Жнивьё

Шаг первый. Отрицание.

Шаг первый. Отрицание.

Я помню, как миллионы людей по всему земному шару разговаривали вполголоса, чтобы излишне любопытные не проболтались о них соседям. Сломанный телефон, фонящее радио. Вот ты говоришь о том, что беды соседей нас не коснутся, а потом весь квартал говорит о тебе, как о разносчике скверных мыслей, что ничего лучше не придумал, как «наговаривать». Не любят их таких, наговорщиков. Во времена, когда лишнее движение в сторону воспринималось как дурной знак, а неосторожно оброненное слово могло забросить тебя в могилу, было страшно говорить вообще. Народ наш не очень хотел держать себя в руках. Всё искали оправдание своей злобе, искали причину в ком-то другом, хотя сами прекрасно знали, что ни они, ни кто-либо другой в этом не виноват.

Я помню, как бессонными ночами слушал крики и плач, которые, как мне казалось, очень громко сверлили собой стены вокруг меня. Такие пронзительные и острые, они застревали в кусках бетона и ещё долго эхом пытались пробиться дальше, вниз по высотке, но глубже моего маленького детского ума не уходили. Я запомнил это лишь потому, что в будущем очень редко слышал что-то подобное, что-то настолько же реальное и почти ощутимое, насколько невозможное. Вы могли подумать, что причиной тому стали смерти и горе. Возможно, близкие родственники потеряли ребёнка. Может быть, обманули кого-то, раздели до самой последней нитки и подло сбежали? Нет.

Радиолы у тех, что побогаче, а у простых рабочих маленькие кухонные радиоприёмники не смолкали круглыми сутками. Вот уже несколько месяцев к ряду новостные частоты трубят о том, что мир разваливается на куски. Ещё совсем недавно они смело и отчаянно били себя пяткой в грудь и заявляли о том, что нас это никогда в жизни не коснётся, что все беды обойдут стороной, а правительство уже предприняло все шаги к решению этой проблемы.

Шёл 1960-ый год, и маленького мальчика по имени Энтони, что безостановочно слушал эти радиопередачи прямо в машине, везут далеко-далеко за границу, вглубь огромного материка, чтобы хоть там ни одна напасть нас не сломила. Так говорила мне мама. Уверяла, держала мои маленькие ручки в своих, больших и тёплых, смотрела прямо в глаза и просила быть очень смелым и мужественным. А я, признаться честно, и не боялся ничего, не понимал всей суматохи и паники. А потом началось землетрясение.

Вы когда-нибудь слышали, как трещат камни? Имеете представление о том, как рвутся пласты земли? Может быть, когда-нибудь слышали о том, с каким треском падает гигантская секвойя? Всё это меркнет перед тем, какую картину нарисовало моё детское воображение. Невозможно было ехать по дороге, которая трещала по швам и расходилась от вибрации, опрокидывавшей людей на землю. Я никогда в своей жизни больше не слышал такого количества фраз «Это невозможно!». Моё маленькое тельце сидело на трясущейся словно желе земле и смотрело вдаль... На то, как падают линии электро передач. Как многотонные стальные опоры гнутся и заваливаются в сторону, обрывая толстенные кабеля. Как трясутся и хрустят деревья – всё равно какие, потому что ни одному из них не удалось устоять. Маленькая заправка, которую мы только-только проехали, потрескалась, словно пересохшая грязь под ногами – пластами, различными ромбами и квадратами, вся в сеточку. Но магнитола в машине всё также несмолкаемо твердила нам, что бояться нечего, и проблемы остального мира не смогут нас коснуться. Мне было пять лет, когда я впервые понял, что наше правительство нас обманывает.

Я никогда более не смог по-настоящему оказаться «дома». Мы жили в машине, постоянно переезжали всё дальше и дальше вглубь, подальше от побережий, подальше от скал, часами рассматривали карту, на которой мама и папа показывали мне крохотную точку среди всего разнообразия названий, синих линий рек, коричневых хребтов гор, куда больших точек столичных городов и многого другого. Я спрашивал, почему мы не поедем в большой город, на что они всегда находили причину. Мы были бедны, часто голодали, иногда воровали и бензин, и еду. Я плохо помню нашу жизнь в дороге, потому что много спал – мать говорила, что так мы быстрее путешествуем, как бы перемещаемся во времени. Но совсем не говорила, что позволить себе покормить меня чаще раза в сутки они не могли.

Они, мои родители, как и многие другие бежавшие в центральные регионы, бежали в первую очередь от самих себя. Много позже, когда землетрясения стали нормой, магнитола в машине стала рассказывать, куда лучше всего поехать, чтобы минимизировать последствия этих трясок. Даже после того, как ведущие и правительство нагло лгали прямо в глаза... «Ошиблись. Ничего страшного.» Они не верили в худшее до последнего. Не читали умных книг, не смотрели правде в глаза, не считали нужным предугадать дальнейшие события. Высшее образование, учёные степени, а ведут себя как подневольные солдаты, которым сказали бежать, но не сказали куда и сколько. Проезжая мимо крупных городов мы видели лишь очереди и толпы, которые покупали на последние деньги еду и тёплую одежду. На всех больших дорогах заторы из машин тянулись на многие километры, но все как один говорили, что едут «в гости, посмотреть страну, полюбоваться». Вероятно, они говорят это при мне, дабы не вызывать панику и лишних вопросов, но они не знают, что этого бреда я наслушался на три жизни вперёд. Я не верю вашей милой улыбке, мистер Пэррой. Я вижу, как потеет ваш лоб и дёргается глаз, а ваша жена прячет мокрое от слёз лицо руками. Но будь по вашему, я подыграю в этой «игре в отрицание».

Крохотные точки на карте зачастую оказывались деревнями. Старыми, пыльными, затхлыми, едва живыми, такими, что по одному лишь виду их жителей можно было назвать примерную эпоху, в которую они родились. Отрезанные от всякой цивилизации, забывшие про телефоны и радио, про телеграммы и электричество, про газ и машины как таковые. Вековые старики и старухи, не способные даже собственного имени вспомнить, показывали нам место, в котором мы могли спрятать машину и сами переночевать несколько ночей, чтобы потом двинуться дальше, потому как тряска не прекращалась даже тут. Ослеплённые невидимой опасностью, которая словно преследует нас, родители всерьёз обратились к вере, и во многих относительно крупных городах, в который мы останавливались проездом, они часами зависали в Церкви. Тысячи их таких было. Неспособное уместить в себя такую ораву людей здание трещало по швам, так что священники устраивали службы прямо на улицах. На меня, увы, это впечатление не произвело. Вполне наоборот, стало грустно и тревожно от того, что вместо поиска причины они убивают время, лёжа у земли и прося кого-то другого решить за них проблемы.

В одном из городов, дабы отвлечь свои мысли от этой нескончаемой дороги, я попросил у родителей книжку. Совсем безликие и напуганные, родители отмахивались от меня как могли, но в конце концов просто проехали мимо разграбленной квартиры, из которой кто-то вышвырнул целый шкаф, набитый книгами, и забросали этими самыми книгами весь багажник. Из них я и узнал, что худшее только впереди.

Землетрясения по всему земному шару спровоцировали вслед за собой мощнейшие извержения подводных вулканов. Целые цепочки подземных толчков всколыхнули самые опасные сейсмические зоны, которые впоследствии, как не трудно догадаться, вызвали не менее мощные цунами и наводнения. Морская солёная вода, насыщенная выбросами вулканов, в огромных количествах стала попадать на сушу. За первые годы после начала землетрясений и наводнений под воду ушли многие островные государства: Япония, Индонезия, большая часть Австралии, многие страны Европы, находящиеся у берегов океана, размытыми оказались огромные территории у побережий Африки. Более того, солёная вода стала смешиваться с речной, в свою очередь вызвав мор пресноводной рыбы и засаливание почвы, растворённое же в воде железо привело к её чрезмерному подкислению. Многие миллионы гектаров ранее плодородной почвы оказались безвозвратно потеряны. На уже существующих полях и посевных массово стали гибнуть растения, потому как агротехники не поспевали защелачивать почву – всё большие и большие вулканы, которые спали тысячи лет, стали извергаться со дна морского, что приводило ко всё более разрушительным наводнениям. Заменить почву было непозволительной роскошью и неоправданным риском, так как совсем непонятно было, в какой момент случится новое наводнение, что пустит все усилия коту под хвост.

Всё это привело к губительному голоду. Быстро вымирающие продовольственные культуры на кислых полях не могли прорасти год за годом. Не было таких производственных мощностей, чтобы удобрить миллионы гектар земли, не было столько рабочей силы, чтобы осушить затопленные низины, которые превратились в целые солёные озёра, отравляющие всё вокруг. Но даже катастрофа такого масштаба не остановила неверующих. Многие страны, приняв новые правила этой природной «игры», стали интегрировать новые подходы в свои образовательные системы. Ранее подвергавшиеся сомнению концепции и теории быстро стали завоёвывать своё место среди традиционных наук. Так на свет появилась генная инженерия. В обход всех этических норм, в обход всех рисков и предубеждений, что вмешательство в любое живое существо на таком глубоком уровне явит свету мутанта, что будет способен ужаснуть любого на него смотрящего. Многие учёные, стоило им только узнать о внедрении первых исследователей в области генной инженерии в лаборатории, высказались против этой задумки, но спонсировавшие эти исследования государства высказались за однозначное вмешательство – в генной инженерии видели невероятно перспективный способ решения насущной проблемы и чем быстрее учёные смогут продвинуться в своих исследованиях, тем менее болезненно пройдёт восстановление земель и сельскохозяйственных угодий после катаклизма.

Выбор пал на «царицу полей» и ближайшую «сестру» – на пшеницу и рожь. Первые эксперименты над зёрнами пшеницы и ржи были направлены на развитие их способности прорасти в сильно кислой среде, которая образовалась на бесчисленных километрах посевных. На тот момент немногие знали, как воздействовать на геном, кроме радиации или любого другого излучения, способного вызвать мутацию в организме. И хоть такой подход был абсолютно негуманным и далёким от успешного, во многом именно благодаря экспериментам с гамма-излучением были достигнуты первые результаты. Каких только опытов не ставили над зёрнами и маленькими ростками – прививали их к здоровой взрослой пшенице, облучали радиацией различной интенсивности, использовали химические гербициды в различной концентрации, дабы выработать в последующих поколениях устойчивость к ним. Яды, излишки удобрений, чрезвычайно кислая или, наоборот, щелочная почва, полив солёной водой, вмешательство в строение клеток, прививание к различным растениям, и, наконец, внесение изменений в уже мутировавшие и «изломанные» цепи РНК. К 1980-ому году на свет родилось нечто, чему предрекли спасти всю Землю.

Пшеница, крепкая как дерево, которую «снабдили» отдельно взятыми генами других растений. Она росла на несколько сантиметров в день благодаря части генома бамбука, корневая система её была устойчива к излишку воды и соли – спасибо мангровым деревьям, а специфическая наработанная селекцией устойчивость ко многим губительным факторам почвы делала её почти неуязвимой. Само по себе создание такого растения считалось чудом, чем-то невозможным, но там, в глубинах лабораторий и исследовательских центров, росли прямо на глазах первые стебли и колосья.

Не мудрено, что окрылённые успехом министерства и администрации за одну секунду выдали разрешение на проведение полномасштабных экспериментов, в результате чего было засажено целое поле на несколько гектаров. И результаты превзошли все ожидания – казалось, что всего через несколько недель это поле уже даст первые колосья, вне зависимости от наличия пригодных погодных условий. Но именно здесь начались проблемы, которых никто не мог предвидеть. Мутировавшие растения, чей геном был начисто пересобран и сломан, стали бесконтрольно расти. Крепкие и мощные стебли, вбиравшие воду словно насосы, через несколько недель не заколосились, а вымахали в огромные "пшеничные деревья" высотой в несколько метров и, судя по всему, даже не думали переставать расти. Мелкие зелёные почки, которые должны были, судя по всему, превратиться в листья, отсыхали и отваливались, а колосья, на которые так рассчитывали учёные, гигантской копной свисали высоко у них над головами, утыканные острой бахромой из остей.

Спустя месяц наблюдений и несколько проб, взятых из зёрен, стало ясно, что в пищу они не пригодны – зёрна и молодые стебли накапливали в себе гликозиды и соланин, вероятно, из-за предшествующих скрещиваний с другими растениями. И хоть по всем признакам полученное растение было пшеницей, но пищевой пользы от неё не было. Ещё одним открытием стало то, что засеянное поле стало расширяться. Исследователи отмечали, что высаженные зёрна на разных этапах созревания не дали всходов, однако те самые отсыхавшие почки, подхваченные ветром и разносимые по сторонам, дали основание предполагать, что данное растение размножается вегетативным способом.

Всё это ставило в тупик учёных. Обескураженные, они день и ночь проводили в лабораториях, лишь бы сделать хоть какие-то выводы из полученных результатов. Гигантский лес, который разросся посреди ранее пустовавшей равнины, заставил людей паниковать. Оголодавшие, они стали воровать опадавшие сухие колосья и употреблять их в пищу, пытались засеивать ими свои поля, собирали с экспериментального поля мелкие всходы с корнями, чтобы посадить их ближе к себе. Хлеб из ядовитой муки стал одной из последних капель. И без того отчаявшиеся люди, что бросили все свои пожитки в городах за сотни километров от их нынешнего места обитания, разрозненные, напуганные, голодные и больные – именно в таком обществе рождается главное противоречие, ломающее остатки здравого смысла...

"Они хотят нас убить. Выращивают специальное растение, которому даже солёная вода ни по чём, засаживают им целые поля и провоцируют обезумевших от голода людей его есть!". Так они говорили. Думаете, у них была хоть минутка на размышление? Хоть маленький червячок сомнений, хоть частичка рассудка, которая сказала бы им: "Они делают всё, чтобы спасти нас от голодной смерти"? Нет.

В крупнейшем исследовательском центре страны Н., уже спустя два месяца после начала эксперимента под кодовым названием "Рождение", начались погромы и нападения на персонал со стороны жителей ближайших городов и поселений. Так, местная газета писала: «Больницы провинциального города Номерда оказались переполнены деревенскими жителями, получившими серьёзное отравление "ядами растений". Опрос среди пациентов показал, что практически 90% из них так или иначе контактировали или употребляли в пищу колосья или стебли недавно выведенного сорта пшеницы». С другой стороны, спустя короткий промежуток времени, те же газеты писали о том, что в больницы стали поступать учёные, ответственные за разработку и исследования новых образцов растений. Работа по дальнейшей стабилизации полученных растений окончательно застопорилась в 1987 году, после того, как огромная территория, отведённая под поля, окончательно оказалась оторванной от остального мира, оборвав всякие пути сообщения из-за беснующихся людей и проблем с поставками.

Крупицы этой истории многие узнавали из сухих новостей, которые стали гораздо более редкими. Более не слышно было разрывавшихся комментаторов и ведущих, лишь на некоторых телеканалах стран в открытую говорили о том, что страна Н. проводит эксперименты на генномодифицированной пшенице и ржи. Я же знал гораздо больше, и вся эта история в один момент стала разворачиваться на моих глазах.

Лишь когда мне исполнилось 7 лет – в 1962 году – мои родители решили слегка остепениться и осесть в городе Лодермейн, чтобы я получил образование несмотря ни на что. В маленькой, почти деревенской школе немного было тех, кто осмеливался остаться на одном месте достаточно долго. Сам Лодермейн находился достаточно высоко относительно уровня моря, был сухим и более-менее устойчивым в плане сейсмической активности. Одним минусом было лишь положение города – самый центр исследовательской зоны, в которую попадал позднее и проект "Рождение" со всеми своими лабораториями. Каких-то несколько десятков километров отделяли черту города и заборы с колючей проволокой, которые встретят вас предупреждающими знаками о "запрете нахождения вблизи охраняемой территории".

В таком относительном спокойствии и прошла моя юность – голодная, несомненно бедная и полная отчаяния, но практически лишённая жизни в дороге и ночёвок в холодных, сырых и гнилых деревенских домах. Резкое сокращение посевных привело к тому, что закрылись практически все магазины и торговые центры – они переоборудовались в склады, на которых скапливались огромные очереди в ожидании "раздачи". Талоны на еду в скором времени также пропали, сменившись на суточные рационы питания без излишков, про нормальную одежду можно было также позабыть, потому как хлопок стал редкостью. Падение рождаемости и скачки смертности привели многие предприятия к упадку и банкротству, сократились морские грузоперевозки, добыча многих полезных ископаемых и их доставка в разные страны заметно снизилась, что также создало проблемы в топливной промышленности. Буровые вышки, находившиеся в океанах, практически все оказались сметены чудовищными штормами и землетрясениями, многие порты были затоплены вместе с кораблями и огромным количеством грузов, ожидавших отправки. На морском дне покоились миллиарды долларов и тысячи, миллионы тонн так необходимых людям припасов и ресурсов. К 1973 году я окончил школу и практически сразу стал помогать отцу – он работал на швейной фабрике мастером-красильщиком. Суровые и тяжёлые времена, которые прокатились эхом по земле спустя десяток лет после первых землетрясений, на долгое время отняли у меня возможность продолжить обучение.

Губительный проект "Рождение" не переставал доставлять проблем. "Пшеничный лес", за которым пристально наблюдали учёные, разросся до исполинских размеров в несколько десятков метров в высоту, погрузив гигантскую территорию в сумрак своими пышными колючими кронами из колосьев. Достигнув такого размера, сами колосья стали увеличиваться в объёме, да так, что одно зерно вырастало размером с голову человека. Только после того, как колосья стали созревать и внезапно осыпаться на головы людей, проект было решено прекратить. Всего за несколько лет с момента начала засева небольшое поле в несколько гектаров превратилось в непроглядный, тёмный и густой лес в десятки раз больше из толстых и крепких "пшеничных деревьев", которые практически не брала ни одна отрава. Летом 1989 года на заводе, что поставлял агрессивные гербициды в лаборатории, случилась авария – тысячи литров опаснейших реагентов утекли в землю, и впервые с начала эксперимента нанесли значительный урон пшенице, ослабив её. Сырость и жара сыграли своё – природная спорынья, ранее не имевшая возможности заразить крепкую и здоровую пшеницу, распространилась словно огонь по сухостою.

Я очень много времени проводил за наблюдениями. До 1980-го года, когда вся эта канитель с пшеницей с шиком была представлена общественности, я и знать не знал о том, что происходило за заборами с колючей проволокой. Я каждый день проходил мимо гигантского леса, что подбирался к городу всё ближе и ближе, и долгими ночами всматривался в яркие точки на горизонте, которые были огнями прожекторов исследовательского центра где-то далеко от меня и моих проблем. Идея с обучением в Институте как-то утихла сама собой, чему несказанно рады были мои родители, да и мозги мои к двадцати пяти годам стали, так сказать, "костенеть" и всё хуже впитывать новые знания. Может быть, отец действительно был прав, когда говорил, что учёные придут к какому-нибудь решению сами собой, что они действительно знают больше и делают как лучше. Но... Такое раннее знакомство с чудным миром науки посеяло в моём сердце сомнение и сокровенное желание. Я ведь тоже мог быть причастным к спасению людей.

Жизнь вблизи лабораторий и исследовательских центров в какой-то момент решила за меня, чем мне заниматься в дальнейшем и какую профессию выбрать. Я стал усиленно заниматься, облазил все библиотеки и даже наведался в Мейсон-сити, где и располагался Институт. Позабывшие о тревогах родные с опаской восприняли моё решение стать генетиком, потому как знали, что мои усилия будут направлены туда, откуда и пришла беда – на изучение «пшеничного леса». Они отговаривали меня, клялись, что запрут дома и не выпустят из него, отец самолично запретил мне даже приближаться к Институту Биологии и Естествознания, который курировал многие испытания Академии агрокультур, в которой и родилась пшеница. «Тебе нечего там делать. Учёные сами знают, как бороться с этой проблемой, нет оснований полагать, что всё вышло из под контроля! Никакой опасности нет!».

К моменту, когда проблемы леса стали настолько очевидными и пугающими, что даже редкие новостные издания стали трубить об этом вовсю, я проходил курсы при Институте, с головой погрузившись в новые, до того незнакомые для меня глубины анатомии, химии, цитологии и других сложных названий. Среди бывших детей я смотрелся как беспросветно старый и древний дед, но даже для тридцати лет лет я выглядел свежо и опрятно, а тяжёлая работа на фабрике рядом с отцом закалила моё тело и позволила поднабрать неплохую форму.

Авария на заводе случилась через три дня после того, как я тайком уехал в Мейсон-сити подавать документы. Наверняка, в тот момент они проклинали тот день, когда груда книг из шкафа попала в мои трясущиеся от предвкушения руки.

Сам город Мейсон-сити располагался в пятидесяти километрах севернее Лодермейна и почти вплотную прилегал к «пшеничному лесу». Академия агрокультур находилась в самой глубине «леса», более чем за семьдесят километров от города, но имела постоянную радиосвязь с Институтом, а рабочие совершали периодические вылазки за припасами – дороги к тому моменту полностью были иссечены стенами из «деревьев», так что на машинах оттуда было добираться куда сложнее, чем многие думали, да и ограниченные запасы топлива этому не способствовали.

За годы моего обучения лес изменился. Поражённый спорыньёй, он стал рассадником ядовитых спор, которые заражали пшеницу всё больше и больше. Многие считали это хорошим знаком – больная пшеница не могла размножаться, а значит в скором времени вымрет сама собой, но они совсем забывали о том, что там, в глубине леса, «захваченными» оказались целые города и деревни, которые не воспринимали предупреждений учёных, а многие даже и не слышали о них. Люди, лишённые источника пропитания, всё также употребляли в пищу молодые побеги пшеницы и колосья, только теперь они были отравлены не только растительными ядами, но и спорами, которые вызывали галлюцинации, сильнейшие отравления, изменения поведения, слепоту и гангрены. Как только исследователи из Института пришли к выводу, что в скором времени заражение коснётся и Мейсон-сити, то многочисленные рабочие, ранее слонявшиеся без дела, выступили в роли «огневой бригады», которая стала сжигать пшеницу вокруг города, погрузив его в вечную дымку и смог – работа опасная, в которой по собственной неосторожности гибли многие. Жителей города вооружили противогазами и защитными респираторами, которые стала поставлять армия, а сам город оказался оцеплен нескончаемым кольцом из пламени. Все короткие новости по телеканалам замолкли окончательно в виду того, что предполагаемая паника могла свести на нет шаткий порядок во всём мире. О Мейсон-сити, об Академии агрокультур и проекте «Рождение» все поспешили забыть. Письма, что изредка приходили из других Институтов по всему материку, говорили о том, что упоминания катастрофы в Академии всячески замалчивались, а некоторых особо рьяных деятелей даже «просили о том, чтобы они помолчали, иначе разговор пойдёт совсем в другом русле». Отрицание проблемы на всех уровнях привело к тому, что Мейсон-сити фактически остался наедине с этой катастрофой, остальные же решили забыть обо всём, как о страшном сне, который внезапно закончился. Но по правде говоря, он только-только начинался.

Любой удобный момент я использовал для того, чтобы навестить родителей. Они всё также отрицали любые проблемы, которые могут возникнуть, если вдруг заражение перекинется и на их город. Считали меня «заучкой, который сыплет умными словами, в которых и правды-то нет», уходили от разговора, меняли тему так часто, что мне становилось очень некомфортно и я уходил от них спустя несколько часов. На последнем курсе, когда многие из ранее амбициозных и таких же упрямых людей, как я, в страхе покидали город, боясь оказаться «очередным уродом без глаз», каких иногда привозили на вскрытие из леса, я поддался уговорам родителей, что настойчиво просили «бросить гиблое дело» в начале учебного года, и подумывал вернуться в Лодермейн сразу после того, как получил диплом после ускоренной программы обучения, как раз основанной на нескольких годах курсов и нескольких годах плотного обучения в самом Институте. Побыв в городе пару месяцев, подрабатывая в том же Институте, желание уехать нарастало всё больше. Начали ходить слухи, что к «кольцу» города стали наведываться жители ближайших городов и они отнюдь не помощи просили. Озлобленные, агрессивные, уродливые. Поговаривали, что эти заражённые спорыньёй люди стали нападать и на «бригаду».

Я стал искать способ незаметно покинуть город и даже подыскал человека, который поможет мне это сделать за определённую плату. Но оказалось, что возвращаться мне некуда и там меня уже никто не ждёт. Залитый тенью город был усеян «пшеничными деревьями», на которых даже издали можно было разглядеть шишки из чёрного грибка. Приняв отчаянную попытку доехать до дома родителей, водитель ещё на подъезде к городу отказался ехать дальше, высадив меня в километре от первых домов, на более-менее чистом участке дороги. Я не стал с ним спорить, просто попросил его приехать на эту же точку вечером, чтобы увезти меня как можно дальше отсюда – страх, что в какой-то момент и сам Мейсон-сити окажется поражён спорыньёй, одолевал меня с каждой секундой пребывания в Лодермейне всё больше. Пустынные, заваленные изуродованными трупами улицы стопорили меня чуть ли не каждую минуту. Мысль о том, что я иду на собственную гибель, просто разрывала сознание и вышибала слёзы из глаз. Но стиснув зубы и натянув защитный респиратор поплотнее, я делал ещё один шаг. Сумрачный город, в который почти не попадал солнечный свет, был невероятно тих и будто скован деревьями. На растрескавшейся дороге, где корни пшеницы выкорчёвывали куски асфальта, тут и там лежали окоченевшие, покрытые пылью и тёмной плёнкой липких спор тела людей, навсегда застывшие в неестественных позах из-за судорог. Лежало битое стекло, повисшие на петлях выломанные двери домов словно пасти убитых животных пускали кровь из выброшенных на улицу вещей и мебели. Полнейшая разруха вокруг угнетала и видом своим вбивала клинья сомнений – не могло ни одной живое существо пережить подобное. Но вера, что ещё не всё потеряно, помогала мне справиться и пересилить эту дрожь в ногах и приступы тошноты.

Кое-как добравшись на нужную улицу, последняя надежда на благополучный успех канула в лету – двери моего дома были также выломаны и лежали сейчас где-то в глубине коридора. По грязи и песку на полу можно было сразу сказать, что здесь побывал не один десяток людей, которые хотели поживиться остатками еды, раскурочив каждый ящичек и каждую полку в доме, перевернув диван, раскидав все вещи из платяных шкафов. Мать я нашёл в подвале – забившись в угол, она сидела на полу, поджав ноги к груди, уже покрытая пылью. Отец лежал в спальне, засохшая пена у рта, слепые белёсые глаза...

Слёз уже не было. Пришло лишь уничтожающее опустошение, губительный страх и всё тоже мерзкое, лживое чувство невозможности происходящего. Это другие люди. Это не могли быть мои родители. Может быть, я ошибся улицей? Кажется, и дом мой выглядит по-другому... Я поспешил убраться отсюда, и уже на выходе наступил на женское платье, которое хрустнуло у меня под подошвой. Откинув его ногой, я в ступоре, остекленевшим взглядом смотрел на семейную фотографию, на которой счастливая пара обнимает ребёнка. Мама. Папа. И маленький мальчик Энтони. За месяц до первого землетрясения.

Я не помню, как вышел из города. В ушах звенело, глаза потеряли всякий блеск и ясность, в голове не осталось ни одной здравой мысли. Водитель ждал меня на условленном месте и по одному моему виду понял абсолютно всё. Не говоря ни слова он открыл мне двери, усадил на пассажирское кресло и спросил лишь один вопрос: «Куда?». А я смог лишь прошептать: «За сотни километров отсюда...».

Мы совсем не знали о том, что армия давно оцепила весь регион. В министерстве считали, что проблем не в спорынье, а в какой-то болезни, которую непременно надо остановить, не выпуская из заражённого региона ни одну живую душу. На границе нас встретила длиннющая колонна из оставленных пустых машин, брошенные вещи, чемоданы, полные еды и украшений, очевидно нажитые мародёрством. Как только наша машина подъехала к посту, то на нас тут же уставились дула десятка автоматов, свет прожектора и отряд из солдат в противогазов. Увидев мои воспалённые, стеклянные глаза и бледную кожу, у них не возникло ни капли сомнений в том, что я один из заражённых – если бы не водитель, меня бы расстреляли на месте. Он кричал им, что мы едем из Мейсон-сити, последнего «чистого» города в регионе, что на нас противогазы были всю дорогу. Он назвал меня учёным. И этот факт очень сильно их озаботил. Солдаты вытащили нас из машины и бросили на землю. Затрещали рации и шумные, плохо различимые за противогазами переговоры. Я не слышал, о чём они говорили, но уже спустя минуту они поволокли меня по земле в направлении бронированной машины, а водителя оттащили подальше. Он кричал и матерился, сыпал угрозами, даже вырвался и попытался убежать, но как только двери бронетранспортёра закрылись за моей спиной, я дрогнул от приглушённого, одиночного выстрела.

Меня заковали в наручники и надели мешок на голову. Мы ехали, похоже, несколько часов, и сопровождавший меня солдат всю дорогу говорил мне, что таких беглецов «там» ломают за секунды. Я не мог выдавить из себя ни слова, лишь сдавленно мычал от ужаса, когда наконец машина остановилась и меня вытолкнули из неё на холодную землю. Подхватив за руки, солдаты потащили меня по земле. Мешок не давал мне покоя: я мог только полагаться на звуки вокруг, и эти звуки мне очень не нравились, потому как повсюду лязгал металл, трещали и шипели рации, звенели автоматы, словно в тюрьме двигались металлические решётки. Грубо затолкав меня в маленькое помещение, солдаты, наконец, сняли с меня мешок и противогаз, и впервые за долгие часы я смог произнести хоть один звук. Я кричал. Орал как безумный, когда осознал, что они действительно бросили меня в тюремную камеру. На мой крик отозвались десятки, сотни голосов других заключённых, после чего несколько коротких очередей из автоматов разрезали стену крика, отчего мы все разом замолчали.

– А ну заткнули пасти! – ревел один из солдат.

В отчаянном безумии мой мозг заставил меня забраться под койку, спрятал моё тело от всех вокруг. Руки и ноги тряслись от нескончаемой дрожи, глаза ошалело бегали от одной стены к другой, как вдруг всё тот же голос закричал:

– ОТБОЙ!

Холодный свет жужжащих люминесцентных ламп погас, отчего заключённые застонали. Я не стал вновь поднимать панику, но из моего рта против моей воли полилось вялое блеяние, какие-то невнятные слова и мольбы о помощи. Не сомкнув за всю ночь глаза, лишь под самое утро истощённое нервами тело без моего ведома попросту отключилось.

Уже утром несколько десятков людей вместе со мной вывели из камер и повели по длинному коридору, что вёл на свободу. Нас снова погрузили в несколько бронетранспортёров и повезли уже свободнее, без мешком и наручников. Оказалось, что тюрьма – лишь перевалочный пункт, и судя по разговорам солдат всех заключённых держат там пару дней, после чего развозят обратно в город на «самую лучшую для них работу» – в огневые бригады. В один момент все бегущие из города стали дезертирами и, без суда и следствия, приговорёнными к заключению, которых вместо тюрем бросали на «полезную для города» работу. Стоило мне глянуть в маленькое окошко, как я тут же смиренно откинулся на спинку кресла – горящие стены из пшеницы заставили меня неприятно поёжиться. Мы снова ехали в Мейсон-сити.

Мир в огне.

Мир в огне.

Мне казалось, что я больше никогда в своей жизни не увижу здание Института. Такое холодное, сырое и мерзкое, вздымающееся высоко над остальными зданиями небольшой колокольней. Поверить сложно, но считанные месяцы потребовались для того, чтобы начисто убрать научный интерес ко всему происходящему и выкинуть из головы знания, полученные за пять лет. Я хотел бы сейчас находиться где угодно, хоть в эпицентре землетрясения, но никак не в стенах учебного заведения, которое дало мне работу и необходимые для этой работы знания. Особенно после того, как я внезапно стал дезертиром.

Нас всех везли по улицам города и по одной лишь густой дымке, которая витала в воздухе, я мог понять, насколько плохи дела. Многочасовые очереди за индивидуальными рационами питания тянулись на целые кварталы, сами люди стали выглядеть куда более блёклыми и зажатыми, напуганными внезапной сменой обстановки. Ректор Института отчитывался несколько месяцев назад о том, что оснований для паники нет и не предвидится, потому как заражение спорыньёй уходит на юг и восток, лишь частично движется на запад и виной всему погода. Затем он стал менее категоричен в своих высказываниях, лично поддержал организацию «огневых бригад», выделил первых людей, связался с армией, чтобы они помогли в снабжении людей защитными костюмами, а в итоге попросту заткнулся и перестал вообще выходить на люди. Об этом мне рассказал мой товарищ по несчастью, который помогал этому человеку составлять речи и заявления. Я же в это время, пока работал в Институте, всё чаще находился в пшеничном лесу и мало обращал внимание на его пространные речи. Как оказалось, зря.

На нас снова нацепили противогазы и наручники и длинной колонной повели в здание Института. Я не преминул возможностью осмотреться и то, что я увидел, удручало с удвоенной силой. После организации «огневых бригад» весь город погряз в дыму и пепле, от которого не так уж и защищал противогаз. Куда ни глянь – увидишь, как люди пытаются отстирать чёрную от хлопьев пепла одежду, как опрыскивают её водой и спиртом, чтобы она не воняла жжёной гнилой соломой, как вечно отирают защитные очки от налёта из сажи и пыли. Вечная огненная стена, которая не затухала ни на день, подняла температуру в городе, отчего многие ходили по пояс раздетыми, что также требовало от них постоянно протирать кожу мокрыми тряпками, которые тут же становились чёрными. Если этот город водитель назвал «последним чистым в регионе», то он крупно ошибался.

Когда мы подошли к дверям здания, то нас тут же грубо распихали в стороны несколько крепких парней в тяжёлых пожарных костюмах, которые тащили за руки и ноги обожжённое тело. На многих из колонны это подействовало уж слишком быстро – завопившие от страха, они стали пытаться выбежать из строя, но их тут же осаживали сопровождавшие солдаты, пытаясь как можно быстрее запихнуть нас всех в здание Института. Внутри нас встречало не светлое просторное помещение вестибюля, а заставленное мебелью и хламом узкое пространство, условно поделённое на несколько коридоров, ведущее вверх по лестнице на кафедру «Природы человека», налево, в крыло «Естественных наук», направо, в крыло «Биологии и ботаники» и вниз по лестнице к студенческим лабораториям и практическим кабинетам. Старые деревянные двери аудиторий заменили на стальные, что запирались на широкие засовы снаружи, и как раз в одну из таких нас и поместили. Около двух десятков людей расселись на холодном полу, потому как все стулья, как и парты, вынесли в коридор.

Голова отказывалась думать. Всё это было похоже на чудовищную ошибку, в которой просто никто не хотел разбираться. Солдаты сторожили нас и снаружи, и внутри аудитории, держали стволы наготове и даже дёрнуться было страшно – так быстро они реагировали и направляли оружие на тебя. Спустя примерно полчаса времени в нашу аудиторию заявился ещё один солдат, который тащил позади себя тележку, наполненную огнеупорной формой пожарных. Её раздали практически всем, кроме меня и ещё нескольких человек. Укомплектованных далеко не каждому подходящей по размеру формой людей стали по одному провожать из аудитории, выдавая на выходе защитные респираторы и баллоны с воздухом. Я смотрел на этих людей и мысленно провожал их в последний путь, который, судя по всему, предстояло пройти и мне. Я очень устал из-за бессонной ночи и крайне раннего подъёма, отчего, наверное, не совсем понимал всю опасность и безвыходность своего положения. Подумать только – всего несколько месяцев назад я был одним из перспективных аспирантов, который подумывал над тем, чтобы пойти на вторую ступень образования, а теперь я сижу в пыльном, усыпанном сажей и песком кабинете, готовящийся встретить свою судьбу как дезертир и беглец!

Может, это действительно ошибка? Надо узнать у ректора. Он ведь должен что-то знать обо мне, так ведь? Они ведь кому-то рассказали, что везут учёного. Вдруг, мне уготована совсем другая задача?

– ЭЙ! – крикнул я солдату, отчего он тут же повернул ствол на меня.

– Заткнись. – ответил он, шумно выдохнув через противогаз военного образца.

– Я тот самый учёный, которого поймали на выезде! Мне нужно поговорить с ректором!

– Заткнись, я сказал.

– А то что? Пристрелишь меня? – блефовал я. Мне совсем не казалось, что они будут заботиться о каждом преступнике, которого привозили сюда.

Солдат моей уверенности не оценил и, быстро подойдя ко мне, ткнул дулом автомата прямо в щёку, прижав меня к полу.

– Да, пристрелю. Таких как ты тут вагон и малая тележка. Бестолковые заучки.

– Я слышал, как твои дружки переговаривались по рации, когда нашли меня!

– Хах... Да мы о каждом беглеце докладываем, идиот. – усмехнулся он, после чего отвесил мне прикладом по лицу, отчего я завалился на спину, отплёвываясь от крови во рту. – Сиди тихо и жди своей очереди.

Я не знаю, сколько ещё мы прождали в этой аудитории. После удара по лицу расползлась здоровенная гематома, меня тошнило, ужасно кружилась голова, мой опыт предостерёг оставшихся в комнате людей предпринимать попытки заговорить с солдатами. Наконец, когда солнце за окном здания Института скрылось, а на двор упали тяжёлые, ещё более густые из-за дыма, сумерки, то двери с железным лязгом открылись и нас ослепило светом прожекторов.

