, мой птенчик?”

- Да, это я, - привычно ответил я.

- Хорошо ли ты поспал? Добрые ли видел сны?

- Добрые. Добрее некуда! И вам доброе утро, матушка.

- Вот и славно, вот и умница! - зарядила своё хозяйка дома. - Ты иди, поешь! Там для тебя на столе клубника со сливками! Свежая, только что с грядки…

- Обязательно поем! - пообещал я. - Очень люблю клубнику с нашей грядки. Лучше неё во всей Империи не сыскать!

- Во всей Империи не сыскать, и то верно, - старуха чуть склонила голову на бок и, пошатываясь, заковыляла в мою сторону. - Вот! - она протянула руку и настойчиво вложила в мою ладонь нечто округлое и твёрдое. - Возьми одну ягодку. Да передай тому бедному мальчику, что приходил с тобой третьего дня. Его-то, поди, дома и вовсе не кормют, худой такой…

- Передать тому мальчику, - повторил сбитый с толку я, рассматривая странный её подарок. Жёлудь. Обычный зрелый жёлудь, каких сейчас полным-полно. Только вот не припомню я, чтоб раньше от них исходила тёплая, едва ощутимая пульсация, нежно растекающаяся от кончиков пальцев до самого локтя.

Это же оно. Это снова оно!

- Я, постараюсь. Очень постараюсь, но не уверен что… что его вообще увижу.

- Сделай это, мой птенчик! - ответила бабка, смотря прямо на меня, и я мог бы поклясться что она прекрасно меня видит и слышит. - И не вини его ни в чём, если сможешь. Люди пусть совершают свой суд по своим законам. Но сердцу матери всё равно сколько зла совершило её дитя. Она жаждет лишь обнять его и утешить, укрыть и уберечь. Но дитя не слышит её. И никто из её детей. Её дети забыли самих себя и блуждают впотьмах. Потерянные. Плачут. Не слышат как она зовёт. И будет так до того дня, пока кто-нибудь не придёт и не расскажет им правду. Что все они - желанны. Что все они - любимы. Что Великая Мать с ними. И всегда была.

- Погодите, постойте! - взволнованно перебил я. - Сердце матери, Великая Мать... Вы говорите о том, о чём я думаю? Этот ритм, что я всё время ощущаю - что он такое? Почему он повсюду? И Великая Мать, кто такая эта Великая Мать? Она…

Входная дверь со скрипом отворилась, впуская в дом Вилла с ведром воды в руках.

- Это ты, мой птенчик? - бестолково отозвалась старуха.

- Да, это я, - привычно ответил тот. - Доброе утро, матушка.

Следы осознанности в её глазах вновь растворились в тумане. Старуха завела старую песню про клубнику, ждущую Вилдара на столе. Момент был упущен. Но на сей раз я был точно уверен, что мне не приснилось.

***

Зак ждал нас во дворе. Он сидел на поленнице и настраивал лютню, к которой в последние дни не притрагивался. Рени лежала рядом на влажной траве и прислушивалась к мелодичному перезвон струн. При виде нас с Виллом она подняла голову, вывалила розовый язык и часто задышала. Каждый раз когда она так делала, у меня возникало стойкое ощущение что она улыбается.

- Чудо, - констатировал Видлар. - Это действительно чудо.

- Сам до сих пор не верю, - сказал Зак. - Похоже, мы волей - неволей в долгу у этого самого Доминика. Если бы не он, мы бы сейчас как раз возвращались бы с похорон.

- Это точно, - согласился я, снова и снова прокручивая в голове воспоминания о прошедшей ночи.

Чёрт… как я порой ненавижу всё понимать. И насколько было бы проще, если бы мир и впрямь делился на чёрное и белое. Но он не таков, слишком много в нём полутонов и оттенков. Брат Доминик. Вот что я теперь должен думать о нём? Кто он на самом деле? Преступник? Еретик? Жертва? Или просто несчастный малый, чьи мотивы так пугающе понятны?...

- Не знаю как выйдет сейчас, а генерал Бэлл на следующий день уже ходил по лагерю, - припомнил Вилл. - Держась за плечо адъютанта, но сам. Если так, то пора договариваться с лодочником и покидать этот город. Чем скорее тем лучше.

- Я даже вам завидую, - сказал я.

- Так в чём проблема? Поехали!

- Не могу пока. Мне к сожалению надо в другую сторону. Да и о девочке надо позаботиться.

- Эй, а старуха как? - вдруг забеспокоился Зак.

Вилл нахмурился.

- А что старуха?

- Как мы её теперь одну оставим? Совсем же плоха. Как она без нас тут жила, ума не приложу!

- Предлагаешь взять её с собой?

- Нет, просто… просто неправильно это как-то. Она ж нас почитай внучками звала, мы её кормили-поили, а теперь вот, просто уходим.

- Могу к ней наведываться пока здесь буду, - вызвался я.

- А я ей днём еды куплю про запас и с соседями договорюсь, - поддержал Вилл. - А вечером, если ничего нового не случится, то всё, отчаливаем. Что, Баи? Хоть проводить-то придёшь?

- Приду, - пообещал я, подзывая собаку. - Надеюсь больше ничего не случиться.

***

В госпиталь я возвращался с лёгкой душой. Серое небо моросило дождичком, но теперь это казалось скорее уютным нежели унылым, словно заботливые руки богов укутали уставший от буйства жизни мир огромным покрывалом.

Креймор просыпался. Хмурые его жители ворча выходили из дому и спешили по своим делам. Они сетовали на погоду и слишком ранний час, предвкушая рутинные тяготы грядущего дня.

В отличии от них у меня не было ни дома, ни будущего. Зато сегодня, впервые за целую бездну времени я был счастлив. И очень скоро обнаружил, что повод для этого у меня не один.

На скрип ворот из жилой секции выглянула Эви. Увидев меня она радостно взвизгнула и... скрылась обратно за дверью. “Странно, куда это она? Даже не поздоровалась толком,” - думал я, привычно привязывая Рени за конюшней. Верёвка эта, как я уже понял, была для такой туши не более чем формальностью, и служила скорее для спокойствия случайных прохожих, нежели для привязи.

Пока собака облизывала мне руки, дверь снова отворилась и вслед за Эви на порог вышли мэтр Янсенс, Мэгги, Эмиль, старушка Нэн, Шон, Харольд и все прочие, кто только мог и не мог.

- Доброе утро, Гаррет! - по довольной улыбке наставника я начал догадываться, что случилось нечто очень хорошее. - А мы тут вас уже заждались.

- Дождались, - ответил я. - А что тут у вас происходит?

Мэгги и Шон обменялись взглядами, и я готов был поклясться что они были полны предвкушения.

- Мойте руки, переодеваюсь и идите за мной! - распорядился мэтр. - Вас тут с ночи ожидает кое-кто важный.

Кое-кто важный лежал без сознания в отдельной палате для особых случаев и выглядел откровенно жалко. Множество рваных ран были уже обработаны, голова - перевязана пропитанной кровью повязкой. Так вот, оказывается, чья кровь была на мелиссином платье вчера ночью! Одно только непонятно, а что это она его совсем не убила? Тут я был бы целиком и полностью на её стороне.

- Прошу, Эванс! - сказал мэтр, делая приглашающий жест рукой. - Роланд очень просил сохранить ему жизнь, а я - воздержаться от лишнего членовредительства. Что до остального - он полностью в вашем распоряжении. Думаю, теперь договориться с этим человеком не составит особого труда.