– Вот этих троих к ректору, остальных на работу. – сказал человек из коридора.

Нашу тройку тут же подхватили за руки и приковали друг к другу. Мы шли, спотыкаясь о собственные ноги, жались в страхе друг к другу, потому как не до конца осознавали, что нас ждёт. Если это не работа в бригаде – то что тогда? Какую ещё задачу могут поставить перед преступниками, за жизни которых никто особо и не переживает? Было зябко от осознания того, что я обращаюсь к самому себе как к живому мертвецу. Я не сделал ничего плохого, лишь пытался спасти свою жизнь, но вместо этого поставил себя перед выбором: либо смерть, либо нечто, о чём и подумать страшно. Неизвестность угнетала, страшно становилось от того, что вместо самоубийственной задачи предполагается нечто более ужасное.

Нас силком запихнули в кабинет и закрыли снаружи. В тёплом и светлом кабинете, который обогревался воздушной пушкой, сидел только мистер Ллойд – ректор этого Института. Сухой и порядком побледневший мужчина в строгом чистом чёрном пиджаке и белом лабораторном халате, изрядно потрепанном и мятом. Он посмотрел на нас усталыми и тусклыми глазами, которые едва выглядывали из мешков морщин, остановил свой взгляд на мне и крикнул за двери:

– Здоровяка оставьте, остальные пусть подождут за дверью!

Солдаты быстро вошли в кабинет ректора и вытолкнули двух людей за двери, оставив меня и мистера Ллойда наедине. Он разочарованно завертел головой, осматривая меня с ног до головы, после чего тихо, с досадой протянул:

– Какого чёрта, Энтони...

– Хотел бы я знать, мистер Ллойд.

– Ты хоть понимаешь, во что ты втянул свою душу?

– Даже не могу представить... – тихо ответил я. – Может хоть вы объясните, что здесь происходит?

Мистер Ллойд тихо выругался, отвернул голову в сторону и замолчал. Я был прилежным студентом, охотно возился с работой, которую многие из персонала считали слишком опасной или неподобающе грязной для учёного. Много времени ошивался в пшеничном лесу, брал пробы, исследовал молодые ростки, одним из первых предупредил Институт, что пшеница, судя по всему, ослабла и заболела. И хоть знаний моих не хватало для того, чтобы считаться не то что экспертом, но даже коснувшимся верхушки этого дьявольского творения генетиков, знал я явно больше, чем остальные студенты. Возможно, это и сыграло роль в дальнейшей моей судьбе. Мистер Ллойд, серьёзно посмотрев на меня сквозь заплывшие глаза, тихо стал говорить:

– Они крепко взялись за наши gluteus maximus musculi, сынок. Да так крепко, что мы оказались заперты в этом чёртовом городе. Министерство здравоохранения полтора месяца назад поставило вопрос ребром – на самом ли деле заражённые спорыньёй люди страдают от спорыньи, а не от какой-нибудь чумы или сибирской язвы, споры которой вымыло вместе со слоями почвы наружу?

– Но мы ведь... Вскрытия людей. Все результаты задокументированы. Чего они хотят? – недоумевал я.

– Их это не убедило. Они настаивали, что в нашем регионе не так много людей, которые проживают внутри треклятого леса. А тот факт, что они самолично выходили из лесов и кидались на наших работников дал Министерству новую мысль – бешенство или отравленные грибы.

– Бред какой-то.

– Они на этом бреду собаку съели. Думаешь, я не понимаю, что им просто очень удобно огородить весь регион и недопустить, чтобы хоть одна живая душа изнутри разнесла правду? Они быстренько состряпали план законопроекта, приняли его «для нашего же блага» и довольные уселилсь обратно в кресла, чтобы плевать в потолок и ждать, пока проблема уладит сама себя! Чёртовы кретины! – злился мистер Ллойд. – А то, что сраная пшеница за сотню километров отсюда разбрасывает семена по ветру их, оказывается, не очень то и волнует!

– Так что же нам делать? Мы ведь не сможем достучаться отсюда до самого Министерства! Нам попросту не дадут это сделать.

– Проблема не только в этом. Мы буквально отрезаны от всего мира. Армия хоть и поддерживает решение Министерства, но также обязана поставлять нам топливо, еду и средства защиты. И поверь мне, они очень этому не рады. Генерал Маклин, будь он не ладен, открыто говорит, что лучше бы мы все тут подохли, чем впустую тратить важные ресурсы на безнадёжных людей. Мол, весь мир страдает от катаклизмов, а с нами сюсюкаются, как с малыми детьми. Я не могу его судить, потому что со стороны всё действительно выглядит именно так...

– Насколько всё плохо? Я видел Лодермейн, когда хотел навестить своих родных и...

– Все погибли? – спросил он, сурово посмотрев мне в глаза. – В том и суть. Даже обладая всеми средствами защиты мы страдаем от собственных действий. Противогазы и респираторы быстро приходят в негодность из-за сажи и пепла, что летает в воздухе. Отрезанные от поставки медикаментов и чистых фильтров, мы в скором времени станем погибать от пневмонии и обструктивной болезни лёгких. Если же мы прекратим жить как в костре, то нас очень быстро съест повисшая в воздухе спорынья. Симптомы ты знаешь. Если уходить в более чистые регионы, то огромный уровень влажности и плесени в скором времени подкосит наши ослабленные отсутствием солнечного света тела, а затем за нами в скором времени придёт вездесущая пшеница. Люди ходят бледные и поникшие, у них и без того из-за анемии и авитаминоза страдают все системы органов.

– Это... Патовая ситуация. Куда ни глянь – скорая кончина.

Мистер Ллойд тяжело вздохнул, после чего добавил:

– Есть у нас одна задумка. Безумная как сама эта дрянная жизнь, но если не попытаться, то все на этом клочке земли вымрут подчистую. Я даже не представляю, как они будут избавляться от пшеницы, когда она захватит тысячи гектаров земли. Бомбы, напалм, «Agent Orange»?

– Что за задумка? – неуверенно спросил я.

– Слушай, Энтони. Мне нужно, чтобы ты понимал простую истину – они тебя не выпустят. Я здесь никто, просто пешка в их игре, которую нарекли местным королём. Администрация города, мэр, полиция – ха... Теперь у руля военные, теперь солдаты правят балом.

– Я... Понимаю... – моя последняя надежда на скорое освобождение только что рухнула.

– Им нужно, чтобы существовал человек, который якобы держит всё под контролем. Не пойдёшь ты – они заставят меня сделать так, чтобы пошёл. Вывезут тебя за город, окунут пару раз в затхлое солёное болото, посчитают рёбра берцами. Мы это уже проходили...

– У меня есть выбор? Что вообще от меня требуется?

– Выбор у тебя не богатый, парень. Либо ты отказываешься тут же и тебя направляют в бригаду, либо я объясняю тебе план и ты становишься его участником. – серьёзно проговорил он.

– Расскажите, в чём суть плана, и тогда я подумаю. – совсем не в моей ситуации было выбирать, но то, как юлил мистер Ллойд, мне не нравилось.

– Коротко и ясно. Надо отправиться в Академию агрокультур.

– Прямо в центр леса?! Вы в своём уме? Там давным-давно всё заражено спорыньёй! Да там живого места уже не осталось, всё разрушено корнями пшеницы и безумцами, сошедшими с ума после заражения!

– Дружеское напоминание – средняя продолжительность жизни члена «огневой бригады» примерно три недели. Обычно меньше. И этому как раз-таки способствуют те самые безумцы, о которых ты говоришь.

– Да вы... Это какая-то шутка. Очень и очень плохая шутка.

– Давай на чистоту, парень. Хочешь ты или не хочешь – тебя привлекут к бригаде. Силой, угрозами, побоями. Они чётко осознают, что им за это ничего не будет. Моё слово ничего не решит, как я уже сказал ранее. Поэтому я просто даю тебе выбор – продержаться пару недель и сдохнуть в огне или от лап уродов, или же в составе группы отправиться в центр пшеничного леса и провести кое-какие манипуляции.

– А что, если я просто сбегу? Не могут же солдаты караулить каждый метр чёртовой границы? Наверняка есть лазейка, укромное место, где можно переждать, дыра в заборе, обычные леса, в конце концов! – негодовал я.

– Глянь сюда. – мистер Ллойд откинул первую страницу здоровенной рабочей тетради и показал мне карту, на которой красным цветом была выделена зона, подписанная как «Опасно для жизни». – С каждым днём эта зона растёт. Сколько тебе потребуется времени, чтобы усыпить бдительность и незамеченным пройти к границе? Неделя? Две? За это время «красная зона», которая пока ютится на северо-востоке, продвинется глубоко на запад. Военные, которые обязали меня докладывать обо всех изменениях этой зоны, оперативно усиливают границы и в скором времени, должен полагать, перестанут вообще церемониться с подъезжающими машинами. Я уже сказал, парень – армия держится из последних сил, чтобы не поубивать нас всех на месте. Стоит тебе сунуть нос на открытую местность – твои мозги заляпают последнюю зелёную траву.

В растерянности я потерял дар речи. Невозможно было представить, чтобы всё было настолько безвыходно. Ослеплённый глубокой задумчивостью, я неморгающим взглядом сверлил лежащую перед собой карту и фотографии, на которых уродливые и почерневшие стволы пшеничных деревьев лохмотьями сбрасывали кору и колосья в мутные лужи солёной воды. На других снимках было видно, как целые гарнизоны солдат выстраивают заставы в наиболее людных местах, стоят в пробках армейские машины, заполненные брусом и колючей проволокой, цементом, кирпичом. Не в силах придумать более ни одной подходящей идеи, которая способна была вызволить меня из тупика, я со слезами на глазах выдавил:

– Что... Нужно сделать?

– Я знаю, это нелегко. Я тоже каждый раз... – мистер Ллойд устало схватился за лоб рукой. – Ночи превратились в бессонные кошмары из-за каждого, кого мои руки направляют на смерть. Под дулом автомата сделаешь всё, чтобы не допустить смерти всего города. Мэр не была такой сговорчивой и её убили ещё два месяца назад, когда Министерство стало задавать первые вопросы. Крис, мой помощник, которого, ты, наверняка, уже увидел, после всего этого тоже решил бежать. И вот он здесь.

– Перестаньте оправдываться. Просто скажите уже, зачем вам нужен я! – злость распирала меня изнутри, я не мог более слушать о том, как тяжело было мистеру Ллойду, который сидит в тепле и решает за всех, жить им или умереть.

Ректор уловил мой настрой и понимание ситуации, так что просто недовольно поджал губы и начал объясняться:

– Мы практически всегда держали связь с Академией по радио. Каждый вечер мы разговаривали с Кэрри Уильямсом, директором Академии, о том, что делать людям по ту сторону леса. Он докладывал обо всех изменениях, которые касались «первородного» леса – самых старых пшеничных деревьев, которые они вместе с другими учёными высаживали самыми первыми. Они пришли к очень неутешительным выводам – пшеница, поражённая спорыньёй, гибнет, это факт, но на место старой в скором времени приходит молодая. Предположение, что после заражения всего леса можно будет позабыть о проекте «Рождение» как о страшном сне, тают просто на глазах. Лес будет возрождаться и заражаться каждый раз в виду того, как быстро он размножается и как стремительно он вырастает. Темпы размножения быстрее темпов заражения, и даже силы жителей, которые употребляют молодую пшеницу в пищу, не могут сдержать эти темпы. Кучность самой пшеницы блокирует все дороги, погода не играет нам на руку. Казалось, что сжигание пшеницы по периметру города в скором времени превратиться в пожар, который затронет и весь лес, но сильные дожди всячески этому мешают. Уильямс пришёл к выводу, что вместо того, чтобы искать средство по сдерживанию роста, Академии из последних сил придётся быстро искать способ убить пшеницу в зачатке – в земле. Один раз выброс ядовитых химикатов в почву сыграл свою роль, ослабив деревья, предполагалось, что выброс куда большего количества химикатов может помочь и во второй раз.

– Я слышу недосказанность. – угрюмо прервал я мистера Ллойда.

Ректор прочистил горло и медленно продолжил:

– Уильямс пропал. Связь с Академией прервалась неделю назад. Он говорил, что команда учёных редеет с каждым новым днём, но наработки яда у них уже есть. А потом тишина. Нам нужны эти наработки, Энтони. Привези их сюда, а уж тут мы доведём всё до ума. Если слова Уильямса верны и он сам не потерял светлый ум из-за заражения, то мы сможем планомерно выкосить всю пшеницу и убить её. Сработает – расскажем об успехе солдатам, а те передадут всё в Министерство, и будем надеяться, что поделятся этой информацией с другими странами, если вдруг пшеница вылезет у наших «соседей». Так просто. И так тяжело одновременно.

– Кто ещё пойдёт со мной? Я ведь не стану делать это в одиночку, так ведь?

– Мы бы давно отправили туда обычных солдат или таких же беглецов, которые приехали с тобой. Но если верить Уильямсу, то там тысячи страниц, в которых написаны результаты всех экспериментов, даже неудачных. Должен быть как минимум один человек в отряде, который разбирается в химии ядов и сможет выцепить именно нужные знания, а не кучу барахла. Там нет волшебной странички с формулами, на которой написано «Идеальный рабочий вариант!», мы не знаем точно, как выглядят последние исследования и их результаты, а кишащая там живность в лице поехавших уродов вряд ли даст необученному человеку время на разбирательства. Нужен человек, который сходу отделит зёрна от плевел.

– Почему не выделили кого-то из Института? Неужели не осталось хоть кого-то, кто также перед лицом смерти не решился бы пойти в лес?

– А почему убежал ты сам, Энтони? – спросил мистер Ллойд и по одному лишь его взгляду я понял, что мой ответ он уже знает.

– Я... Видел Лодермейн. Как умерли родители. Они до последнего отговаривали меня, просили уехать как можно раньше. Я не послушал. Но после того ужаса, что творился в заросшем пшеницей городе, я понял, что перспектив практически нет. Как и возможностей для спокойной жизни...

– Многие работники Института увидели гораздо больше, чем ты. Держались до последнего, но у всех них был предел. Они тоже уезжали, их тоже возвращали сюда солдаты, но все они отказывались и предпочитали короткую, опасную жизнь, чем попытаться дойти до Академии. Даже тогда, когда связь с Уильямсом и его командой была постоянной. Последние несколько недель мы только и делаем, что ищем человека, который подойдёт для отправки в лес. Наша команда учёных и без того сократилась настолько, что доработка яда будет долгой и очень сложной. Я берегу лучших из лучших, пока они сами этого хотят. А с тобой... У нас появилась надежда.

– Хотите сказать, что за всё время с начала оцепления сюда не притащили ни одного бывшего студента? – по-прежнему недоумевал я.

– Пойми ты наконец, что не в студентах дело! Когда перед ними ставят выбор: принять судьбу и в скором времени угореть в пожаре или попытаться спасти всех – у них даже мысли в голове не пробегает! Я помню отзывы учителей о тебе, Энтони! Они говорили мне, что ты прекрасный толковый парень со светлой дорожкой в будущее. Так подумай хоть ты о том, насколько важно для всех в этом дрянном городе поиметь надежду на спасение. Ты простой человек со своими страхами – это ясно как день, но пойдёшь ли ты на то, чтобы переступить через эти страхи и помочь нам всем в избавлении от ужасной ошибки, совершённой наукой? Скажи мне, только «да» или «нет».

– Это гораздо сложнее, чем вам может показаться, мистер Ллойд...

– «Да» или «нет», Энтони.

– Академия наверняка уже развалилась на куски. Это самоубийство!

– «Да» или «нет».

– Я покойник, если соглашусь на такое! – крикнул я.

– Ты уже покойник, парень! Ровно в тот самый момент, когда твоя чёртова машина подъехала к блокпосту! – крикнул в ответ мистер Ллойд, брызжа слюной. – Я устал напоминать о том, что мы все здесь под дулом автомата! Стоит только Министерству щёлкнуть пальцами – и весь город будет усеян трупами.

– Хорошо! – махнул я руками в гневе. – Будь по вашему, мистер Ллойд. Хотите сделать из меня долбанного «героя в обтягивающем трико» – будет вам герой.

– Это не игры, парень. Мы здесь не играем в героев и злодеев, я просто хочу жить! – ректор сильно и гулко закашлялся, захлёбываясь мокротой и слизью. Он поднялся со своего места и на дрожащих ногах подошёл к небольшой урне, в которую сплюнул кровавую слюну. – Я не хочу закончить свою жизнь в этом отстойнике без возможности получить медицинскую помощь. Хочешь также? Валяй, оставайся в городе. Чтобы каждое утро соскребать куски лёгких с раковины в туалете. Солдаты просто ждут удобного момента, пока вот таких, как я, станет слишком много. Тогда они смогут подсказать Министерству, что зараза пробралась в город и нам точно всем крышка. Мы просто должны доказать, что эта затея не провальна, и тогда нас смогут выпустить из этого гадюшника.

Вид мистера Ллойда стал ещё более болезненным. От натужного кашля покраснели глаза и ещё сильнее побелела кожа, капля кровавой слюны побежала по морщинистом подбородку, а трясущиеся ноги почти не держали его, отчего ему пришлось схватиться за стол слабыми руками. Он почти умоляюще смотрел на меня и ждал ответа, отчего мне стало зябко и некомфортно. Я всё же был ходячим покойником, у которого выбора не было вообще. Совсем не хотелось так просто расставаться с жизнью, но... Какое-то странное чувство ответственности за город сдавило мне горло. Стало казаться, что это действительно мой единственный шанс выбраться живым из передряги, в которую я попал совершенно случайно. Меня не должно было быть здесь. И всё-таки я стою перед умирающим человеком, который предлагает мне стать героем для всех вокруг, даже ценой собственной жизни. Кто знает, как на мне отразиться этот поход? Как далеко мы сможем зайти в целостности и сохранности, пока на нас не нападут больные безумные люди, страдающие от галлюцинаций и неконтролируемой агрессии? А споры? Смогу ли я уйти незаражённым? В голове творилась самая настоящая каша из сотен мыслей и страхов за себя, свою жизнь и будущее, которые давно были перечёркнуты этим арестом, но вновь обрели слабую, едва различимую надежду.

– Готовьте группу. Я участвую. – тихо прошептал я.

– Охрана! Уведите здоровяка в квартиру. Подготовьте группу, завтра утром вы уже должны будете выйти из города. – мистер Ллойд устало завалился обратно в кресло, после чего сказал солдатам: – Дайте нам ещё минуту.

– Жду за дверью, пацан. – сказал мне солдат и быстро вышел в коридор.

– Что-то не так? – взволнованно спросил я.

– Просто хотел сказать тебе спасибо. Ты... – он хотел ещё что-то сказать, но запнулся на полуслове, а в глазах его появились слёзы: – Ай. Забудь. Просто спасибо.

Я вышел из кабинета и меня тотчас приковал к своей руке один из солдат, в то время как второй шёл за моей спиной. Меня провели по длинному коридору, который всё также освещали яркие прожектора, и увели вниз по улице, в одно из общежитий, в котором теперь жили солдаты. Пока мы поднимались по лестнице на верхний этаж на нас вовсю глазели другие солдаты, которые стали перешёптываться и посмеиваться. Уверен, что они прекрасно знали о планах ректора по отправке группы вглубь леса, потому и относились ко мне, как к заведомо мёртвому человеку, который поехал головой настолько, что поверил, будто Академия действительно может нам как-то помочь. Не было жалости, не было уважения, не было сострадания. Были лишь насмешки, глупые шуточки, кто-то делал ставки на то, как долго мы сможем протянуть в лесу и сможем ли мы выбраться оттуда. Ни мой рост, ни достаточно внушительная мускулатура не давали мне никакой форы – я был всего лишь посмешищем, идиотом и сумасшедшим в глазах этих людей.

Когда мы наконец дошли до комнаты, в которой мне предстояло провести ночь, то один из солдат, к которому я был прицеплен наручниками, вошёл вместе со мной в комнату, положил на кровать индивидуальный рацион питания, заботливо налил несколько стаканов горячей воды, после чего перецепил наручник со своей руки к кровати. Я крайне подозрительно посмотрел на него, боясь снова получить по лицу прикладом автомата, но он лишь мирно поднял руки и сказал:

– Всё в порядке. Извини, но таковы правила. – внимательно посмотрев в мои испуганные и бегающие глаза, солдат попытался меня поддержать: – Ты совершаешь правильный поступок, брат.

– В отличие от вас. – злобно прошипел я в ответ.

Солдат лишь усмехнулся.

– Мы не лучшие ребята, тут ты прав. Но парни на границе куда хуже нас. Они даже нас порешать могут, понимаешь? Просто дай им причину и – пуф! – он сложил руки пистолетом и притворно выстрелил. – Доктор Ллойд хороший малый, если бы не он с этой сумасбродной идеей, то всему городу кранты. Я не убийца. Я солдат, я убиваю лишь тех, кто может убить меня и обязательно это сделает, если у него будет возможность. Убей или будь убитым, понимаешь?

Я нехотя мотнул головой в знак согласия.

– Вижу, что понимаешь. Мы не такие уж и разные. Ты также стоишь перед этим выбором и также, как и мы все, хочешь жить, поэтому ты убьёшь. Когда твоя жизнь зависит от этого выбора, то ты просто не можешь не убить.

Его слова придали мне сил. Стало немного легче верить в собственные силы. Я обязательно выберусь из этого ада. Ведь я просто не могу не убить, когда моя жизнь зависит от этого выбора.

– Поешь немного, отоспись. Завтра утром ранний подъём, вас будет семеро. На первых порах вас повезёт транспорт, потом придётся идти пешком – дальше нескольких километров в лес машина вас просто не протащит по этим кочкам и развороченной корнями дороге. Парочка солдат для прикрытия, один химик – ты, получается – и ещё несколько крепких ребят, которые ладят с радиоэлектрикой и всякой механикой. Помогут достучаться из Академии до города, а уж там, если всё пройдёт по плану, вас заберёт вертолёт.

Я хотел было возмутиться настолько несуразному плану, но солдат словно прочитал мои мысли и тут же добавил:

– Нет, сразу на вертолёте туда не долетишь, иначе придётся оставить весь город без топлива. Генерал Маклин будто от сердца отрывает каждый противогаз, который мы отдаём вам, а уж потратить столько топлива, которому просто неоткуда взяться... Многие города и без того живут по расписанию, потому как почти все электростанции затопило ещё при первых наводнениях. А бензин и керосин... а, да ты и сам знаешь. В любом случае, дорога назад будет побыстрее. Либо на тот свет, либо с ветерком обратно в город. – солдат широко улыбнулся, отчего улыбнулся и я. – Улыбаешься. Это хорошо. Боевой дух это очень важно. Отдыхай, брат. Встретимся утром.

Солдат вышел из комнаты и запер её на засов с обратной стороны. Его слова действительно меня поддержали. Видимо, не все солдаты разделяют позицию правительства, и если вдруг успех нас настигнет, то они даже смогут нам помочь – как минимум, некоторые из них, судя по всему, действительно ждали хоть какой-нибудь возможности дать жителям региона попытаться разобраться с пшеницей, а не с пустыми головами, в которых было лишь слово «ПРИКАЗ», убить здесь всех. Будущее уже не казалось таким уж безрадостным: ободрённый и насытившийся едой и тёплым кофе, я пристроился поудобнее на чистой кровати и практически тут же провалился в глубокий, спокойный сон, хотя казалось, что пережитое за день не даст мне спокойно заснуть.

Шаг второй. Гнев.

Шаг второй. Гнев.

– Проснись и пой, пацан! – крикнул солдат мне прямо на ухо, отчего я с силой дёрнул рукой, прицепленной к кровати, и едва не сломал её.

– Ты совсем кретин?! – вскипел я и отпихнул его от себя ногой. – Только попадись мне на пути, я тебе твою тыкву на куски развалю!

Жестокая улыбочка растянулась на лице умалишённого идиота, что вытащил из кармана складной нож и угрожающе начал подходить ко мне.

– Уверен, сопляк? А что ты скажешь на это?

Внезапно в двери ворвался тот самый солдат, что сопроводил меня в эту комнату и дал еды. Он громко рыкнул на вооружённого парня, после чего буквально впечатал его всем телом в стену, выбил нож на пол и заломал одну из рук так, что нападавший слёзно заскулил.

– Капитан! Это... А, чёрт... Это шутка!

– Дохрена шутник, капрал? Тебе была дана простейшая задача, а ты решил состряпать из себя самого мерзкого говнюка, которого только видел этот город, а? – капитан ещё сильнее надавил на руку, почти выгнув её в дугу. – Я не слышу ответа, придурок?!

– Никак нет, сэр! – из глаз капрала брызнули слезы и голос его стал уж очень тонким.

– Признаешься, что любишь нападать на беззащитных людей, как чёртов маньяк, капрал?

– Никак нет, сэр!

– Может быть, спустишься этой ночью в казарму и покричишь как петушок на ухо капитану Керигу, а?

– Никак нет, сэр!

– Что ж за напасть! А я так хотел услышать твой сладкий голосок!

– Сэр, вы сломаете мне руку! – взмолился капрал.

– Думаешь, стоит проявить чуток милосердия к такому дерзкому нарушителю спокойствия? Громче, сопляк!

– Сэр, так точно, СЭР!

– Тогда свали с глаз долой, пока навечно не поселился в сортире, мудак! Ещё одна такая выходка и будешь день и ночь толчки швейной иглой отмывать! Отличный способ больше не думать обо всякой херне! – с силой пихнув капрала лицом в пол, капитан ударил его берцем по рёбрам, после чего дал пинка под зад и прикрыл двери. – Этот сын собаки ещё у меня попляшет...

– У вас все подчиненные такие отморозки? – тихо сказал я, вжавшись в угол на кровати. – Это у них шутки такие?

– Извини, парень. С тех пор как их направили сюда они только и знают, что слоняются без дела. Менять друг друга на патрулях и в сторожках, да по полдня сидят и плюют в потолок. Считают это чумовым развлечением, чёрт их дери.

– Что, совсем нечем заняться? Я думал, что армия...

– Так. Я бы с огромным удовольствием заставил этих остолопов побегать километров пятнадцать в противогазах, но не хочу стать врагом самому себе, ясно? Мир трещит по швам. Сдохнуть можно в любой день, если вдруг что-то пойдёт не так. Думаешь, я смогу сдержать роту солдат во время бунта? Тогда ты очень хорошего обо мне мнения. Вставай. Ваша группа уже собирается. – сказал капитан и подкинул мне ключ от моих наручников.

– Это прям необходимо было?

– Окна тут всё же не железные. Одного осколка тебе бы хватило, чтобы отправиться к праотцам. Но ты нужен этим людям. Без тебя доктору Ллойду пришлось бы хрен знает сколько искать замену. Но боюсь, что генерал Маклин бы этого не одобрил.

– Да кто такой этот Маклин? – потирая покрасневшую руку спросил я.

– Он командует всей этой операцией. Президент лично назначил его, а Министерство Обороны и Министерство Здравоохранения очень рьяно выказывали поддержку его назначению. Он здесь царь и бог, брат. Захочет – сотрёт весь город с лица земли, а захочет – так и вовсе оставит от этих мест выжженный клочок грунта.

– Да уж...

– Пошли. Они, конечно, без тебя не уйдут, но и злить никого не надо. Пора привыкать к тому, что все мы живём в поле, которое с одной стороны печётся на адском огне, а с другой затоплено зловонной солёной жижей. Всем сейчас непросто и все хотят либо сдохнуть, либо прекратить мучения более цивилизованным путём. Наберись терпения и уважения.

Капитан отчитался по рации, что я цел и невредим и за всю ночь ничего с собой не сделал, получил задачу привести меня на точку сбору, после чего мы неторопливо вновь прошли по общежитию. На сей раз лица сопровождавших меня солдат были куда злее. Они думали, что вчерашним приёмом смогут сломать меня, заставить наложить на себя руки или сделать что-нибудь глупое, что навлекло бы беду на всю затею с вылазкой в лес. Но я выдержал. И, вероятно, поэтому в их взглядах сейчас читался ощутимый гнев и злость, какая-то непонятная ненависть ко мне, как будто я уже сделал что-то плохое для них всех.

– Не обращай внимания. Они просто понимают, что после отправления группы солдаты отправятся зачищать поражённые города. Мы обязаны сдерживать распространение заразы изнутри, будь это инфекция или споры спорыньи – не важно. Греть задницы в тёплом общежитии куда лучше, чем с огнемётом за спиной лезть в загаженный гнилой чёрной пшеницей разваливающийся на сырую щепу дом, чтобы спалить его до тла. Я предупреждал их, что с началом гражданской операции начнётся и военная операция, но они лишь смеялись в ответ. Вот теперь и посмеются, да, рядовой?! – капитан крикнул последнюю фразу в лицо одного из стоявших в двери солдат, отчего тот даже отшатнулся, презрительно скорчив мину.

– Неужели за несколько месяцев пшеница так разрушает дома?

– Э-э, нет, брат. Не пшеница. А её гниющие останки. Видишь ли, заражённое спорыньей пшеничное дерево со временем наполняется водой и слизью. В воде этой – уйма спор, и как только целый фонтан из разваливающегося "брюха" начинает подтапливать собой нижние этажи домов, то там уже начинает играть плесень. Бах – и весь первый этаж засажен грибами и воняющей сыростью чёрной плёнкой, под которой дерево такое, что хоть на хлеб намазывай. Несущие стены гнутся как тонкие ветки на ветру, заваливаются на бок, а вместе с ними и дома. Вот тебе и результат — от крепкого дома до затопленной чёрной жижей горы мусора около полутора месяцев. Получи и распишись.

– Я и не знал...

– Ты многое пропустил. Я знаю, что ты много времени проводил в лесу во время учёбы, но за последние месяцы лес... Это не тот лес, что был раньше, ясно? Бьюсь об заклад, что там теперь темно как ночью из-за висящих чёрных гроздей заражённых колосьев. Не везде так, на ваших картах будет отмечен маршрут, по которому вы сможете более-менее безопасно пройти, почти не встречаясь с "грязными" территориями. Последние люди прошли туда и обратно почти неделю назад, но они повернули назад далековато от самой Академии. Так что карты так или иначе помогут вам не помереть на первом же повороте.

– Стой, там были люди? Совсем недавно? – взволнованно спросил я. – Что они видели?

– Да... Ничего. Вернее, мы не смогли от них ничего добиться. Они наглотались. Вернулись уже сумасшедшими до самого мозга костей. Говорили, что их вернула в город Мать Природа. Как сейчас помню: заляпанные грязью и этой чёрной жижей, утыканные тонкими веточками, венки себе сделали из молодых колосьев. И бубнят, бубнят под нос, что Мать Природа там... Внутри этого леса. – капитан уставился неморгающим взглядом на верхушки горящих пшеничных деревьев, которые гигантскими снопами искр осыпались на головы членов огневой бригады. – Не стоило мне тебе этого говорить.

– Да нет... Всё же стоило.

– Я не хочу тебя напугать. Я знаю, что каждый герой в камуфляжной майке, что сидит в этом здании, мочит свои портки чуть ли не каждую ночь. Они кажутся крутыми и спокойными, но поверь мне – почти что каждый из них тащил на себе хотя бы раз обезображенный труп, который на своих двоих приползает из леса. Они знают, что с людьми делает лес. Как знаешь и ты.

Мы вышли из общежития на улицу, на которой уже давненько растянулась длиннющая очередь из людей в масках и противогазах, которые ждали раздачи пайка. На многих из них невозможно было смотреть без сожаления и жалости: скорченные, больные и бледные тела, которые чуть ли не каждую минуту стягивают маски, чтобы прокашляться и сплюнуть серо-чёрную слизь, сидящую у них в глотке, горожане были молчаливыми и с живым интересом разглядывали меня и капитана, как будто уже давным-давно знали о том, какая участь мне уготована. Это не был злой интерес или зависть, скорее надежда и искреннее желание, чтобы всё прошло согласно плану. Когда мы подобрались к самому началу очереди, то один из горожан, тощий и покрытый мелкими язвами человек, окликнул меня и сунул в руку банку с консервами.

– Я... Зачем мне это? – моему удивлению не было предела. Эти люди по полдня стоят в очередях, чтобы получить свою порцию, но вместо того, чтобы спешно укрыться в доме и не дышать гарью, парень просто отдаёт мне часть долгожданной еды.

– Там тебе пригодится. Говорят, что лес не прощает никого.

– Это глупые байки. Лучше сохрани у себя. Не нужна сейчас – понадобится позже.

– Всё, что нас окружает, имеет свои чувства, мистер. И этот лес злится так, будто это не мы родили его.

– Мы родили. Действительно. Но мы же и попытались убить.

Мужчина, что тянул мне банку, обречённо опустил руку.

– Думаете, что мы правда грешны и ответственны за то, что с нами сейчас происходит?

– Это не вопрос веры, друг. Если бы бог увидел эту землю, то наша судьба была бы ещё более незавидной.

– А наука простит нам грехи?

– Я... – казалось, что мужчина совсем меня не слушает, но всё-таки хочет найти в моих словах успокоения, будто я пастырь совсем незнакомой ему религии, которая ничего общего с богом не имеет. Мне очень не хотелось лишать его хоть какой-то надежды на лучшее, хоть я и сам до конца не верил в успех нашей миссии, но решил приободрить его: – Силами науки мы создали этот лес. И если это не доказательство её всесилия, то избавление от этого леса уж точно им станет. А уж об этом мы позаботимся.

Я мог слышать как он довольно усмехается сквозь противогаз. В глазах его на секунду пробежала радость, он покрепче сжал армейский пакет и несколько раз кротко поклонился мне, будто я действительно был каким-то священником.

– Спасибо вам. И удачи.

Капитан быстро выхватил меня за руку и оттянул подальше от толпы людей. Мы заметно ускорились, чтобы не терять время на подобные диалоги и вскоре прибыли к окраине города на один из блокпостов, занятых армией. Там уже стояла моя группа в точности так, как описал её капитан Кериг: два солдата с автоматами и маломощными переносными генераторами за спиной, двое, как я предполагал, электриков, что проверяли большие фонари, и двое людей с армейскими походными рациями и большими сумками, из которых торчали провода, ключи и бог весть что ещё. Рядом с ними стоял мистер Ллойд и незнакомый мне мужчина в деловом костюме в окружении нескольких солдат. Чуть поодаль стоял бронетранспортёр, в который закидывали наши сумки.

– А, Энтони! – крикнул мне мистер Ллойд. – Ты припозднился. Группа уже готова к отправлению.

– Моя вина, док. Небольшой инцидент по утру, но ничего серьёзного. – ответил за меня Кериг. – Всё в порядке?

– Порядок, капитан. Генераторы заправлены, фонари исправны, люди подготовлены.

– Итак... Каков наш план? – тихо спросил я.

– Эй, народ! Подошли сюда. – окликнул остальных членов группы мистер Ллойд. – Коротко напомню ход действий. Это не боевая задача. Вам всего лишь надо дойти до Академии, забрать оттуда нужные документы, проверить группу учёных, что осталась в здании, а потом подать сигнал по рации и дождаться вертолёта.

– И в чём подвох? – спросил один из солдат.

– У каждого из вас будет карта, на которой указаны красные зоны. Старайтесь как можно дальше обходить их стороной – там концентрация спор заметно выше, чем в любой другой точке леса. Сторонитесь деревень и городков на пути – никто не знает, что от них осталось, заражённые люди до сих пор могут там находиться и одному богу известно, на что они сейчас способны.

– Замётано.

– Транспорт забросит вас так далеко, как позволит дорога. Дальше – на своих двоих. Ориентируйтесь по компасу и двигайтесь согласно карте, потому как в этих дебрях других указателей можно и не встретить вовсе. Держитесь вместе, оружие старайтесь не использовать, потому как громкий шум может привлечь заражённых. Для ночлега лучше использовать пастушьи дома или хижины на отшибах, если таких не встретиться – по-тихому выбирайте себе дом в ближайшей деревне и баррикадируйтесь там. Если всё пройдёт по плану, то уже через несколько дней вы будете на месте. Академия – эпицентр всех наших проблем, так что чем быстрее вы пройдёте научный городок, тем лучше будет для вас.

– Что нам делать с заражёнными? – спросил уже я, потому как этот вопрос волновал меня больше всего. – Они шныряют прям совсем близко к городу и нападают на горожан. А что, если нападут на нас?

– Решать вам. Они больны, Энтони. Совсем не отвечают за свои действия. Спорынья нарушает функции головного мозга и вызывает изменения в поведении человека. Вам повезёт, если на своём пути вы повстречаете лишь лунатиков, которые своими бреднями будут вам мозги пудрить.

– А если нет?

– Это обычные люди, в конце концов. Из плоти и крови. – с намёком ответил мистер Ллойд.

– Бах! – шикнул солдат и дёрнул автоматом.

У меня в горле встал ком. Я ведь не убийца! Совсем не хотелось полагаться на гремящих стволами солдат, для которых это, видимо, словно игра. Нервная дрожь снова начала бить по телу, будто меня окатили ледяной водой, но в голову тут же пришли слова Керига: "Убей или будь убитым".