Это всё взаправду? Я не сплю?.

- Метр... Спасибо! Спасибо вам огромное! Скажите, он останется калекой или ему помочь?

- У него перебит позвоночник, - ответил Янсенс. - Жить он будет, недаром в народе говорят что испражнения не тонут. А вот сможет ли он ходить - ещё под вопросом. Шансы, конечно, есть, но ему об этом сразу говорить не обязательно. Если вы понимаете о чём я.

- Понимаю, - предвкушение понемногу начинало кружить голову. - Мэтр, у меня просто нет слов. Это - лучшее утро за последние месяцы.

***

Резкий запах аммиака ударил в нос. Он воистину способен был разбудить и мертвеца, что уж было говорить о человеке, который, к своему несчастью, был еще жив?

Симон Йонге мучительно продрал глаза, рефлекторно пытаясь отстраниться от сунутой ему под нос тряпицы. Некоторое время он пытался проморгаться и понять, где он и что происходит. Потом, наконец, сфокусировал взгляд на моём лице и понял всё. Абсолютно всё.

- Доброе утро, господин Йонге.

Проповедник повертел головой в тщетной надежде найти в палате ещё хоть кого-нибудь. А не найдя, повернулся ко мне и прохрипел:

- Что, злорадствуешь? Пришёл мстительно отрезать мне яйца?

- Это уже без надобности, - ответил я. - У тебя спина сломана. Вряд-ли ты когда-нибудь сможешь пользоваться чем-либо ниже пояса.

Симон Йонге принял этот удар на удивление стоически. Или просто не желал доставлять мне удовольствие видеть его поверженным. Только плотно сжал губы, так что нижняя челюсть задрожала от напряжения. Затем он сморгул пару раз, возвёл глаза к потолку и зло простонал:

- ...проклятая потаскуха!...

- Ты сам выкопал себе эту яму, - холодно напомнил я. – И тут мне её не в чем упрекнуть. Что посеял – то и пожал. А знал ли ты что она была одержима демоном или не знал – для инквизиции никакой роли теперь не играет. Поделом.

- Одержимая?! Эта дрянь ещё и одержимая?! – в ужасе простонал Проповедник. - Проклятье... Я не знал! Я не при чём! Слышишь? Я не имею к этому ни малейшего отношения!...

- Расскажешь об этом господину Харди. Он собирался зайти ближе к вечеру. Мы как, сейчас уладим наше дело, или Роланда подождём?

- А с чего бы вдруг? – затравленно оскалился Симон в последней, отчаянной попытке отстоять своё. – Девчока - собственность борделя. Никакого отношения к делу она не имеет!

- С того, что кушетка, на которой ты лежишь, очень ненадёжно стоит, - ответил я. – Упасть с неё довольно просто. И тогда даже Йозеф Янсенс тебя не соберёт.

Симон Йонге стиснул зубы с досады, несколько секунд мучительно давясь собственным гневом.

- Забирай её! - зло выдавил он наконец. - Она твоя. Делай с ней что хочешь, и чёрт с вами обоими.

***

За дверью меня поджидал, казалось бы, весь госпиталь.

- Ну что? - в нетерпении спросил Эмиль.

- Господин Йонге официально передаёт юную Эвелину Коснер под попечительство мэтра Янсенса! - объявил я громко, чтобы меня все слышали. - И никаких претензий больше не имеет. Он даже любезно согласился подписать все необходимые бумаги, как только их составят и принесут. Поздравляю, Эви. Теперь ты официально свободна и никому ничего не должна.

Я едва успел произнести последнее слово, как девочка уже висела у меня на шее и визжала от радости. Просто, искренне, по-детски восторженно. Визг этот тут же потонул в радостных возгласах остальных. Тут были все: целители, ученики, сёстры милосердия, конюх и даже кое-кто из больных. За краткое пребывание Эви в лазарете равнодушных к её судьбе почти не осталось, очередной раз доказывая мне очевидное: добрых людей на земле больше, а скверные просто сильнее бросаются в глаза.

- Ну что ж, поздравляю! - послышался знакомый голос. Харди появился из-за широкой спины Эмиля, и все моментально затихли. - Я смотрю, Гаррет, вы уже получили мой подарочек?

- Да, мы все оценили его по достоинству, - ответил мэтр.

Я согласно кивнул.

- Ну хоть у кого-то всё хорошо закончилось, - с облегчением произнёс Роланд. - Даже жаль разрушать ваш праздник. Я вынужден ненадолго забрать у вас героя дня.

Улыбки моментально сползли с лиц собравшихся, а я вновь ощутил неприятный холодок между лопатками.

- Да не волнуйтесь, верну живого и невредимого! - заверил Харди, уловив общее настроение. - Нужно просто соблюсти некоторые формальности, необходимые для расследования. Показания, подписи, просто бумажная рутина. Так что к вечеру можете накрывать праздничный стол. Я даже сам загляну к вам с бутылкой саммертонского, если каким-то чудом освобожусь. Ну или на худой конец с Эвансом пришлю. Гаррет, идёмте. Раньше начнём, раньше закончим.

При виде Роланда, Рэни радостно подскочила с места и часто задышала, вывалив из пасти слюнявый язык. Длинный мохнатый хвост мотало из стороны в сторону.

- Как ты тут, моя славная? - Роланд опустился на корточки чтобы погладить собаку, и тут же был полюбовно облизан. - Ну всё, всё! Хорошая! Хорошая! Молодец! Отличная собака, настоящая героиня! Спасла нашего Гаррета! А Гаррет, похоже, подвига твоего не оценил, да, Гаррет? - он обернулся ко мне. - Скажи мне, тебе настолько голова не дорога? О чём ты, черт возьми, думал вчера, выступая против Его Преосвященства?

- Не о себе, если вы об этом, - понуро вздохнул я.

- Ты понимаешь, что по сути оскорбил высшего сановника при подчиненных?

- Понимаю, сэр.

- А я вот как раз не понимаю. Не понимаю как ты с твоим характером дожил до своих лет?

- Я тоже, сэр.

Харди от чего-то прыснул со смеху.

- Всё хочу спросить, а ты точно ремесленник?

- Точно, сэр.

- А ведёшь себя как непризнанный бастард Императорской Семьи.

- Скорее как дурак, сэр, - ответил я.

- Одно другому не мешает, - посерьезнел Роланд. - Давай я буду честен: ты, конечно, человек хороший, но при этом - редкостно несдержанный болван. И я понятия не имею как теперь спасать твою шкуру.

- Простите за это, сэр. Меньше всего я хотел бы вам лишних неприятностей.

- Так не только обо мне речь. Ты и репутацию мэтра поставил под удар. Представь каково сейчас ему? Я, конечно, перед тобой в долгу, посмотрю что смогу сделать, но дело скверное. Извини уж, ты немного сословием не вышел грубить духовенству. Да, девочка?...

Рэни согласно лизнула Роланда в щёку.

- Слушайте, - осторожно спросил я. - А могу я попросить вас взять к себе Рэни? Такой замечательной собаке не место за конюшней в обществе дворняг. А вы ей, похоже, нравитесь.

- А сам чего? - поинтересовался Роланд. - Она ведь тебя вчера спасать помчалась. Не меня.