– В ваших сумках лежит всё необходимое на несколько дней вперёд: еда, немного медикаментов, ножи, походные спички, сухой спирт для розжига, маленькие палатки. У механиков будет топор, если вдруг понадобится пройти сквозь гущу молодых стеблей. Генераторы не бог весть какие, но позволят вам подзарядить аккумуляторы в фонарях, используйте их по уму. И... В общем-то, это всё. Держите рации близко, мы всегда на связи и если вдруг что-то пойдёт не по плану – не геройствуйте. Вы нужнее здесь живыми, чем там укутанные в гнилые корни.

Отряд замолчал. Все мы собирались с мыслями, думали каждый о своём. По правде говоря, совсем не понятно было, о чём же думать мне самому. Наверняка, каждый из этих парней думает сейчас о семье. Может быть, о детях и жене, родителях. Я же с абсолютно пустой головой не мог собрать самого себя в кучу, поставить себя мысленно на ноги и приготовиться к невесть чему, что может ждать в этих густых зарослях.

– Генерал? Может, вы хотите что-то добавить?

Мужчина в деловом костюме тряхнул головой, прочистил горло и грозно заявил так, чтобы услышали все:

– Это ваша последняя надежда на благоприятный исход, парни. Больше армия ждать не будет и по первому же требованию Министерства...

– Пошёл ты. – прервал его я на полуслове и побрёл к бронетранспортёру. Плевать я хотел на его угрозы, уж об этом сейчас мне точно не хотелось думать.

Вслед за мной, не ставь слушать генерала, пошли и остальные члены отряда. Думалось мне, что они также хотели побыстрее всё это начать, а не ждать у моря погоды. Как назло начал накрапывать мелкий дождь, который почти сразу же шумной стеной свалился на крышу транспорта, стоило нам только залезть внутрь. Громко затарахтел старый двигатель, поднявший целые клубы черноватого дыма, после чего машина медленно тронулась. Я посмотрел в окно и встретился взглядом с мистером Ллойдом, который всё также стоял под проливным дождём и провожал нас. Молча, даже не двигаясь с места.

Транспорт резво поехал по кускам оставшейся в живых дороги. Совсем скоро мы подъехали к чёрной полосе выжженной земли, на которой тут и там проглядывались маленькие зелёные стебли растущей пшеницы. Чем ближе мы подъезжали к самому лесу, тем явственнее и удушливее становился запах гари, который просачивался даже за плотно закрытые двери машины. Мы ехали в абсолютной тишине, никто из отряда даже не думал что-либо говорить, погруженный в свои собственные мысли. Жёлтый свет стал заливать пол сквозь небольшие оконца, расположенные около крыши. Огромная огненная стена пламени, что адским кольцом сомкнулась вокруг городской черты, слепила глаза.

Мы проезжали мимо рабочих огневой бригады, которые забрасывали высоченные стебли-деревья зажигательными смесями, поливали молодые побеги огнём из импровизированных огнемётов, стаскивали уже поваленные и распиленные на части стволы к здоровенным кострам. Вокруг стоял ужасный треск, крики рабочих, свистящий шум огнемётов, стоны падающих деревьев, шипение испаряющейся воды, стук колёс об вылезшие на поверхность камни и обломанные куски асфальта. От всего этого гвалта разболелась голова, кружащее вокруг зарево и искры заставляли паниковать, будто в любой момент на наши головы может упасть горящее дерево и сварить заживо в этой консервной банке.

Стоило только машине уехать чуть дальше вглубь леса, как все звуки внезапно пропали. Стало казаться, будто мы углубились не на несколько сотен метров, а на сотню километров в абсолютную глушь, где никогда ранее не ступала нога ни человека, ни животного. Лишь кряхтение старого бронетранспортёра, что медленно опускался вниз и буксовал на кочках, вышвыривая позади себя песок и глину. Стало заметно темнее, чем на подъезде к лесу – с каждым метром своеобразные кроны из сотен крупных колосьев, что цеплялись друг за друга острыми остями, скрывали солнечный свет всё больше. Сырая, мокрая земля стала превращаться в лужи солёной воды, к шуму песка добавились ещё и громкие всплески.

Совсем скоро стало почти невозможно проехать без дополнительного источника света, машина включила большие фары по периметру и впервые с начала поездки остальные члены отряда с плохо скрываемым волнением стали подглядывать в окошки, в которых теперь совсем немного были видны глубины леса.

– Темно хоть глаз выколи. – сказал один из электриков. – Фонари, конечно, мощные, но я и подумать не мог, что большую часть пути мы будем идти в такой темени.

– Там есть пролески, если верить Ллойду. Он говорил, что из-за пепла и золы тут земля стала плодороднее, потому так густо и заросло. – ответил солдат. – Этот... Как его... Щёлок! Типа земля здесь кислая, а щёлок в золе нейтрализует кислоту или типа того.

– Мы от пепелища на километра два уехали, гений. – ответил другой солдат. – У нас химик для ответа на такие вопросы имеется, вообще-то.

– А? – дёрнулся я, отвлечённый от своих мыслей.

– Какого чёрта тут всё так поросло? – повторил вопрос солдат.

– Пепелище, да. Возможно, дождевая вода размывает залежи пепла и уносит его вниз по склону. Горит тут всё постоянно, так что пепла меньше не становится, вот он и стекает вместе с водой всё дальше и дальше.

– Ха! Говорил же.

– Этим сорнякам вообще побоку на солёную воду? – спросил один из связистов. – Годами ничего не росло, а мы как будто в охраняемом заповеднике едем.

– От пшеницы осталось почти что одно только название. Учёные пересобрали геном растения, "вкрутили" в него всё, что только могли придумать. Длинные корни в почве тянут воду из подземных источников, а наземные корни почти всегда голые, как у мангровых деревьев и да, им не страшно засоление. В конце концов, здесь постоянно идут дожди, концентрация соли постепенно снижается. – тихо отвечал я.

– Учёные... И кто их только просил... – флегматично говорил другой связист.

На это я промолчал. Не хотелось затевать дискуссию о необходимости экспериментов и постепенного прогресса. Только не с этими людьми.

Мы довольно медленно продвигались в чащу, всё чаще буксуя в размоченной глине и глубоких лужах. Судя по часам, мы ехали уже три часа, но по ощущениям не продвинулись дальше десятка километров. Водитель отчаянно мучал бронетранспортёр, но с каждой новой лужей и каждым новой выбоенной, которую становилось всё труднее и труднее объезжать, он сдался и сказал нам, что дальше машина не поедет, иначе он рискует сесть в какой-нибудь яме.

– Вот тебе и приехали. – сказал солдат и плюнул на землю.

Когда водитель стал сдавать назад, чтобы развернуться обратно, то наглухо завяз в грязи. Похватав свои вещи, мы вылезли из машины и, осмотревшись по сторонам с фонарями, удостоверились, что незваных гостей поблизости нет.

– Толкнём? – спросил нас водитель.

– Попробуем. – ответили мы и рядом встали у капота.

Это было похоже на каторгу. Машина, громко завывая хрипящим двигателем на всю округу, надрывалась и скрипела, пока мы всеми силами, с ног до головы измазавшись в грязи, пихали её из этого месива. В конец потеряв всякое терпение, один из солдат громко выругался и ударил машину по бамперу.

– ДА ПРОВАЛИСЬ ТЫ НА ЭТОМ МЕСТЕ, СКОТИНА!

– Патрик, не ори. – осадил его другой солдат.

– Пошёл ты, Терри! Мы как идиоты сейчас до ночи провозимся с этой колымагой!

– Есть идеи? Так предлагай, умник!

– Да хоть бы ветки подложить под колёса. Я сомневаюсь, что в загашнике тут валяются специальные цепи. Парни, поищите приличные доски внутри. На худой конец обломанные стволы сунем. Это же лес, мать его.

Отряд отошёл от машины и стал жариться по сторонам. Как и ожидалось, ни цепей, ни досок внутри транспорта не оказалось, так что люди разбрелись чуть по сторонам в поисках небольших брёвен. Машина горела словно новогодняя ёлка, так что потеряться здесь было почти невозможно. Я отошёл чуть вперёд, разгребая ногами пожухлые мокрые колосья и здоровенные листья, подсвечивая фонарём землю. Внезапно я замер на месте – откуда-то их глубины леса явственно послышался всплеск воды.

– Парни? – негромко сказал я и обернулся. Свет фонарей был всего в десятке метров от меня, но ни разговоров, ни чавканья грязи под ногами слышно не было совсем.

По лбу покатились капли холодного пота. Сердце в груди стало гулко стучать, а глаза забегали по тёмным, стоящим слишком близко друг к другу стволам пшеницы. Я боялся шелохнуться, свет фонаря бегал от дерева к дереву, но никого видно не было. Я не стал испытывать судьбу и медленно стал пятиться обратно к машине, как вдруг услышал тот же всплеск воды ещё раз, но уже ближе.

– Кто здесь?! – вскрикнул я.

– Химик, ты в порядке? – послышался голос солдата, Терри.

– Я... ТВОЮ МАТЬ! – не своим голосом закричал я. Прямо перед глазами, подсвеченный ярким светом фонаря, прошёл человек в грязных обносках.

– Ты чего... СУКА! Какого хрена? – закричал связист. – Какая падла камень швырнула?!

Лес был тихим, и от того до одури пугающим. Если бы не эти всплески воды, то невозможно было бы сказать, что здесь кроме нас кто-то есть. От ужаса я завалился на спину прямо в гнилые листья и стал ползти к машине, сбивчиво дыша. В одно мгновение яркая, слепящая боль пронзила всё тело – прямо в спину мне прилетел острый камень, затем ещё и ещё.

– Ох и сволочи! – зарычал Патрик. – Пошли нахрен отсюда!

Я видел в свете фонаря, как он щёлкнул предохранителем и дёрнул на себя затвор автомата. Спустя считанные секунды яркие вспышки озарили пространство вокруг – толком не зная куда целиться, Патрик выпустил несколько пуль в сторону леса. За тёмными стволами, скрытыми уже густой чернотой, послышалось шлёпанье босых ног по мокрой листве.

Голоса стали стихать. Фонари один за одним стали падать на землю, пока Патрик всё пугал заражённых одиночными выстрелами, тем самым привлекая их всё больше. Я поднялся с земли и попытался подбежать к машине, но поскользнулся на мокрой земле и сильно приложился коленом о торчащий из земли корень. Камни стали лететь всё выше, разбивая прожектора на машине, так что совсем скоро единственный полноценный источник света погас. Со стороны донёсся дикий, истошный вопль Терри:

– А-а-а!! Снимите эту тварь! СНИМИТЕ ЕЁ С МЕНЯ!

В темноте совсем сложно было сориентироваться. Я покрепче сжал фонарь в руке и сквозь стреляющую боль в колене поковылял в сторону, где до этого стояла машина. Пройдя несколько метров, я вновь зацепился за что-то, что теперь совсем не напоминало корень. Подсветив фонарём землю, я в панике задрожал и стал хватать ртом воздух, будто меня ударили прямо в грудину. У моих ног лежал механик с проломленной головой, из которой торчал острый обломок камня. Под ним уже натекла тёмная лужа крови, всё лицо его было заляпано красными каплями, в перемешку с бурой глиной. В истерике я оттолкнул его тело ногой и поплёлся дальше, на ходу оттирая грязь и слёзы, катящиеся градом.

Я с ужасом отметил, что не слышу больше ругани Патрика, не вижу больше ни одного фонарика, едва различаю очертания машины в абсолютной темноте. В ушах громко звенело, сердце качало кровь как сумасшедшее. Почти наощупь, совсем забыв про собственный фонарь я нащупал холодный метал бронетранспортёра и держался за него рукой до тех пор, пока не нащупал лестницу, ведущую внутрь кунга. Стоило мне схватиться за неё всеми силами, как сильным ударом ноги прямо в лицо меня повалило на землю. Едва я приподнялся, как следующий удар впечатал меня в землю и я потерял сознание.

Деревня.

Деревня.

– Ш-ш-ш...

– ... А?

– Ш-ш-ш... тони... Ш-ш... рик, Терри?... Ш-ш-ш...

– Я...

– Кт... будь... Ш-ш-ш... Эт... Ллойд... Мейс... ити...

– Ох... Голова...

– Приё... Ш-ш-ш... Слыш..?

– Где я?

– Ш-Ш-Ш-Ш!!!

Рация. Это была рация. От громкого треска в эфире заболели уши, что заставило меня едва разлепить глаза. Вернее, один глаз – второй опух и никак не хотел открываться. Я... Вверх ногами?

– Чёрт возьми... Как плохо...

Я чувствовал, как по моему лицу бегут капельки крови, падая на пол. Едва борясь с тошнотой, я запрокинул голову и сдавленно зашипел – подо мной натекла целая лужа, которая уже успела почернеть и впитаться в трухлявое дерево. Я находился в каком-то старом деревенском доме – как раз в таком мы частенько прятались во время бесчисленных часов езды в давно забытом детстве. Отвратно пахло гнилым деревом и кровью, пылью и сырой затхлостью. Но голова... Ох, она путала всё ещё больше. Меня нестерпимо тошнило, кровь то и дело затекала в приоткрытый рот, отчего я чувствовал сильный железистый вкус, из-за которого всё становилось ещё хуже. Перед глазами плыло, всё крутилось и размывалось, будто прицепленное к вращающемуся колесу. Но одно я знал точно – меня подвесили вверх ногами.

– Верёвка... Должна быть... Верёвка.

– Ш-ш-ш... Чёрт... Ш-Ш-Ш-Ш....

– Я вас слышу, мистер Ллойд... Сейчас...

Я медленно осмотрелся вокруг и не ошибся – почти на расстоянии вытянутой руки была натянута верёвка, привязанная к крюку в стене. Мои руки не были связаны, но я совсем про них забыл – они затекли и потеряли всякую чувствительность, отчего перестали слушаться. Стоило мне дёрнуть ими, как тысячи мелких иголочек впились в онемевшие мышцы, отчего мои зубы застучали в попытке сдержать стон.

– Та-ак... Раз... Два... Три... – я совсем немного раскачался и потянулся к верёвке, схватившись за неё рукой. Стоило мне попытаться притянуть своё тело к крюку, как он с тихим треском стал дёргаться в деревянной стене.

– Да... Гнилая сволочь, давай... Ещё чуток...

Было нестерпимо больно хвататься онемевшими руками за грубую верёвку, изгибая всё тело. Не знаю, сколько я здесь провисел, но телу было крайне сложно и болезненно делать хоть какое-то движение, даже самое-самое мелкое. От сильного покалывания в теле начало перехватывать дыхание, я громко пыхтел и с силой выдыхал воздух из забитых лёгких, что заставляло меня на момент отпускать верёвку и соскальзывать в самое начало. Наконец, признав, что я не смогу дотянуться до крюка, я стал из последних сил дёргать за верёвку и барахтать телом, надеясь таким образом вытянуть уже поддавшийся крюк из мокрых брёвен стены. В конце концов это дало свои плоды – крюк, разболтанный моими движениями, начал скользить внутри своего гнезда, спустя несколько минут, которые казались самыми болезненными минутами в моей жизни, верёвка чуть ослабла, а потом и вовсе провисла – послышался глухой металлический лязг и в ту же секунду верёвка засвистела по прибитой к потолку железной петле. Высокий потолок деревенского дома крякнул, но ещё до того момента, как крюк вместе с верёвкой успел долететь до потолка, я распластался на залитом кровью полу, после чего рядом с моим телом, едва не угодив на спину, прилетел и тяжеленный, как оказалось, чугунный крюк.

– Ох, твою мать...

Тело непослушной куклой валялось на гнилом дощатом полу дома. Голова, раскалывающаяся на куски, забитые мышцы рук и ног, ноющие после падения спина и рёбра... Ещё несколько минут я мало-помалу разминал кисти, аккуратно двигал ступнями, медленно сгибал и разгибал руки. Такое долгое нахождение вверх ногами было опасным – вставать резко было нельзя, да и совсем не хотелось. Лёжа на спине я разглядывал дом: высокий сруб в два этажа, где второй этаж плавно перетекал в чердак, на стенах какие-то старые картины, давно замызганные грязной водой и чёрной плесенью, которая тянула свои мелкие грязные веточки-кляксы от подрамников, что набухли и стали сыпаться на волокна. Из разбитых окон задувал прохладный ветер, мебели как таковой и не было – так, небольшой столик, парочка табуретов, да старая кирпичная дровяная печь, которая играла роль перегородки – скорее всего, за ней стояли шкафы с одеждой или любая другая мебель, как это было принято в местных деревнях. В углу, прямо рядом с печью, лежали разорванные рюкзаки – старые и пыльные, самых разных расцветок и форм, и среди всей этой кучи синтетического и холщового тряпья я увидел свой.

– Вещи! Я слышал рацию! – пронеслась в голове мысль.

Аккуратно поднявшись на четвереньки, я пополз к груде тряпок, шаркая по полу коленями – медленно, так, будто пол подо мной грозился рухнуть в любую секунду. Наспех раскидав ошмётки бывших рюкзаков, я таки добрался до остатков своих вещей и с диким разочарованием шмякнулся на зад – он был пустым, абсолютно пустым. Но я ведь слышал! Шипение рации! Так явственно и громко!

Пошатнувшись, я поднялся на ноги, борясь с отвратительным головокружением. Мерзкие запахи, наполнявшие всё вокруг, вкупе с переворачивающимся вверх дном домом добили меня – снова упав на колени я закашлялся, после чего меня вырвало ужасно горькой желчью несколько раз. Лишь сейчас, осознав, что я наделал слишком много шума, я стал прислушиваться к звукам вокруг и понял, что ничегошеньки не слышу. Совсем. Оперевшись на стену, я на дрожащих ногах поплёлся к печке и завалился на неё. Внезапно я вновь услышав сильный треск и фон рации, отчего сердце гулко затрепетало.

– Да...! – я шумно задышал, перебарывая дрожь в теле, после чего истерично засмеялся, почувствовав должное облегчение. – Работает...

Сделав несколько шагов вдоль печи я увидел ещё один стол, на котором целой горой валялся разный мусор, очевидно, добытый из порванных сундуков. Не мудрено, что людей, живущих здесь, совсем не интересовали рации, карты, личные вещи, фотографии и множество других нужных другим, но бесполезных для деревенщин вещей. Они забрали еду, коробочку с медикаментами, нож, палатку – всё то, что помогло бы им выжить. Я быстро разгрёб руками кучу хлама и наткнулся на свою карту, где были отмечены красные зоны – теперь это была бесполезная мокрая тряпка, на которой красные чернила огромными кляксами растеклись по всему лесу, затрагивая и сам Мейсон-сити, и даже соседние страны. Нашлась и рация – антенна едва держалась на порванных проводах, экран был разбит и, судя по всему, часть кнопок была залита водой.

Кое-как приладив антенну на место, я трясущимся от холода и боли руками стал скручивать порванные провода вместе. Фон стал громче, рация затрещала, но после того, как последние провода были скручены, всё затихло и послышалось лёгкое сипение. Я не знал, радоваться мне или нет – она, вполне возможно, уже была сломана, но я не терял надежды ещё раз услышать голос мистера Ллойда или треклятого генерала Маклина.

– Давай... Давай же...

– Ш-ш... Энтони... Патрик... Терри... Роуэн... Ли... Дэрил... Джон... Вы... Слышите...? Это... Ллойд... Из... Мейсон-сити... Приём...

– Ха!! – радостно прикрикнул я. – Мистер Ллойд! Это Тони! Приём, как меня слышно?! Мистер Ллойд???

– Тони..? Ты... Ш-ш... Где... Ты...? – связь была просто ужасной, я едва мог различить голос доктора за стеной из частотных помех и треска. – Что... Происходит...

– Чёрт возьми, как же я рад! Я понятия не имею! На нас напали заражённые в лесу! Я не знаю, сколько осталось в живых, но они притащили меня в какую-то деревню! Ни карты, ни припасов – всё забрали, я очнулся в доме, подвешенный к потолку.

– Где... Отряд..? Ты... Один...? Тон... Ш-ш-ш...

– Да!! Совсем один! Никого вокруг нет!

– Мы... Смотрим... Карту... Ш-ш-ш... Вы... Далеко... Заш-ш-ш...

– Километров десять, может меньше! Док, вытащите меня отсюда, чёрт возьми! Всё пошло к чертям!

– Мы... Кх-х... Вышка... Связи...

– Приём? – в панике зашептал я пропустив в помехах целый кусок из слов Ллойда. – Повторите!

– Ты... Юг леса... Деревня... Рядом... Ещё одна... Смотри.... Вышка... Там... До связи... Ждём...

– Приём?!! Нет! НЕТ! МИСТЕР ЛЛОЙД! Приём!

Но рация молчала. Громкое шипение раздавалось раз в несколько минут, но больше на связь город не выходил. В полнейшем опустошении я сполз по влажной стене на пол и сжал двумя руками рацию. Голос дрожал и надрывался, я не терял надежды достучаться до них ещё раз, по-всякому двигая антенной рации, чтобы восстановить контакт проводов между собой.

– Город! Это Энтони! Энтони из Мейсон-сити! Как меня слышите!?

Треск усилился, смешиваясь с высоким писком, но ответа не было.

– Доктор Ллойд! Это Энтони из Мейсон-сити, как меня слышно?

Треск не прекращался, то стихая, то вновь становясь излишне громким. Я начал одышливо задыхаться и волноваться, паника лёгкими прикосновениями стала гулять по телу.

– Генерал Маклин! Это Энтони из отряда, идущего к Академии! Как меня слышно!? – голос стал медленно срываться на крик, всё тело дрожало от подступающей панической атаки.

Рация почти полностью замолчала, лишь лёгкое шипение прерывалось клокочущими звуками.

– Мать твою, мистер Ллойд! Город! Генерал Маклин! Сука, хоть кто-нибудь!!! ОТВЕТЬТЕ! – по лицу побежали крупные слёзы, подбородок ходил ходуном от рыданий и всхлипываний. Из груди вырывались громкие стоны, я положил голову на колени и взвыл от нестерпимой горечи всего происходящего.

– Я не хочу умирать вот так!!! Мать вашу, вытащите меня отсюда! Уж лучше я сдохну в огне, чем от рук ублюдков-каннибалов! – кричал я в динамик рации, после чего бросил её на кучу хлама на столе.

В один момент силы полностью покинули меня. Нервный срыв попросту вытянул последнее, что оставалось в моём теле. Бессильным мешком я сидел около стены и бездумно пялился в потресканную стенку печи, абсолютно не понимая, что мне делать дальше. Выжили ли остальные? Я точно знаю, что один из нас был мёртв ещё рядом с бронетранспортёром. Где я? Где остальные? Как далеко от машины нас утащили?

Мысли просто роились в голове. Хотели ли меня съесть или ждали, что я умру от прилива крови к голове – зачем-то меня притащили в этот дом, в котором, судя по всему, я был далеко не первой жертвой. Юг деревни, вышка связи... Работает ли там хоть что-нибудь? Или как и всё вокруг – заржавело, сгнило, развалилось после землетрясений...? Это был мой единственный шанс. Я был на очень вежливое «Вы» с электроникой, особенно с такими сложными штуками, как рация, поэтому ни за что бы не починил её своими силами. Мне оставалось лишь уповать на то, что на вышке всё будет исправно работать и я смогу без особых усилий поймать частоту, на которой вещают из города. Если там вообще будет хоть одна живая деталь...

Громко выдохнув, я поднялся с пола и стал искать среди кучки разорванных рюкзаков более-менее целый. Мой был безнадёжно испорчен – эти люди вспороли его вдоль боковины до самого дна, так что оттуда вываливалось вообще всё. Подобрав таки небольшой рюкзак с оторванным верхом, в котором всё же можно было уместить парочку вещей, я уложил туда рацию с надеждой на то, что смогу найти кого-нибудь из членов отряда и починить её; рядом закинул найденный компас – слегка пошарпанный, но целый; с помощью найденной пачки бритвенных лезвий я обрезал верёвку, так много, как только удалось достать, а среди десятка кошельков завалялся совсем крохотный складной инструмент для починки велосипедов – две отвёртки, шестигранный ключ, и маленький, но острый нож; там же, среди кошельков, лежали маникюрные ножницы, но они оказались ржавыми и затупившимися, так что от них пришлось отказаться. Но я был рад и этому.

Несколько раз вдохнув и выдохнув, чтобы унять сбивчивое дыхание, я аккуратно вышел из большой комнаты и прошёл вдоль пустого коридора к двери, рядом с которой висело грязное зеркало. Случайно бросив взгляд на него, я болезненно шикнул: в отражении стоял человек с огромной шишкой на лбу, залитым бурой кровью лицом и безумными, широко раскрытыми от страха глазами; одежда на мне была порвана в нескольких местах и пропиталась влажной глиной, мускулистые руки были иссечены мелкими кровоточащими царапинами, широкая грудь увенчана воротником из засохшей крови. Кто бы ни притащил меня сюда – они здорово поработали над моей физиономией, но я этого совсем не помню.

Выглянув за двери, я предельно осторожно осмотрелся по сторонам: несколько рядов покосившихся домиков стояли безжизненными столбами среди редеющих жухлых кустов и небольших огородиков, обнесённых уже сломанным заборчиком. Здесь не было так темно, как в самом лесу, пшеничные деревья особняком стояли даже посреди улицы, если их можно было так назвать, но среди них тут и там проглядывало хмурое небо, рассеивающее сумрак, отчего становилось немного светлее. Ни одной живой души не было видно, не было слышно голосов, щебетания птиц или жужжания насекомых, что было особенно странно для деревенской глуши. С густых светлых крон капали крупные капли воды, большие мутные лужи словно маленькие грязные озёра испещрили землю под ногами, было довольно прохладно, но после удушливого смрада внутри дома дышать было невероятно легко. Высоченные стволы пшеничных деревьев стояли словно покусанные со всех сторон: на одних висели загнанные по самую рукоять топорики, другие довольно сильно истончились к самому основанию, отчего гуляющий ветер гнул их и заставлял качаться, вот-вот грозясь сломать; вырезанные куски стеблей валялись на земле, собранные в подобие снопов и связанные обрывками тряпок, рядом с ними стояли большие кастрюли, выгоревшие в костре чаны и небольшие чугунные котелки, подвешенные на колья над уже затухшим кострищем. Из-за густой темноты почти невозможно было сказать, утро на дворе или вечер, но судя по тому, что облака достаточно светлые, было довольно рано.

Понаблюдав со стороны несколько минут я внезапно спохватился и задержал дыхание.

– Безопасность, Тони. – думалось мне, так что я сразу заскочил обратно внутрь дома, распустил кусок верёвки на более тонкие нити и связал себе подобие плотной маски из остатков рюкзаков, проверил, затянув её на лице так туго, как только мог, после чего сделал прокладку из резинового сапога, найденного там же, и уж только после этого натянул саму маску – получилось весьма неплохо.

Медленным шагом я вышел из дома и стал двигаться вдоль соседних зданий, чтобы не привлекать к себе внимания, держась низко. Колено слегка ныло, но я совсем не обращал внимания на эту боль. Мелких кострищ, на которых, судя по всему, люди готовили ядовитые стебли пшеницы, было очень много – тут и там они стояли десятками и окружали большой костёр, который медленно тлел, заливаемый каплями, падающими с крон.

Я заглядывал во все дома снаружи, рядом с которыми проходил – как я и подозревал, многие из них пришли в абсолютную негодность, потому и готовили люди на улице. Где-то пол провалился под тяжестью печи, где-то рухнул потолок, изъеденный чёрной плесенью, разваленными кусками после землетрясений стояли и сами печи, а многие дома уже ютили в себе молодые ростки пшеницы. Но даже так они не оставались полностью заброшенными: на более-менее целых кусках пола лежали относительно чистые матрасы и одеяла, кое-где были расставлены палатки, очевидно, украденные у бывших владельцев, тлели печки, внутри комнаты были вполне опрятными и убранными, насколько позволяла обстановка. Это определённо была жилая деревня, где остались жить люди, вот только мне сосем не хотелось проверять, в своём они уме или нет.

Проснулся голод. Я даже подумать не мог о том, сколько я не ел. Нужно было срочно раздобыть хоть что-нибудь, что не состояло из пшеницы, иначе далеко я точно не уйду. Заглянув в очередной дом я увидел тлеющую печь, рядом с которой были разбросаны консервные банки. Призрачная надежда на то, что внутри них оставалась малейшая крошка толкнула меня на то, что я решил рискнуть. Аккуратно обойдя дома со стороны, я подошёл к входной двери и с удивлением обнаружил, что она была не заперта. Скрипящие петли, поржавевшие от сырости и старости, громко засвистели, отчего я попытался как можно быстрее прошмыгнуть внутрь. Вжавшись в стену одной из маленьких комнат, которую использовали как крохотный тамбур, я стал вслушиваться в звуки, доносящиеся из дома. Но нет, тишина. Такая... Необычная тишина. Такая, будто все жители деревни решили в один момент исчезнуть, оставив и горящие костры, и тлеющие угли в печах, и всё, что напоминало об их присутствии. Я на корточках медленно подошёл к печи, оглядываясь словно сумасшедший по сторонам и вздрагивая от любого шороха, даже если его источником был я сам, и стал тихо проверять банки. Почти все из них, к большому сожалению, оказались пусты, но в парочке из них прям на самом дне ещё оставалась еда. Жадно заглатывая куски непонятно чего из банки, я совсем забылся. Внезапно за моей спиной кто-то тихо выругался, отчего я подпрыгнул на месте и тут же в ужасе вжался в стену, тыча ножом в воздух.

– Ты ещё кто такой? – передо мной стоял тощий старик в балахоне из мешка и не менее испуганно, чем я, жался в дверной косяк.

– Стой на месте!!! – крикнул я, после чего заметно тише стал цедить слова сквозь стучащие зубы: – На месте. Стой на месте...

– Да ты же... Безумец из леса. Один из них!

– Нет!

– Да ты себя видел вообще?! Морда в крови, небось сожрал уже кого!

– Меня избили! Чёртовы заражённые! Всех перебили!!! – в панике кричал я, махая маленьким ножичком.

– Всех... – старик на секунду задумался, не совсем понимая о чём я кричу. – Кого всех? Ты из какой деревни, подлец?!

– Я из города!

– Города? Из Мейсона? – старик удивлённо выглянул из-за двери и чуть подался ко мне. – Что здесь делают городские?

– Мы... Наш отряд... – челюсти дико дрожали, говорить было очень сложно из-за сбивчивого дыхания и дико скачущего сердца.

– Тише, парень! Спокойнее. Тут уж никто не обидит. – серьёзно проговорил старик и медленно стал подходить ко мне.

– Стой!

– Да опусти ты зубочистку свою! Нет тут заражённых! Деревня эта ближе к городу, чем любая другая!

– Какого хрена я здесь оказался!? – спрашивал я, по-прежнему держа нож в руках.

– Наверное, Бишоп. Они с парнями по лесу рыщут в поисках припасов, которые эти больные ублюдки у таких, как ты забирают. Они местные, но вполне могли принять тебя за одного из заражённых.

– И потому к потолку привязали?!

– А как им ещё проверить?! Ты в отключке был, судя по всему, сказать им нихрена не мог, а выглядишь так, будто только что чью-то ногу грыз! – огрызнулся старик.

Я опустил руку. Его объяснения показались мне вполне разумными, я успел оглядеть его с ног до головы в свете огня печи, который был уж точно более ярким, чем сумерки на улице, и никаких следов заражения на нём не увидел. Старик также вгляделся в меня, усмехнулся и чуть более спокойно подошёл ближе.

– Самодельная маска. А ты умён, парень. Нечего тут без неё шастать.

Мне было не по себе. Я не спускал глаза со старика, следил за каждым его движением. Он медленно обошёл меня со стороны, достал из импровизированного кармана несколько небольших клубней картофеля, совсем маленького, и пару крохотных морковок, следом вытянул небольшую рыбину, извалянную в песке.

– Всё лучше собачьего корма.

– Это был...?

– Люди здесь и не до такого доходили. Я не осуждаю. – старик принялся вновь раздувать угли в печи и подкидывать туда свежие поленья, крючковатые, с сучками и уже начинавшие подгнивать, но сухие.

Меня снова затошнило – поверить только, ещё прошлой ночью я не без страха, но с определённой долей комфорта ел тушёную говядину с рисом, запивая горячим кофе, а уже сегодня ем из ржавых банок остатки собачьего корма...

– Тебе б лучше умыться. Я не брезгливый, но грязь и глина это явно не то, чем стоит залечивать раны. Я принёс свежей воды, стоит в тамбуре, ещё тёплая. Сходи.

Я осторожно коснулся своего лица и с отвращением отметил насколько же плотная корка из запёкшейся крови и пыли лежала маской на моём лице. Медленно, чтобы не выпускать из виду старика, я попятился к тамбуру, после чего закрыл за собой двери и стал умываться. Были чертовски приятно ощущать тёплую, почти горячую воду на лице и руках после холодного ветра и сырого домишки. Это... Ободряет. Приводит в чувства, заставляет радоваться даже такой, казалось бы, мелочи. Аккуратно зачесав волосы своей пятернёй, я нащупал на голове большую ссадину, которая всё ещё слегка кровоточила. Надо было срочно что-то сделать с этим, иначе я рисковал подцепить какую-нибудь заразу, которая в этой сырости и слякоти, скорее всего, просто цвела и пахла.

Тихо зайдя обратно в комнату, я увидел, как старик неспешно нарезает овощи, помешивая воду в котелке, что уже стоял на огне. Инстинкт самосохранения не давал мне так легко обратиться к нему за помощью, но что-то внутри меня подсказывало, что... В этом доме мне умереть не дадут.

– Я... Прошу прощения, но...

– Чего ты там мямлишь, парень? – сказал старик, даже не поворачивая ко мне головы.

– Ссадина на голове. Здоровая. Мне бы бинт с антисептиком. – отрывисто произнёс я.

– Есть чистая тряпка и самогон.

– Сгодится...

Старик наклонился к небольшому шкафчику рядом с печкой, достал из него бутылку и рулон чистой белкой ткани и оторвал приличный кусок, после чего щедро полил его самогоном и протянул мне. Тут же он достал маленькую рюмку, плеснул туда самогон, после чего вылил его в кипящую воду, в которой барахталась одинокая варёная рыбка. Следом снова наполнил рюмку и протянул её мне.

– Держи. Согреешься, подуспокоишься.

Я залпом опустошил рюмку, после чего сразу же приложил смоченную ткань к ссадине и болезненно зашипел – рана саднила и сильно болела, а теперь ещё и пощипивала мелкими уколами, которые тонкими разрядами прошивали всё тело.

– Сядь ты. Скоро будет готова уха. Совсем темнеет тут очень рано, так что если не хочешь слоняться по непроглядной темени, то лучше бы тебе остаться.

– Да... Спасибо... – я устало привалился на маленький табурет, который был скрыт от глаз широким полотнищем, бывшим когда-то шторой, и протянул руки к теплу печи.

Старик мельком глянул на меня и снова ухмыльнулся.

– Да, нет ничего лучше тепла. Оставшись без всего, даже без маленького лучика солнца, что заглядывает в окно по утру, мы начинаем ценить те вещи, которые кажутся нам сами собой разумеющимися. Чистая вода, солнечный свет, твёрдая почва под ногами, свежий воздух. Мы не думаем о деньгах, роскоши, жирнющем куске мяса на тарелке. Потому что без всего этого мы можем прожить, а вот без природы...

– Природа и сделала с нами это. Оставила без всего.

– А кто сказал, что она? Не люди ли рады стараться, чтобы придумать всё новые и новые способы убрать себе подобных как можно быстрее да побольше?

– Они, да. Но не они затопили половину стран в мире морской водой, уничтожив тысячи километров посевных и смыв в океан всю топливную промышленность.

– Есть такая вещь, как последствия, парень. Если б они только подумали о том, какие последствия принесёт малышка ядерная бомба для природы, а не человека, то гораздо тщательнее бы следили за своими руками, которые жмут на красные кнопочки. Посеешь ветер – пожнёшь долбанный ураган, который сметёт всё на своём пути. Но я думаю, что ты сам понимаешь – кто-то всё таки должен посеять ветер. Он не возникает из ниоткуда.

– Может, ты и прав...

– Глянь на этот лес. Чёртово поделие учёных, которые вряд ли вообще думали, что он вырвется за пределы экспериментального поля. Это не природа. Это люди.

– Никто не может быть застрахован от всех неудач. Без них не будет прогресса. Без ошибок не родится успех. Жизнь – это тебе не толстая книга, где легко можно заглянуть в концовку! – взвился я.

– Тогда скажи мне, умник, кто эти ошибки исправлять собирается? Дядьки в деловых костюмах, что сидят за сотни километров отсюда в тёплых кабинетах и кожаных креслах? Зелёные человечки с автоматами наперевес? Или ты? – он хмыкнул и снова принялся помешивать суп. – Хочешь поправить катастрофу такого масштаба – дай природе всё сделать по своему. Без этой строптивой барышни нас бы вообще не существовало.

– А если не сделают люди – то перестанем существовать. И очень быстро.

– Ха. Так кто ты такой? Какой леший тебя в лес затянул?

– Я учился в Мейсон-сити. Пытался уехать отсюда после того, как пшеница сожрала город, где жили мои родители... Но армия решила по своему. Они искали знающего человека, который в составе группы отправится за важными документами в Академию. Хотели... Доработать гербицид и прикончить эту треклятую ошибку, что зовётся теперь "пшеничным лесом". Эх, но всё пошло коту под хвост...