Я криво усмехнулся.

- Как вы уже заметили, я довольно ненадёжный хозяин. Мало ли какая новая гадость случиться завтра? А у вас ей будет лучше. Как знать, может и на службе пригодиться. Чутьё у неё что надо!

- Что верно - то верно, - сказал Харди, поднимаясь на ноги. Рэни доверительно лизнула его в раскрытую ладонь.

- Ну что, девочка? Пойдёшь ко мне жить?

Та словно поняла о чём речь, и хвост завилял быстрее.

- Ну вот и славно, - сказал Роланд, поглаживая мохнатую голову. - Вернусь за ней как освобожусь. Домой я теперь, дай то Владыка, попаду только завтра. Подождёшь меня, хорошо?

Собака закрыла пасть и перестала вилять хвостом, словно бы расстроившись. Чтож… и тебя я тоже удачно пристроил. Надеюсь, и с тобой всё будет хорошо.

- Итак, можешь приступать, - сказал следователь, когда мы оказались за воротами и неспеша направились в сторону храма.

- К чему? - уточнил я, стараясь на него не смотреть.

- К обвинениям. Они у тебя явно есть.

- А смысл их высказывать, если за такое, по хорошему, надо бить? А бить вас я, как вы верно заметили, сословием не вышел. Зато быть наживкой в чужом капкане - в самый раз.

- И за это я сейчас прошу у тебя прощения, - без капли раскаяния ответил Роланд. - Так было нужно.

- Вы могли хотя бы предупредить об этом.

- Нет, не мог. Речь ведь шла о существе, которое живёт человеческими эмоциями. Поверь она и ей подобные очень хорошо чувствует нюансы и полутона. Если бы ты ожидал от неё подвоха, демоница бы всё поняла. А так она ощущала только твой пристальный интерес к её кормилицу, потому и клюнула на это.

- Меня чуть не убили, - напомнил я.

- Этого не должно было случиться, - отрезал Роланд, но по раздражённому тону легко было понять, что он приукрашивает действительность. - Я следил за ходом дела, даже выдал тебе сигнальный символ, хотя меня самого за такое самоуправство могут отдать под трибунал. Спасибо, кстати, что отнёсся к нему серьёзно и не снял. Так найти тебя было проще.

- Ещё минута и было бы поздно.

- А нечего было покрывать их! Между прочим твоего свидетельства о связи Мелиссы и Лемменса было бы вполне достаточно.

- Да ладно? Просто свидетельства с моих слов?

Роланд чему-то усмехнулся.

- Ладно. В конце концов получилось даже лучше чем я надеялся. Мы взяли Лемменса с поличным, и теперь ни он, ни его отец не смогут уйти от ответа. И вот за это я перед тобой в неоплатном долгу.

- Вы отдали мне на растерзание Проповедника, так что можете считать что мы в расчёте, - сказал я.

- Надеюсь ты позаботился о том чтоб он больше не встал?

- Нет. Он отпустил девочку с миром. Всё честь по чести.

- Жаль, - сказал Харди. - Этой мрази было бы поделом. Ну да ничего. Перед тем как городской совет его опять оправдает, мы с ним, наконец, поговорим…

- У вас к нему тоже какие-то счеты?

- Вроде того, - криво усмехнулся Роланд. - Он портит мне вид из окна. Меня тошнит от того паскудства, что творится на Роуз-Стрит.

- Скажите, - осторожно спросил я. - Они действительно продают беспризорников местной аристократии?

- Тебе с твоим дурацким складом ума лучше подробностей не знать, - мрачно ответил Роланд. - Всё одно всех на свете не спасешь, так уж устроен этот чертов мир. Однако у Симона есть выход на невольничей рынок, а значит теперь я смогу наконец подобраться к нему вплотную.

- И что вы будете с ними делать? Прикроете лавочку?

- Зачем? Чтобы лавочка эта переехала туда, где я её не найду и не смогу контролировать их деятельность? Нет, друг мой, так не делается. Слишком глубоки корни у всего что происходит в тени: если убрать одних негодяев, на их место придут другие, и не факт что на этих, новых, у тебя найдётся управа. Старых-то проще контролировать. И это - единственная причина, по которой я просил оставить в живых Симона Йонге.

Я некоторое время переваривал эту мысль, которая раньше мне в голову просто не приходила. Да и с чего бы? Я всю жизнь был бесконечно далек что от преступного мира, что от городского дна.

Как знать, а не потому ли столько откровенных мерзавцев по сию пору занимают свои места в городских советах, не взирая на то, что их тёмные делишки известны всем и каждому?

Морось тем временем унялась, и в прореху в облаках выглянуло солнце. Оно ненадолго осветило умытую главную улицу. Дорожную пыль поприбило, а неизменная уличная вонь уступила место свежему аромату дождя. День шёл своим чередом, будто ничего особенного и не случилось.

- Как там госпожа Йонге?

- Повредилась умом. Та тварь, что жила в её теле, подавляла разум девушки в течение почти целого месяца. Такое не проходит для человека даром.

- И ей никак нельзя помочь?

- Зависит от неё самой. Сейчас она под присмотром наших целителей, но для прогнозов пока рановато. Так или иначе, её вскоре перевезут в десморский монастырь. Там за ней присмотрят. У матушки Филомены есть опыт в таких вещах. Если кто и поможет Мелиссе вернуться к нормальной жизни, то это она.

- Для того чтобы жизнь Мелиссы стала нормальной, нужно перво-наперво спрятать её от мужа, - заметил я.

- Догадываюсь. Но здесь как раз всё просто: если Мелисса поправится, то сможет принять постриг и остаться в монастыре. Если захочет, естественно. Если же нет - сёстры помогут ей перебраться в любое другое место и обустроится там. Им не впервой. Всё-таки госпожа Йонге - не первая пострадавшая от одержимости демоном женщина. И, к сожалению, не последняя.

- А что будет с Домиником?

- Его ожидает суд и казнь. Защищать его никому, даже Его Преосвященство первым выступает за повешение.

При упоминании Преосвященства с его выступлениями, я почувствовал горькое омерзение, которое Роланд без труда прочёл по моему лицу.

- Я согласен, всё это печально. Однако убивать или нет, призывать демона или отступиться, решал сам Доминик. Он прекрасно осознавал на что шёл, и теперь должен расплатиться за это.

- Расплатиться за то, что просто искал принятия, в котором ему отказали ближние.

- Ты оправдываешь его?

- Нет, - ответил я. - Но мне его жаль.

- Жаль. Да. Жаль, - эхом отозвался Харди, на минуту устремив взгляд куда-то в пустоту. Тоже смешанные чувства, да? Или просто утомление берёт своё?

Стоит ли? Нужно это или нет? Хочу ли я, должен ли я? Что я рассчитываю там увидеть? И если я сейчас не попытаюсь, не стану ли я жалеть об этом?...

- Господин Харди, - решаюсь таки. - Могу я попросить вас кое о чём?...

***

- Лемменс, к тебе пришли! - хрипло рявкнул тюремщик, отпирая дверь камеры.

Роланд одобрительно кивнул, и я не без содрогания переступил через порог.