– Хм... Бишоп не говорил про других выживших. По правде говоря, они достали тебя чуть ли не из пастей этих животных, избитого, без сознания. Думали, что ты уже заразился давно, хапнул спор. Хотели прибить тебя, ежели драться бы стал или бредить, а нет – так сами бы выпустили по утру. А ты вон какой, сам удрал... – старик говорил тихо и мягко, хоть и слегка сварливо.

Он разлил суп по тарелке и передал мне. После собачьего корма запах супа казался мне просто божественным, да и на вкус он оказался очень даже хорош.

– Откуда овощи?

– Старые запасы. Как видишь, почти закончились... Хорошо хоть рыба кое-где осталась. Эту гадкую похлёбку из ядовитых стволов пускай остальные жрут, я на это в жизни не подпишусь.

– Зачем же они её едят, если знают, что она отравлена? – спрашивал я, аккуратно прихлёбывая обжигающе горячий суп.

– Вот что зовётся отчаянием. У многих из них и запасов то уже не осталось, на этой земле ничерта не растёт ещё со времён потопов. Пытались мы землю спасти, да... Понапрасну потратили ценный ресурс. А потом пришла пшеница. Стебли сочные, крахмалистые – совсем не такие, как у обычной пшеницы. Вот ей они и стали травиться, а как полегло треть деревни, так после этого только самые отчаянные её есть и продолжили. Вываривают часами, сцеживают воду, по новой заливают свежую солёную. Говорят, что очень недурно выходит, да только сами морщатся от каждой следующей ложки всё хлеще и хлеще.

– А животные?

– Без еды ни одна тварь божья долго не протянет. Сначала ловили, да. А потом всё же реже и реже. Находили уже гниющие трупы, скелеты. От солёной воды у них почки что камни были, а без свежей травы или ягод у них и шансов не было спастись. Земля здесь кислая и солёная, никакой дождь не спасает, оттого вся нужная зверью растительность и пожухла, а потом и вовсе сгнила. А следом за ней и они сами. Без кабана и оленя на столе люди стали звереть, пожрали всех собак и кошек деревенских, бегали в соседние деревни, тащили еду у них. А потом уж только трава... Вовек бы её не видать.

– Заражённых у вас тут нет? Совсем?

– До нас эта напасть ещё не добралась. Ходят слухи, что на пару километров западнее появляются первые чёрные колосья, но... Понимаешь, люди сейчас друг другу совсем не друзья. Каждый борется за свою жизнь и как пить дать – ежели появится шанс напакостить и поиметь с этого выгоду, то они это сделают. Потому мы аккуратничаем, не ходим по одиночке, носим маски и противогазы, но и на слово не всегда верим.

– А вы сами видели больную пшеницу? В городе говорят, что она на части разваливается от воды и плесени, но это... Очень необычно для растения.

– Я в поле работаю с самого детства, дружок. И рожь, и пшеница – на всяк злаке видел. Но что творится с этими исполинами... Сами по себе колосья раз в десять больше обычных, а рожки спорыньи на них и того больше. Как только они сваливаются на землю от порывов ветра, то ночью, что стали заметно холоднее из-за высокой влажности, они начинают прорастать. Обычный грибок ты едва заметить сможешь, а эти лапти, прорастая, устилают всё вокруг фиолетовым мхом, который затем разлетается по округе. Это и есть первичные споры. Они попадают на здоровые стволы, цепляются за молодые цветущие колосья и растут с ними, выделяя сладкий сок, который тоже просто кишит спорами. Сока этого так много, что он целыми струями стекает по листьям на землю. Оттого и кажется, что они наполнены водой. В природе этот сок – иногда зовут его медвяной росой – становится рассадником и других грибков. Думаю, два плюс два сложить ты можешь.

– Да... Я часто работал со здоровыми деревьями во время обучения, но болеть они стали не так давно, я не застал этого момента...

– А люди прошаренные. От зверского голода они стали эти грибы жрать и запивать этой самой росой, путая её с чистой дождевой водой. Тогда-то у них башни и посносило. Эффект для всех разный, но я ещё ни разу не видел вменяемого человека. Кто-то бредит, у кого-то дичайшая паника, другие на себе подобных кидаются. И язвы. Жуть... Если хочешь, то можешь подождать Бишопа – он тебе нарасказывает с три короба про этих уродов. Они рыщут по лесу, захаживают в деревни и шарят по домам в поисках еды или отбирают её у безобидных жителей, которые от одного их безобразного вида бегут куда глаза глядят. Помогать им никто не станет, да и не смогут вдали от города, а проблем от них выше крыши. Вот парни из деревень их и давят, как клопов, заодно тащат награбленное ими нуждающимся.

– То есть, они не живут здесь? – удивлённо спросил я.

– Частично. Парочка ребят местные, да, но они курсируют как чёртов корабль от одной деревни к другой, разнося припасы. Иногда останавливаются на ночлег, разгребают вещи. Тебя, вот, притащили. – старик влил остатки супа в свою глотку и довольно выдохнул.

– Так значит деревня... Мертва?

– Считай, что так.

Я озабоченно задумался. Если здесь ходит целый отряд людей, то я смогу вывести их из леса в город. С их помощью я вернусь обратно! Если они этого не захотят, то бьюсь об заклад, что доктор Ллойд посчитает их отличным источником знаний об особенностях нынешнего леса. Дороги, тропы, безопасные проходы. С их помощью можно было бы проложить куда более безопасный путь к Академии, чтобы попробовать ещё раз! Я должен их найти.

– Этот Бишоп... Кто он?

– Бежавший солдат. Как только первый отрядец вышел из деревни, чтобы разведать обстановку, то повстречал армейскую заставу и сотни метров колючей проволоки. Они кричали солдатам, чтобы те пропустили их, дали пройти на свободу, но те лишь дёрнули затворами, да положили всех без исключения. Вот тогда-то Бишоп и смекнул, что их пути с армией расходятся и сбежал в лес. Прибежал сюда, рассказал про убитых жителей... И сам же вызвался помогать нам. За пару месяцев деревня опустела полностью. Кого лес сожрал, кто пожелал остаться в более спокойных местах, а остальные так и бродят.

– Я... Мне нужна вышка связи. По рации сказали, что к югу отсюда есть ещё одна деревня с вышкой, откуда я смогу связаться и узнать, что делать дальше.

– Амерлилль. Там вышка. Парочка километров на юг отсюда и выйдешь прямо на неё, она чуть поодаль от самой деревни, можешь не бояться. Только... Не стал бы я надеяться на неё. Скорее всего её раздербанили на части, как только тряхнуло в первый раз.

– Мне всё равно. Я должен хотя бы попытаться. – сказал я и встал с табурета, подхватывая рюкзак.

– Дело молодое, опасное и безрассудное. Ну да бог с тобой.

– Где сейчас Бишоп и другие?

– Ушли на восток. К ночи должны были прийти местные и проведать тебя, но... Я передам, что ты уже ушёл.

– Спасибо...

– Оп! Пока не ушёл! – старик подорвался с места, ушёл в тамбур и стал греметь там разной посудой. – Ать, зараза!

Спустя несколько минут он вернулся с крепким рюкзаком, какие носили раньше солдаты. Внутри лежал увесистый нож, пара банок консервов, на сей раз с перловой кашей, а не собачьим кормом, потрёпанный, но целый противогаз и скрученная в рулон плащ палатка.

– Я... Всё ждал особого случая, чтобы и самому свалить отсюда. Но чувствую, что до того момента не доживу. Возьми. Если есть хоть шанс того, что твои ноги дотащат тебя до Академии и ты расквитаешься раз и навсегда с этой проклятой пшеницей...

– Я обязательно постараюсь. Спасибо.

– Бишоп рассказывал про всякую погань, которая стала водиться в этом лесу после заражения. Порой ты даже не захочешь верить своим глазам глядя на остатки былого величия человека. Ты совсем зелёный, не пуганный. Просто помни – для тебя тут друзей среди людей не осталось. Так что уповай на природу, пускай уж лучше она станет тебе если не другом, то уж точно не врагом. Её бояться не стоит

– А как же ты?

– Я и не набиваюсь к тебе в друзья. Я просто предупреждаю.

В глубоком раздумии я распрощался со стариком и свободно вышел из его дома. Идти было куда легче, осознавая, что никто в этом месте не сможет мне навредить. Былая паника от вида десятков обожжённых пламенем костра котлов пропала – они давным-давно были пусты и начали ржаветь от проливных дождей, а казавшиеся только-только срезанными снопы пшеничной щепы сгнили и почернели, стоило только взглянуть на них поближе. Быстро взглянув на небо, я увидел, что облака были по-прежнему серыми и мрачными, значит у меня было ещё немного времени, чтобы дойти до следующей деревни до полной темноты. Обогнув ряды дряхлых домов, я вышел на широкую дорогу, которую словно иглы протыкали набиравшие силы пшеничные деревья, маленькие, не больше метра, но стоявшие так густо и близко друг к другу, что пришлось орудовать большим ножом старика как мачете, протискиваясь на свободу.

“Друзей среди людей не осталось“ .

Амерлилль.

Амерлилль.

Идти оказалось гораздо сложнее, чем мне думалось. Крохотные узкие тропки, что когда-то давно были широкими просёлочными дорогами, оказались затянуты по пояс надоедливой молодой пшеницей. Единственным ориентиром, на который можно было оглядываться, становилась радиовышка, стрелой уходящая высоко в небо. Громадные лужи солёной воды возникали словно из ниоткуда, скрытые от глаз под неестественно широкими для пшеницы листьями. Несколько раз ноги предательски проваливались в грязь и глубокие ямы, эти несколько километров, разделявшие две деревни, казались просто непреодолимым расстоянием, своеобразным минным полем, отчего мой ход замедлялся с каждой минутой. По этим дорогам уже давным-давно никто не ходил – где бы ни находились Бишоп и другие жители деревни, эти места они явно обходили стороной, а может и вовсе не заходили в соседнюю деревню.

Воображение разыгралось, залилось красками. А что, если это действительно так? Что, если Амерлилль давно погряз в чем-то настолько ужасном, что единственные люди, способные на помощь, даже не думают идти туда? А были ли... Люди? Я гнал прочь эти мысли. Совсем не хотелось обрести веру и тут же разбить её на части паранойей и недоверием. Помним о плане: сначала вышка, потом Бишоп.

Мне здесь делать было нечего. Без отряда, без помощи со стороны вся эта затея превращалась в одну самоубийственную попытку, которая уже изрядно затянулась. Пока ещё чистые деревья не пытались меня убить, но чувство того, что с каждым шагом я приближался к гибели, никак не хотело меня покидать. Спустя несколько ужасных часов, абсолютно выбившись из сил от вечных падений и махания широким ножом, я таки выбрался на голую, сырую землю, которая, казалось, была кем-то вытоптана. В нескольких десятках метров стоял разрушенный амбар, придавленный небольшой силосной башней, за ним же стояли дома, удалённые друг от друга на почтительном расстоянии – совсем не то же самое, что я видел в первой деревне.

Было тихо. Ветер к вечеру совсем стих, так что шелеста колосьев более не было слышно. Внезапно для себя я услышал одинокое стрекотание сверчка – видимо, живность здесь всё-таки водилась, хоть и в гораздо более меньшем количестве, чем прежде. Засев в ростках молодой пшеницы, я стал аккуратно обходить амбар с боку – нужно было узнать, бродят ли по улицам люди. Медленно переступая через колкие побеги, я шаг за шагом стал двигаться, огибая дугой разрушенное здание. Внезапно моё сердце дрогнуло – нога, что до этого момента не встречала ничего, кроме тонких веточек и штырьков молодых побегов, наступила на нечто мягкое и плотное, не похожее ни на камень, ни на кусок земли.

Дыхание вновь стало шумно вырываться из груди. Мысли в голове уже вовсю рисовали мне изуродованное тело заражённого жителя деревни, который весь покрыт чернеющими язвами, разваливающимися от гноя. Аккуратно приподняв ногу и убрав её чуть в сторону, я услышав мерзкое, отвратительное чавканье. Едва сдерживая рвотные позывы, я зажмурил глаза, чтобы слегка успокоиться, но стоило мне взглянуть под ноги, как я тут же скорчился и стал дико хватать трясущимся от страха ртом воздух.

Я наступил на голову давно умершего человека. От неосторожного шага гнилая кожа, покрытая трупными пятнами, пристала к моему ботинку и оторвалась от лица. Под телом натекла лужа рвоты, одежда и проглядывавшее нижнее бельё были измазаны кровью. Застывшее в неестественной позе тело, видимо, мучилось в судорогах, пока не умерло от остановки дыхания. Это были главные признаки отравления пшеницей. Закрыв свой рот двумя руками, я тихо заскулил от страха того, что это мог быть заражённый. Отойдя на несколько шагов вперёд, я сел на землю и постарался унять одышку и закрыть, наконец, рот, который попросту застыл в немом крике. Я тут же достал маску из рюкзака, не желая ограничивать свой вид грязными стёклами противогаза, и натянул её на лицо.

Спустя несколько минут, когда трепет в груди чуть стих, я вновь посмотрел на труп. Да, это определённо было отравление. В бытность мою студентом в наш Институт довольно часто притаскивали таких вот людей, которые даже не догадывались о том, что пшеница копит в себе растительные яды. Их родственники кричали наперебой, просили вытащить их с того света, но зачастую получалось так, что в наши руки попадал уже безнадёжно поражённый человек, что борется с приступами рвоты и судорог, а дыхание его уже спустя десяток-другой минут останавливалось.

Я старался держать себя в руках. Как никак, это был крайне ценный опыт, которого в другом месте я бы ни за что не смог получить. Труп был свежим, судя по многим признакам, но погодные условия ускорили его гниение. Видимых повреждений... Постойте-ка. Его ноги. Я с отвращением потянул заляпанную кровью и содержимым желудка накидку, чтобы перевернуть тело на бок, и увидел порванную кожу на ногах, в районе колена. В Средние века людям выкручивали ноги, чтобы они больше никогда не смогли ходить, ломая берцовые кости. Этот человек вряд ли смог так изломаться, просто убегая подальше от своих же соседей.

Вид этого бедняги, который, судя по всему, пытался уползти с переломанными ногами и в итоге скончался от острого отравления пшеницей, удручал. Старик говорил мне, что люди здесь жрут друг друга, поддавшись отчаянию и безысходности. Но... Это были не заражённые. Внезапный крик заставил меня припасть к земле. Высокий женский голос, очевидно, принадлежавший старой женщине, что пыталась от кого-то отбиться, выкрикивая ругательства.

Я засел в порослях мелких ростков, что скрывали меня с головой и стал ждать, что же последует дальше. Но... Ничего не произошло. Мне открывался хороший вид на дорогу, ведущую к каждому из домов, однако ни один их житель не соизволил хотя бы выйти и осмотреться. Крик повторился ещё раз, затем ещё. Ждать больше не было смысла, потому как ровным счётом ничего не менялось – улицы оставались пустыми, крик эхом уходил дальше в лес и терялся в его чащобе. Стоило мне только дёрнутся с места и выйти из зарослей, как тощая ручонка тут же ухватилась за мою куртку, перепугав меня до смерти.

– Ты тоже это слышишь? – тщедушный, израненный мужчина смотрел на меня безумными глазами и коротко, со свистящей одышкой тянул воздух в лёгкие. – Эти крики... Это ведь по-настоящему?

Я не мог выдавить из себя ни слова. Вид этого человека внушал вполне осознанное чувство страха, потому как свежи были слова старика в голове – он мог быть безумцем, мог прибежать из другой части леса, мог быть одним из каннибалов. Ни одного вменяемого человека здесь не осталось, кроме Бишопа и его отряда.

– Молчишь. Боишься. Правильно. Здесь... Хе-хе... Опасно не бояться.

Мужчина с глазами на выкате стал крутить пальцами у головы. Всё его тело было изрезано и исцарапано, тонкие матерчатые штаны были заляпаны кровью. Он был бледнее трупа, увиденного мной минуту назад, волосы с его головы слезли клоками и было видно, что он уже долго мучился от вшей и клещей. Вся кожа была покрыта какой-то странной засохшей коркой, будто его облили сладким сиропом или клеем.

– Чешется. Но это нормально. Главное, чтобы не жгло. Вода дурная. Не отмоешься.

Наконец, собравшись с духом, я с огромным трудом расцепил губы и спросил у этого полоумного:

– Ты... Здесь один?

– Ты же слышишь! Слышишь! Кричит! Или не кричит?! Или я слышу?

– Я... Слышал.

– Вот! Бабка! Видел её! Стучит и кричит! Стучит и кричит! – его голос срывался на безумный крик, отчего глаза мои бегали из стороны в сторону, высматривая тех, кто возможно мог его услышать.

– Успокойся. Мы здесь одни?

– Бабка да я. Я да бабка. И ты.

– А другие?

– Нет никого. Джерри вот. – сказал мужчина и указал пальцем на труп рядом с нами. – Никого нет.

– Можешь посидеть здесь, пока я навещу эту... Бабку?

– Я туда не пойду! Травка... Безопаснее! Не дурит голову! Не чёрная!

"Чёрная"... Видимо, этот человек вышел из другой части леса и заразился. Сколько же он шёл? Где ближайшая заразная зона? Я вряд ли узнаю хоть что-нибудь, если буду торчать тут и расспрашивать этого умалишённого.

– Джерри... Твой друг?

– Мы все друзья! Гуляем в лесу! Джерри просто устал, лёг поспать...

– Не хочешь и ты отдохнуть...?

– Тут... С Джерри? Да... Я посторожу его! Он может замёрзнуть!

Безумец подскочил к трупу и стал накрывать его стеблями пшеницы, срывая один за другим. Когда трупа почти не стало видать из-под шапки стеблей, мужчина лёг рядом с ним и стал аккуратно, почти нежно гладить гниющее лицо кончиками пальцев и петь детскую колыбельную, совсем тихо, чтобы "не разбудить". На меня он больше не обращал никакого внимания, даже когда я вышел из зарослей и медленно, тщательно осматривая каждый угол, вышел на дорогу.

Эта корка на его коже... Медвяная роса? Сладкая, полная сахаров и глюкозы, что приманивает собой насекомых и с их помощью переносит споры на другие растения. Кем бы ни был этот человек, как бы долго он не находился в этом лесу, но для него практически всё уже закончилось. Ум покинул его черепную коробку ровно в тот момент, как он попал под струю этой росы. Или в отчаянном припадке стал поедать падающие с неба фиолетово-чёрные рожки спорыньи.

Крики стихли. Воцарилась по-настоящему тревожащая, глухая тишина, которую не посмел нарушить ни порыв ветра, ни шелест колосьев, ни стрекотание редких сверчков. Земля почти не скрипела под ногами, лужи заботливо расходились перед ногами, обнажая вполне себе сухую и аккуратную дорожку. Соль, что мелкими кристаллами обрамляла сохнущие озерца луж, слегка хрустела под подошвой, и это, вероятно, был единственный звук, который я мог слышать.

Я не спешно подобрался к первому дому на своём пути и почти без опаски заглянул внутрь. Как и ожидалось, снаружи дом выглядел куда как более опрятным, чем изнутри. Покосившиеся стены почти развалились на части, едва-едва удерживая дом от полного разрушения. Подпол, который был вполне себе обыденной вещью в таких домах, обнажился словно яма с кольями из бывших досок пола. Люди здесь не жили не то, что месяцами, но и годами, а может даже и десятилетиями с того самого первого землетрясения. Маленькие фотографии превратились в плесневелые куски не пойми чего, картины и иконы заросли мелким мхом и древесными грибами, на одежде, что висела клочьями и тряпками на остатках шкафов, давно не осталось ярких цветов или былой красоты – выгоревшие на солнце, пыльные, грязные и изорванные тряпицы.

Дом за домом. Один за одним. Абсолютное запустение и полная разруха. Сломанные стены, вспученная земля, гигантские корни редких пшеничных деревьев, которые всё же сумели пробиться сквозь землю и не были вовремя вытоптаны. Опустевшие задние дворики, маленькие огородики, поросшие диким и уже иссохшим бурьяном и сорняками, остатки былой жизни, которую в один прекрасный момент люди просто бросили и ушли. Также, как это было и с прошлой деревней. Может, это заслуга Бишопа? Что, если он попросту вывел всех здравомыслящих жителей подальше отсюда, где они вместе могли бы получить куда больше шансов на выживание?

В одном из домиков я нашёл старую записную тетрадь. Совсем немного подмоченную, но на удивление целую и почти без записей. Если уж мне суждено проделать весь этот путь в одиночку, то будет крайне полезным оставлять некоторые записи по ходу этой... Миссии. Язык не поворачивается назвать это “путешествием” или “приключением”. Да, миссия. Дабы отвлечься совсем немного, я набросал несколько рисунков куском угля, найденным в остатках дровяной печи, развалившейся на части. Этот... Безумец выступил отличным примером того, как выглядят заражённые спорыньёй люди в своём превалирующем большинстве. До этого момента я видел лишь мёртвых заражённых, которых огневая бригада тащила с пепелищ. Я как мог подробно описал внешний вид этого человека и симптомы заболевания, которое в истории существовало под названием “Антониев огонь” и “ведьмина корча”. С трупа же я снял другие метки и записи, которые бы помогли убрать подозрения со спорыньи или любой другой болезни и заставить Министерство признать, что люди умирали здесь от серьёзного отравления.

Я... Рука внезапно сама начала писать и другие слова, кроме полевых заметок. О моём пробуждении, о встрече со стариком, об этом трупе. Эмоции, переживания, все нервные потрясения... Видимо, мозг до последнего момента сомневался в том, что я таки смогу выполнить поставленную передо мной задачу. Может быть, в этом и был смысл. Не знаю, кому сможет пригодиться этот дневник, если моё тело вдруг окажется обвито чернеющими от плесени корнями пшеницы, но... На данный момент это поможет хотя бы мне не сойти с ума.

“Я... Не так хорош в писательстве. Но вынужден буду выплёскивать на эти страницы свои мысли. Безумие, которое творится в этом месте, легко может повредить мой рассудок, потому буду придерживаться этого плана и хотя бы раз в день возвращаться к этой тетради. Вот...

Это всего лишь второй день в этом лесу. А подумать – так я уже всех, кого мог, потерял. За одно мгновение слаженная операция развалилась на части горсткой обдолбанных поехавших хлюпиков. Палки и камни против парочки стволов. Как бы не хотелось думать про всю эту ахинею с Матерью Природой, о которой говорил тот старик в Мейсоне и сам капитан Кериг, но... Случайности не случайны. Этот лес, выстроив чёртов авангард, сумел тут же раскидать нас как малых детей. Оборванцы без капли здравого рассудка выкосили нас одного за другим, но я надеюсь, что они не добили каждого. Я живой. Значит, в живых могли остаться и другие.

Этот Бишоп... Я только сейчас начал задумываться о том, какова же его роль во всём происходящем? Благой рыцарь на белом коне, который отбирает еду и припасы у безумцев и отдаёт их беззащитным и напуганным жителям деревень... Но где же сами жители? Почему они не забрали с собой старика из первого поселения... Мне очень хотелось повстречаться с этими людьми и узнать истинные мотивы, которые они преследуют. Но пока... Вышка. Чёртова радиовышка, к которой я совсем не хочу идти. Так много возложено надежд на то, что оттуда я смогу достучаться до города и в одно мгновение получить помощь... Но там же ничего нет, правда? Кучка ржавого металлолома, который развалился на груду лампочек и микросхем ещё во время землетрясений? Может быть, там я смогу отыскать рабочую рацию или запчасти для уже сломанной. Её тихое сипение за спиной немного ободряет, даёт мне понять, что шансы по-прежнему не равны нулю. Главное – верить...”

Эта мертвецкая тишина пробирала до самых костей. Как жутко и одновременно зябко становилось от того, что вокруг тебя просто не было звуков. Так привычные всем щебетания птичек, хруст песчинок под ногами, дуновения ветра, шелест листвы, голоса людей и шум вещей, которых они касались, вроде лязга калитки, скрипа качелей во дворах или перелистывания газеты. Всё пропало. Такое явственное наваждение, будто я могу слышать все эти звуки, просто посмотрев на предмет, который с этим звуком связан... Но нет. Это просто игра воображения.

Мне бы на самом деле стоило поторопиться и побыстрее дойти до радиовышки, пока серые тучи над головой в одно мгновение не стали чёрными и скрыли за собой весь свет, который помогал мне ориентироваться в пространстве. Но лёгкая тревога после встречи с заражённым не давала мне покоя. Старуха. Где же она? Она очень настойчиво от кого-то отбивалась, но за всё время моего пребывания здесь я даже шороха не услышал. Это... Было странно. Отчасти дико, неправдоподобно. Я совсем не надеялся увидеть здорового человека. Но быть может... От неё будет чуть больше толку?

Я не знал, где мне искать её. Потому просто побрёл дальше по дороге, осматриваясь по сторонам и стараясь приметить какие-нибудь странности. Кроме того, что с каждым шагом я приближался всё ближе и ближе к радиовышке, а значит и к концу поселения, дома, в которых хоть кто-то мог бы обитать, постепенно заканчивались. Я заглядывал в каждый из них, старался рассмотреть возможные следы пребывания человека: костёр, горящую печь, дым, тлеющие угли, свежие следы на полу или земле, места ночлега... Здесь, в такой глуши, где практически всегда существовала лёгкая дымка и туман из-за холодного влажного воздуха и тёплой, чуть более прогретой земли, без огня приходилось очень тяжко. Всего нескольких часов мне хватило для того, чтобы ощутимо продрогнуть и промокнуть, потому я не только искал кострища или горящую печь, чтобы найти там эту старуху, но и для того, чтобы воспользоваться очагом.

С каждой минутой становилось чуть темнее, так, словно мелкая каракатица выпустила облако чернил и эти вихры и клубы темноты смешивались с прозрачным небом, делая его с каждым разом всё более и более тёмным. Я обошёл практически все дома, но так и не повстречал эту загадочную старуху. Не видно было бликов горящего огня на окошках, не чувствовался запах дымка, не видать было и серых струек, курящихся над крышей. Становилось крайне зябко, ночи в этом лесу из-за вечной сырости и затопленных полян были куда как холоднее, чем в городе, и если я сам не разведу костра, то околею в ближайшее же время.

Выбрав наиболее целый дом, в котором легко можно было забаррикадировать двери, я принялся собирать остатки сухих газет и дровишек, которые поломал и порвал руками на мелкие куски. В дровнице на удивление лежали вполне сносные большие куски дерева, чуть сырые, но для костра сгодится. Там же я нашёл кусок промасленной ветоши, в которую были завёрнуты длинные спички и часть от металлического кресала – только лезвие, которое было, судя по всему, привязано на кусок бечёвки к бруску. Стало совсем темно, не видно было ни зги, так что поиски кресала я отложил до момента, когда смогу хотя бы разжечь костёр и вытянуть оттуда полено, чтобы сделать подобие факела.

Этот момент... Я никогда ещё не чувствовал себя так одиноко. Так неполноценно, будто бы от меня отрезали все нужные части и бросили как есть в глубочайшую дыру. Я был совершенно один, один во всех своих начинаниях и возможных свершениях. Радоваться ли мне такому исходу? Искать ли на самом деле светлую сторону в том, что я бреду от деревни к деревне в надежде найти помощь, но натыкаюсь лишь на пустоту и редкие трупы? Складывалось впечатление, что я отделён от остального мира тысячами километров, а не парой десятков. Вроде, так просто! Возьми и развернись, выйди сам к городу, остолоп! Чего ты ждёшь, куда идёшь и чего ожидаешь узнать?

Я сидел перед разгорающимся костром и завороженно следил за тем, как миллиметр за миллиметром пламя окутывает поленья, как они чернеют, извиваются, как воспламеняются, распространяя огонь всё дальше и дальше. Внезапно захотелось с силой дунуть на угли, помочь им разгореться, окрепнуть, взять своё от этих поленьев. Плямя со свистом разошлось в стороны, словно живое, испуганное, но затем принялось с новой силой пожирать лежащие рядом сучки и головешки.

В этом пламени мне так хотелось видеть себя. Быть таким же осторожным и тихим в начале всей этой чёртовой истории, чтобы потом воспрять с силами и с помощью... Чёрт, чьей угодно помощью добить здесь всё живое. Я так не хочу понимать и признавать то, что Маклин прав. Так усиленно борюсь с мыслью о том, что лес надо сжечь и как можно быстрее, что невольно нахожу в этой затеи свои несомненные плюсы...

Нам недолго осталось. Может быть землетрясения и стихли. Может быть и море постепенно возвращается в свои рамки. Но люди совсем не способны вот так просто поводить природу за нос и за один присест восполнить сотни миллионов умерших, вновь открыть двери обанкротившихся предприятий, снять с полки и отряхнуть пыль с ручных инструментов, чтобы всем вместе восстановить цивилизацию. От одной только мысли об этой радужной и сладко-зефирной бредятине блевать хочется дальше, чем видеть.

Пламя уже достаточно разгорелось, так что я намотал кусок тряпки на тонкую деревяшку, поджёг и принялся расхаживать по небольшому домику, высматривая разные полезные штуковины. Меня действительно интересовал магниевый брусок, оторвавшийся от лезвия, и возможно карта, потому как шансы на то, что на вышке я найду выход из положения, были пятьдесят на пятьдесят, а значит лучше иметь запасной план, чем не иметь ничего вовсе.

Домик был также скудно обставлен, как и десятки других до него. Несколько ящиков, печь, пару шкафов и крохотная кухонька, где стояла дровяная плита, раковина и несколько шкафов с посудой и кухонными принадлежностями вроде ещё одной пачки спичек, открывалок для банок, уже ржавых ножей, ложек и всякого такого. Спички я забрал с собой, как и маленький точильный камень для косы. В других ящиках нашёлся таки магниевый брусок для кресала, да банка каши, едва-едва не переступившая черту срока годности.

Совсем не хотелось так грубо и беспардонно вламываться в чье-то жилище. Не так давно люди покинули эти места, чтобы не чувствовать вину за то, что пользуешься чужими вещами, будто своими, и расхаживаешь по чужому дому, будто своему. Я уселся рядом с печью и поставил кашу греться поближе к огню, периодически поворачивая банку другим боком. Спустя пару минут, когда тёплый, соблазнительный запах говяжьего мяса и жира разлетелся по комнате, в окно резко постучали. Затем ещё и ещё. Стук перешёл с трясущихся окон на шаткие двери, подпёртые стульями и шкафом. Сразу после этого яростного стука за дверями послышался уже знакомый крик старухи, который я слышал несколько часов назад. Но в этот раз он был... Злобным? Таким, будто к ней в дом кто-то залез... От животного страха я даже не сразу понял, что говорила она, в общем-то, на вполне понятном языке и обращалась ко мне, как к грабителю:

– А ну-ка! Открывай двери, паразит! Черт бы тебя побрал, ересь ты наглая, вломился в дом и сидишь там, как мышь в норе! Это мой дом, сейчас как огрею кочергою по рёбрам – сразу поумнеешь! Вылазь! Быстро!

Подбежав к дверям и одёрнув грязную занавеску, я увидел силуэт сгорбленной старухи, которая крайне настойчиво лупила крючковатой клюкой по дверям. Вид у неё был взбешённый и настырный, она до последнего не сдавалась и орала на меня, совсем не обращая внимания на то, что я во всю глазел на неё, подсвечиваемый ярким пламенем печи.

– Вы... Кто такая?! Чего вам нужно?! – вскричал я.

– Ты посмотри на него! Ух, скотина, завалился в мой дом и ещё чего-то вякает мне! Открывай, поганец!

– Да вы заражённая! У вас глаза белёсые, их спорынья пожрала уже давным-давно!

– А ты... Нездешний, стало быть. Я в войну уже ослепла, парнишка. Ты о чём таком толкуешь? Неужто поля наши болячка какая загубила?! Рожь-матушка и так подослабла, нельзя ей болеть, а то ж без хлеба останемся!

Я абсолютно не понимал, о чём она говорит. Она была просто не в себе, но что-то внутри меня не позволило держать её на улице в такой холод. Возможно, то было и обычное сострадание – она ведь в силу возраста могла быть просто старушкой с деменцией, ещё и слепой больше сорока лет...

– Заходите в дом, погрейтесь.

– Ой, в гости уж зовут! – настроение её тут же переменилось и она успешно позабыла, что секунду назад гнала меня взашей из своего домишки, который я занял.

Я неспешно отодвинул шкаф и пару стульев, которые блокировали проход, и открыл двери. Передо мной действительно стояла очень старая женщина, вся скрючившаяся, сгорбленная и тощая. В слепых глазах едва ли можно было различить их цвет, за толстым слоем одежды, защищающей её от непогоды, почти невозможно было сказать, ранена она или нет, нормально ли ест и ест ли вообще. Смотреть на неё было крайне неприятно и жалко – может статься так, что она даже и не знает о том, что случилось во всём мире... В её мире вряд ли существовал пшеничный лес и спорынья, землетрясения и наводнения. Она уже и не знала других людей, и вряд ли хоть когда-нибудь узнает. Старуха вытянула из-под длинного шерстяного балахона руки, а взгляд мой так и остался на них – чёрные, сухие, не способные ни разогнуться, ни согнуться, словно два куска угля. Сухая гангрена. Белёсые, слепые глаза, поражённые катарактой. Изменения в поведении...

– А кто вы такая? – спросил я, заметив, как она вздрогнула, будто снова позабыла о том, что я нахожусь рядом с ней.

– Вильма. Вильма Сандерс... Так странно. Давно ли была война, сынок?

– Больше тридцати лет назад.

– У-у-у! Батюшки! Наверное, Маршалл не дожил. Не слышно его, не видно...

– Давно в этой деревне никто не живёт?

– Я жила здесь всю жизнь, молодой человек! И красотка Полли тоже, правда, дорогая? – обратилась старуха к пустому месту рядом со мной. – Уж не знаю я, о ком вы говорите, но никто никуда не уезжал!

– Вы знаете что-нибудь про безумца, что бегает тут по округе? – не унимался я.

– Малыш Гилберт? Братик Джерри? Всё никак не успокоятся, мешают вам жить? Вы их ко мне в следующий раз отправьте, тут же нагоняй получат! Уж они-то знают, что бабушку Вильму сердить нельзя!

Я был в чарующем изумлении. Таком диком, скорбном, обезоруживающем изумлении. Просто сидел перед ней и задавал вопрос за вопросом, на которые она в ответ несла абсолютную ахинею, то погружаясь в собственное детство, то переносясь во времена войны, то и вовсе говорила так, будто меня понимает и всё осознаёт, но не видит ни малейшей капли того, что вижу я. Это было поистине ужасное зрелище, которое ломало меня с каждой минутой всё больше и больше. Она щебетала что-то о своих детях, о прошлой жизни до войны, о сражениях, подполье. О том, как появилась эта деревня, как её все ценили за то, что она приходила первой на помощь и никому никогда не отказывала. Она совсем не обращала на меня внимания, лишь говорила и говорила, без остановки, без пауз.

Я решил поделиться с ней едой, которую она своими уже усохшими пальцами никогда бы не смогла достать. Съев больше половины, я передал ей банку, но она лишь аккуратно отставила её в сторонку. Словно заворожённая, она продолжала говорить без устали, уставившись своими неморгающими слепыми глазами в стену. Сил моих более не было, я вновь аккуратно закрыл двери, чтобы кто другой не решил заглянуть на огонёк, укрылся от неё на маленьком чердачке, который как раз прогрелся за несколько часов горения печи, и оставил её в доме. Говорить и рассказывать о своей жизни.

Утром она всё также сидела на месте. Банка с кашей, однако, лежала на полу пустая, а рядом с нею лежал и один из её пальцев, который уже давным-давно должен был отвалиться сам по себе. Вильма устало склонила голову, что-то едва слышно мямлила себе под нос, но не спала.

– Всегда была первой... Всегда была помощницей... А в войну так и вообще – на передовой, старшая медсестра... Всегда была первой...

– Вильма, как вы?

– Всегда была первой... И сейчас первая... Устала я, совсем чуточку...

– Почему вы не ушли из деревни?

– Всегда была первой... У Матери-природы и спокойнее, и теплее... Холодно в этих городах, холодно среди других людей... А ведь была же первая..! Всем помогала!

– Вы знаете Бишопа?

– Хе-хе... – едва слышно усмехнулась она. – Никак новый ухажёр Полли, да?

– Нет. Это человек, который помогает выжившим в этом лесу. Вы встречали его?

– А я тоже всем помогала! Бывало, придёт мистер Эйслит рано по утру и трезвонит в двери, так я...

– Я знаю, Вильма. Я слышал, вы говорили уже. – перебил её я.

Мне чертовски больно было оставлять её здесь. Я чувствовал себя просто чудовищем за то, что не в силах был помочь этой бедной, уже сумасшедшей старушке, которая вынуждена доживать свой век без глаз, без рук и без разума... Она даже и не вспомнит обо мне. Стоит мне только выйти за двери этого домика, как я навсегда растворюсь в её памяти как и целые годы из её жизни. Стоя одной ногой за порогом дома, она внезапно окликает меня и вполне серьёзно задаёт вопрос:

– Молодой человек... А Бишоп уже приходил...? Я... Чуть-чуть запамятовала.

– Нет. Я всю ночь пытался узнать у вас, где он.

– Они ушли на восток. В городок на востоке, если точнее. Должны были совсем скоро прийти и проведать меня, но... Я не помню их. Совсем не помню... – голос её стал жалобным, полным слёз. – Они давали мне лекарства, чтобы голова была яснее... А тут, видимо, и забыли...

Я вновь осмотрел старушку Вильму. Чем бы ни было это лекарство, парни Бишопа совсем не интересовались её самочувствием на самом деле. Хотя, вполне возможно, что и гангрена, и катаракта действительно ей достались как эхо войны... Тогда в таком случае они вряд ли бы что-то смогли сделать.

– Я приведу их, Вильма. Я пришлю помощь. Я... Буду первым, кто станет помогать на самом деле. Вы только побудьте здесь, хорошо? Чтобы мы вас не искали. – сказал я и почувствовал горький комок в горле от обиды и тех ложных надежд, что дарю ей.

– Все мы там когда-нибудь будем. И Бишоп, и вы, и жители городские... Встанем в один ряд с пшеницей...

– Может, всё изменится. Мы попробуем...

– Не играйте с природой в игры, молодой человек. Она вам этого не простит.

– Кхм... Вы, главное, будьте здесь. И мы обязательно вас найдём.

– Я уйду только с мисс Полли Эверди! Душенька, как же так, оставить вас? Ни за что, переживёте моё общество ещё чуточку! Молодой человек, вы уже покидаете дам? – спросила Вильма снова изменившимся голосом.

– Увы и ах. Дела не ждут.

– Так тому и быть. Прощайте! Будем ждать вас снова! – сказала она и по лицу её растеклась благая улыбка, и тут же, разбивая образ, по морщинистой щеке скатилась одинокая слеза.

Я медленно вышел из дома и аккуратно закрыл за собой двери. По обыкновению стояла густая туманная дымка, пропитанная запахом мокрой травы и густой вонью прелого лежалого сена. Поселение заканчивалось – пару сотен метров спустя тропинка выводила меня на широкое поле, по бокам которого шла дорога: на север, к другим деревням, и на восток, к радиовышке, которая казалась теперь ещё более внушительной и острой, словно пронзающей серость облаков.

Последний раз бросив печальный взгляд на дом Вильмы, я закрыл глаза и внимательно прислушался. Да, она по-прежнему там. По-прежнему говорит о себе, по-прежнему видит мисс Полли... Совсем скоро эти муки исчезнут, потому как все заслонки на печи я оставил закрытыми. Она даже не поймёт этого, не почувствует. Заснёт и никогда не проснётся, и больше ни минуты не будет страдать, терзаемая обрывками ушедших воспоминаний.

Я разворачиваюсь и быстрым шагом ухожу по дороге на восток. Совсем скоро густой туман скрывает за собой и домики, стоящие особняком, и поле, и дом Вильмы, уволакивая Амерлилль в непроглядную даль. Будто он никогда не существовал. Будто никто его никогда и не видел.

Радиочастоты.

Радиочастоты.

Такое... Странное ощущение. Чем дальше я ухожу от Амерлилля, тем сильнее мне хочется вернуться обратно. Я понятия не имею, где нахожусь сам и как далеко отсюда находится город, но с каждым шагом в сторону вышки, которая манит меня красным мигающим огоньком на самой верхушке, что так необычно смотрится среди зеленеющих шапок пшеничных деревьев, мне хочется резко развернуться и зашагать в сторону уже пустых деревень, где тихо и так безжизненно одиноко.

Не совсем понятно, отчего горит этот огонёк. Если слова старика правдивы, то вышку, скорее всего, давно разобрали на запчасти, с десяток лет назад. Но этот огонёк... Надежда в этих местах так призрачна. Надеешься увидеть людей – но видишь пустые улицы и разграбленные дома. Надеешься повстречать помощь – лишь безумцы, застрявшие в своём мире, попадаются на пути. Я не хотел так скоро признавать собственную обречённость, не желал смиряться с тем, что мой путь так или иначе оборвётся...

Дорога к вышке казалось куда более оживлённой, чем те, что я проходил до этого момента. Было хорошо видно, что тропы хоженные, постоянно очищались от мелких порослей, тут и там лежали крепкие доски, перекрывавшие собой глубокие размытые рытвины, и эти же доски в какой-то момент проходившие здесь люди стали вкапывать в землю на манер забора, дабы пшеница не так быстро устилала корнями всю землю в округе.

Чем дальше я отходил от более-менее обжитых территорий, тем заметнее становилось, как быстро и стремительно разрастается лес. Земля, сырая, покрытая тонкой коркой из соли и высохшей грязи, была завалена гниющими крупными листами, которые отбрасывали пшеничные деревья; мелкие, едва-едва проросшие саженцы соседствовали с уже набиравшими силу полуметровыми молодыми деревцами – зная то, что молодняк растёт особенно быстро, можно было предположить, что разница между этими ростками не превышает и двух недель. Проходя сквозь заросли можно было обнаружить на себе колючие палочки, что цеплялись за штаны – небольшие, всего пару сантиметров, но цепкие "семена" подобным образом путешествовали дальше и дальше от родительского дерева. Со временем они иссыхали, крохотные крючки отпадали, оставляя лишь пустотелую трубочку, которая при попадании во влажную землю снова набирала воду и пускала корешки. Эти... Горы таких трубочек наводили на меня ужас. Редкие порывы ветра, которые проходили близ земли, уносили их во все стороны, так, что во многих оврагах или размытых частыми дождями ямках этих трубочек скапливалось огромнейшее количество.

Сами пшеничные деревья, что достигли внушительных размеров в десятки метров, всё также наполняли этот лес сумрачной теменью и сырым, неприятным смрадом. Под многими из них скапливались громадные кучи павших колосьев, которые превращали округу в непроходимые кручи. Здоровенные корни словно ползучие твари поднимали свои грязные чёрные "спины" из-под земли и тянули крючковатые ветви по земле. Дальше и дальше, словно живые и разумные, они со временем разбухали и разрастались, отчего создавалось ощущение, будто эти "руки" тянут сами себя на манер червей.

Только выйдя за границу поселения, я почувствовал, что лес меняется. Пугающая тишина больше не была таковой: многочисленные скрипы, свистящие порывы ветра, громкие струи воды, которые спускались с колосистых шапок и падали в натёкшие лужи, падающие словно камни колосья исполинских размеров. Живой и словно дышащий лес, которых с каждым вздохом сбрасывал мёртвое, дабы тут же заменить пустующие ветви молодью, семимильными шагами шёл всё дальше. Высокая влажность, вечная туманная дымка и отвратительный запах преследовали меня по пятам. Моя самодельная маска уже мало помогала скрыть прелый, тёплый и тошнотворный запах гнилой соломы и мертвечины, которая была погребена под тоннами листьев и то и дело вырывалась на поверхность, когда очередная "бомба с небес" своим весом разбрасывала кучи других павших колосьев и вместе с этим периодически отбрасывала давно скончавшегося оленя, кабана или корову, так некстати забредшую в леса.

Тем не менее, следов человека, кроме импровизированных заборчиков, найти не удалось. Вполне логично – за одну ночь мог пройти настоящий ливень, который в одно мгновение смыл бы следы на земле, а подросшая за это время пшеничная поросль и вовсе бы скрыла собой любые видимые отметины. Не видно было ни каких-либо засечек на стволах пшеницы, ориентиров в виде кусков ткани или прибитых кусков досок – хоть что-нибудь, что дало бы мне знать, что в этих местах люди проходят и проходят с периодичностью.

Шаг за шагом расстояние до вышки сокращалось. Словно завороженный, я следовал за крохотным мигающим огнём на верхушке, который то и дело скрывался за пышными верхушками деревьев, на долгие минуты пропадая из поля зрения. В такие моменты я начинал сомневаться в самом себе и в том, что делаю, а голову тут же начинали наполнять мысли, будто огонёк мне всего лишь привиделся, но стоило этим сомнениям начать брать верх, как огонёк снова появлялся на горизонте и тревожные мысли отступали. Глаза начинали слезиться от нестерпимой вони, когда я проходил рядом с разворошенным телом, в котором едва различалось какое-то животное, ноги то и дело проскальзывали на кучах чёрных, распадавшихся на кусочки листьев. Извалявшись в грязи несколько раз после неудачных падений, задыхаясь в самодельной маске, я таки смог выйти на более чистую дорогу, с которой и открывался вид на крохотное здание, бывшее или являвшееся радиостанцией.

Я не знал, можно ли мне выдохнуть с облегчением. Я безмерно устал, был с ног до головы измазан грязью и вонючими липкими листьями, забившимися в сапоги и складки одежды, едва мог дышать в самодельной маске, но вышка – вот она, прямо передо мной. Я скинул рюкзак с плеч и снова достал рацию, которая всё также мерно попискивала и шипела, но кроме помех более ничего слышно и не было.

– Вот и выясним, смогу ли я найти тебе замену...

Тяжело выдохнув, я медленно побрёл по узкой тропинке, которая проходила средь нескольких крупных деревьев. Округа выглядела действительно заброшенной: косой и кривой ржавый забор из сетки-рабицы практически свернулся в рулон, деревянные сваи, на которые этот забор крепился, покрылись склизкой плёнкой и мелкими древесными грибами, земля вокруг здания была усыпана различным хламом, начиная кусками арматуры и металлических перекрытий и заканчивая целыми шкафами радиоаппаратуры, из которых повырывали все "внутренности". Само здание также было в ужасном состоянии: разбитый шифер, облезлая кирпичная кладка, пятна плесени по всей штукатурке, которая ещё держалась на стенах, разбитые окна, вспученная земля, раскуроченная корнями и последствиями жутких землетрясений. И лишь огромная, высоченная радиовышка, хоть и потрёпанная, прочно стояла на своих опорах.

Землю в этих местах пробирала дрожь. Едва ощутимая вибрация, идущая как раз от здания радиостанции. Откуда она может исходить? Даже если внутри станции осталась аппаратура – работала ли она? Могла ли она быть причиной этого странного дребезжания и натянутого в воздухе гула, который пронизывал собой землю вокруг? Собравшись с духом, я стал неторопливо приближаться к развалившемуся забору. Ох, хлам да и только. Горы мусора, гнилья и битых досок в перемешку с кирпичом, старыми мешками из-под цемента и штукатурки, осколки бутылок, кучи ржавых болтиков, кусков текстолитовых плат и крошечных радиодеталей, о назначении которых я даже не догадывался.

Гул становился сильнее вместе с дрожью. Ноги ступали по рыхлой земле – видимо, люди сюда приходят также редко, как и в соседние деревни. Обойдя здание по кругу и сделав несколько кругов вокруг вышки, я понял, что несколько толстых кабелей, присыпанных землей, ведут вниз по склону. Стоило только пойти вслед за кабелем, как прямо перед глазами разверзся гигантский обрыв, а в самом низу, укутанная в десятки кабелей, что тянулись в самые разные стороны, стояла трансформаторная станция – очевидно, она работала и питала собой здание радиостанции и вышку!

Сердце затрепетало. Подумать только! Десятки лет после трагедии, десятки землетрясений, наводнения, паводки, побег жителей... А она всё ещё работает.

– Хочешь взглянуть поближе?! – внезапный испуганный голос рыкнул у меня за спиной.

Со страху я чуть не подвернул ногу, рискуя свалиться по покатистому склону. Резко обернувшись, я увидел в нескольких метрах от себя перемазанного в крови молодого человека, который крепко держал в руках длинный кусок толстого стекла, перемотанного тряпкой. Он тяжело и одышливо дышал, обливаясь потом, подволакивал ногу и часто-часто сипел сквозь плотно сжатые зубы. На лице его виднелись большие синяки, которые опухли и кровоточили; глаза бешено таращились на меня, боясь моргнуть, носом он шмыгал и постоянно тёр его рукой, чтобы убрать текущую кровь.

– Эй! Успокойся!

– Завали хлебало!

– Я не заражённый! Я из города!

– А я тогда Мать Тереза! Это моя точка! Хочешь научиться летать, братишка? Хочешь присоединиться к остальным? – он явно был не в себе и нёс околесицу, грозно размахивая острым стеклом. – Таких сволочей, как ты, я как чёртов пират отправляю прогуляться по доске!

– Какого чёрта ты несёшь?!

– А глянь сам!

Этот идиот явно был опасен. Я совсем не хотел спускать с него глаза, но таки быстро обернулся за спину и посмотрел вниз, на трансформаторную подстанцию. Буквально на секунду, чтобы тут же перевести взгляд обратно, но... Глазом я зацепился за несколько тел, которые кровавыми мешками лежали где-то в проводах. Вновь посмотрев вниз, я даже успел их сосчитать. Трое. Чёрт.

– Я из города! Из треклятого Мейсона! У нас была миссия по следованию вглубь леса, в Академию агрокультур!

Человек передо мной чуть дрогнул. Он прищурил слезящиеся глаза, с огромным подозрением окинул меня взглядом с ног до головы и вновь резко взмахнул импровизированным ножом.

– Да ну?! А ну-ка, сучий разведчик, сосчитай-ка, сколько нас было?!

– Семь! Семь человек! Я Энтони, тот самый химик, которого искали солдаты последнее время среди беглецов! – голос дрожал и срывался на крик, но мне стало казаться, что этот человек начинал верить моим словам.

Парень чуть опустил нож и слегка задумался. Зубы его более не были так сильно сжаты, он стал чуть свободнее дышать, отвлёкся. В этот момент я резко нырнул к нему и с силой ударил лбом по его лицу, отчего он болезненно закричал и свалился на землю. Отпихнув ногой выпавший на землю нож, я наступил ему на грудь и выпалил прямо в лицо:

– Кто ты, сука, такой?!

– Мать твою, я член этой долбанной миссии! Один из механиков!

– Имя!

– Роуэн! Роуэн Мэтьюз!

Одно из имен, которые перечислял Ллойд по рации. Роуэн. Правда он? Или тот, кого он увидел во мне – крысу, что следила за нами?

– Как звали солдат, что ехали с нами в бронетранспортёре?

– Патрик и Терри.

– Что я сказал генералу Маклину, когда он вышел нас провожать?

– Хах. "Пошёл ты к чёрту...". Ты сказал ему так.

Я устало упал на задницу, гулко и тяжело выдыхая спёртый влажный воздух. Роуэн медленно встал на четвереньки и стал отплёвываться от крови, которая теперь хлестала из его носа в рот и на землю.

– Извини.

– А... Ничего. Ты прости. Я уж начал думать, что схожу с ума в этом гадюшнике.

Парень также завалился на землю и завернул руку в подол толстой рубашки, после чего начал прикладывать её к кровоточащему лицу. Вид у него был совсем страшный, будто выживал он в этом лесу не несколько дней, а месяцами.

– Кто тебя так? – спросил тихо я.

– Знать бы ещё. Помню лишь наш выезд, потом остановку, эти крики, летящие со всех сторон камни. Тебя помню, как ты ковылял до машины, а потом как ты свалился на землю. Я тогда уже едва видеть мог, один из камней мне в глаз угодил... А потом пропасть.

– Где ты очнулся? Тебя утащили?

– Какой-то захудалый городишка. Только глаза разомкнул, да и дал дёру в леса. Даже не стал разбираться, есть ли там кто живой или нет. Увидел вышку, подумал, что здесь может быть живая радиостанция – здесь недалеко воинская часть раньше находилась, они её и построили, только надежды на то, что хоть частичка уцелела после тряски и такого промежутка времени, вообще не внушали уверенности.

– Кто... Эти люди внизу?

Роуэн отвернулся в сторону и прочистил горло.

– Чёртовы полоумные твари. Рыщут в этих лесах как зомби, несут всякий бред и вообще не соображают, куда идут и кого видят. Все в язвах, грязи, кровище... Будь это нормальные люди – они бы прихлопнули меня в одно мгновение. А это... Пф-ф. Падаль.

– Ты видел других людей? Говорят, здесь бродит отряд некоего Бишопа, который помогает выжившим в деревнях. Там, где я очнулся, жил старик. Он накормил меня и дал кое-какие вещи. Сказал, что Бишоп ушёл на восток.

– Здорово... Хочешь поискать их?

– Сначала вышка. Я нашёл одну из наших раций, едва смог связать с городом и Ллойдом. Он упомянул вышку, когда рация совсем затихла, теперь только помехи и слышны.

– Она закрыта. Заколочена досками, зато в одной из стен здания брешь здоровенная есть. Что-то типа кладовки, закрытой на навесной замок.

– Так ты там эти дни сидел? – сказал я и вновь окинул взглядом полуразрушенное здание с решётками на разбитых окнах и поломанной шиферной крышей.

– Ага. В кладовке пусто, так бы я давно уже попытался каким-нибудь ломом отогнуть решётки или доски разбить. Знаешь, а они ведь свежие. Если и ходят здесь какие-нибудь люди, типа тех, о которых ты говоришь, то они определённо сюда захаживали. Будь это трухлявые мокрые щепки, в которых и гвозди не держаться, я бы давно отсюда ушёл, проверив всю станцию. – ответил Роуэн и напряг бицепсы, что на фоне его разукрашенной физиономии и капающей крови смотрелось излишне самоуверенно и комично.

– Пошли, мистер Олимпия, заглянем внутрь. – с усмешкой сказал я и поднялся с земли, потянув Роуэна за собой.

– Тебе легко говорить. Выглядишь так, будто весь голод прошёл мимо тебя. Или ты как малыш-крепыш получал двойную порцию? – попытался поддеть меня парень.

– Ха-ха. Смешно.

В первую очередь мы осмотрели двери кладовки, в которой сидел механик. Крохотная пустая комната, в которой несколько длинных полок насквозь пропитались запахом хлорки и химических отдушек разных чистящих средств. Там же, на полу, валялись пустые пластиковые бутылки, фантики, свернувшиеся в трубочку от сырости наклейки вроде тех, что клеят на двери помощенений для персонала или таблички "Осторожно, высокое напряжение!". Под потолком висел кабель с патроном, в котором торчали осколки разбитой лампочки. Дверь в основное помещение станции ходила ходуном, но не открывалась, а стоило толкнуть её чуть сильнее, как становился слышен лязг металла и гулкий стук навесного замка, который раскачивался из стороны в сторону и бился об двери с другой стороны.

Следом мы обошли здание по кругу в поисках других щелей или небольших форточек, в которые можно было бы забраться силами двоих людей, но в итоге остановились у главного входа, заколоченного наглухо. Рядом с дверями находились два окна с решётками. Сильно поржавевшие, они, однако, прочно сидели в кирпичной кладке и хорошим вопросом становилось, какое решение будет более быстрым: выломать доски каким-нибудь камнем или разбить кирпичи, чтобы вытащить одну из решёток. Несколько ударов ногой по доскам не дали результата – казалось, будто перед тем, как заколотить проход, находившиеся здесь люди чем-то подпёрли доски изнутри.

– Надо ломать кирпич. После землетрясений просто чудо, что здание до сих пор стоит на своём месте. Не думаю, что это будет сложнее, чем убрать эти толстенные доски.

– Надо пройтись по округе. Бьюсь об заклад, что где-нибудь да валяется крепкий стальной прут или подобная штуковина. Ты ж не станешь бить кирпич камнем?

– Что? Конечно нет. – ответил я и отпихнул ногой увесистый камень, который только что хотел подобрать.

Куски арматуры, которые я заметил ещё на подходе к забору, оказались очень кстати. Выбрав из них самый толстый и увесистый, мы вернулись к окну и стали колотить по стене, да так, что во все стороны полетели влажные куски кирпичной крошки.

Спустя около десяти минут, а может и больше, оконный проём был похож на дзот, по которому стрелял пулемёт. Тяжело выдыхая с каждым замахом, я чеканил острым концом арматуры по кирпичу, с каждым разом всё глубже и глубже зарываясь в него. Вот первый анкер зашатался в своём гнезде, вот уже и второй задребежжал от мощных ударов. Спустя ещё какое-то время решётка с гулким звоном выпала из проёма и я облегчённо выдохнул, смахивая со всего лица крупные капли пота. Руки ужасно ныли, острые ржавые края арматуры оставили на них мелкие порезы, на которые я старался не обращать внимания. Обломав острые осколки стекла, словно зубы торчавшие из оконной рамы, я швырнул арматуру куда подальше, после чего полез внутрь здания. Роуэн, изредка помогавший колотить стену, запрыгнул вслед за мной.

Тут-то мы и поняли, что пошли правильной дорогой. Прямо за досками стояло несколько тяжеленных шкафов с аппаратурой, которые было почти невозможно сдвинуть двум людям. Вдоль стен стояли такие же шкафы, из которых торчали сотни проводов, металлических трубок, циферблатов и переключателей, десятки разных ручек и кнопок, стационарные рации на столе, радиоприёмники, сломанные антенны, которые, вероятно, кто-то хотел починить, но бросил как есть. Внутри было заметно чище, чем снаружи, хоть прохудившаяся крыша и залила весь пол грязной водой, которая плескалась под ногами. На стене висела здоровенная карта местности, вся исчерченная тонкими линиями, связывавшими разные точки, с непонятными выделенными зонами, сеткой из квадратов и кругов, которые были подписаны разными буквами и цифрами. Прикинув на пальцах, мы поняли, что до Академии от нашего местоположения примерно в четыре раза большее расстояние, чем до Мейсон-сити. И если память меня не подводит, то расстояние между городом и Академией было больше семидесяти километров.

– Судя по карте, мы примерно в пятнадцати километрах от города. Если эта малышка работает, то радиовышка должна пробиться за эти треклятые заросли и послать сигнал в город. Конечно, если эти линии на карте означают направленность ретрансляторов. – рассудил я.

– Судя по армейскому опыту – это одна из крупных радиорелейных точек. – сказал Роуэн. – В Мейсоне один из ретрансляторов стоит около тюрьмы, за чертой города, а второй прям над головой Ллойда. Если это здание принадлежало армии, то здесь стоит поискать и обычные рации.

– Ты знаешь, как обращаться с этими штуковинами? – не без доли сомнения спросил я.

– Меня в запас отправили тридцать лет назад, но знания-то они вот где! – смешно ответил Роуэн и постучал себе по голове. – Работает приёмно-передающее – значит мы в шоколаде. Не работает – эм... Что-нибудь придумаем.

Он подошёл к одному из шкафов, который был забит разными металлическими ящиками с ручками и кнопками, затем заглянул за него, проверил все кабели, которые подходили к аппаратуре и даже выглянул на улицу, чтобы удостовериться, что питающие кабеля действительно тянутся сюда от трансформаторной подстанции.

Размяв руки, он щёлкнул несколько переключателей, после чего на нескольких циферблатах замигали слабым светом крохотные лампочки подсветки. Послышался лёгкий гул, стрелки на циферблатах дрогнули. Роуэн довольно закивал головой, после чего радостно сжал кулак и зашипел. Пошарив по столам, он нашёл какую-то книжку, после чего вновь подошёл с ней к передатчику и стал крутить ручки. Для меня всё это было больше похоже на какую-то магию, почти некромантию, когда человек заставляет неживой, на первый взгляд, кусок металла искриться, петь, гудеть, светиться, делает так, что в нём просыпается давно затерянный голос, что лампочки и транзисторы внутри его металлической черепной коробки снова начинают пропускать через себя электрический ток и вспоминать заложенные в них функции, вновь обретать разум; стрелками, словно очнувшимися глазами, этот непонятный для меня механизм оглядывает пространство вокруг, проявляет свою строптивость, выкрикивая своими пошарпанными динамиками громкие помехи, сопротивляется командам этого чернокнижника Роэуна, отчего он бесится и вновь пытается поймать нужную частоту. Наконец, механик убирает тонкие наушники, выдёргивает их из гнезда и вставляет выкрученную ранее из переносной станции трубку с кнопкой, затем соединяет несколько проводов где-то в глубине этого блока и раздаётся слегка шипящее месиво из разных звуков. Спустя пару секунд вращения ручки приёмника звуки пропадают, и Роуэн делает попытку:

– Мейсон-сити, приём, это Роуэн Мэтьюз, отряд следования к Академии, как меня слышно?

Ничего не происходит. Роуэн злится, но лишь напряжённо выдувает воздух. Спустя ещё пару минут настройки аппаратуры, он вновь нажимает на кнопку на трубке и повторяет:

– Мейсон-сити, это Роуэн Мэтьюз, отряд следования к Академии, вы меня слышите?

Вновь тишина. Тогда Роуэн выругался, ухватился за ручки блока и вытащил его целиком. Осмотрев контакты и выколупав оттуда пыль, он с силой запихивает его обратно. Раздаётся треск радиоэфира, который спустя секунды затихает.

– Мейсон-сити, приём! На связи Роуэн Мэтьюз, отряд следования к Академии, подтвердите получение сигнала!

– ... Ш-ш... Мэтьюз, собака ты побитая! Это Гарри Ниман, Институт на связи! Где вас черти носят, что происходит? Шшш...

– Ниман, тащи сюда Ллойда, не время разглагольствовать!

– Ш-ш... Дай мне две минуты! Оставайтесь на связи!

– Ха... Как будто у нас есть выбор. – тихо произнёс я.

Спустя пару минут тишины в эфире снова появился треск и шипение, и уже знакомый голос отозвался из динамиков:

– Ш-ш... Это доктор Ллойд. Мэтьюз, приём!

– Слышу вас, док.

– Где Энтони? Я связывался с ним по рации и направил сюда!

Я перехватил трубку и с облегчением ответил:

– Я вас слушаю, мистер Ллойд.

– Мать честная, как хорошо, что эта развалюха ещё работает. Как обстановка? Что с вами произошло?

– На нас предположительно напали заражённые, когда мы въехали в лес примерно на семь-восемь километров. Транспорт увяз в грязи, мы попытались вытащить его из ямы, но со всех сторон налетели эти твари и забросали нас камнями. Некоторые умерли уже там, нас с Роуэном утащили по двум разным деревням. Лес бесконтрольно разрастается с каждым днём всё больше, ближайшие к городу деревни как будто вымерли, опустели, но никаких тел не видно. В том месте, где я очнулся, жил одинокий старик, он же рассказал мне о том, что по деревням ходит группа людей под руководством некоего Бишопа и помогает выжившим припасами.

В разговор вклинился генерал Маклин:

– Отлично! А мы как раз ищем этого безвольного доходягу, что оставил свой пост и сбежал в лес! Будет очень мило с твоей стороны, если ты найдёшь его и притащишь в город, чтобы мы подвели его под трибунал!

– Я думаю, что вы и сами прекрасно понимаете, что миссия пошла коту под хвост. Мы собираемся найти Бишопа и уговорить его вывести нас к городу, иначе мы рискуем остаться здесь и сдохнуть от заражения. У нас не осталось карт, припасов и всего снаряжения, а учитывая темпы разрастания и заражения леса наши проблемы могут начаться куда раньше, чем может показаться.

– Энтони, Роуэн, слушайте сюда. На востоке от вас, судя по картам, пока что чисто. Там находится более-менее крупный город, в котором найти людей будет куда легче. Не лезьте на рожон, избегайте прямого контакта с большими группами, никто не знает, как они могут на вас отреагировать! Двигайте туда, попытайтесь раздобыть карту и компас. Если ситуация ухудшится ещё сильнее, возвращайтесь к вышке и снова выходите на связь. Второй такой возможности у нас может и не быть, и чем больше мы медлим, тем суровее и опаснее становится лес!

– Э-э, нет, док, вы сейчас же отправляете отряд к вышке и вытаскиваете наши задницы из этого проклятущего места! – вскипел Роэун. – Срать я хотел на всю эту затею, пока на парочку бронетранспортёров не приделают огнемёты и они не проделают нормальную дорогу!

– У нас нет возможности прямо сейчас вернуть вас в город! Вам придётся идти дальше!

– Целая армия сторожит каждую макушку в городе, а вы говорите, что у вас нет возможности?! – кричал Роуэн.

– Либо вы возвращаетесь в город и у армии развязываются руки, либо продолжаете идти к Академии, как и планировалось! Роуэн, ваше возвращение – провал всего плана и доказательство того, что город уже не спасти! Так что будь добр, захлопни пасть и подумай уже, наконец, не только о собственной шкуре!

– ЛЛОЙД, СРАНЫЙ УРОД, ВЫТАЩИ МЕНЯ ОТСЮДА! – завопил Мэтьюз, но я вовремя оттащил его от приёмника и отпихнул в сторону.

– Мистер Ллойд, что нам делать дальше? Предположим, что в городе мы раздобудем и карту, и компас – дальше? – нервно заговорил я.

– Следуйте плану. Раздобудьте нужные вещи и продвигайтесь по компасу и карте к Академии. Чем ближе вы будете подбираться к нужному месту, тем опаснее будет лес – не снимайте противогазов, укрывайтесь в низинах, держитесь как можно дальше от заражённых деревьев и проросшего грибка. Только в крайнем случае, если будет существовать прямая угроза вашим жизням, например ранения, попытайтесь вернуться к вышке. Держите руку на пульсе, и если этот Бишоп действительно может помочь, старайтесь узнать, где он находится, но не приближайтесь к этим людям.

– Понял. Надеюсь, что услышим вас уже в Академии.

– От вышки до Академии почти пятьдесят километров. Если будете идти хотя бы несколько часов в день, то уже на вторые-третьи сутки сможете туда добраться. Дороги там почти непроходимые, наверняка многие пути уже затоплены или заросли так сильно, что придётся идти в обход – не отчаивайтесь. Только дойдите до Академии, заберите нужные документы и мы в течении пары часов вытащим вас оттуда!

– Принято. Конец связи.

Я отпустил трубку и она повисла на проводе. Роуэн сидел на полу, упершись спиной в шкафы аппаратуры, что закрыли главный вход, и отстранённо таращился на собственные ноги. Мы совсем не заметили за вознёй с аппаратурой, что стало смеркаться. В ночи идти совсем не хотелось, да и после такого напряжённого разговора, который не принёс облегчения и так ожидаемого спасения, никаких сил не осталось. Я медленно подошёл к молчаливому Роуэну, аккуратно потряс его за плечо и тихо сказал:

– Пойдём, соберём каких-никаких дров. Заночуем здесь, поедим, а уже утром двинемся дальше.

Абсолютно без слов, с тяжёлой задумчивостью и отрешённостью в глазах, он медленно поднялся с пола и первым вылез в окно. Проводив его взглядом, полным сочувствия и понимания, я полез следом.

Крематорий.

Крематорий.

Ночь выдалась нелёгкой. Раны Роуэна, которые он получил после нападения на нашу группу, не давали ему покоя. Он крайне мало спал, много ходил, пытаясь унять боль в ноге, облазил всю радиостанцию вдоль и поперёк в поисках завалявшихся лекарств или хотя бы бинтов, но наткнулся лишь на пустые пачки и обёртки. Тогда, вспомнив о своём армейском опыте, он вытащил несколько нерабочих блоков и в самой глубине шкафа нашёл маленький свёрток из бумаги, в котором лежали болеутоляющие таблетки. Я с непониманием следил за каждым его движением, пока не увидел, как он забрасывает несколько таблеток себе в рот.

– Опыт, друг мой. В армии нам запрещали носить таблетки с собой. Боялись, что можем наглотаться и склеить ласты. Если тут хоть кто-то и находился постоянно, то они как пить дать знали, что в этой аптечке под замком лежит кусок жгута и валидол – не более. – ответил Роуэн на мой вопрошающий взгляд.

– Как ты попал сюда? – внезапно спросил я.

– Я-то? Да как и все. Жил в Мейсоне, отслужил в армии, работал механиком и наладчиком сетей электроснабжения. Когда завертелась вся эта херня с землетрясениями и наводнениями, попытался уехать в другие места, но таки понял, что там не лучше. Ты совсем ребёнком был, когда громыхнуло в первый раз. А моя семья затрещала также, как и эта чёртова земля под ногами. Жена хотела остаться – родители, собственный дом, хоть и кредитный, работа. Я уговаривал её уехать, потому как совсем не знал, где тряхнёт в следующий раз. Может под домом родителей, может под станцией энергосбережения. Может под нашим домом. Оставил их и уехал, а через пару месяцев вернулся обратно.

– Почему вернулся?

– Уж это ты должен знать. Землетрясения пронеслись по всему земному шару, из-за них поднялся уровень воды, начались наводнения, извержения подводных вулканов. Паника, крики. Города пустели один за одним, на километры вокруг и клочка суши не найти было, который бы не затронули землетрясения. Казалось, что я могу бесцельно проехать тысячи километров и никого не найти. Первые несколько месяцев люди упорно пытались подняться выше, подальше от уровня моря, а в итоге сдались и осели кто где. Тогда-то я и понял, что лучшего места для себя я уже не найду и повернул обратно к Мейсону.

– А что жена?

– Умерла на работе. Она работала маляром, любила высоту. Во время одного из толчков она находилась в люльке на восьмом этаже.

– Ох... Извини.

– Пройденный этап. Забей.

Стало очень некомфортно от резкой смены темы. Я мало помнил из нашей жизни в дороге. Всё отрывистые клочки воспоминаний, которые время от времени прогрызаются на свободу, всплывают как дохлая рыбина на поверхность. Миллионы людей по всей земле могут рассказать подобные истории. Моя – такая же обычная, как и массы других. Мы все повязаны незримой нитью и по большому счёту проживаем одинаковую судьбу. Ужасно ли это? Несомненно. Кажется, что именно в такие моменты ценность любой жизни меркнет просто на глазах, потому как уникальная линия жизни, рисованная человеком, становится широкой рекой из этих линий – одинаковых, однотипных, и бесконечно несчастных.

– Как ты подписался на эту миссию? – после недолгого молчания продолжил я.

– Как будто меня спрашивали. С самого первого дня, когда эти заучки из Академии прикоснулись к росткам пшеницы – я знал, что нам всем крышка. Следил за Ллойдом, за его заявлениями. Читал редкие новости, которые доходили до властей. А потом пропали и власти, и новости, и заявления Ллойда. Тут уже даже самый законченный идиот поймёт, что медный таз плавно опускался на Мейсон, а когда сотни людей попытались уехать из города – ха, тут-то нас и взяли. – Роуэн устало завалился на куски тряпья, которые понаходил на улице и сложил на манер матраса. – Ллойд не сразу придумал этот "великолепный" план. Долго трещал по рации с Уильямсом, озабоченно цокал, когда привозили всё больше и больше беглецов. Своей рукой отправлял их сжигать эти заросли вокруг города, а потом, когда Уильямс пропал, начал собирать этот отряд самоубийц. Я был первым. Я хотел жить и цеплялся за любую возможность, которую подкидывала судьба.

– Военные нас изолировали. – угрюмо произнёс я.

– Да! – вскрикнул Роуэн, ошалело глядя в мои глаза. – Гениальная догадка.

– Я не часто бывал в городе. Я работал на Институт последние месяцы и почти всё свободное время проводил в полях и этом дрянном лесу. Даже не догадывался, что военные давно оцепили округу. – также угрюмо продолжил я.

– На кой хрен оно тебе сдалось? – недоумевал Роуэн. – Ты хочешь сказать, что знал и об этом лесе, и о заражении, но всё равно остался?

– Да.

– И что же толкнуло тебя бежать, как и все, гений?

– Мои родители очень не хотели, чтобы я оставался в городе. Не хотели и того, чтобы я вообще брался за учёбу. Отговаривали, слали письма, приезжали и просили вернуться домой. Я поддался. Но приехал слишком поздно.

– Значит, Лодермейн. Печальное зрелище.

– Откуда ты знаешь? – удивился я.

– Керриг обмолвился, что выезжал на зачистку Лодермейна, первого заражённого города. К тому времени уже давненько никого не ловили у границы округа, а тут появился ты и приехал как раз по единственной дороге, которая ведёт из города. Я могу сложить дважды два, парень. Не так это и сложно.

– Так вы с Керригом друзья? – озлобился я.

– Хочешь не хочешь, а найдёшь контакт с человеком, который не пытается всадить тебе пулю в голову, чтобы "избавить от страданий", как они это называют. Не злись, я никого не осуждаю. Я сам из таких, не забывай. – ответил Роуэн.

Мы вновь замолчали. Неуютно было вот так разговаривать ни о чём, абсолютно игнорируя то место, в котором находились, забывая про ту миссию, которая висела на наших плечах. Отрезанные от всех, мы с Роэуном были теперь связаны вместе, но я даже не знал, радоваться мне этому стечению обстоятельств или нет. Так ли нужен был второй человек в месте, где лучше бы не находиться вообще? Густой сумрак лез мне в голову, было тошно от одной лишь мысли, что надо делать шаг вперёд, навстречу пугающей неизвестности. И Роуэн, каким бы полезным он ни был в данной ситуации, не помогал мне отважиться. Его искренний настрой на то, чтобы сию секунду повернуть назад и вернуться в город, заражал и меня, но я по-прежнему помнил слова Ллойда о нашей бескомпромиссной судьбе. Ты либо умрёшь в городе, либо рискуешь умереть здесь. Боже, какая же это всё херня...

– Ты... Умнее меня. Очевидно. Каковы наши шансы, как думаешь? – тихо отозвался Мэтьюз.

Я задумчиво цокнул языком и усмехнулся. Очень хотелось ему ответить правду, что с вероятностью в девяносто процентов нас настигнет кучка заражённых или, сами того не понимая, мы надышимся спор. Но я увидел его грустный, почти обречённый взгляд, поэтому тяжело выдохнул, и соврал:

– Пятьдесят на пятьдесят.

– Да... Здорово.

Я поднялся с земли и сложил наши небогатые запасы в рюкзак. Начинало становиться светлее, непроглядная темень больше не скрывала собой землю, так что можно было сказать, что у нас есть несколько часов на дорогу, чтобы снова попытаться найти укрытие.