Это место, видимо, было предназначено для содержания самых настоящих колдунов. Абсолютно пустая камера. Даже лежанки и той не было никакой. Зато стены замощены огромными каменными плитами, на каждой из них - знаки, круги, слова молитв. На полу мозаикой выложены несколько защитных кругов - не разрушишь, не сотрёшь. А в центре прямо к полу прибиты кандалы. Закованный в них узник просто сидел и не двигался. Его мало интересовало кто пришёл к нему и что с ним будет, и я отчётливо ощутил насколько мало в нём осталось жизни.

Зря я, наверное, сюда сунулся. Лучше бы больше никогда не видеть его и забыть всё случившееся как страшный сон. Но так уж испокон веков устроен человек, что сталкиваясь с чем то пугающим, уродливым или болезненным не может порой оторвать от этого взгляда. Как от сцены казни. Как от трупа в квартале ткачей. Ведь только так, не отступая и не отводя взгляд, делая шаг через страх или боль, можно понять что ты на самом деле видишь. Понять по-настоящему.

Про него. Про всё что произошло. Про то, что всё это значит для меня.

И про себя. На что я сам буду готов пойти, если будет хоть призрачный шанс услышать любимый голос? И как далеко я зайду, когда узнаю цену за это?

И чем я тогда буду лучше чем он?...

- Доминик, - негромко позвал я.

Тот вздрогнул и сжался словно мимоза от прикосновения. Видно, надеялся провалиться сквозь землю, но не мог.

Глядя на это я стал догадываться почему Роланд так легко согласился пустить меня сюда: разговор со мной был арестанту больнее пыток каленым железом.

- Зачем? - спросил он тихо, не поднимая головы.

- Проститься, - ответил я, так же тихо.

- Вы вправе ненавидеть меня, господин Эванс.

- В праве. Но не могу. Как и винить тебя в чём-то по настоящему. Мне жаль тебя, и жаль что жизнь толкнула тебя на это. Но за свои поступки нужно держать ответ. Всем нам.

- Я не жду иного. Не заслужил ничего кроме смерти. Да и зачем мне жизнь в которой её больше нет?

Мне было что сказать ему, но от моих слов не было бы ни грана толку.

- Ты спас моего друга.

- Он… поправился? - шевельнулся Доминик.

- Когда я уходил сегодня утром, он уже спокойно спал, а рана наполовину затянулась.

Плечи монаха опустились, как если бы он с облегчением вздохнул.

- Хвала Господу нашему и Императору…

- Да. Это было важно тебе, и я подумал, что тебе следует знать. Ты сделал своё доброе дело, и я не забуду этого. И зла на тебя не держу. Это, наверное, я и пришёл сказать: что сожалею и прощаю. Нет ни в чём твоей вины передо мной.

В наступившей тишине мне мерещилось эхо последней фразы.

Доминик так и не шелохнулся.

- Это слишком щедрый последний дар, господин Эванс. Но пусть все благословения мира пребудут с вами и вашими потомками до самого конца времён.

- Не совсем последний, - поправил я, протягивая ему отданный старухой жёлудь. Он всё так же успокаивающе бился словно маленькое сердечко - мистическое эхо чего-то большего.

Монах нерешительно протянул руку и сжал жёлудь в горсти.

- Это зачем мне? - изумленно прошептал он. - Это же жёлудь? А почему он…

Он решился поднять на меня взгляд в поисках ответа, который стал ему сейчас важнее стыда и страха, но я уже отступил к двери.

- Прощайте, брат Доминик.

И вышел вон.

***

- Что ж, тогда последняя формальность, и не смею больше тебя задерживать, - сказал Роланд, пропуская меня в небольшую залу. Залу - потому что для комнаты это помещение всё-таки было великовато, да и большие светлые витражи добавляли обстановке нотку торжественности. В остальном, правда, здесь царствовал уют: удобные кресла и скамьи, столик с початой бутылкой вина, поднос с варёными раками, гобелены на стенах, за окнами - вид на храмовый сад. Я бы даже решил, что это - место для отдыха, как бы не высокий алтарь из белого мрамора, стоящий прямо в её центре.

Секретарь молчаливой тенью поджидал в углу. При виде нас он расправил спину и с готовностью окунул перо в чернила.

- Я вроде всё вчера пересказал как есть, - напомнил я. - И запись велась.

- Да, помню. Можешь считать это просто формальностью. Даёшь присягу и повторяешь всё то же самое. В противном случае Синод на такие показания даже смотреть не станет.

- Просто из-за присяги?

- Да. Положи руку на алтарь.

Я послушно коснулся холодного камня.

- Клянешься ли ты именем Господа нашего и Императора говорить правду, только правду и ничего кроме правды?

Неприятный холодок пробежал по спине. Клясться вот так, из-под палки? Да еще и кому? Самозванному лже-богу Империи. Да, я ни во что не ставил его, но что за магию могут скрывать за собой слова клятвы? И что со мной станет если я совру? Ведь мне придётся…

С другой стороны, не могу же я сейчас просто развернуться и уйти? Тогда вопросов станет намного больше.

- Клянусь.

Алтарь в мгновение ока стал почти ледяным. Пальцы словно онемели, пошевелить ими я больше не мог. Наверно я побледнел, не знаю, этот холод застал меня врасплох. Заметивший это Роланд сделал каменное лицо и спросил:

- Итак, твоё имя?

“Гаррет Эванс” хотел сказать я, но к собственному ужасу произнёс:

- Баи Финч.

Роланд не дрогнул.

- Откуда ты?

- Из Хартленда. Из городка под названием Нордвик, что в герцогстве Аддерли.

Судя по всему, ни имя, ни место ещё ни о чём не говорили следователю Харди. Кроме того очевидного факта, что до сего момента я был с ним не искренен. Впрочем, как и он со мной.

- Твой настоящий род деятельности?

- Я был подмастерьем в скорняжной цеху Нордвика, но последние пару лет работал над открытием в Столице новой мануфактуры. Не один, вместе со своим партнером, Свеном Эвансом. Он по большей части финансировал нашу затею, а я занимался организацией, потому что Свен не соображает в производстве ровным счетом ничего.

- Фамилию Эванс взял у него?

- Да. Она просто первая пришла на ум когда я прибыл сюда.

Забытые Боги… Это конец. Зато теперь ясно с чего Синод теперь будет считаться с моими показаниями: у Роланда будет гарантия, что я не соврал.

...не соврал ли?

Я ведь только что сказал “Баи Финч”.

“Баи Финч”, а не “Баирон, сын Оуэна”.

Почему?

Очевидный ответ только один: потому что я сам считаю первое своим настоящим именем, а второе давно схоронил на задворках памяти. Почти вся моя сознательная жизнь - это жизнь Баи, а не Баирона. А значит чары алтаря вскрывают не истину истин, а побуждают говорить ту правду, в которую я сам верю.

- И что же заставило тебя бросить всё это и скрываться в Блэкшире под фальшивым именем? - спросил Роланд.

Я оценивающе посмотрел на него. Интересно, проникнется или нет? Идея-то в целом не так уж и плоха. От чего бы не воспользоваться случаем, раз уж меня всё равно загнали в угол?

- Господин Харди, а это часть показаний тоже будет передана Синоду?

- Если я сочту её важной для дела, то да, - ответил тот, откидываясь на кресле и скрестив руки на груди.

- А если я прямо попрошу вас об этом? Так сказать, в счёт упомянутого вами должка?...

По окончании моего рассказа Харди некоторое время задумчиво молчал.

- Если у вас остались сомнения в моих словах, то практически любой житель Нордвика может рассказать вам то же самое, сэр. Хотя вы сами понимаете, что соврать я сейчас не могу.

Хорошо хоть, что могу умалчивать про некоторые важные мелочи.

- Не в сомнениях дело, - мрачно ответил Роланд. - Я тебе верю. Нет причин не верить, тем более тут, у алтаря. И не смотри на меня таким укором: сам ты это не рассказал бы. А зря. Случай вопиющий, и за такое, по хорошему, надо лишать сана и прав, это как минимум. Да и сама Её Святейшество Алессия Лорелей вешает как правило вешает оступившихся за такие вещи.

- Так вы можете помочь добиться правды? - с надеждой спросил я.

- Попытаюсь сделать всё что в моих силах, - ответил Роланд. - А в моих силах пока довольно немного. К сожалению я - всего лишь следователь из окраинной провинции, а речь идёт о человеке по фамилии Орф. Сомневаюсь, что его клан даст ход этому делу. Вопросы репутации семьи.

Как будто я рассчитывал услышать что-то другое…

- И где же тогда прикажете искать справедливости?

- Там где её и следует искать, - ответил Харди, и в голосе его прозвенела сталь. - В Храме. Я говорил уже и повторю снова: мы здесь не для того, чтобы нагуливать жирок и устраивать зрелищные казни. Мы здесь для людей. Для того чтобы те могли спокойно жить, не опасаясь за свои жизни, души и рассудок.

- Достойные слова и достойная позиция, сэр. Если бы её ещё разделяло побольше ваших соратников, мир мог бы быть намного лучше.

- Увы, мразей везде полно, - ответил Роланд. - И в наших рядах, к сожалению, тоже. Но это не повод спускать такое. Сделаю что смогу. Напишу об этом случае одному моему старому сослуживцу из Вестборна и попрошу тихонько разузнать о подробностях дела. Может быть не всё так беспросветно как кажется.

- Спасибо, - искренне поблагодарил я, третий раз за день пытаясь поверить, что мне это не сниться. - Я ведь правда просто подмастерье, и мне вся эта беготня с маскарадом омерзительна до дрожи. Но иного выбора у меня не было. Что я мог против власть имеющих?

- Это то и плохо, - устало вздохнул Роланд. - По замыслу люди должны обращаться к нам за помощью и быть уверенными в справедливом суде, а не наоборот. Отвратительно знать, что в самом Хартленде служители опустились до такого… Я попробую помочь. Процесс этот будет не быстрый, но я сделаю всё что в моих силах. Нельзя такое спускать.

- У меня нет слов, сэр, - сказал я.

- Так и рано их подбирать. Говорю же, дело затянется: одно только письмо когда ещё дойдёт! Так что пока возвращайся в госпиталь, почивать на лаврах. За одним передай вот эту бутыль вина Йозефу и скажи, что я загляну на днях. Сегодня уже не выйдет. За одно и собаку заберу.

- Передам, - я с облегчением убрал озябшую руку с алтаря и изобразил подобающий поклон. - Спасибо вам за всё, господин Харди.

- До встречи, Эванс! - ответил тот.

Я вышел за дверь, одновременно ощущая смятение, волнение и странную радость. Роланд, конечно, не больно-то честно поступил поймав меня на присягу, но теперь он поверил мне! Поверил и обещал помочь. Как знать, может и правда выйдет? Он же и правда фанатик в хорошем смысле слова, стоит за совесть и честь инквизиции насмерть, не боясь выступать в противоборство с сильными мира сего! И я видел это собственными глазами прошедшей ночью!

Как знать, может быть Мари была права, и дело правда можно решить по букве закона?...

...всё это я успел вообразить себе за считанные доли секунды. Секунды отчаянной надежды на то, что я больше не одинок в борьбе за справедливость.

...а потом услышал из-за закрывающейся двери учтивый голос секретаря:

- Я так понимаю, письмо на имя брата Норрингтона, сэр?

И понял что гитана с её предсказанием как в воду глядела. Справедливость восторжествует. Только, похоже, надо мной.

***

Если у меня и были сомнения в том что надо уходить, то теперь они развеялись как дым.

Черт... а ведь за всеми злоключениями этой недели, я начисто запамятовал, что не стоило бы мне привязываться к людям и местам.

Я здесь чужой. Я пришел сюда чужаком чтоб ненадолго перевести дух и отправиться дальше. К тому же, как оказалось, я даже не будучи в розыске горазд осложнять жизнь тем кто был ко мне добр. Мэтру Янсенсу например. Человеку, которому и без меня проблем хватает.

Что было в том предсказании? "Отшельник"? Точно. Отшельник. Удалиться от мира - похоже для меня это будет в самый раз. Никому никакого вреда.

Но в госпитале мое возвращение приветствовали поднятыми кружками.

- За нашего Эванса! - торжественно произнес Шон. - За человека, который не сдался и победил!

- За человека, которому голова не дорога! - проворчал мэтр Янсенс, когда страсти улеглись и мы тихо отошли в сторонку. - Вот объясните мне, Гаррет, неужели так трудно хоть раз придержать язык за зубами?

- Простите, сэр. Я действительно не смог.

- И что теперь прикажете с вами делать, дорогой вы мой человек?

- Со мной - ничего. А вот об Эвелине позаботьтесь, пожалуйста. Она смышленая, к тому же горит желанием помогать. Поверьте, такие спасеныши потом превращаються в самых преданных фанатиков своего дела. Проверено на себе. Она окупит ожидания с лихвой.

Мэтр неодобрительно нахмурил брови.

- Вы куда-то собрались?

- Куда-нибудь подальше от Его Преосвященства, сэр.

Йозеф Янсенс долго смотрел на меня так, словно пытался определить чем я болен.

- Гаррет, я понимаю что вы очень многое пережили за последние сутки, но сейчас вы кидаетесь в крайности.

- Никаких крайностей, сэр. Я и так поставил вашу репутацию под удар. Его Преосвященство…

- Ничего непоправимого. Я намерен поговорить с Его Преосвященством по вашему вопросу и всё уладить.

- Что? То есть... зачем?

- Потому что, справедливости ради, вы здесь - пострадавшая сторона. Вас использовали и чуть не убили, а если теперь еще и начнут травлю - клянусь, это будет уже перебор! Так что отложите вопрос вашего ухода до более спокойных времен. Завтра вечером я навещу Франца за ужином. Посмотрим,что можно будет сделать. Ну и да, вам определённо придётся принести извинения за резкие высказывания при подчиненных. Это все таки было вопиюще неподобающе.

"Я? Извиняться перед этим человеком? Да еще и за правду, которую другие побоялись сказать?!" - восшипело нечто внутри.

- Не думаю, что это удачная идея, сэр, - произнёс я вслух. - Как сегодня верно заметил господин Харди, я сословием не вышел пятнать вашу репутацию.

- Об кого и обо что пятнать мою репутацию - сугубо мое личное дело, - отвечал мэтр. - А вы не спорьте со старшими, молодой человек! Вчера вы пребывали в состоянии шока, и я могу доказать это господам духовникам с точки зрения медицины. К тому же храмовники на сей раз преступили черту дозволенного, и я очень хочу посмотреть в глаза Роланду после этой выходки! Он втравил вас в это, он пусть и принимает меры!...