Мы спустились вниз с холма к трансформаторной подстанции, чтобы проверить, не было ли там следов других людей. Казалось, будто здание было опечатано, но мерный гул, слабый свет ламп накаливания и сотни проводов, которые тянулись на километры вокруг, определённо говорили, что даже если здание и не было сильно обжитым, то о нём заботились и периодически наведывались, чтобы его проверить. Перед уходом мы сверились с картой и решили держаться одного из толстенных кабелей, который как раз должен был вести к городу. Не так легко было следовать за ним по всем тем кручам и изломам, которые оставили после себя землетрясения и стремительно захватывающие пустоши пшеничные деревья. Где-то было видно, как залежи гнилых листьев просто утопили под собой кабель, а в некоторых местах корни обвили землю так плотно, что в последствии вымытая дождями почва образовала из них витиеватую стену, в которой кабель болтался словно оборванная нить.

Дорога поистине становилась практически непроходимой. Только сейчас мы по-настоящему взглянули на то, какими разрушительными были эти землетрясения: гигантские обрывы, тонны осыпавшейся земли, расщелины, уходящие вниз на добрых несколько десятков метров, сотни поваленных деревьев, рытвины и налитые вечными дождями лужи, скрытые от глаз залежами листвы и колоса. И без того холмистая местность колоссально изменила свой внешний вид под действием оползней, так что становилось небывало трудно скакать по кучам рыхлой мокрой земли, которая насыщается водой из мелких ручейков и вышедших из берегов речушек. Бьюсь об заклад, что Ллойд даже не думал об этом, когда рисовал свои чёртовы карты. Казалось бы, я только вчера клял всё на свете, когда шёл по ровным, слегка подтопленным полям, но теперь я бы отдал всё на свете, лишь бы вернуться на твёрдую землю, а не стоять по колено в земле и бояться сделать шаг дальше, дабы не рисковать переломать себе ноги. Земля здесь была настолько подвижна, что мы с Роуэном несколько раз сами случайно вызывали мелкие оползни, неаккуратно ступив на пологий край рыхлой почвы, чтобы спуститься чуть ниже.

Я совсем не узнавал этих мест. Когда я работал в Институте и выезжал вместе с исследовательской группой в чащу этого самозваного леса, то мы частенько выбирали самые разные точки на карте, чтобы иметь полное представление о том, с чем учёным придётся столкнуться. Вопрос еды стоял необычайно остро, все силы были брошены в первую очередь на то, чтобы восстановить утраченное сельское хозяйство, потому то мы и бегали по этим пшеничным зарослям и делали сотни анализов, экспериментов, описывали каждую мелочь, какая успела произойти уже много после закрытия проекта "Рождение" – все те знания, которые могли бы хоть как-то пригодиться и не дать совершить те же ошибки, были сокровищем, до которого нам только предстояло докопаться. Я знал, что вот так просто мы не сумеем прийти к сиюминутному решению.

Изменчивость этого новоявленного мира, что был опасен лишь одним своим существованием, толкала наши исследования всё дальше и дальше. Дни в лесу превращались в недели, многотомные сборники данных уже просто не помещались в здании Института и плавно перекочёвывали в дома студентов и профессоров, которые имели к изучению леса непосредственное отношение. Мне долгое время не могло и в голову прийти, что тысячи наших рукописных документов, скопившихся в гигантскую кучу всего за несколько месяцев, могли по-настоящему кому-то пригодиться. И сейчас, глядя на небывалую разруху впереди, на покорёженную землю, что утопала в грязи, воде и гнили, на исполинский лес, который день за днём становится всё более скверным и отравленным – всего несколько месяцев понадобилось на то, чтобы искалеченную, но шедшую на поправку землю довести до предсмертной агонии, до состояния ожившего трупа, который прямо сейчас извергает из своих недр бесчисленные тонкие стебли паразитов, тянущих её разжиженные внутренности за собой на поверхность.

Миллиарды лет эволюции позволили нам в какой-то момент ощутить на себе чью-то незримую руку, которая наполнила наш мозг идеей о том, что создатели – это мы. Что достижения науки, которая шла в ногу с нашим развитием, наконец, поставили точку в вопросе о том, насколько же важно влияние человека на окружающий мир, насколько могуществена созидательная часть его естества, раз он позарился на то, чему раньше мог лишь слепо повиноваться – на саму природу. Тысячи лет люди боялись её, укрывались от её проявлений, убивали и сковывали многотонными домами и километрами асфальта, боролись за её чистоту, лишь бы она была спокойна и им подконтрольна, предсказуема и легко узнаваема. А затем, ввязавшись в братоубийственную войну, люди стали копать глубже. Так глубоко, что человеческому глазу стало невозможно разобраться без помощи. Желая перевернуть игру, избавиться от гнёта природы, стать её хозяином человек узрел молекулы и атомы, субатомные частицы, гены, мельчайшие частицы ДНК и сошёл с ума.

За столь тяжёлыми и мрачными размышлениями я и не заметил, как мы с Роуэном, лихо завернув на очередном провале, спустились довольно далеко вниз, оставив позади холмистый участок леса. Как бы мы ни старались следить за движениями кабеля, он таки успешно скрылся за просто невообразимо огромной кучей поваленных деревьев и, к нашему общему удивлению, поваленных стволов пшеницы. Лишь только окинув взглядом это высеченное поле, словно усыпанное бомбами с воздуха из-за сотен здоровенных рытвин, оставшихся на месте бывших пней, мы завороженно стали разглядывать ссохшиеся стволы. Вытащив тетрадь, которую я оставил для своеобразного дневника, я принялся ковыряться ножом в мягкой коре одного из молодых деревьев и делать пометки касательно изменений, происходящих с деревом после "смерти".

Жизненный цикл "новой пшеницы" или "пшеничного дерева", как прозвали его в Институте, был довольно прост, но из-за многочисленных генетических экспериментов, проводимых на многих поколениях искусственно выведенного растения, многие аспекты были не до конца изучены. В частности – так называемый "посмертный цикл", когда в организме происходят определённые изменения, направленные на остановку или изменение жизненноважных функций. И проблема была не менее проста – никто даже не знал, сколько "живёт" усреднённое пшеничное дерево. Обладает ли оно функцией своеобразного "самоуничтожения", как некоторые виды рыб, что на пути к нересту претерпевают необратимые изменения организма? Насколько далеко зашли мутации в телах этих деревьев и какими они становятся на последних этапах жизненного пути? После аварии на химическом заводе нельзя было быть уверенным в том, что адаптирующаяся пшеница, способная выжить на соляном пустыре, не вобрала в себя убийственный коктейль, который и дальше продолжил её изменять, перетряхивать и без того сломанный геном, рождать новые мутации. Чем бы ни было то нечто, с огромной скоростью захватывающее всю землю вокруг себя, той самой пшеницей, выведенной в лабораториях Академии агрокультур, оно уже наверняка не являлось.

Мне по-настоящему пришлось напрячь память и собственные знания. Все те месяцы, что мы безвылазно изучали почву, воду, остатки деревьев и саму пшеницу смешались в кашу, в которой комками плавали собственные страхи и переживания за отсутствие успеха, безысходность, а особой приправой к этой каше становились слова моих родителей, которые так настойчиво просили меня вернуться домой и бросить неблагодарную, бесполезную работу. Их слова на фоне крайне бедственного положения, омрачавшегося ежедневными вскрытиями больных, изувеченных людей, всё чаще и чаще заставляли меня задуматься над серьёзностью своих намерений. Потому-то и было так сложно вычленить из груды информации не по моей специальности, которую взвалили на мои плечи из-за нехватки рук, срезы тканей и общее описание оболочек ствола этой треклятой пшеницы.

Роэун крутился рядом, с особым интересом разглядывая быстрые зарисовки в тетради позаимствованными в здании радиостанции карандашом и ручкой. Размашистым почерком я описывал слой за слоем, расковырял ствол до самой сердцевины, после чего принялся описывать уже иссохший, но вновь разбухший от влаги поваленный ствол пшеницы. Бросив попытки детально сравнить их с ранними исследованиями, я просто описывал всё, что вижу прямо сейчас перед своими глазами с какой-то безумной уверенностью в том, что смогу дотянуть эту тетрадь обратно до Мейсон-сити и передать её в Институт. Передвинув один из стволов чуть в сторону, я наткнулся на кусок чего-то обугленного, но не особо придал этому значения.

Когда я наконец отошёл от ствола, Роуэн, оглядев меня с ног до головы, тихо сказал:

– Я думал, что ты химик, а не биолог.

– Я ни тот, ни другой. В Институте на меня навешали всяческой работы, которая даже близко не стояла с моей специальностью. Так что я одинаково хорошо разбираю на составляющие и трупы людей, и мёртвые растения, и химические вещества, и цепочки ДНК. Чёртов мастер на все руки.

– И так, гений, что же ты можешь сказать об этом сраном кратере, в который навалило пару тысяч пшеничных стволов? – дерзко спросил мужчина.

– Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы увидеть следы от пилы у самого основания. Кто-то, возможно Бишоп и его люди, решил почистить местность. Скорее всего расширяют поселение. Стволы свежие, следов заразы на земле и колосьях не видно, значит просто вырубают лес, чтобы избавиться от вероятного прихода спорыньи.

– Значит, они рядом.

– И их там просто дохрена. Следов машин не видно, как не было слышно и гула двигателей, так что всё это они тащили вручную. – я ещё раз окинул взглядом просто гигантскую просеку, по которой словно прошёлся ураган, после чего учуял прямо под носом отвратный смрад гари: – Надо быть осторожными. Мне перестаёт нравится идея найти этих людей.

– С чего вдруг? Струхнул? Поджилки трясутся? – попытался поддеть меня Роуэн, но я впился в его лицо таким испепеляющим взглядом, что он резко отвернулся.

– Сюда глянь, идиот. – злобно ответил я и подвинул то самое дерево, под которым увидел обугленный кусок.

Под парочкой стволов, которые лежали как-то нарочито аккуратно, была спрятана целая гора сгоревшей одежды. Рюкзаки, платья, пиджаки, штаны, джинсы и многое-многое другое. Осторожно откинув ногой кучку поплывших от жара синтетических тряпок, я внезапно уткнулся в нечто твёрдое. Нехотя склонившись к ужасно воняющей жжёным волосом и кожей грудам я отломил от ствола ветку и принялся копошиться, отодвигая запёкшиеся слои одежды в сторону, пока не застыл от удивления и внезапно возникшего страха.

– Мать честная... – вздохнул Роуэн.

Под толстыми слоями тряпок валялись обугленные тела людей. Один, два, три... Пятеро. Земля, ещё тёплая, почернела от небольшого кострища, которое, как мне казалось, сложили прямо поверх тел. Тряпьё, сброшенное поверх тел, должно было выступить в качестве топлива, потому как в таком сыром месте найти сухие дрова было крайне проблематично. Стволы пшеничных деревьев, уложенные поверх, очевидно служили для того, чтобы скрыть от глаз творившийся здесь ужас.

Мне стало дурно, от увиденного месива из запёкшейся крови и чёрной сползающей кожи невыносимо тошнило. Я поспешил вылезти из небольшой ямки, куда сбросили тела, и принялся ошарашенно двигать и другие стволы, которые не были слишком уж тяжёлыми. Трупы, целые горы трупов. Уже засохшие гладкие черепа, измазанные сажей и остатками гнилого почерневшего мяса, торчащие рёбра, прорывавшие собой растёкшуюся массу из синтетики, руки, подёрнутые прахом из горелого хлопка. Мы насчитали по меньшей мере три десятка людей, которых сожгли здесь и укрыли от лишних глаз кучами мусора, щепками, углём и поваленными деревьями. Сколько же их было на самом деле? Скольких мы даже не смогли разглядеть за другими телами? Ужасающая вонь, казалось, пропитала всё моё тело, в глазах навечно застыли широко разведённые челюсти, многие из которых успели отвалиться от черепа. Кто бы ни сделал такую мерзость – ему не стоило жить на этом свете.

Был ли это Бишоп? И кем на самом деле были эти люди? Были ли они вообще мертвы на момент сожжения? От таких мыслей становилось ужасно горько. Я всячески отворачивался от гигантского крематория, что раскинул свои ублюдские руки на многие сотни метров вокруг. Мы даже не стали копаться дальше. Хватило и того, что на некоторых телах были видны следы ножей, как будто на сожжённых телах кто-то вдобавок успел поиздеваться. Или хуже – успел полакомиться, срезая полусырые куски мяса прямо с тел.

Голод после землетрясений был просто ужасающим. Мелкие газетные статейки даже не в силах были описать то, что происходило на самом деле. Для них всех цель была понятна – не вызывать панику, не "кормить" бушующую толпу, развязывая руки словами о невозможности улучшения ситуации. Когда телевидение ещё хоть как-то работало и в прямые эфиры выходили говорящие головы, усаженные на места правителей стран, то все они крикливо выказывали опасения касательно того, что зверствующий голод станет самым губительным в истории человечества и может выкосить до трети всего населения. И это не считая того, что разрушительные цунами уже на славу поработали над сокращением популяции. Каннибализм в ту пору расцвёл настолько сильно, что даже сейчас, когда большая часть населения заперта в городах и трудится над тем, чтобы очистить сушу от вековых залежей соли, а также вернуть сельское хозяйство на самый начальный уровень, любители человечины не дают покоя оставшимся в живых, из-за чего во многих городах существует официальный запрет на одиночное перемещение внутри и за пределами города. Минимальная группа – три человека.

Это кажется настолько неестественным, ужасным и надуманным, что многие жители городов с долей скептицизма относятся к такого рода запретам, однако периодически происходят случаи, когда обезумевший от зверского голода человек, насильно отрезанный от общества и постепенно сходящий с ума от пережитого шока и убийств, становится настоящей опасностью для жителей и непременно пользуется случаем, когда среди ночи одинокий горожанин, разгуливающий вдоль разрушенных домов, забредает в совсем уж дикие места и там, вдали от обжитых районов, прощается с жизнью.

Повальное стремление паникующего населения к воровству еды, что ещё оставалась в заброшенных магазинах, привело к тому, что военные, вошедшие в города с целью сдержать жителей и прекратить мародёрство, стали насильно отбирать огромные запасы и свозить их в большие торговые центры, которые в считанные дни стали переоборудоваться в склады. Тогда же были введены продуктовые и вещевые талоны, которые предприимчивые граждане стали скупать в огромных масштабах и перепродавать дороже, в результате чего от талонов отказались вовсе, спекулянтов посадили за решётку, а порядок в городах приобрёл знакомые очертания – километровые очереди, сумятица и неразбериха в ожидании положенной нормированной порции еды и раз в месяц – одежды и предметов гигиены. На какой-то момент деньги перестали играть в жизни людей всякую роль.

И вот мы снова здесь. Снова видим непонятную, идущую против всякой человеческой воли идею, которая кричит нам в лоб о том, что человеческая жизнь в руках природы. Что настанет тот момент, когда ведомые природными инстинктами люди набросятся друг на друга и вернутся в самые кровавые и жестокие времена. Возможно, он уже настал. Возможно, человеческая жизнь всегда была маленькой клеткой на гигантском теле нашей планеты, которую в момент нужды используют в качестве пропитания, источника энергии, чтобы остальное тело могло продолжить жить.

Роэуна несколько раз вырвало прямо на обугленные тела. Сомневаюсь, что этот человек, хоть и повидавший всю ту панику в городах в более осознанном возрасте, нежели я, был крепок головой. То, с какой яростью он кричал на Ллойда по рации, заставило меня испугаться и всерьёз задуматься над тем, будет ли он способен дойти со мной до конца. Ему страшно, наверняка в душе у него бушует ураган, который то и дело прорывается наружу в виде колких замечаний в мою сторону. Может быть, он здорово приложился головой, когда заражённые уроды избивали его в тот злополучный день. А может быть, просто медленно сходил с ума из-за горя, что настигло его семью.

Как бы там ни было, мы поспешили убраться из этого места. Ничего, кроме удушливого смрада и десятков сожженных тел в этих местах мы не смогли найти, зато на спуске, которых вёл ещё ниже в долину, нам подвернулась удача – кабель, ведущий к городу, выныривал из-под скрюченных корней и обломков старых гнилых сосен. Дорога снова вела нас вглубь пшеничного леса – на сей раз густого, будто бы нетронутого рукой человека, совершенно тёмного и... Тревожного. До этого момента сумрак, который был вечным спутником этих мест, был не столь густым, а напоминал скорее густую тень, которую едва-едва прорывали крайне редкие, рассеявшиеся и затерявшиеся в густых тучах лучи солнца. Здесь же было по-настоящему темно, будто ночь, заплутавшая в плотных рядах деревьев, тянущихся на несколько десятков метров к небу, навсегда осталась среди них.

Другого выбора у нас не было – мы повернули обратно к могильнику и стали искать большие палки и мелкий сухой хворост, чтобы разжечь костёр. Намотав на палки куски уже горелых тряпок и куски брезента и рюкзаков, чтобы они плавились от жара огня и горели дольше, мы выдвинулись вглубь леса, следуя за нашим маленьким проводником, который то и дело прятался под землёй, вылезал обратно на поверхность, спускался огромной лианой между провалами и расщелинами. Тревожные звуки заставляли нас оборачиваться чуть ли не каждую минуту: то непонятный треск раздастся прямо за спиной, то капли воды мелкой струйкой слетят с листьев деревьев, то шелест жухлой травы под ногами превратится в шёпот. Стало казаться, будто мы вместе едем крышей, когда обращаемся друг к другу и с ошалелыми глазами спрашиваем: "Ты слышал эту хрень?!". Чёткое осознание того, что лес практически мёртв и населен лишь гниющими трупами, стало исчезать всё быстрее и быстрее.

Не было видно ни зги, факела едва ли справлялись с тем, чтобы осветить достаточный кусок дороги перед носом. Ноги то и дело проваливались в зловонную трясину из грязи и гнили, пробирающий до костей ветер, что порывами гулял между стволов, сменялся теплом, исходившим от куч компоста и перегноя, высокая влажность и холодная дождевая вода, что стекала за шиворот, лилась на голову и одежду, в конец измотали нас. Усталыми ногами мы шоркали по земле, всё ещё следуя за кабелем, пока Роуэн, в конец обессилевший, не запнулся об этот кабель и полетел кубарем со склона. Факель, упавший в лужу, тут же погас, а мужчина, приземлившийся на несколько метров ниже небольшого холма, улёгся лицом в землю.

Быстро подбежав поближе, я поднял факел по выше, после чего оторопел. Прямо перед носом у Роуэна расстилалась поляна, усыпанная фиолетовым мхом. Слегка блестящий в свете факела, чёрно-фиолетовый наст легко подрагивал от холодных потоков воздуха, рассыпаясь на миллиарды крохотных спор. В глубине поляны, куда едва пробивался тусклый жёлто-оранжевый свет, были видны здоровенные черноватые грибы, больше похожие на обугленные поленья. Простояв в ступоре несколько секунд, я опомнился и стал кричать Роуэну, поднимавшемуся с земли:

– РОУЭН! НЕ ДЫШИ! ЗАМРИ, ЧЁРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ!

– Что... – не успел закончить Мэтьюз, как тут же закрыл рот рукой от одного только вида сияющего в свете факела мха.

Я поспешил натянуть на голову противогаз, напоследок крикнув Роуэну, чтобы он сделал точно также. В безумной панике мужчина стал копошиться в сумке, невольно зажимая рот и нос рукой, но это не могло помочь – одышливо кряхтя, он несколько раз втянул сквозь зажатый нос воздух и гулко закашлялся, после чего тут же надел самодельный противогаз и отполз в сторону.

– Ты в порядке? Не надышался? – громко спрашивал я, оттягивая его повыше на холм.

– Не... Вроде нет. Нормально, порядок. Не парься. – испуганно ответил Роуэн и утёр рукой вспотевший лоб. Глаза его быстро бегали по треклятой заражённой поляне, а руки колотило от сильной дрожи. – Эта херня... Да тут же весь лес заражён!

– Этого мы не знаем. Успокойся!

– Пошёл ты, Тони! Мы два ходячих трупа! Как давно мы дышим этой дрянью?

– Лес до этого места был чист и ты сам это прекрасно видел! Не паникуй! Этим лучше ты нихрена не сделаешь! – взвился я.

– Да?! Ну так иди вперёд, раз не боишься! Давай, гений, дерзай! Прямо в пасть к этому чёртовому лесу. Вон, уже раскинул свои когти, только и ждёт, пока кто-нибудь туда не попадёт. Закатает тебя в корни по самую макушку и высосет досуха! – казалось, что Роуэна сильно лихорадило. Он нёс какую-то ерунду, не то от паники, не то от помутнения сознания. Он весь вспотел, дёргался и вертелся на месте, поджав руки к груди, а дыхание его было таким быстрым и отрывистым, фыркающим, будто передо мной стоял мелкий грызун, а не здоровенный мужик.

Я с силой дёрнул его за грудки, притянув к себе. По беснующимся глазам было понятно, что ему безумно страшно, но страх этот был скорее иррациональным, чем реальным. Будто что-то в его голове заставляло его бояться, путало мысли и наводило необъяснимый ужас, хотя значимой причины, по большому счёту, не было. Я прикрикнул, глядя ему прямо в глаза:

– Эй! Посмотри на меня! Посмотри! Пока на тебе противогаз – тебе нечего бояться! Ты меня понял? Мы всё это время шли по чистому участку леса и впервые наткнулись на спорынью!

– Да... Наверное... Ты прав... – в ужасе блеял Мэтьюз.

– Сваливаем отсюда, пока не поздно. Соберись, Роуэн! – снова прикрикнул я и несколько раз легко ударил его по щекам. – Уходим, парень!

Он не ответил, но на момент мне показалось, что взгляд его стал чуть более осознанным и он нехотя закивал головой. Потянув его за руку, я вытащил нас обоих обратно на холмик, после чего мы и продолжили наш путь вдоль кабеля. Второй факел оставлять мы не стали – разожгли ещё раз, и уже вдвоём стали осматривать заражённый участок леса. Спустя какое-то время Роуэн окончательно успокоился, но не спешил делиться со мной тем, что же его так напугало.

Мха была невероятно много. На самом деле то был не мох, а проросшие грибы, которые подобным образом разбрасывали свои споры. Скрытые от глаз тела грибов выпускали множество тонких пушистых ниточек, с помощью которых невесомые споры, подхватываемые порывами ветра, уносились дальше, заражая собой ближайшие растения. Судя по тому, как густо было усеяно всё пространство вокруг, прямо сейчас мы ходили под заражёнными пшеничными деревьями, которые в любой момент могли уронить на нас колосья или обрызгать "медвяной росой", в которой спор было ничуть не меньше. Вполне возможно, что мы дышали этой дрянью задолго до того, как наткнулись на грибы. Но Роуэну об этом я, по понятным причинам, говорить не стал.

Мы прошли по лесу чуть меньше часа и наконец-то, испытав небывалое облегчение, увидели яркий свет, который резал по глазам – просека, широкая просека, на которой не было ни одного пшеничного дерева. Как можно быстрее мы выбежали на неё и стянули с лиц противогазы, от которых уже хотелось блевать дальше, чем видеть. Только спустя долгих несколько минут, которые казались нам благодатной вечностью, мы смогли насытиться свежим воздухом и наконец осознать, что перед нами не просто просека: небольшой ряд из покосившихся кирпичных зданий уходил куда-то вглубь заросшего травой и сухими кустами закоулка, который ограждала небольшая стена из бетонных плит. Побитая стена, в которой, вероятно из-за землетрясений, осыпался бетон, обнажая ржавый арматурный скелет, закрывала собой угол, самый край района.

Немного поколебавшись, мы без особых проблем пролезли сквозь забор и лишь сейчас поняли – как действовать дальше мы не знали.

Плывущий город.

Плывущий город.

Мы не стали рисковать. Не было ни сил, ни желания так быстро соваться из огня да в полымя. Роуэн предложил "бросить свои кости" у найденного небольшого склада, который насквозь пропах остатками отработанного масла и разлитого по всему выщербленному бетонному полу дизельного топлива. Пока он осматривал округу, тщетно пытаясь отыскать глазами следы присутствия человека, я уселся на несколько дырявых автомобильных покрышек и не преминул возможностью пополнить свой дневник новой записью. Не знаю, зачем я это делал. Не было в этом занятии ни капли успокоения, ни какой-либо другой практической ценности. Лишь ворох собственных переживаний и сомнений, которых час от часа становилось только больше. Мне бы забыться. Выкинуть это дрянное дело из головы, да принять происходящее за чистую монету, вот только начали во мне зарождаться мысли, которых до встречи с Ллойдом и Мэтьюзом даже не возникало...

«Прошло уже четыре дня с момента, как наша бравая команда переступила черту этого злосчастного леса. Проклятущие сорняки, что захватывают метр за метром за считанные часы, всё больше страдают от спорыньи и представляют уже реальную угрозу. Там, на огромном крематории, заваленном павшими трупами пшеничных деревьев, как никогда кстати мы нашли следы ужасных зверств, вот только так и не смогли понять, принадлежат ли они руке человека, или уже позабывшего себя урода, разбираемого на куски пагубной болезнью.

Пустые поселения наводят на странные подозрения. Вплоть до этого самого крематория не видно было ни одного заражённого дерева, но деревни, встреченные нами, как будто вымерли до основания в один момент. Не понятно, уводили ли люди Бишопа жителей деревень за собой или нет, но если кто и знает о том, что случилось с остальными обитателями этого самозваного леса – лучше найти их пораньше.

И... Роуэн ведёт себя странно. Не могу сказать, когда именно я заметил изменения в его поведении, но напыщенная грубость, с которой он обращался ко мне, внезапно сменилась кротостью и... Страхом. Стоило нам сделать настоящий шаг вперёд, как вся его крутость, задор и агрессия улетучились. Ему внезапно стало интересно, что же на самом деле происходит с этим лесом, в то время как днём раньше он клял всё на свете и молил Бога о том, чтобы на задницу Ллойда и генерала Маклина свалилась соответствующая кара за то, что они даже не попытались достать нас двоих отсюда. Мы целый день провели на этом складе, а он лишь ходит, словно завороженный, и всё высматривает каких-нибудь подозрительных личностей, выбираясь на короткие вылазки за пределы нашего маленького убежища. Я не знаю, от чего мне становиться жутко больше – от гнетущей, почти звенящей тишины среди домов некогда живого города, или от блаженных глаз Роуэна, которые широко раскрыты от непонятного мне страха и пялятся на каждый камушек, деревце или стену так, будто у них есть свои собственные глаза.»

Не совсем понятно, почему Ллойд направил нас именно по этому маршруту. Если вспомнить карту, что висела на стене радиостанции, то до Академии можно было бы добраться как минимум тремя разными способами, которые так или иначе проходили сквозь небольшие городки. Да и в этом месте, если верить Роуэну, было крайне мало хоженных троп. После землетрясений и наводнений практически перестал существовать привычный нам асфальт, так что наличие или отсутствие протоптанных дорог могло говорить о том, насколько безопасен был маршрут. Исходя из этого данный путь вообще был небезопасен, особенно учитывая разросшиеся мшистые низины, устланные склероциями спорыньи.

Сидеть на месте ещё дольше не имело смысла. Чем больше мы медлим, тем быстрее лес развивается и поглощается скверной, которую несут споры. Да и цель наша была вполне ясна – добраться до Академии и найти там Уильямса, если он был ещё жив, а с каждым упущенным часом эта неопределённость могла разрешиться сама собой.

Собрав вещи и набрав с собой чистой воды, которую я усиленно кипятил и выпаривал весь прошедший день из огромных солёных луж, больше похожих на мелкие озёрца, мы всё таки выбрались из небольшого закоулка, огрождённого стеной, который оказался небольшим складом горюче-смазочных материалов где-то на отшибе, в сотнях метров от самого города. Остатки дороги, фонарные столбы, завалившиеся на землю, разбитый забор из бетонных плит и колючей проволоки, сторожевая будка и шлагбаум создавали ложное впечатление, будто мы уже вошли в город, хотя на самом деле до него ещё только предстояло добраться. Потерянного времени было жаль. Я не мог винить Роуэна в том, что он бегал от одного края забора к другому и думал, будто исследует разные участки небольшого квартала. Всё же просека, на которую мы вышли изначально, быстро закрылась за нашими спинами, вновь погружая нас в почти идентичные дебри, в которых заплутать было сущим пустяком.

Только сейчас мы стали замечать, что земля под ногами уж слишком мягкая. Дорога к городу уходила ещё ниже по склону, так что сам склад располагался как будто на небольшой горке. Чем ближе мы подходили к городу, определяя это по выскакивающим среди стволов оконным рамам и дорожным знакам, увитым диким плющём и лозой, тем сложнее было передвигаться. Ноги утопали в дрожащей почве, пропитанной водой. Казалось, что лишь корни пшеничных деревьев и удерживают здесь всё на своих местах, иначе образовавшееся болото давным-давно сожрало бы и эти дома, и дорожные знаки, и разбитые машины на дорогах.

С каждым шагом воды становилось только больше. Деревья здесь, будь они не ладны, выглядели совсем уж здоровенными и толстыми. Всасывая воду своими мощными корнями-насосами, они разрастались так быстро и плотно друг к другу, что местами образовывали сросшиеся стены из нескольких стволов, да такие прочные и широкие, что казалось, будто и танк не способен будет пробить их выстрелом из орудия. Весь город из-за этих стен и тонн воды, появившейся невесть откуда, выглядел будто хорошо укреплённый замок со своим рвом и неприступным валом.

Мы вышли на затопленные водой улицы и во второй раз усомнились в том, что этот город – наш путь к Академии. Было видно, что грязная, илистая вода, что разлилась по всей округе, стояла здесь уж очень давно – на некоторых зданиях были видны характерные отметины из отложений сухой соли и грязи. То были отметки уровня, на который поднималась вода, как мне казалось, во время наводнений или сильных продолжительных ливней, которые со времён появления леса стали обыденностью. И если верить своим глазам, то в самый пик уровень воды уходил на добрый метр выше наших с Роуэном голов. Сейчас же вода в некоторых местах полностью открывала мокрую, разжиженную землю, однако тут и там небольшие лужицы разливались до гигантских вымоин, из которых торчали верхушки рекламных стендов или всё тех же дорожных знаков.

– Не могу понять... На кой хрен Ллойд отправил нас именно сюда? – негодовал я. – Здесь уж сколько лет чёртово болото, а не город, и кого мы только надеялись тут найти?

– И то верно...

– Роуэн? Ты говорил, что с самого начала был согласен на идею отправиться в лес. Если здесь долгое время никого не было, почему Ллойд был так уверен, что мы сможем добраться до Академии? Лес здесь разрастается с каждым днём всё больше, почему он не взял это в расчёт?

– Он... Да, я знал план с самого начала. Мы говорили об этом. И я, и Кериг, и Ллойд. Всё думали о том, каким путём лучше идти. Может быть ты и знаешь, но из леса пришли люди. Маленькая группа людей, все из деревень, никто их не просил... – сбивчиво говорил Мэтьюз.

– Да, капитан Кериг говорил. – ответил я, чувствуя какую-то недосказанность.

– Так вот... Ллойд с ними говорил. Они казались просто наглухо отмороженными, без капли здравого рассудка в головах, но они помнили, как именно прошли по лесу и обратно до города. Они не смогли дойти до Академии, потому что, если верить одному из них, земля осыпалась прямо у них под ногами и они, уже окончательно свихнувшиеся, посчитали это дурным знаком и повернули обратно, пока у них была еда и вода.

– Он серьёзно доверился кучке сумасшедших? – с удивлением спросил я.

– Он ведь не дурак. Конечно, он сверялся с картой, спрашивал до их появления у Уильямса о том, что происходит в академическом городке и за его пределами. И только когда его знания о местности стали совпадать с их знаниями – только тогда он и поверил в то, что они действительно там побывали. А если они там побывали и смогли вернуться обратно, значит их маршрут был наиболее безопасным...

– Ллойд ещё безумнее, чем я думал...

– Он с этими людьми днями говорил. Всё расспрашивал их о лесе, о том, что же там происходит, какие изменения произошли. Спрашивал о людях, о заражённых, о самих спорах... В какой-то момент стало казаться, что он верит им больше, чем всему тому, что видит сам, и совсем забывает, что они уже были обезображены спорыньей. – тихо и нервно говорил Роуэн.

– А ты сам их видел? – спросил я, борясь с закрадывающимися подозрениями.

– Всего несколько раз. Больше слушал россказни Ллойда. Он запер их у себя в кабинете – всё боялся, что генерал Маклин узнает об их появлении и прикажет пристрелить на месте как разносчиков всякой заразы.

– И куда же они делись? Я никого не видел в кабинете у Ллойда или на территории Института.

– Склеили ласты. Двое от остановки дыхания, третий от заражения крови. К тому моменту у них половина тела в чёрные ошмётки превратилась из-за гангрен. Вскрытие, как говорил Ллойд, показало, что и остальным органам было крайне туго. Особенно лёгким. – сказал Роуэн и гулко, громко закашлялся.

– Иронично. – ответил я и плюнул на землю. – Надо найти хотя бы карту этого места. Какое-нибудь транспортное депо, автобусную остановку. Может почтовое отделение.

– Я в порядке... – ответил Роуэн, но я этого уже почти не расслышал, ступая вдоль улицы по лужам воды.

Город представлял собой вполне обычный для каждой жертвы землетрясения осколок былого величия и красоты, если вообще хоть когда-то обладал таковыми. Сложно было говорить о таких вещах, когда единственное, что ты видишь – это груды бетонных плит, переломленных напополам, да тонны пыли, облепившие всё вокруг. Обломанные куски асфальта словно сломанные рёбра торчали во все стороны, заваленные битым стеклом и кусками деревянных рам, которые от жуткой тряски повыпадали из проёмов. Немногим домам удалось устоять – практически все жилые помещения высотой больше двух этажей сложились как карточные фигуры, обрекая тех немногих жителей, что могли остаться в ожидании того, когда же смертельные толчки из-под земли достанут и до них, на чудовищные муки.

Город, лишь издалека казавшийся хоть самую малость цельным и обжитым, на самом деле был покинут с десяток лет назад и сейчас представлял из себя скорбный, угасший скелет, разбитый на части наводнениями, землетрясениями, проливными дождями и нашествием пшеничных деревьев. Острый, изувеченный остов, на котором паразитировал доселе незнакомый сорняк, никак не мог помочь нам. По правде говоря, я совсем не знал, что же мы могли бы найти среди развалин и руин этого "нового времени". Как минимум две трети всего города лежали на земле в виде кусков камней и бетонных плит, изрыгая ржавую гнутую арматуру, а остальная треть была разбросана так далеко друг от друга, что добраться до крепко стоящих домов, огибая и перебираясь через крутые горы из завалов, было почти невозможно.

Напоминаем о том, что мы шли к городу, следуя за толстым силовым кабелем было то, что несколько высоких, грубо обтёсанных столбов были вбиты в землю и громко гудели натянутыми проводами у нас над головой. Они тянулись совсем хаотично – поперёк разрушенной дороги, по узким улочкам, усыпанным мелкой гранитной крошкой и тоннами щебня, выныривали за угол, чтобы тут же повиснуть на поваленной стене, в которую когда-то было вставлено древко с флагом. Такими вот обезьяньими тропами провода и ныряли из одного домика к другому, от столба до удобно сваленной печной трубы, от веток сухого дерева до высоченного флагштока около здания администрации, дальше и дальше в лес.

Кое-где было видно, что проложившие здесь кабель люди просчитались: оборванные линии падали в гигантские лужи и успели поджарить несколько упавших стволов самых обыкновенных берёз и клёнов, за которые успели уцепиться такие же обугленные трупы, которые мы видели в "крематории". Вглядываясь, самым тщательным образом всматриваясь в эти пустые, мёртвые и пугающе спокойные пейзажи мы начали слышать тишину. Булькающую, свистящую, шипящую тлеющей под каплями воды тканью, ревущую падающими с оврага стоками... Тишину. Чем больше мы шагали по ямам и рытвинам, что были выскоблены в земле гигантскими осколками зданий, тем больше следов смерти мы здесь находили. Раздавленное тело, забрызгавшее уже чёрными внутренностями стену напротив. Оторванные ноги, оставшиеся около вертикально стоящей бетонной плиты, наполовину вошедшей в землю. Раздутые трупы, которые только-только вылезли на поверхность благодаря тому, что разливы пересохли. В единочасье город из тихого, спящего вековым сном каменного голема превратился в смердящий растерзанный труп, который гниёт на солнце, но никак не может разложиться окончательно.

Десятки словно заснувших людей, которые таращили впалые щёки, острые носы и закатившиеся глаза из каждой щели в камне. Всё это было так давно. И одновременно с тем это было так обыденно, просто и понятно, что никакого трепета и тянущего ужаса, что захватил бы наше сознание, ни я, ни Роуэн не ощутили. Для нас это был всего лишь ещё один город, который смело с лица земли землетрясение. Мы всё это видели не единожды, но думали, что больше видеть и не придётся. Однако никогда не знаешь, куда на самом деле заведёт тебя тропа жизни.

На обрывке маршрутной карты, которую мы заметили на заваленной автобусной остановке, мы отыскали в первую очередь самих себя. Лишь после этого мы двинулись к трамвайному депо в надежде на то, что там мы сможем найти хотя бы вменяемую карту и кое-какие инструменты, что могли пригодится в дороге – мне всё никак не удавалось вернуть к жизни сломанную рацию, которая была бы очень кстати, учитывая как далеко мы отошли от вышки. Я быстро перерисовал маршрутную карту города и особенно выделил канцелярский магазинчик – уж если депо не поможет нам с картой, то магазинчик или его бетонные останки точно помогут.