- Мэтр Янсенс! Мэтр Янсенс! - вскричала подскачившая к нам Эвелина. - А это правда? А вы правда-правда можете отправить меня учиться в Столицу?

- Если хорошо себя проявишь, то безусловно да, - ответил мэтр. - Но к тому моменту придётся очень многому научиться. Этикету, например. Очень некрасиво перебивать и вклиниваться в чужой разговор.

- Я проявлю! Я буду очень-очень-очень стараться! - возбужденно затараторила девочка, пропустив замечание мимо ушей. - А вы, господин Эванс? Вы ведь тоже ученик! Вы ведь тоже потом поедете учиться в Столицу? Правда - правда?...

- Если хорошо себя проявит, - повторил мэтр, подавляя смешок. - И доживет.

- Господин Эванс, вы же хорошо себя проявите? - Эви повернулась ко мне с глазами полными детской мольбы о покупке леденца на ярмарке. - Мы ведь сможем поехать в Академию вместе?

Я не нашёл что на это ответить, но сейчас ей, похоже, ответ мой и не требовался.

- Я слышала что столица очень-очень большая! - продолжала она. - Как десять таких городов как наш! Что там запросто можно потеряться и пропасть, будто бы в диком лесу! А вдвоем будет не так страшно. Правда ведь? Правда?

- Эй, попридержи коней! До этого ещё дожить надо, - осадил я.

Снова умоляющие глаза. Такие, которым не отказывают.

- Но я бы очень хотела поехать туда вместе с вами!...

- Если поедешь, то точно не одна, - заверил Янсенс. - И вообще, юная леди, сейчас рано об этом говорить. Сосредоточься лучше на завтрашнем дне. У тебя будет первое ответственное задание: сопровождать меня на утреннем обходе. После - отправишься помогать сестрам милосердия ухаживать за больными.

- Прямо завтра? - оживилась Эви.

- А к чему тянуть? - спросил мэтр. - Раз ты собралась в Академию, то вертется придётся за троих. Учись. А то кого попало туда не берут.

Эви рассеянно кивнула и отошла к старушке Нэн. Я заметил как она пошатнулась и взял на заметку, что Харольду стоило бы сделать внушение на счёт спаивания детей. Да и распития вина в принципе.

- Не порите горячку, - подытожил мэтр. - Все ваши беды от этого. Кстати, это в том числе может быть симптомом переутомления и недосыпа. Так что если не оставите идею бегства, я вынужден буду перевести вас в стационар. Будете сопротивляться - поставлю Эмиля вас охранять. Я достаточно ясно выразился?

- Яснее некуда, мэтр.

- А на счет остального - решим завтра утром.

- Как скажете, мэтр. Утром значит утром.

***

Через час я унес задремавшую Эви в наш с ней закуток. Впрочем, теперь уже ее закуток: с того самого дня как я привел ее в госпиталь, я здесь по сути и не ночевал. Уложил ее на постель, стараясь не разбудить. Вроде бы вышло. Вроде бы спит. Отлично. Тогда осталось немного…

- Господин Эванс?

Нет не спит. Жаль.

- Да?

- Ваш друг теперь поправиться, да?

- Да. Ему уже утром стало лучше. Сейчас он наверное даже очнулся.

- И теперь вы перестанете уходить по ночам, правда?

Я неопределённо пожал плечами.

- Посмотрим.

- А вы покажите мне на днях как правильно зашивать раны?

- Эви... я же сам - всего лишь подмастерье. Мэгги делает это намного лучше.

- Ну пожалуйста! - взмолилась девочка. - Мэтр говорит что у вас рука к шитью привычная, и есть чему поучиться!

Я только тяжко вздохнул.

- Ну, если смогу.

Хотя уже точно знал, что этому не бывать.

- Спи давай. Завтра первый день новой жизни, Эви. И жизнь эта теперь будет зависеть от тебя, от того что ты хочешь и что ради этого сделаешь. Так что слушай во всём мэтра Янсенса, учись прилежно и в конце концов всё у тебя будет хорошо.

Я говорил это, поглаживая её по волосам, словно маленькую. Она нежилась под этим прикосновением словно котёнок. Глаза её слипались, вино брало своё.

- Я люблю вас, господин Эванс, - сказала она тихо. И всё.

Эти слова словно плетью хлеснули. Я словно очнулся от дремоты, владевшей мной боги знают как долго. Некоторое время так и сидел на краю кровати рядом с уснувшей девочкой.

Вот ведь как вышло: я так увлеченно её спасал, что упустил её саму. А она ведь и правда ко мне привязалась. Хотела стать на меня похожей. Даже заботилась по мере сил.

Нуждалась во мне.

А я, намертво погребённый под навалившимися на меня событиями, бездарно всё это пропустил, не заметил, не смог разглядеть. И исправиться теперь уже не смогу.

“Интересно, - заворочилось нечто в глубине души. - Это похоже на то, что испытывают отцы? Каково это: знать, что этот маленький, но полный надежд человек, вставший на предначертанный ему путь - твоё дитя? “

Интересно, кто же всё-таки должен был родиться у нас с Бригги? Девочка или мальчик? И вышел бы из меня хороший отец? А может меня вот точно так же пожрали бы бесконечные заботы о мануфактуре и учениках?...

Эви… Спи, отсыпайся. Надеюсь, ты не станешь грустить слишком долго. Да и не стою я твоей грусти. У тебя впереди целая жизнь.

А у меня… у меня - наоборот.

Собрать свои нехитрые пожитки было делом пары минут. Зачем я глянул на спящую девочку в последний раз и вышел за дверь.

Упившийся по случаю Харольд спал сном праведника в стогу сена у конюшни. И Рэни спала тоже - хорошо. Ещё и этого прощания я бы не вынес.

Потому мы с Серым покинули подворье никем не замеченные. Я вывел его на улицу, закрыл ворота изнутри, за тем перелез через ограду и мы с возбужденно пританцовывающим конём двинулись прочь, навсегда покидая госпиталь Йозефа Янсенса.

***

- Уверен что таки хочешь тащиться в Блекберри? - спросил Зак.

- Не уверен что хочу, но мне туда нужно, - ответил я.

- Дерьмо твоя идея, - уверенно произнес Бонза, поудобнее устраиваясь на лежанке между бочек. Он был всё ещё слаб, но нести его уже не требовалось: чтобы доковылять до рыбного порта ему достаточно было опираться на плечо Вилла. - Я говорил уже, в Блекберри ловить нечего. Ну разве что жаб на болотах или нечисть какую в трясине. Забей ты на это дело! Поплыли лучше с нами до Грауэрштайна? Там и зимовать милое дело!

- Вот ещё меня вам не хватало для полного счастья! - покачал головой я. - Меня всё-таки инквизиция ищет, а не светские власти. Случись что - обвинят вас в соучастии или ещё чем похуже.

- Да ладно! - беззаботно отмахнулся Зак. - Империя огромна, а Берия - не Хартленд. У нас там не самое популярное место для беглых преступников, а значит там и не станут искать будут кого-то вроде тебя!

- Это от того, что у вас там все законники сплошь педантичные чистоплюи, - напомнил Вилл, устраивая последний мешок с пожитками между ящиков.

- Так то нам и на руку! - возразил Зак. - Оно же как: то, что лежит у тебя под носом порой найти сложнее всего!

- Зак дело говорит, - поддержал товарища Бонза. - Я это на своей шкуре проверял!