Решено было первым делом наведаться к магазину, а уж по пути забрать инструменты из депо. К нашему общему удивлению магазин крепко стоял на своём месте, хоть внутри всё и было сброшено на пол и завалено битым стеклом и грязной плёнкой из тины и речных водорослей. В маленьком складском помещении мы раздобыли географический атлас, в котором прекрасно сохранилась подробная карта всей области и отдельно на каждой из страниц карты крупных регионов внутри этой области. Тут же был найден маленький треснутый, но рабочий компас, здоровенный справочник, идеально подходящий для разведения костра, несколько запечатанных упаковок лезвий, острейших и чистых, а также несколько миниатюрных газовых горелок – их использовали художники, чтобы искусственно обжечь дерево и бумагу.

На продуктовые магазины или холодильники внутри них надежды не было вовсе – их разворовывают самыми первыми, наряду с оружейными магазинами и аптеками. И аптека была бы сейчас очень кстати... Я... Мне следовало бы чуть более внимательно присматриваться к своему поведению, движениям тела, мыслям. Лёгкая тревожность, какую бы испытывал каждый попавший в нашу с Роуэном ситуацию, медленно, но верно ухудшалась. Я не видел объективных причин не доверять людям, что отправили меня в это место, но побывав на обломках давно сгинувшего города, который утоп в гнили, тине и мерзостном запахе разлагающихся раздутых трупов, моя уверенность дрогнула. На данный момент я списывал всё это на тяжёлый путь, на пережитое потрясение, которое заставило задуматься над всем происходящим во второй раз. Я был бы рад таблетке успокоительного. Очень рад. Но мог о ней лишь мечтать.

Дорога по искорёженным улицам города навевала гнетущую тревогу. Чем дальше мы уходили от нашего "входа" – от светлой просеки – тем хуже мы могли различать обломки зданий и безопасный путь. Пшеничные деревья здесь росли особенно густо и необычайно близко друг к другу, срастаясь в широкие и длинные стены, словно засасывающие в себя всё вокруг. Корни таких исполинов были ужасающе гигантских размеров и уже облепили собой всю округу словно ползучие питоны, заглатывающие свою жертву. Вздутые, скрюченные змеи – корни стелились крепким и гибким ковром, попутно оплетая каждый фонарный столб, кусок стены, почтовый ящик, выломанное окно и... Человеческий труп, что находился у них на пути. Стволы представляли из себя не менее чудное зрелище – необъятные твари в десятки метров в диаметре, из которых торчали и ржавые куски автомобильных крыльев, и кирпичи, и целые двери, железные решётки с окон, брошенные мародёрами столы и стулья. Всё это – там, высоко над головой, сросшееся и ставшее единым целым с ошибкой природы. Как будто пшеница стала разумным монстром, что таким образом отрастил себе зубы и крепкий панцирь – и пускай этот панцирь состоял из ржавого металла, гнилого дерева и окоченевших человеческих тел. И всё это в сырой, дурманящей темени, густом сумраке, сквозь который едва пробивается луч света. И уже совсем не остаётся уверенности, что этот свет – настоящий.

– Ай! Чёртова гадость! – вскричал Роуэн.

– Что не так? – обернулся я на его крик. Мы шли совсем близко к депо, в этой части города дорожное полотно сильно просело прямо под железнодорожными путями, завалив многие трамваи на бок. Не все из них пережили падение и сейчас мятыми консервными банками торчали из толщи воды.

– Пиявки! Чёртовы пиявки! – снова вскрикнул он и отцепил от ноги жирную, лоснящуюся тварь, что уже успела напитаться кровью. По ноге тут же побежала тонкая струйка крови, отчего Роуэн слегка запаниковал. – Тони, подсвети! Быстрее! Кажется, здесь ещё одна! Мерзкие гниды из меня кровавое решето сейчас сделают!

Вытащив горелку, я зажёг её кресалом и принялся осматривать свои ноги и ноги Роуэна. Пиявки, так облюбовавшие эти места, видимо, совсем свыклись с подсоленной водой и охотно сейчас пожирали наши конечности. Но... Откуда они здесь? Как смогли расплодиться?

На Роуэна страшно было взглянуть. Хоть погодку нельзя было назвать совсем уж холодной, но от порывов ветра и холодного моросящего дождя, который то и дело прорывался сквозь густые шапки пшеничных деревьев, становилось крайне зябко. Вечная тень, сырость и гуляющий ветер заставляли дрожать и кутаться в одежду, но Роуэн был мокрым от пота, бледным, его била лихорадка. Бесноватые глаза навыкате раскраснелись и воспалились, челюсть дрожала, а побитый нос стал течь. Я не доверил ему перевязывать свои ранки самостоятельно, потому сделал это сам, и стоило мне только довязать узелок на его лодыжке, как он резко дёрнул ногой и поплёлся дальше, рыкнув:

– Я в порядке! Чёрт бы всё это побрал...

– Мог бы и спасибо сказать. – устало ответил я.

– Мать твою, следи за собой, Тони! – крикнул он и набычившись поспешил пойти дальше.

– Угу... – хмыкнул я, подорвавшись с места.

Депо было перед нашими глазами. Длинные ряды рельс вырвало из земли давным-давно, отчего они, словно витые рога, вздыбились к небу. Тонны порванных кабелей лежали на потрескавшейся земле, которая тут и там проваливалась в огромные ямы, размытые паводками и вышедшей из берегов рекой. Ржавые разбитые вагончики, уж очень давно разобранные на части кучками выживших, стояли холодными, безжизненными трупами на своих местах, разодранные на куски. Само же здание выдержало набеги мародёров и агрессию природы, но было видно, что совсем скоро стальные сваи и фермы, что держали кирпичную кладку и крышу, будут голыми костями торчать из земли, заваленные тоннами мусора. Тем не менее, после канцелярского магазина здание депо было наиболее уцелевшим, в то время как от практических всех остальных остались лишь чудом устоявшие куски стен, привалившиеся к пшеничным деревьям бетонные плиты и бесчисленное множество битых кирпичей и осколков черепицы.

Было в этом месте ужасное, почти зловещее естество. То ли раскрытые двери ангаров напоминали мне беззубые пасти, дышащие на нас гнилостным смрадом, то ли красный кирпич, покрытый плёнкой цветастой плесени, был словно огромный сгусток крови – нашей человеческой крови, заражённой и осквернённой. Не по себе было находиться в месте, от которого буквально разило смертью, но это здание виделось мне чем-то куда более худшим. Догнав Роуэна, который всё также уверенно и быстро шёл к одним из ворот десятка ангаров, мы вошли внутрь.

Темнота. Такая ощутимая. Густая, будто размазанная, растёртая по всему воздуху. Пыльная темнота, которая облепляет тебя со всех сторон, которую не прорвать и не рассеять светом фонаря. Темнота, пропитанная удушливым запахом застоялого отработанного масла, гнилых дерматиновых сидений, растворителя и бензина. Напитавшийся чёрной от ила и тины водой поролон в обивке, разлитая по всему полу вонючая краска, которая даже спустя такой промежуток времени пахла едкими химикатами, густой запах машинного масла, окислившихся стальных тросов, пропитанных креозотом шпал. От этого острого запаха, который бил по всему телу из непроглядной темноты, становилось дурно. Наши противогазы едва ли могли уберечь нас от зловонного аромата этого места, потому мы просто поторапливались убраться отсюда побыстрее.

Как и во всех других местах в этом городе, в которых мы успели побывать, здесь стояла вода. В свете пламени горелки она виделась нам чернее битума, была густой, грязной и мерцала радужной плёнкой. Как можно аккуратнее мы обошли рабочие "ямы" и направились в ремонтную зону, где должны были находиться инструменты. Однако, к нашему общему удивлению, все стеллажи были пусты, но на одном из них мы нашли грязный лист бумаги, исписанный нарочито большими буквами и прибитый к деревянной доске. Сухая, свежая записка. От кого?

«ИНСТРУМЕНТ В АДМИНИСТРАЦИИ

ЗА КАЖДЫЙ КЛЮЧ ОТВЕЧАЕШЬ ГОЛОВОЙ

НЕ ОТКРЫВАТЬ ПОДВАЛ В ОДИНОЧКУ!!!»

– Есть идеи? – спросил я тихо Роуэна.

– Нам... Надо идти до административного блока.

– А последнее предложение ты специально пропустил?! – шикнул я. – Как ты думаешь, что может быть в этом подвале?

– Почём мне знать?! Весь этот город – руины! Даже если эта записка здесь всего месяцок провалялась – обитатели подвала столько прожить без еды не способны! – зашипел в ответ Мэтьюз. – Нам и не нужно спускаться в подвал, нам нужен инструмент в администрации.

– Ладно. Чёрт... – чуть успокоился я. – Только иди аккуратно. Здесь всё на ладан дышит, не ровен час, как всё здесь засыпет кирпичом.

– Да. Вижу. – Роуэн высоко поднял горелку над головой, освещая пространство вокруг нас. Горы упавших с верхних этажей кирпичей взрывались при падении на острую крошку, которая услала собой весь пол. – Пойдём быстрее.

Вот и приплыли, твою мать. Кто бы ни был тот человек, что оставил здесь столь тревожное послание, но он точно бывал здесь не в одиночку и далеко не один раз. Что они прятали здесь? Зачем возвращались раз за разом? Я не разделял оптимизма Роуэна. Он казался мне чуть ли не поехавшим из-за того, что так отнёсся к пугающим словам. Возможно, он и был прав... Но я никак не мог убедить себя в том же. Полы коридоров, которые выводили нас из ремонтного крыла в административный блок, были сплошь усеяны битыми стёклами, непонятно откуда взявшимися грубо обтёсанными дубинками и кусками тряпок. Бетон давным давно пропитался литрами крови, которую даже постоянно поднимавшаяся вода не в силах была смыть – огромные грязные пятна, брызги на стенах, окровавленная одежда. Под ногами хрустели осколки костей, рассыпанные словно бусины выбитые зубы предостерегали нас на всём пути до крохотных офисных кабинетов.

В конце небольшой квадратной пристройки на четыре кабинета мы увидели несколько замков на дверях. Там же, чуть не доходя до самих кабинетов, были и двери, что вели в подвал – видимо, пристройка появилась немного позже, уже после того, как достроили здание, и спуск в подвал был на тот момент самым крайним помещением в "основном" здании.

Двери офисов были пропилены, ручек на них не было – очевидно, давно заржавевшие замки были вырезаны. На их место поставили железные скобы, одну прибили изнутри кабинета, а вторую на саму дверь и закрепили между собой цепью и навесным замком.

– Не думаю, что у них был нормальный инструмент, чтобы надёжно закрепить эти скобы. – сказал я Роуэну. – Давай попробуем выбить двери.

Вдвоём мы навалились на хлипкую дверцу, которая держалась на честном слове. Раз за разом мы били её ногами и плечами, сырая щепа и куски прессованных опилок летели во все стороны, но со временем злость наша стала нарастать. Проклятые петли и металлические скобы никак не хотели поддаваться, хоть и было видно, как тяжело пришлось самим дверям. Знатно расшатав всю конструкцию и выбив несколько крупных кусков из полотна, мы принялись бить ногами и всем, что попадалось под руку, по нижней части двери, которая поддавалась легче всего – всего-то надо было чуть расширить дыру, чтобы более тощий Роуэн смог туда пролезть, раз уж скобы были нам неподвластны.

С каждым новым ударом мне стали мерещится звуки. То были совсем не отзвуки отскакивающих от пола деревяшек, не стоны Роуэна, потирающего ушибленную ногу. Нет. Тихий, клокочущий звук не то животного, не то человека. Будто захлёбывающийся водой страдалец едва-едва ворочает головой – без всплесков, без борьбы за жизнь, без отчаянного стремления выжить. Бурлящие, прерывистые звуки доносились как будто из-под земли, и чем активнее мы колошматили по двери, тем насыщеннее, громче и тревожнее становились звуки. Когда дыра в двери стала таких размеров, что туда спокойно пролез бы и я сам, я незамедлительно оттолкнул Роуэна в сторону и прошмыгнул в офис, вжался в одну из широких тумб и внимательно прислушался. Ошарашенный Мэтьюз, быстро осмотревшись по сторонам, поспешил за мной и сам не понимая своего страха придвинул к образовавшейся дыре один из столов. Уловив мой панический, почти парадоксальный страх, Роуэн тут же стал вслушиваться в звуки вокруг. Стоило ему только открыть рот и что-то мне сказать, как тут же из-за стены раздался протяжный скулёж, сопровождаемый капающей водой. Нас охватила настоящая паника.

"Пшеничные мальчики"

“Пшеничные мальчики”

Звук становился только громче. К уже услышанному ранее скулящему стону добавилось хлюпающее бормотание, всплески воды, будто несколько человек шлёпали босыми ногами по залитому водой полу. Мы с Роуэном, плотно заткнув рты, чтобы не слышно было даже нашего дыхания, прильнули к стене рядом с выходом из подвала и стали внимательно вслушиваться. За кажущимся бредовым бормотанием неизвестных нам существ стали проскакивать вполне осознанные фразы, а когда существа стали громко рычать, прочищая горло, то речь их, наконец, стала разборчивой и от этого стало ещё более жутко. Тонкие детские голоса, которые сменялись грубыми взрослыми басами хрипели и ревели за тонкой дверью, медленно разгребали ногами воду, которая натекла в подвал, и всё звали, звали...

– Бишоп... Это ты, Бишоп...? Здесь... Холодно... Лейтенант... – прорывался сквозь стену их зов. – Мы готовы... Работать готовы... Выпусти... На работу...

Когда же они поняли, что выпускать их на свободу никто не собирается, из вялого блеяния, которое едва-едва доносилось сквозь тонкую дверь, спустя несколько минут тихих всхлипываний родилось ужасное рычание, полное лютой ненависти и гнева.

– ТЫ СДЕЛАЛ ЭТО С НАМИ!!! ВЫПУСТИ НАС ОТСЮДА!!! БИШОП! ТВАРЬ!

Тут же двери, ведущие в подвал, с громким треском задрожали – очевидно, беснующиеся люди, запертые в подвале, ринулись наружу, но не в силах были выломать двери. Гневный крик осёкся, шумное, болезненное дыхание стало вырываться из груди пленника.

– Я найду тебя, Бишоп! За всё, что ты сделал с нами! Грязный лжец, убийца! Я НАЙДУ ТЕБЯ! – вновь крикнул человек в подвале, но тут же громко закашлялся, захлёбываясь слизью.

Почти сразу же по гулкому стуку половиц и дребезгу, доносящемуся из подвала, мы поняли – человек скатился по лестнице и стал болезненно хныкать.

К тому моменту, как пленник свалился наземь, никаких других голосов уже не было слышно. Этот внезапный порыв ярости, который выбил пленника из сил, быстро сошёл на нет – спустя несколько минут лишь глухое сипение раздавалось из-за дверей, да раз в несколько минут всплеск воды, после которого болезненные стоны окатывали наши уши.

– Какого чёрта?! – риторически спрашивал я у Роуэна.

– Почём мне знать?! Бери инструменты да сваливаем отсюда, пока ещё какая гниль не решила поорать!

Я быстро стал рыскать по ящикам и стеллажам, которые были нагромождены друг на друга. Стальные полки, наспех приколоченные к стенам, деревянные корзины, в которых лежали погнутые, заржавевшие отвёртки, ключи, тонкие канцелярские ножи и многое другое. Где-то рядом с полом лежали съёмники, большие разводные ключи, домкраты, ящики гаек и болтов, провода разного сечения, кое-где порванные, и целый ворох металлолома, который, похоже, собирали по всему городу.

– Би-ишоп... – взвыл голос в подвале. – Здесь кто-то есть, я слышу вас...

Среди горы хлама не так-то просто было найти не ржавый и не сломанный инструмент. Тем более мне нужен был паяльник, причём очень тонкий – в рации, которую я уже несколько раз разбирал и собирал, была уйма тонких проводков, до которых каким-нибудь раскалённым гвоздиком так просто не подобраться. И как назло, паяльника здесь, конечно же, не было. Зато была ещё одна маленькая записка, которую прибили внутри закрытого ящика вместе с небольшим ключом:

«Тупые уроды повадились пробираться на склад в А.К., поэтому:

1)Всю электронику уносим в подвал и запираем на все замки!

2)Если не хотите чинить генераторы и подстанции пальцами – склад тоже запираем на все замки и не забываем про цепи!

3)Тупых уродов из поселения, которые совсем поехали – прибить на месте, тела убрать. Остальных запереть в подвале в специальных клетках. Очухаются – обратно к Бишопу! Наших ребят это тоже касается.»

– Чёрт... Придётся открыть подвал? – взволнованно спросил я Роуэна.

– Нужны инструменты? Пойди и возьми. – жестоко процедил он. – Я в эту грёбанную дыру даже носа не суну!

– Вся крутость разом пропала, да? – ответил я и дрожащими от страха и волнения руками поднял с пола кусок водопроводной трубы, который разъела ржавчина. Несколько раз громко вдохнув и выдохнув, я всё никак не мог собраться с духом и отодвинуть треклятый стол, который закрывал дыру в двери.

– Пошёл ты к чёрту, Тони. Пусть мне больше и не найти человека, ради которого стоило бы жить, но так просто с жизнью я расставаться не хочу! Ещё столько всего надо сделать, столько восстановить и отстроить, так что идея вот так просто зайти в комнатку и поймать своим лицом пасть какого-то умалишённого идиота не видится мне, мать твою, хорошим планом! Я шёл сюда не сдохнуть в ближайших кустах от заражения, а дойти до Академии и своими глазами увидеть то проклятое место, откуда всё началось! Пусть в роли сопровождения, пусть не я стану героем в сияющих доспехах, который спас Мейсон-сити, Килбрук, Акахоту, Лодермейн и ещё с десяток-другой деревень и мелких городков. – Роуэн не на шутку разгорячился и совсем забыл о том, что в метре от нас, позвякивая кусками стекла, стонал и вопил пленник, запертый в подвале. – Да мне всё равно. Я просто не хочу сдохнуть, как не хочет Ллойд, Кериг, и каждый житель чёртового Мейсона, который сейчас надеется на нас!

– Слишком смелые слова для человека, который ещё день назад глотку рвал и просил достать его из этого места сию секунду. – тяжёлым, усталым голосом проговорил я. – Думаешь, сейчас самое время "переобуться"? Или твои актёрские таланты и двуличная рожа заставят геройствовать меня, а не тебя? Что такого сказал тебе Ллойд, Роуэн? О чём ты так тактично умолчал во время нашего последнего разговора?

Мэтьюз, грозно насупившись, толкнул меня плечом, после чего отодвинул стол от дыры в двери и шикнул на меня:

– Давай быстрее!

– Прикрывай спину, ковбой. – рыкнул я, покрепче сжал трубу в руках и медленно, тихо выползая на корточках, подошёл к двери в подвал.

Дёрнув ручку несколько раз я услышал звон металла, что доносился из-за двери. Голоса совсем стихли, так что даже мужчина, что так рьяно угрожал Бишопу, сейчас едва дышал. Быстро открыв двери ключом из ящика я подсветил горелкой небольшую лестницу, которая спускалась до середины комнаты вниз, а потом заворачивала налево. Стоило только дверям распахнуться, как всю округу тут же наполнил ещё более зловонный запах тухлой воды, гнилого мяса, человеческих отходов и бог весть чего ещё. Тёплый, удушливо воняющий смрад целой волной окатил меня с ног до головы, но худшее ещё было впереди, ведь мне предстояло туда спуститься.

Вдохнув как можно более глубоко, я задержал дыхание и быстро стал спускаться вниз по лестнице, пока Роуэн провожал меня вниз с несказанным удивлением. Внизу, держа горелку высоко над головой, я наткнулся на поистине дикое и... Крайне мерзкое зрелище. Подвал, который, по всей видимости, ещё недавно был сухим, затопило новой волной сточных вод и ливней, так что весь пол и стены были покрыты гадкой чёрной плесенью, а застоялая вода, которой некуда было уходить, стала рассадником всякой живности – можно сказать, что такие "случайные" озёрца и лужи были единственными источниками пресной, хоть и грязной воды.

Роящийся мотыль, личинки жучков, водомерки, гнилые листья пресноводных водорослей, которые исчезли практически везде, кроме таких отстойников. Каким бы омерзительным не казалось это место для обывателя, самого обыкновенного человека, но оно могло очень сильно помочь учёным в восстановлении популяций как растений, так и насекомых, которые, по большей своей части, рождаются в воде или почве, кормят собой птиц и других животных. Одно их практически полное исчезновение ударило по всей экосистеме не меньше, чем засоление вод и почвы, и привело к тому, что многие виды птиц, растений и земноводных вымерли гораздо быстрее, чем могли бы.

Сама по себе тухлая стоячая вода, над которой лопались и брызгали во все стороны пузырьки газа, словно медленно кипящее варево, была не столь ужасна. В первые несколько минут мне казалось, что именно эта жижа и разносит столь едкий и тошнотворный запах, но как только я спустился ещё ниже, то свет горелки достиг самой воды и уж теперь многое стало понятно. Длинная комната, затопленная водой по щиколотку или даже по колено, была просто завалена трупами по всей площади. Равномерно разложенные на полу тела в какой-то момент стало заливать водой и грязью из расщелин в потолке и стенах, которые ещё давным-давно образовались из-за землетрясений. Теперь эти трупы, которые, по всей видимости, долгое время гнили здесь, раздуло из-за трупных газов, слоя воды и тепла, которое и создавали эти разлагающиеся туши. Роящиеся личинки насекомых и жирнющие пиявки, по вполне понятным причинам, вместе с водой попали в самое лакомое для них местечко ещё в виде яиц и крохотных куколок и расплодились далеко за пределы относительно небольшого подвала.

Раздутые трупы словно небольшие бочонки торчали уродливыми головами и острыми сухими конечностями над поверхностью воды, в то время как гигантские животы, едва не лопавшиеся от скопившегося газа, болтало из стороны в сторону. Рядом с трупами вся вода превратилась в кроваво-красное нечто, потому как пиявки уже давненько пожрали окоченевшие конечности, отчего незаживающие раны и язвы, кровоточащие без остановки, медленно добивали ещё живых безумцев, которых по непонятной причине бросали сюда, как мне думалось, люди Бишопа. С каждой новой деталью, которую я узнавал про этих людей, мне всё меньше и меньше хотелось с ними повстречаться – если это правда были они, то добрые и заботливые люди, что защищали обездоленных от сумасшедших, о которых мне рассказывали, теперь совсем не казались таковыми.

Находиться здесь больше положенного просто не было сил. От столь затхлого, наполненного трупными газами воздуха становилось очень плохо. Слезящиеся глаза, затруднённое дыхание, удушливый кашель, тошнота, подгибающиеся ноги – шаг за шагом я брёл по грязнющей жиже, которая громко булькала у меня под ногами и с каждым шагом выпускала в воздух всё больше мерзостного газа. Я слышал, как хрустели у меня под ногами человеческие кости, как нога моя наступала на грудные клетки, обтянутые мокрой одеждой, как неосторожным шагом я ломал чьи-то черепа, которые стали совсем хрупкими из-за воды и бича местного населения – нехватки витамина D. Чувствовал, как скользят ноги по бетонному полу, и мог лишь надеяться, что это ил и остатки водорослей, а не чья-то разложившаяся кожа и мышцы, что словно тряпка слезли с костей. Сохранять равнодушие и спокойствие в месте, подобном этому, было поистине испытанием, которое далеко не каждый мог пройти.

В блеклом свете горелки почти не видны были "клетки", о которых говорилось в записке. "Клетками" были здоровенные пластиковые и металлические переноски для животных, поставленные друг на друга, которые, видимо, вытащили из разрушенного приюта для бродячих собак и кошек. В некоторых из них до сих пор были видны свернувшиеся калачиком тощие, иссохшие трупы, цеплявшиеся за стальные прутья – кем бы они ни были, но те, кто притащил их сюда, точно знали, что даже относительно непрочный пластик заключённые проломить будут не в состоянии. Рядом с клетками, что были к тому же обвешаны цепями, стоял верстак.

Я видел, что на длинном верстаке стоят несколько добротных ящиков для инструментов, потому и направился в другой конец комнаты. Как только заветные ящики были перед моими глазами, я быстро просмотрел их содержимое и увидел нужный паяльник, вместе с несколькими разобранными рациями, которые, похоже, пустили на детали. Схватив ящик, я ринулся было как можно быстрее добраться до лестницы, но от резких телодвижений в глазах помутнело. Отравленный воздух делал своё дело, отчего в глазах начало двоиться, силы стали быстро угасать и я плюхнулся на колени, обрызгав себя этой ужасной жижей. Мефитический смрад едва не вырубил меня сразу после того, как моё тело упало на скрытые под водой изувеченные тела умерших заключённых, что вдобавок обрызгали меня сгустками крови и внутренностей из вздутых животов – удержаться даже стоя на четвереньках было практически непосильной задачей и я с удивлением отметил, как довольно легко прошёл в одну сторону несмотря на загазованность. Когда гордость, наконец, получила своё и размазала меня по полу, я от отчаяния стал вопить на весь подвал, хотя и знал, что Роуэн стоял в нескольких метрах вверх по лестнице.

Мэтьюз, нацепив противогаз, тут же спустился по лестнице и увидел меня, барахтающегося в мутной воде. За несколько шагов он подскочил ко мне и тут же поволок обратно к лестнице. Когда я, едва оставаясь в сознании, ощутил холодный бетон под своей щекой, то перед глазами стало плыть ещё сильнее. Совсем не чувствуя своего тела, я лишь тяжело и медленно дышал, пытаясь удержать мысли вместе и не отключиться. Где-то далеко, за тёмной пеленой меркнущего сознания был слышен голос Роуэна, который так настойчиво говорил мне дышать и не сметь "вырубаться". Стеклянными глазами я смотрел за тем, как он тащит ящик с инструментом к моему телу, как кричит в панике из-за того, что едва живой человек, весь переломанный и искалеченный, схватил его за ногу, как моей ржавой трубой он разбивает заключённому голову, удар за ударом, превращая и без того тощее тело в кровоподтёках и огромных синяках в фарш. Его крик, мерзкое чавканье трубы, вязнущей в размозжённых конечностях, истеричные вопли Роуэна, который напуган настолько, что теперь наотмашь просто бьёт по стенам и лестнице – всё это летало где-то рядом с моей головой, не в силах достигнуть разума.

Спустя минуту Мэтьюз уже тащил меня по коридору, матерился и всё грозился подорвать это место к чертям. Усадив моё тело на улице, в тени покорёженного трамвая, он зачем-то побежал обратно. Не успев промямлить и слова едва двигавшимися губами, я лишь обессиленно завалился на бок, чуть приподнял своё тело и уставился на ворота, ведущие внутрь депо. Спустя несколько минут я увидел, как Роуэн со всех ног мчится как можно дальше от здания. Пару секунд – и земля подо мной задрожала. Огненный шар вырвался сразу из несколько ворот этой самозванной тюрьмы, оглушающий взрыв прогремел как будто над всем лесом сразу, отчего в ушах тут же раздался громкий писк. Вибрация усилилась, но это и не было удивительно – здание депо, которое держалось на честном слове, стало рушиться прямо на моих глазах. Искорёженный труп, который стоял на своём месте лишь благодаря чуду, кирпич за кирпичом разваливался на части: крыша стала прогибаться внутрь, даже с улицы было видно, как кирпичные столбы разлетались на здоровенные куски, тонны пыли поднялись в воздух, а спустя минуту грандиозное представление окончилось обвалившимися стенами. Здание осталось лежать в руинах.

Даже не знаю, сколько времени потребовалось, чтобы дрожь во всём теле и угасающее сознание вернулись в норму. Чистый, свежий воздух, который стал чуть холоднее из-за лёгкого дождя, прошедшего буквально за десяток минут, наполнял моих лёгкие, но умом я понимал, что прикоснулся к чему-то настолько грязному и тошнотворному, что мутило меня ещё весь оставшийся день. На Роуэна и взглянуть было страшно: как ни пытался он отмыть руки от крови и следов ржавчины, как ни пытался вымочить одежду в проточной воде, чтобы убрать гнилостный запах, как ни пытался согреться и перестать трястись от страха и тревоги... Тщетная, глупая попытка. Свой поступок он объяснить также не мог и лишь сказал, что если Бишоп и его люди на самом деле сделали всё это, то разлить бочку бензина и подорвать всё к чертям – это меньшее, что он мог сделать, чтобы им насолить.

Наш дальнейший план был туманен. Я весь вечер потратил за тем, чтобы привести в рабочее состояние рацию, и когда казалось, что моих сил и знаний уже недостаточно, подключился Роуэн и вместе мы смогли закончить начатое. Рация заработала. Не идеально – уж таковы были реалии и наши возможности, но она работала и слабый сигнал пробивался сквозь лесной массив. Вернувшись в город, мы ещё раз осмотрели его останки и наткнулись на полуразрушенный магазин одежды, где почти весь товар был скрыт под грудами камня – здесь мы и решили заночевать, заодно выбросив всю свою замызганную кровью и ужасно воняющую одежду куда подальше, заменив её тем, что осталось внутри магазина. И сейчас, сидя у костра, в котором догорали некогда непозволительно дорогие тряпки, сияя в языках огня позолоченными пряжками, перламутровыми пуговицами, изящными заколками, мы молча думали о своём.

На глазах таяли десятки тысяч долларов, превращаясь в лёгкий пепел горелого хлопка и лужицу расплавленной синтетики; мы сами были одеты в дорогие непромокаемые куртки и модные кожаные сапоги, головы укутаны толстыми шерстяными шарфами, перчатки из крокодильей кожи плотно сидели на руках, а согревали нас бесформенные и безвкусные свитера, стоящие баснословных денег – несомненное детское ребячество, баловство, абсолютно ненужное и вычурное в нашей ситуации, которое, однако, позволило нам отвлечься.

– Выгляжу лучше, чем Майкл Джексон в золотые годы, ха-ха... – тихо говорил Роуэн и улыбался. – Эти перчатки стоят как три тачки, что была у меня до всей этой заварухи. Ещё мальчишкой я бегал по городу, смотрел на все эти модные магазинчики, где носовые платки могли стоить маленькое состояние, и фыркал, водил носом, мол, "Я на такой дешёвый трюк не попаду, меня этими тряпочками не обманешь!". А теперь... А ведь удобные, зараза...

– Жалеешь, что не стал в юности миллионером, чтобы всё спустить на носовые платочки, а? – шутил я.

– Ой, иди ты! – ответил Мэтьюз, а затем добавил: – Я был бы самым красивым сукиным сыном с этими платками!

– Даже не сомневаюсь. – устало проговорил я. – Возьми сколько нужно. Будешь самым красивым сейчас. Вот этот синий отлично подойдёт к синяку под глазом!

– Хах, засранец.

Я держал рацию у себя в руках и никак не мог нажать на кнопку, чтобы связаться с городом. Непонятная тревога и подозрительность взяли надо мной верх – я не знал, что сказать Ллойду. Стоит ли говорить о руинах города, стоит ли говорить о безумстве Бишопа и зверствах, увиденных здесь. Эти люди, что пришли обратно в город... Кто они? Были ли они такими же заключёнными? Может, они и выбрались из этого подвала? Чёртов Ллойд знал много больше, чем рассказал мне. И Мэтьюз также знает больше. Но они молчат, делают вид, будто все детали у меня на руках. Но я чувствую, что Бишоп, Ллойд, генерал Маклин, Уильямс... Какая нить их связывает?

Мои размышления прервал Роуэн:

– Эй, ты чего застыл? Не пора бы нам вновь поговорить с городом? Дай-ка рацию.

Он прочистил горло, после чего слегка поднастроил рацию, нажал на кнопку и заговорил:

– Город! Это Роуэн Мэтьюз, отряд следования в Академию! Как меня слышно?

Спустя несколько секунд раздалось слегка шипящее месиво из звуков, а затем из динамика послышался тихий голос генерала Маклина:

– Это генерал Маклин. Мэтьюз, где Олсен?

– На месте. – отозвался я. – Где Ллойд?

– Не твоё дело, парень. Где вы находитесь, как продвигается задание? – грубо ответил он.

– Хм. Мы находимся в разрушенном городе к востоку от радиовышки. Километров пятнадцать, около того.

– Понял. Как успехи? Нашли Бишопа?

– Кхм... Есть загвоздка. Ллойд говорил, что здесь будет легче найти людей, но город затоплен и разрушен уже чёрт знает сколько времени. С чего вы вообще взяли, что тут кто-то есть?

– У нас есть свои информаторы. Назовём это так. Где Бишоп? – нервно заговорили Маклин. – Вы нашли хоть кого-нибудь?

– О-о, да... Кучку трупов и едва живого доходягу, который нёс какой-то бред. Судя по всему, это дело рук его людей. За чертой города разросся лес, но они срубили огромную просеку, на которой устроили чёртов крематорий. Одному богу известно, чем они вообще занимаются! Маклин, если хочешь ещё одну звезду на погонах – на нас не надейся. Я в этой стрёмной херне участвовать не буду! Ещё раз повторюсь – у тебя в руках целая армия, которая сторожит беглецов и жителей Мейсона. Вот ими и управляйся!

– Сбавь обороты, салага! Не забывай, что ваши туши, как и тысячи других в Мейсоне, напрямую зависят от моего настроения! Я держу себя в руках только потому, что вы можете быть полезны не только мелкому городишке, но и всей стране! Так что будьте добры, джентльмены, захлопнуть свои рты и двигать задницами побыстрее. Я не сильно расстроюсь, если всё-таки придётся сравнять с землёй эти заражённые дебри, пока они не разрослись ещё сильнее. Уверен, Министерство будет только счастливо. Если бы не Ллойд с этой дурной затеей – я бы не сидел сложа руки, пока остальная страна загибается от голода.

– Если Ллойд прав, то у нас появится гораздо более веская причина придержать вас в городе.

– Хах. Вот и посмотрим. Шевелитесь, к юго-западу от вас есть поселение – дорога от него идёт прямо к академгородку, а уж оттуда до самой Академии рукой подать.

– Вас понял. Конец связи. – сказал Роуэн и передал рацию обратно в мои руки, после чего добавил: – Придурок.

– "Причина придержать вас в городе"... Ты это о чём?

Было видно, что Роуэн сболтнул лишнего. Он занервничал, но быстро собрался с мыслями и ответил:

– Да... Кому-то ведь придётся убрать мёртвые пшеничные деревья, так ведь? Нас маловато для этого гигантского леса!

– Угу... Маловато. – сказал я и тем самым оборвал разговор. По бегающим глазам и облегчённому выдоху Роуэна было видно, что он этому несомненно рад.

Они делают из меня идиота. Так, будто я попал в абсолютно незнакомую компанию и понятия не имею о смысле тех локальных шуток, о которых они говорят и с которых смеются. Мы говорим на одном языке, но понять друг друга никак не можем. Я не мог придти к единому мнению – знает ли Роуэн нечто большее или нет, потому как он явно что-то скрывает, но при этом либо мастерски играет свою роль, либо даже ему Ллойд чего-то не договорил. Его страх, волнение, переживания – вот они, прямо передо мной, но он не выглядит как человек, которому заранее сказали про то, что его ожидает.

Тем не менее, я пытался подкопаться поглубже. Задавал вопросы, так или иначе связанные с нашей задачей, спрашивали про Ллойда, про жизнь Роуэна в городе до прихода армии. Пытался узнать хоть что-то, что помогло бы мне самому понять скрытую историю, которая так ненавязчиво, по тончайшим нитям начинает просачиваться на поверхность. Мы говорили тихо, так, будто провинились перед этими руинами, потревожили нечто давно забытое и по своему достойное покоя.

– Ты знаешь что-нибудь про этого Бишопа?

Роуэн помолчал, затем неохотно, подбирая слова ответил:

– Только... Что Кериг рассказал мне. Они вместе приехали сюда в числе первых, наряду с самим Маклином. И если Кериг и Бишоп были не столь рады той задаче, что стояла перед ними, то Маклин был доволен как последняя сволочь. Бишоп был капелланом. Это... Священник в армии. Все те месяцы, что ты препарировал стволы деревьев, армия шаг за шагом охватывала весь округ Мейсон. Министерство было непреклонно... Как только до их ушей дошли сведения о том, что из-за яда пшеницы, как говорил Ллойд, люди умирали, а первые заразившиеся – там, далеко на востоке, в самой Академии – начали наводить панику на местных... Словом, приказ стрелять на поражение был самым первым, что отдали генералы.

– А что Ллойд?

– Ллойд... Когда военные отправили мэра Мириам Джонс в "долгосрочный отпуск", Ллойда, как человека, что лучше всего разбирался в творившейся вакханалии, посадили на её место. Он волосы на голове рвал от стресса, а когда очередным приказом округ отрезали от остального мира – чуть не пошёл бить Маклину морду. Хах... Почти пять месяцев прошло, как мы перестали получать хоть какие-нибудь новости из вне. Может быть... И остального мира уже нет с нами. – Роуэн угрюмо склонил голову, но продолжил: – Кериг говорил, что его солдаты положили кучу народа. Я не знаю сколько именно, но число явно перевалило за сотню. Бишоп, как приближённый к Богу, боялся этой бессмысленной жатвы, потому, как только выдалась возможность, он сбежал в леса и пропал. Говорили, что солдаты видели его в окружении других жителей деревень и городов, что были сожраны этим лесом, но...