- Ага. Если ты не высовывался ещё…

- Да не зуди ты! На сей раз залягу на дно что твой сом. Хватит с меня таких приключений.

- Дружище, скажи мне что тебя хватит хотя бы неделю?- устало попросил Вилл.

- Не! На сей раз подольше. Гораздо дольше... - ответил Бонза, полными блаженства глазами созерцая бледное пятно убывающей луны за тонкой завесой облаков.

- Эй! Так мы открываем или нет? - сварливо подал голос старик лодочник.

- Точно, пока не забыл! - я спохватился и вытащил из сумки лишний кошель. - Вот, это твоё. Раз ты передумал умирать, то тебе нужно на что-то жить.

Бонза не глядя вытащил несколько монет и протянул мешок обратно.

- Передашь мамке моей, - повторил он. - И не забудь ещё сказать ей про колонистов и золотые горы.

- Непременно скажу, - пообещал я, пожимая ему руку. - Давай там, голову береги и постарайся не свернуть себе шею где-нибудь по дороге.

- Ай, да кто кому тут должен советовать шею беречь? - фыркнул бывший каторжник. - Ты так-то победовее меня будешь!

- Ничего, жив же до сих пор.

- Ага. В основном благодаря чуду, - напомнил Вилл, увесисто хлопнув меня по плечу. - И надеюсь так будет и дальше. А там, как знать, может быть встретимся ещё.

- Я был бы очень рад, - ответил я. - И в ином случае с удовольствием отправился бы с вами. Но мне нужно в Блэкберри, а оттуда… не знаю. Я пока ни в чём не уверен.

- Зато на счёт нас я уверен точно, - сказал Зак. - Если вдруг занесёт тебя в Грауэрштайн, можешь зайти в таверну “Десять котлов”. Там заправляет мой старый приятель, Ганс. Спросишь у него где теперь искать Закари Шиля, он обычно знает. А если вдруг засомневается, просто скажи ему что ты мой друг.

- Ну а про меня проще узнать в Бравонской Судоходной Гильдии, - сказал Вилдар. - Думаю в Легион я всё-таки не вернусь, в гробу я всё это видал. Так что зимовать буду у своих, ну а по весне, если всё будет нормально, вернусь на реку. Там и этих двоих выловлю, если к тому моменту они не найдут себе дела получше.

- Будет весна - будет видно! - подытожил Зак. - Всё одно я с родной сторонушки до оттепели не ногой. Но если будешь в наших краях - непременно меня разыщи! А там уж соберемся как-нибудь ради такого-то дела! От дома до Миасты вниз по Рене всего-то пара дней пути!

- Спасибо, друзья! - сказал я, по очереди пожимая им руки. - Что ж, стало быть свидимся ещё?

- Стало быть свидимся, - ответил Вилл.

На том мы с ними и разошлись.

Я сошел на пирс и помахал им на прощание, а лодка отчалила и вскоре скрылась в поднимающимся над озером тумане. Я проводил её взглядом и с облегчением вздохнул, мысленно желая им счастливого пути. А затем поднял собственную сумку и зашагал вверх по улице в сторону трущоб.

Осталось еще одно последнее дело.

***

Дверь оказалась не заперта, а в самом доме было пусто. Маленькие окна были открыты нараспашку, а терпкий ночной воздух изгнал из этих стен запах сырости и старости.

Старуха исчезла.

Широкая скамья, на которой она обычно спала, сиротливо стояла у стены, ничем не застеленная. Остывший очаг, вымытые чашки на столе - всё так и осталось лежать на своих местах, после нашего ухода никем не тронутое.

Что тут случилось? Куда она подевалась? Вот только что же была! Может в бонзиной коморке?...

Я приоткрыл дверь, но и там никого не нашёл.

Дом был пуст. Пуст и словно заброшен.

Только на столе одиноко стоял молочник со свежими сливками, а рядом с ним - расписная деревянная чашка, наполненная крупной спелой клубникой.

А мои вопросы так и остались без ответа.

***

Серый бесцветный восход. Моросящий мелкий дождик. Деревья почти полностью одетые в золото. Дорожная грязь хлюпает под копытами Серого, а в лужах отражается нависшие над головой тяжёлые тучи.

Впереди была неизвестность.

Однако, не смотря на неё, я чувствовал, что снова могу дышать. Что я, черт возьми, наконец свободен! Я оставил Креймор за спиной, и чувствовал себя словно муха вырвавшаяся из паутины. Какое счастье наконец избавиться от проклятой повязки, снова смотреть обоими глазами, ощущать как холодный осенний ветер треплет волосы и проникает под плащ. Здесь даже он был иным, сильным и нарастающим. Здесь он не тащил с собой мусор и помойную вонь, как на городских улицах. Только терпкий запах земли и влажную свежесть дождя.

Я был рад ему.

Не знаю. Быть может сейчас я должен был прокручивать в голове всё то что выпало на мою долю за эту пару недель, но это значило бы мысленно вернуться назад, а я оборачиваться не желал. Сейчас я просто стремился уехать как можно дальше. Прочь. К вожделенному одиночеству, вновь предоставленный сам себе.

Однако я всё же был недостаточно расторопен.

Стоило мне ненадолго остановиться чтобы перекусить и перевести дух, как из-за поворота послышались скрип тележных колёс, смех и перезвон струн лютни. Меня нагнала крытая повозка запряженная двумя лошадьми, а возница от чего-то показался мне смутно знакомым.

- Стой! - скомандовал он лошадям. Те послушно остановились. - Доброе утро добрый человек! Куда путь держишь, да ещё и в одиночестве?

- Да вот, еду в Блэкберри. А один потому как охочих туда тащиться нынче не нашлось.

Из повозки выглянули еще двое. Один из них присмотрелся и вдруг расплылся в радушнейшей улыбке.

- Вот это встреча! - он радостно махнул рукой. - Я же верно помню, вы ведь приятель того парня, Зака, ну, который менестрель! Он ещё в “Улыбке Русалки” пел! Вы ещё драку тогда разнимали, помните?

- А-а-а! Алехандро дэ Хокоссо, бард из Адалонии! - просветлел я, одновременно признав и самого Алеханро, и его возницу, которого я собственноручно оттаскивал от впавшего в неистовство Бонзы. - Действительно добрая встреча! А вас-то куда понесло?

- Тоже в Блекберри, - ответил возница.

- И раз уж нам по пути, то не составишь ли нам компанию? - пригласил Александро. - А то слыхал я, что по одному через Блекшир лучше не ездить. Мол де нечисть всякая на одиночек охотиться, а большие компании обходит стороной.

- А почему бы и нет? - согласился я. Стеснить-то я их не стесню, а вот про нечисть он может оказаться прав. Безусловно встретиться с ней мне еще предстояло, но, как заметила на днях одна демоница, встреча эта должна быть на моём поле. И по моим правилам.

Дальше мы тронулись вместе, и это было скорее хорошо. Мои новые спутники, вольные бродяги, несущие по свету чудо музыки, почти сразу пришлись мне по душе. Они радушно предложили мне сидр и поздних яблок, которыми запаслись в избытке.

Затем Алехандро тронул струны лютни и запел:

Капли капают на гриф,

Что же делать, ведь укрыться негде.

В чистом поле я один,

И плащ позабыл по пьяни в таверне.

Всю дорогу замочило,

Пыль веков обернулась грязью,

Небо плачет, небо хмуро,

А мне что-то не до печали!

Как первый майский гром

Наполнил небо чистой красотою,

Такого зрелища не помнил отродясь

До боли в сердце, изнеможения от восторга,

Полёт моей фантазии шальной!

Что будет завтра

Одному лишь богу известно,

Но я так счастлив, что оказался здесь!

Намокли струны, но их звучание не прервут

Раскаты грома, и завывания ветров!

Я с ними снова заодно,

С ними поём одну мы песню на троих,

Я, гром, и ветер!

Нас не поймут!

Ну и пускай, они не верят в чудеса, они ведь люди.

А я лечу, я так хочу за вами вслед,

Так унеси меня мой ветер!

А вслед за ней, за первой майскою грозой,

И пусть меня мои друзья враги не ищут на земле!

Даруй мне крылья, возьми меня в свои ты руки,

Я не боюсь, я не боюсь!

До боли в сердце, изнеможения от восторга!

Полёт моей фантазии шальной! Я не боюсь…*

Последние аккорды смешались с гулким лаем.

Огромная чёрная собака бежала по пустынной дороге в нашу сторону. Она запыхалась, вывалила набок розовый язык с чёрными пятнами, а за ней по грязи волочился обрывок верёвки. Даже железо было не в силах остановить эту тушу, коли ей взбрело в мохнатую головушку отправиться по своим делам.

- Ого! - удивился один из моих попутчиков. - Это же йормаркский водолаз! Откуда он здесь? От хозяина сбежал, что ли? Эй, пёсик, ты откуда здесь?

- Всё нормально, - сказал я, ощущая самую искреннюю радость. - Похоже, теперь это моя собака.

*Эту песню написал и по сию пору исполняет мой друг Александр Смешной.

ЭПИЛОГ

– Мам? Мам, там к нам пришли!

Шкворчание масла на сковороде, на которой готовился скромный ужин на двоих, скрадывало прочие звуки в доме, так что ни шагов, ни скрипа двери Мари не слышала.

Встревоженный голос сына заставил её вздрогнуть от неожиданности. Она обернулась. Хотела спросить, не Кира ли это, но увидев застывший в глазах Нэйла страх, на ощупь схватила полотенце и отёрла руки.

Да чтобы её бесстрашный Нэлвин кого– то испугался? Кто там может быть в такой поздний час? Воры? Грабить пришли?

– Следи чтоб не подгорело, – Мари вложила в руки сыну деревянную лопатку и нырнула в дверной проём.

И застыла. Холодный, липкий страх приковал к месту, будто злое колдовство.

В передней комнате, что служила хозяйке дома одновременно и гостинной, и лавкой, и мастерской, находились трое. И всех троих она знала в лицо. В маленьких городах всегда так: все друг друга знают.

Винсент, сын старого пекаря, оставивший семейное дело ради мечты стать паладином, стоял у входной двери. Он украдкой улыбнулся бывшей соседке и приветственно кивнул, но и всё на том. С поста своего не сдвинулся.

Второго храмового рыцаря, кажется, звали сэром Абеле, и, в отличии от Винсента он был не из этих мест. Он удостоил испуганную женщину только безразличного, холодного взгляда.

А третий… Третий, высокий, с гордой осанкой аристократа и в чёрной мантии поверх серого камзола, стоял сейчас спиной к ней у стеллажа с тканями. Длинные цепкие пальцы выудили с полки тряпичную куклу, одну из тех, что Мари шила в подарок местной детворе. Визитёр смотрел на неё долго, словно не замечая появления хозяйки дома, а та не могла не пошевелиться, не вздохнуть толком.

Он здесь. В её доме. Беда переступила через порог.

– Ваше Превосходительство, – собрав всю волю в кулак произнесла Мариша и почтительно опустила глаза к полу. Она ведь ничего дурного не сделала! Не сделала ведь, правда? И закон, по хорошему, должен быть на её стороне.

Впрочем, бедняжку Бригги это в своё время не спасло.

Господин Орф неторопливо повернулся на голос. Мари отметила, что он словно постарел лет на десять: черты заострились, в волосах прибавилось седины. А ещё недавно это был довольно видный мужчина в самом расцвете лет, на которого заглядывались многие горожанки. Теперь нет. Теперь – боялись. Все стали бояться. Потому что никто не знал, чего теперь от него ожидать.

Мариша почтительно поклонилась, как подобало, в надежде что если она будет вести себя как обычно, буря минует её, хоть бы и на сей раз.

– Это большая честь, господин. Я могу чем– то помочь?

– Добрый вечер, миссис Ормин, – степенно произнёс лорд– защитник. В его глазах полыхнул знакомый, почти безумный огонёк. – Или как мне теперь следует вас называть?

Внутри что– то оборвалось и полетело в пропасть.

– Так же, как и раньше, господин. И, как и всегда, моя скромная мастерская к вашим услугам, – сдавленно ответила хозяйка дома, продолжая созерцать тканый коврик под своими ногами в последней попытке изобразить подобающее смирение.

В ответ послышался стук стальных набоек о деревянный пол. Мерный звук неотвратимо приближающихся шагов. Один, два, три, четыре…

Мариша успела сделать один судорожный вдох, прежде чем железная хватка сомкнулась на её подбородке, и лорд-защитник поднял её лицо к себе.

– Ну что же ты? Давай! – потребовал он. – Давай же! Смотри на меня волком! Я хочу это видеть. Я хочу снова видеть ту, что посмела мне перечить.

Тогда Мари и поняла, что всё кончено.

Он знает.

И кто теперь поможет ей? Кто придёт на помощь, спасёт, укроет, защитит?

Никто.

Никого не осталось.

А раз так, то желание гостя – закон.

– Другое дело, – Орф с наслаждением взирал на те отчаянье и ненависть, что Мариша не таясь более вложила в устремленный на него взгляд. – Подумать только! Столько лет водила всех за нос! Я догадывался, что с тобой тоже что-то нечисто, но ты так мастерски прикидывалась серой мышью, что усыпила мою бдительность. Но теперь… – холодные пальцы его сильно сжались, заставляя вскрикнуть от боли.

– Мама?

Нэйл появился на пороге в кухню и тоже замер в ужасе, пытаясь понять, что происходит, и что теперь делать ему?

Лучше бы ты был у меня трусом, подумала Мари. Лучше бы догадался бежать! Но в мальчишке текла кровь друидов Дунрога и кшатриев Шри-Лилавати. Он от рождения никогда ни от чего не отступал, даже понятия не имея о том, кто он на самом деле.

– Не трогайте Нэйла, – ненависть сменилась страхом, стократно худшим нежели тот, что сковал Мари при виде поздних гостей. Только не его! Пусть её арестуют, пытают, убьют, главное – не его! Только не единственного сына! – Не троньте мальчика, прошу! Он ни в чём…

Господин Орф сжал её челюсть сильнее, заставляя замолчать и ласково улыбнулся парнишке.

– Винсент, забирай и мальчика тоже, – приказал он. – А ты не бойся, малыш! Мы с твоей мамой просто поговорим. И, если она будет правильно себя вести, с то вами обоими всё будет хорошо.

Нэлвин бросил на палача затравленный взгляд, но назад не отступил. Только спросил с отчаяньем: – Обещаете?

– Да, – ответил господин Орф. – Я обещаю.