– Думаешь, это один и тот же Бишоп? – спросил я.

– Я не знаю, что думать. Могли ли мы подумать хоть когда-нибудь, что вся Япония уйдёт под воду? Что населения Китая сократится на половину, что Австралия из гигантского материка превратится в жалкий островок? Мы смотрим с тобой на одну и ту же страну, Тони, но мог ли ты когда-нибудь подумать, что она изменится так сильно из-за всего того ужаса, который выпал на долю всего мира? Это может быть тот же Бишоп. И я не удивлюсь, что миролюбивый священник может оказаться подлым убийцей после того, что он мог пережить в этих ядовитых зарослях.

Ответ был более, чем исчерпывающий. Эту ночь мы почти не спали. Мощные потоки ветра гуляли сквозь разрушенные здания, завывая и насвистывая ужасающую, скорбную песню, которая и мне, и Роуэну казалась самой настоящей музыкой. И именно тем она и была страшна. От стука крохотных камешков, что падали от очередного порыва ветра, становилось не по себе, а лёгкий свист, доносившийся из щелей и разбитых оконных рам, давил на нервы. Стало казаться, будто вокруг нас танцуют и издевательски насвистывают десятки, а то и сотни тех самых существ, которые напали на нас при входе в лес. С первыми лучами солнца, что силились пробиться сквозь густые, непроглядные кроны из колосьев, мы покинули город как можно быстрее, чтобы вновь оказаться на избитой, изуродованной дорожке, растресканной вспучившимися корнями и изрезанной хлыстами мощных ливней. Нас по-прежнему сопровождали тянущиеся всё дальше и дальше толстые силовые кабели, что то провисали над нашими головами, то натягивались как струны, уходя выше к деревьям, обвивая стальные распорки, вбитые в стволы клинья, поднимаясь на всё те же грубо обтёсанные столбы.

Эти нити, словно живое воплощение греческих мифов, провожали нас по этому ужасно одинаковому лабиринту, в котором не составляло никакого труда заплутать. Только отойдя от руин города на несколько километров на восток мы стали замечать уже гнилые, растерзанные плоды цивилизации: заросшие густым коричнево-зелёным мхом автомобили, на которых вспученная грязная краска напоминала склизкие древесные грибы; отсыревшие деревянные вывески, завлекавшие в ресторанчики в самом городе; горы мусора и разного битого хлама, в которых легко различались битая посуда, гнутые чайники, сломанные картины, заплесневелые книги и тонна других вещей, так нещадно изувеченных землетрясениями и наводнениями, и которые так и не смогли вывезти на полигоны и свалки.

Кое-где проглядывали остатки асфальта, которые ещё не успели рассыпаться на кусочки, длинные полосы отбойников, развалины заправки, усыпанные колосьями и пожухлыми гигантскими листами, скелеты и отдельные кости, иссушённые трупы людей, к которым присосались дьявольские корни-щупальца. Чем дальше мы уходили от более-менее обжитых мест, тем гуще, темнее и безобразнее становились дебри леса. Молодые деревья, которые только-только набирали силу, здесь почти не появлялись – они полностью слились с гигантскими, в десятки раз больше человеческого роста стволами. Роуэн во время пути не единожды становился рядом с наиболее крупными экземплярами и выглядел на их фоне как собачья конура, разместившаяся в тени небоскрёба. Здесь почти невозможно было увидеть былую природу, которая радовала глаз жителей этих мест – теперь на её место пришла адская поросль, словно титан растоптавшая и уничтожившая всё, до чего только смогла достать. Ни старых, привычных нам деревьев, ни низких кустарников, ни сухостоя, ни поваленных ветрами стволов – лишь море мха, лишайника и плесени всех видов и расцветок, многообразие древесных грибов, горы гниющей листвы самой пшеницы и тонны опавших колосьев, облепленных коркой из соли и грязи. И вся это зелёная, чернеющая со временем биомасса окутана холодным туманом и сочиться, буквально плавает в воде, сладком соке и воняющей гнилым сеном жиже, что натекла из-под куч перегноя.

Спустя несколько часов ходьбы мы добрались до широкого холма, который крутым спуском уходил глубоко в низину – размытая дождями почва обвалилась и создала этот обрыв, на котором, к нашему счастью, не было ни одного пшеничного дерева, что позволило нам, наконец, порядочно осмотреться. В нескольких километрах дальше на юг мы смогли разглядеть высокую, видимо, самостоятельно отстроенную башенку, которая напоминала задранную к верху стрелу подъёмного крана, только сделанную из дерева. С такого расстояния едва ли можно было сказать наверняка, но в чём мы точно были уверены, так это в том, что на сотни метров вокруг этой башенки лес давным-давно был заражён – чёрные точки на кронах деревьев из-за своего количества слились в огромное облако, которое угрожающе нависало над поселением. Если это и есть то самое место, о котором говорил Маклин – лучше бы Бишопу оказаться там. Пора получить ответы на свои вопросы.

Шаг третий. Торг.

Шаг третий. Торг.

– Держи-ка нож поближе, Тони. – говорил Роуэн, не сводя глаз с острого шпиля, что возвышался на уровне верхушек деревьев. – Эта херня мне ну никак не нравится.

– Ты что-то говорил про того парня, которого мы нашли в подвале. Говорил, что он "бредил". Думаешь, его оттуда притащили? – спрашивал я, попутно высматривая хоть какую-нибудь протоптанную дорожку, дабы вновь не идти вслепую.

– Ага. Я ни черта не понял, но он всё нёс какую-то ерунду, просился на работу, сказал, что найдёт ещё больше "пшеничных мальчиков", что бы это ни значило. Просил вернуть его в поселение, обратно к "живой воде". Бр-р... И так быстро: дёргался, как полоумный, тараторил без остановки, пока я ему челюсть не поправил...

– За что ты его так?

– Да... Не знаю. Они мне чёртовых зомби напоминают. Вообще отмороженные на всю голову, ничего их не останавливает, кроме грубой силы... И те, что у радиовышки были, и этот в подвале. Парни Керига говорят, что их таких резко стало больше. Бегут, ноги ломают об корни и камни, глаза навыкате, страшные как моя жизнь, а всё равно не боятся лезть на дула автоматов.

– "Пшеничные мальчики"... Только вслух произносишь – сразу начинает веять какой-то церковной бредятиной.

– Ага. "Дети кукурузы" на новый лад.

– Надеюсь, всем там не заправляют поехавшие детишки.

– Не узнаем, пока не проверим. – сказал Роуэн, но с места не дёрнулся.

И я отлично его понимал. Смотреть с безопасного расстояния на чернеющие разросшимися грибами верхушки пшеничных деревьев было одновременно спокойно и тревожно. Спокойно от того, что вокруг нас лишь тишина, а позади мёртвый, давно "остывший" город, но тревога с каждой секундой начинала вытеснять невозмутимость и уверенность, так как мы уверенно знали – нам придётся зайти в заражённое поселение и одному богу известно, на что мы там наткнёмся.

Мы стояли и словно оглушённые смотрели вдаль, не в силах сделать шаг вперёд. Перед глазами проносились самые разные варианты того, что нам готовило это поселение и населявшие его "пшеничные мальчики". Может, и не было уже давно этих людей: вполне могло произойти и такое, что смертоносные, дурманящие споры и грибы давно свели с ума людей и обрекли их на ужасную смерть, которую они даже могли не осознавать, погружённые в нескончаемые галлюцинации; ещё одним вариантом мне виделся Бишоп, который таки взял свою солдатскую натуру и поставил выше церковных заповедей.

Эти мысли залезли в мою память, в те моменты детства и юности, которые так хотелось забыть, выбросить навсегда, но... Видимо, они лишь укореняются. Вкапываются, усаживаются поудобнее, цветут и пахнут, появляясь перед глазами в самый неподходящий момент. Так и сейчас, думая о том, как же сильно мог измениться свято уверенный в себе капеллан Бишоп, когда стал буквально изгоем и сбежал в лес, я вспоминал наши короткие и опасные дни в городах до того момента, как мы нашли своё окончательное пристанище в Лодермейне.

Тысячи их таких, как Бишоп. Миллионы. Оставшиеся миллионы, готовые в любой момент дрогнуть и больше не взглянуть на мир ясными, здоровыми глазами, в которых не читалось бы сумасшествие и болезненное отчаяние. Отец любил нашу машину. О, да. Любил так, что не расставался с ней ни на секунду. Внутри салона старого, уже порядком потёртого и пыльного Форда Мустанг, который он купил, откладывая деньги несколько лет к ряду, он представлял себя если не самым крутым гонщиком, то уж явно куда более отвязно, броско и шумно, чем было на самом деле. И пока он был за рулём этого Форда, то никакая дорога, никакие напасти, какие только могли случиться с нами в пути, его абсолютно не пугали. В этой машине был запас всего, о чём можно было подумать в нужную минуту. Бинты? Пожалуйста. Отвёртки, ножи, кусачки, лом? Всё здесь, прямо в багажнике. Еда, питьё, одежда, подушки, одеяла, деньги и ещё уйма всего – всё у нас под ногами, всё за спиной, на нас самих, в багажнике, бардачке, под сиденьем, в обшивке, распихано по рюкзакам, сумкам и пакетам... Это был танк, а не машина. Я до этого момента совсем не понимал, почему же мы останавливались так далеко от городов, в каких-то полузаброшенных деревнях и сёлах, о существовании которых никто и не помнит. А теперь, глядя на поселение, в котором – как мы были уверены – каждый захочет нас прибить, я вовсе не задавался таким вопросом.

Наша машина страшно натерпелась во время поездки по стране. Чуть ли не сразу после первых толчков поднялась ужасная паника, к которой не были готовы не то, что мирные жители, но даже войска армии оказались сметены десятками тысяч людей, которые продавливали себе путь наружу, подальше от раскалывающейся на части земли под ногами. С тех самых времён на границах многих государств, которые сильнее прочих затронули землетрясения, остались гигантские колонны из автомобилей, а рядом с ними кучи трупов. Кто-то умер от нервного срыва или сердечного приступа, кого-то задавили живьём напуганные горожане, но большую часть, конечно, положили военные, которые встретили настолько мощное сопротивление, что в первые дни безумной беготни и давки они потеряли до трети всего личного состава. Конечно, тогда не знали ни о наводнениях, ни о конце бензинового века после сотен затонувших нефтяных вышек, ни об уже пропавшей в пучине океана Индонезии, потому и казалось людям, что трещащая под ногами земля и обваливающиеся прямо на голову дома – это последнее, что они хотели бы видеть на родине.

Грабёж, разбойное нападение, угон машин, кража денег, вещей, продуктов питания. Планета Земля только-только вошла в эпоху очищения, как людишки на ней тут же проявили своё нутро и вместо слаженного выживания принялись бегать по головам и обирать менее удачливых и жестоких соседей, друзей, коллег и знакомых. Ещё минимум несколько лет эти ублюдки будут терроризировать города, которые резко сократились в численности. От них на правом крыле нашей машины остался огромный крест, нанесённый красной краской из баллончика – так мародёры помечали вещи, которые надо было либо разобрать на части, либо вломиться, разбить и вынести всё ценное. Их рукой был сделан злосчастный удар, из-за чего на моей скуле сейчас красовался длинный шрам: идиоты подумали, что будет верным решением пригрозить моему отцу и потребовать у него машину в обмен на меня, но... Он обманул их: подошёл, чтобы якобы передать ключи, но вместо этого ударом в солнечное сплетение, видимо, убил одного из них, пока я со всей своей детской силы вгрызался в руку того, что держал нож у моего лица.

Практически все они через десяток-другой лет просто вымерли. Рабочие коммуны и городские поселения, которые собственными силами восстанавливали свои старые дома и места работы, выгнали их на мороз – как в прямом, так и в переносном смысле. В конец уничтоженные улицы, даже целые районы – вот, что стало домом для ушлых мародёров и убийц, многие из которых были в "старой жизни" чьими-то друзьями, коллегами, начальниками, а может даже и полицейскими, судьями, бывшими солдатами и ветеранами. С приходом зимы всё лишь только усугублялось, так как почти невозможно было выжить тем людям, что ночи напролёт проводили в низинах и затопленных солёной вонючей водой пригородах, куда их так старательно выгнали мародёры.

Когда же армейская "машина" заработала вовсю, всесметающим катком продвигаясь по многим странам, мирные жители, уставшие и измученные нападками мародёров, охотно шли на сделку: горожане с помощью армии зачищают города, а взамен обязуются подчиняться приказам армии и высшего руководства. Таким шатким, гадким и кровавым образом армия подчинила себе большую часть территории страны, помогла восстановить многие более-менее уцелевшие города, попыталась разобраться с проблемой наводнений, создавая рвы, валы и насыпи и осушая растущие с каждым днём болота. Но одновременно с тем солдаты создали каннибалов, которыми стали обезумевшие от голода мародёры; сравняли с землёй остатки городов, которые сильнее всего пострадали от землетрясений и наводнений, чтобы те не становились лакомым куском для новых преступников; подмяли под себя практически всё правительство, открыто угрожая первым именам государств и призывая их к прямому вмешательству в растущие проблемы. Это можно было бы назвать военным переворотом, но с приходом эпохи мародёрства и благодаря резкому увеличению смертности от голода, болезней и увечий стало попросту нечего "переворачивать".

За три десятка лет многое успело измениться. "Головы" государств, которым посчастливилось выбраться из разваливающегося прямо под ногами родного дома, управляли остатками человечества из хорошо охраняемых поселений, которые специально были отстроены ради их безопасности, хоть и особой пользы от них никто не ждал: армия целиком и полностью попала под контроль Министерства Правления, которое условно делилось на три ветки. Министерство обороны отвечало за снабжение армии, Министерство Здравоохранения курировало все исследования по восстановлению привычного людям мира, а Министерство Внешних дел пыталось всеми силами сблизиться с другими государствами, которые оказались отрезаны от остального мира. Вместе этот аппарат поддерживал жизнь в городках, искал способы разжиться топливом, энергией и пропитанием, искал материалы для отстройки новых городов и делал много больше, чем можно было представить.

Именно об этих "горячих головах" я и говорил всё это время. Чёртово Министерство наделало столько проблем, что теперь даже и не знает, как с ними разобраться. В бездумной попытке по мановению волшебной палочки создать нечто необыкновенное они обрекли тысячи людей на ужасную смерть, отрезали целый округ от внешнего мира на месяцы, попутно подвергнув пока непонятной для них опасности и всю страну. Подумать только – всего два человека. Видимо, именно столько людей, по мнению верхушки, способны изменить всё.

Разорванная на клочки страна, тянущаяся на тысячи километров, уже, наверное, и не вспомнит о том, как ярко и помпезно Министерство говорило об успехе Академии. Как говорящие головы, вещающие из ещё не сгоревших от очередного скачка напряжения телевизоров, призывали весь мир поддерживать исследования и отправлять учёных в "лучший исследовательский центр". Они заманили их сюда. А когда выяснилось, что поспешные выводы привели к ужасающим последствиям – не захотели выпустить обратно.

Вот и Бишоп в моих глазах был абсолютно таким же, как и больное, раненое человечество – напуганным, сломленным и вынужденным принять те условия, которые помогут ему выжить. Я никак не хотел его оправдывать, да и, честно сказать, не было ему оправдания – если он действительно ответственен за то, что случилось в городе, то генерал Маклин станет ему отличным судьёй.

За те несколько часов, что мы продирались сквозь густеющую чащу, я, казалось, успел подумать обо всех возможных вариантах того, что может произойти. Я не хотел туда идти. Возможно, боялся или тревожился, что не смогу выбраться, что не смогу сделать шаг за границу этого поселения после разговора с Бишопом. Но я должен был узнать больше.

Уже на подходе к поселению мы увидели хорошо протоптанные дороги, которые уходили во многих направлениях вглубь леса. Небольшие заборы, сделанные из гнилого дерева, уже порядком покосились и были схвачены силками растущих тонких корней. Даже сквозь наши противогазы проникал сильный запах чего-то сладкого, душистого. Валяющиеся под ногами уже иссохшие черноватые грибы лишь усиливали наше желание затянуть потуже лямки на головах. Средь невысоких домиков, целиком скрытых от глаз толстыми пшеничными деревьями и не заметно было, что поселение почти целиком было укутано дымом от бесчисленных костров, горящих бочек. Мы как можно тише подошли к краю одного из домов и стали осматриваться по сторонам.

Поселение было большим. По-настоящему большим – не чета тем крохотным деревенькам, которые мы проходили за считанные минуты. Было видно, как долго и упорно сподвижники Бишопа обустраивали здесь всё: множество домов, хоть и неряшливо сделанных, выстроились рядами друг рядом с другом, посреди поселения из битого кирпича и плит была сделана площадь с неработающим фонтаном; особняком выделялось поместье в несколько этажей, которое отделали гораздо аккуратнее, чем остальные жилища. Отовсюду, куда бы мы не посмотрели, тянулись длинные желоба, промазанные глиной. Они уходили высоко к небу, почти к самым верхушкам чёрных пшеничных деревьев. Журчание и нескончаемая капель слышались нам оглушительным градом, который барабанил по черепичным крышам домов, по желобам, земле и листьям. Было видно, что поселения как такового здесь никогда не было: вся земля была испещрена рытвинами и проломами, отовсюду торчали засохшие пни и крючковатые обломки, а верхний слой почвы больше был похож на туго сплетённый ковёр из корешков и протоптанной травы. Венцом всего этого рукотворного безобразия был кран, сделанный из невесть откуда взятых досок и обломков стрелы настоящего подъёмного крана. Поверить сложно, что эти люди вручную смогли соорудить нечто подобное, собственными силами поднять многотонный кран к небу и, судя по мерному гудению где-то вдалеке, починить подъемный механизм.

И это всё казалось ещё более невероятным, стоило только взглянуть на жителей этого поселения: редкие бедняги ещё способны были волочить себя по земле, бесцельно бродили по округе, расчёсывая всё тело и гулко кашляя от обилия гари и дыма в воздухе, но вот остальные... Мы насчитали около сотни людей, что в абсолютно невменяемом состоянии валялись на земле и изредка переворачивались на другой бок. Оборванная грязная одежда, тонкие, сухие тела, покрытые язвами и непонятными кровоточащими наростами. Стоило только прислушаться к звукам вокруг, как тут же тело покрывалось мурашками: от стенания, взвизгов, надрывного плача и бесноватых криков. Громче всего они слышались прямо у нас под боком – внутри дома, за которым мы и прятались. Аккуратно заглянув в грязное битое окошко, я задержал дыхание и почти что сжался от ужаса: несколько тел, что беспокойно елозили по земляному полу, смотрели по сторонам несмыкающимися слепыми белёсыми глазами и натужно рычали, ухали, шипели и беспорядочно шептали, разбрызгивая кровавую слюну на обрывки одежды и собственные тела, что были покрыты серым налётом, коркой из грязи и крови, чёрной сажей. Их тела нескончаемо били конвульсии и судороги, руки выкручивало в разные стороны, отчего заражённые болезненно шипели и стонали, но при всём при этом даже не думали подняться, находясь ни то в наркотическом сне, ни то в диком помутнении сознания.

Из тревожного ступора резким рывком меня вывел Роуэн:

– Эй! Ты на что уставился? – зашипел он.

Я потеряно заморгал глазами, не в силах вымолвить хоть слово. От обилия запахов вокруг меня затошнило, громко стучавшие по крышам капли действовали на нервы, бесконечные вопли и стенания рвали мысли на части, отчего мне казалось, что ещё чуть-чуть и я сбегу отсюда прочь. По нервно дрожащим рукам Роуэна я понял, что и ему нахождение здесь не приносит ни капли удовольствия. Едва пересилив себя и сойдясь на мнении, что уж эти едва шевелящиеся тела не смогут нанести нам вреда, мы шаг за шагом стали пробираться к поместью, надеясь на то, что Бишоп, будь он неладен, таки отгородил себя от этого отребья.

Около сотни метров, которые отделяли нас от поместья, казались непроходимым расстоянием: отовсюду, буквального из каждого закутка, из каждой трещины в земле, которые образовывали небольшие пещерки, тянулись тонкие, тощие ручонки, высовывались мычащие головы, вываливались шатающиеся тела, не способные удержать себя на ногах. Слепые, почти бесформенные из-за обилия травм, переломов и тех поз, которые они старались принять, распластавшись на земле – эти люди были почти что ожившими мертвецами, зомби, как их назвал Роуэн. В подошвы ботинок противно упирались почерневшие пальцы, что отвалились от рук и ног из-за гангрен, глаза ужасно слезились из-за дыма, в нос упорно пробирались запахи гари, кипящего на кострах непонятного варева, жарящихся на кривых решётках и чугунных сковородках сухих грибов спорыньи.

Когда же вход в поместье буквально был в десяти метрах перед нами, огороженный длинным металлическим забором из вкопанных в землю труб и привязанных к ним стальных пластин, до наших ушей донёсся странный, почти противоестественный для этого места звук. Это был... Детский смех?

– Ты... Слышал?

– Ребёнка? – уточнил Роуэн и схватился за голову. – Это не галлюцинации? Я от этих воплей... Крыша едет, чёрт...

– Детский смех... Здесь? Так вот о каких "пшеничных мальчиках" они говорят.

Смех повторился. Ещё и ещё. Так, будто маленького ребёнка кто-то пытался развлечь, игрался с ним. В безумной какофонии, что лилась нам в уши, детский смех казался уже чем-то не менее страшным и жутким. Мы правда сходим с ума? Это... Нормально?

Сквозь просветы в заборе нам почудилось движение. Человеческая фигура скользнула рядом с поместьем, после чего тут же скрылась за углом. Чем ближе мы подбирались к дому, тем громче гудел двигатель этой монструозной башни, но мы чётко могли слышать, что смех становился только громче. Вот он уже нависает над нами, раздаётся откуда-то сверху, с верхушек деревьев и плавно опускается на наши головы. Земля под нашими ногами булькает, чуть вибрирует, после чего также изрыгает из себя смех, раскатистым эхом отражающийся от стенок вымытых водой пещерок. В ужасе я застыл на месте, пока на меня волнами нападал этот смех, всё громче и громче, гуще... Так напористо и оглушающе громко, что стоило бы заткнуть уши, но тело совсем меня не слушалось, поддавшись необъяснимой панике. Медленное и тяжёлое дыхание шумным свистом вырывалось из-под противогаза, пот крупными холодными каплями стал бежать по лицу. Сколько это продолжается? Как можно так долго смеяться?! ДА ЗАТКНИТЕСЬ ВЫ УЖЕ!

– ... Тони? – тихий, напуганный голос Роуэна вернул меня из плена фантазии и страха.

Меня тут же затрясло. Я с силой зажмурился, нервная дрожь по всему телу сковала мышцы. Дыхание сбилось: частые короткие вдохи и беспорядочные выдохи вновь нагнали панику. Я задыхался, мне нужен был воздух! Роуэн увидел моё состояние и услышал частые шумные вдохи, так что стоило мне только попытаться сорвать с себя противогаз, чтобы вдохнуть полной грудью заражённый спорами воздух, как он тут же ухватил меня за голову и зашипел:

– Эй-эй-эй! Не смей, идиот, иначе тут и останешься! Тони, мать твою, убери руки!

Я поддался. Сам не пойму как, но поддался. Сделав несколько глубоких вдохов, я уставился стеклянными от страха глазами в глаза Роуэна и закивал головой, давая ему понять, что я в порядке. Он нехотя отпустил меня, бдительно смотрел за каждым моим движением, медленно и аккуратно отвёл мои руки от противогаза. Через пару секунд я окончательно пришёл в себя и чуть дёрнулся в сторону.

– Я в порядке.

– Да я уж вижу. – зашептал Роуэн.

Со стороны вновь донёсся смех. Совсем не детский. Хриплый, сипящий смешок, который скорее был насмешкой. Высокий, но такой гадкий звук, словно скрипящая калитка застряла у кого-то в горле. Повернувшись на звук, мы увидели очередного заражённого, который сидел на земле, прислонившись спиной к стене дома, скрытой в тени, всего в метре от нас. Едва ли можно было рассмотреть этого человека из-за сумрака, что создавали пшеничные деревья и той дымки, что густым маревом витала в воздухе, но мы даже и не думали к нему подходить. Заражённый попытался приподнять своё тело, но лишь устало завалился на землю поближе к нам, так, что мы смогли заметить отсутствие у него ног. Шумно вдыхая и с громкими хрипами выдыхая, он снова скрипуче засмеялся и проговорил:

– Детишки смеются... Так мило смеются. И Бишоп смеётся... Ха-ха-ха... Над нами смеются. И Уильямс смеялся... Кх-х... И сейчас, наверное, смеётся...

– Пошли... – шикнул мне Роуэн.

Стоило нам отойти на несколько метров от домика к поместью, как за забором вновь почудилось движение. В сердцах желая побыстрее закончить начатое, мы чуть подбежали к воротам, ловко перемахнули за них и замерли на месте. Прямо перед нами застыли дети. Около десятка, может больше, самого разного возраста, но несомненно очень юные – если умыть, переодеть и привести в человеческий вид, то самому рослому из всех них можно было бы с натяжкой дать лет десять от роду, остальные же были и того меньше. Я поднёс палец к противогазу и жестом попросил их быть тихими.

– Так, детишки. Спокойно. – говорил Роуэн. – А где тут у вас... Бишоп?

Дети со страхом в глазах смотрели на нас. Было видно, что ещё чуть-чуть, и они с визгами побегут прочь, собрав у этого забора всех заражённых. Потому Роуэн заговорил снова:

– Мы не сделаем вам плохо, честное слово! Нам только нужен Бишоп, больше ничего!

Непредусмотрительно сделав шаг в их сторон, Мэтьюз окончательно их распугал. Дети, истошно завопив, бросились наутёк за поместье. Из окон дома тут же повылазила парочка замызганных военных противогазов, а с той стороны, куда сбежали дети, прибежали ещё двое, вооружённые стальными дубинками, какие когда-то давно использовала полиция в городах. Очевидно, они думали встретить здесь очередного доходягу из числа заражённых, который перебрался за забор, но вот двое людей в противогазах и с рюкзаками, что держали ножи в руках – определённо, это что-то новое. Люди с дубинками отошли на пару шагов назад и стали громко спрашивать, размахивая оружием:

– Вы кто, нахрен, такие?!

– Воу! Спокойно, боец! Мы из Мейсона, нас послал Ллойд в Академию! – ответил Роуэн. – У нас тут делишки с Бишопом. Смекаешь?

– Ноги в руки и свалили к чертям собачьим отсюда! Никаких дел у Ллойда с Бишопом нет!

– А мне кажется, что есть. – грозно сказал Роуэн и начал медленно подходить ближе к людям Бишопа.

– Ты кто, сука, такой? Я непонятно выражаюсь?!

– Нам бы только поговорить с капелланом, а уж потом мы с удовольствием смотаемся из вашего гадюшника. – шаг за шагом Роуэн подбирался ближе. Когда до парочки оставалось не более десятка шагов, один из них рыкнул.

– Ещё хоть шаг и я тебе этой дубинкой все рёбра посчитаю!

– Ещё хоть слово и я тебе эту дубинку в задницу запихаю, скотина! – огрызнулся Роуэн в ответ и полетел в драку.

Один из них тут же замахнулся на Роуэна, чтобы нанести удар, но тот ловко резанул ножом перед нем, отчего нападавший осёкся. Второй же, видя угрозу, тут же отвесил Роуэну по спине. Тут уже вмешался я: за пару шагов подлетев к этой троице, я что есть сил влетел в ударившего Роуэна человека и припечатал его в угол поместья, несколько раз ударив спиной и головой об стену, отчего тот отключился. Мэтьюз же, скрипя зубами от боли и гнева, ударом кулака в голову оглушил второго нападавшего, после чего заломал руку с дубинкой и несколько раз глубоко проколол её ножом. Ещё одним ударом по ногам он завалил бойца Бишопа на землю, затем с размаху наступил ему прямо на лицо. По глухому булькающему звуку, что раздавался из глотки захлёбывающегося кровью нападавшего, Роуэн понял, что слегка перестарался. Схватив второго человека за грудки, Мэтьюз несколькими оплеухами привёл его в чувства, после чего подставил нож к его лицу, скрытому за противогазом.

– Твою же мать, вы человеческий язык вообще понимаете?!

– Кх... Пошёл ты...

– Я тебя ломать долго не буду, нам совсем не до того. Где сидит Бишоп, сукин ты сын?!

– Хах...

– Неразговорчивый? А хочешь подышать? Воздух здесь такой... – с этими словами Роуэн начал понемногу разрезать противогаз на лице нападавшего, постепенно подбираясь к фильтрам. – ...Дивный. Ты только попробуй, сразу полегчает.

Парень Бишопа задёргался. Мы подняли его с земли: Роуэн держал его за голову, а я повалил его на колени и держал за руки, высоко задрав их за спиной в позе "ласточка", чем приносил ему много боли.

– Что такое? Язык развязался или не терпится вдохнуть полной грудью?

Но парень молчал, лишь болезненно постанывая из-за заломанных рук.

– Торговаться будешь? "Отпустите меня и тогда всё скажу!", да? Пошёл ты. Сами найдём.

Роуэн потянул за низ противогаза и сорвал его с головы парня. Совсем молодой человек, чьё лицо уже раскраснелось от прилившей крови, а глаза были на мокром месте, тут же вскрикнул и задержал дыхание. Мэтьюз, раскручивая противогаз на пальце, лишь безучастно наблюдал за тем, как раздуваются щёки и ещё больше краснеет лицо подручного Бишопа. Когда сил задерживать дыхание больше не было, парень широко раскрыл рот, и в этот же самый момент Роуэн натянул противогаз обратно.

– Последняя попытка, пацан, или я отрежу эти фильтра ко всем чертям. Не вынуждай меня.

Подручный сильно закашлялся, после чего сиплым голосом с надрывом ответил:

– В доме на втором этаже, в дальней комнате... Отпустите... Хватит...

– Вы тут и так все трупы, парень. Либо фильтры закончатся, либо до вас таки доберётся генерал Маклин и расстреляет на месте, как дезертиров. Я слышал, люди Керига терпеть не могут мародёров. – на последней фразе Роуэн жестоко, без единой эмоции на лице всадил нож в горло парня. – Как и я.

С глубоким отвращением я отпихнул от себя тело парня, что успело заляпать кровью мои ботинки. В моих глазах горел гнев, я хотел было наброситься прямо сейчас на Роуэна, что лишь устало потирал ушибленную спину, будто ничего и не произошло. Я с силой махнул кулаком в его сторону, но он ловко подхватил меня за руку и притянул к себе так, что я даже пошевелиться не мог.

– Знаю, некрасиво получилось. Стоило это сделать без лишнего шума, но пойми меня, Тони. Поживи с моё, пошагай в моих ботинках, а уж после возвращайся на это же самое место и поймёшь, почему я не сделал иначе. – Мэтьюз отпихнул меня от себя болезненным ударом в грудь. – В нашем мире сострадания уже не осталось. Есть лишь плата. Любое твоё действие теперь имеет лишь два выхода: либо ты делаешь и тебе платят, либо ты делаешь и с тебя требуют плату. Считай это новыми мирскими законами. Захочешь поторговаться с судьбой и отплатить состраданием – будь уверен, что в ответ его можешь не ждать.

Я лишь грубо хмыкнул, размял плечи и всё также сверлил его злобным взглядом, который ощущался даже за стёклами противогаза.

– Ты прекрасно видел эту толпу калек. Чем бы Бишоп их сюда не заманил, какими бы красивыми словами не убедил остаться и сгнить до кровавых ран – я уверен, что эта собака в жизни бы не пожелала, чтобы с ним кто-нибудь обошёлся также.

Роуэн предусмотрительно стянул противогаз с уже мёртвого парня Бишопа, которого прибыл ногой ранее, а также забрал его дубинку. Бросив добротный противогаз в мои руки, Мэтьюз осторожно пошёл к дверям поместья. Я же принялся очищать обновку от крови и проверять его на целостность. После того, как я нацепил нормальный противогаз на лицо, стало много легче – больше не было страха того, что самопальная защитная маска внезапно развяжется. Как и не было переживаний касательно того, убережёт ли она меня от спор вообще.

Роуэн тихо приоткрыл двери и, после быстрого осмотра, махнул мне рукой:

– Пошли уже. Хватить топтаться.

Всё ещё в лёгком помутнении и злобе, я медленно подошёл к напарнику и уже вместе мы вошли в широкий зал. В моих мыслях он представал ни чем не хуже аккуратного фасада, но на деле был лишь старым, пыльным и разваливающимся на куски местом, которое даже не думали обставлять: в самом доме практически не было никакой мебели или украшений, а голые стены, где местами торчали клочки вспучившихся обоев, трещали по швам и осыпались штукатуркой. Детей нигде не было видно, как и не видно было тех остолопов, что таращились на нас их окон. Тяжко вздохнув, мы принялись осматриваться по сторонам, далеко не сразу решив подняться по ступенькам.

Капеллан.

Капеллан.

Мы и сами не знали, что делаем в этом доме. Поместье, наспех скроенное из цельных кусков стен других домиков поменьше, виделось нам сейчас каким-то центром злых, гнилых мыслей и замыслов, лишь часть из которых претворилась в жизнь. Вероятно, именно поэтому мы так не хотели подниматься наверх. Оттягивали момент, думали о том, что же нам принесёт эта встреча. Нам ответят на вопросы? Расскажут, что за чертовщина творится в этом лесе, о какой молчал главный "заводила" Ллойд? Эти дети, вооружённые люди, сотни гниющих заживо бедолаг... У всего этого ведь должна быть причина, объяснение. Но я так не хочу их слышать. Безумие, которым пропитался весь лес, вполне возможно уже начало сказываться и на мне. И Роуэн... Он точно знает больше, чем я думал. Как знает и Ллойд. Всё больше кажется, что я влез в игру, которая совсем не требует моего участия. Она проходит мимо меня, над моей головой, за моей спиной, ускользает в сторону. И когда игра подойдёт к финалу – я окажусь той самой пешкой, которой пожертвуют в последний момент. Долбанный Ллойд, как сраный герой, сидящий в тёплом кабинете, прилетит на вертолёте и выхватит нужные документы из моих мертвецки холодных пальцев, а уж зачем они ему на самом деле – я никогда и не узнаю.

Какой бы ни была жизнь Роуэна до этого момента, но он крайне лихо и бесцеремонно распоряжается чужими жизнями. Так, будто за его сладкой историей о поиске себя и мирного места скрывается нечто более опасное и грязное, о чём ни он, ни кто-либо другой не стал бы рассказывать другим. Моё доверие к нему гасло с каждой минутой, проведённой бок о бок, я стал крайне осторожно присматриваться ко всем его действиями и всегда был наготове. Так и сейчас, пока мы медленно и осторожно осматривали комнату за комнатой, где и искать-то было нечего, я смотрел ему в спину, а из головы не выходили кровавые разводы на собственных ботинках и хрипящий бедолага, труп которого завалило обломками депо.

Когда стало понятно, что первый этаж поместья не использовался вовсе, а служил своего рода оградой от непрошенных гостей, коими могли стать как заражённые, так и блуждающие жители деревень, мы принялись искать лестницу. Да, именно искать, потому как комнаты-коробки, из которых было собрано поместье, едва ли строились с расчётом на то, что здесь хоть когда-то появится богато украшенный холл и широкая лестница, которая будет плавно уходить на следующие этажи. Лестница, спрятанная в небольшом коридоре, что соединял собой две задние комнаты, была сделана из кусков ржавой арматуры и на выходе в другую комнату закрывалась тяжёлым деревянным щитом – ещё один плюс к мысли о том, что первый этаж призван был запутать незваных посетителей и в случае чего запереть их внизу.

Мы прекрасно знали, что нас уже ждут. Увиденные нами лица в армейских противогазах, что выглянули на шум из окон второго этажа, заставили нас на минуту остановиться.

– И чего делать будем? – спросил я. – Нас ведь ждут.

– Ждут, я знаю. Но не думаю, что Бишоп будет таким идиотом и позволит своим ручным головорезам нас прибить на месте.

– Это ещё почему?

– Он не меньше нашего хочет узнать, что произошло в Академии.

– Да ты-то откуда об этом знаешь?! – зашипел я и вжал Мэтьюза в стену. – Я задолбался слушать ваши тайные переговоры и секреты, Роуэн. Что ты, что ты Маклин, что Ллойд. В печёнках уже сидит тот факт, что я тут нахожусь как сраный мальчик на побегушках, "принеси-подай"!

Перевес в этот раз был на моей стороне. Я был явно сильнее Роуэна, мясистее, банально шире и выше. Для своих лет Мэтьюз неплохо сохранился, не потерял в сухом, жилистом теле силы, но в этот раз деваться ему было некуда.

– Кх... Остынь, здоровяк! Поднимемся по лестнице и узнаешь, наконец, в чём сыр-бор! – со злыми, горящими глазами я дёрнул Роуэна на себя и ещё раз прижал его шею предплечьем к стене. – С-с-с... За... Душишь... Пусти... Матерь Божья...

Гнев ослаб. С силой выдохнув, я выпустил Роуэна из мёртвой хватки, отчего он обессиленно сполз по стене на пол. Свист из его лёгких на секунду заставил меня подумать, что я перестарался, но он несколько раз тихо откашлялся в противогазе и свист пропал.

– Господи... Чуть не убил...

– Лезь наверх. Твои "дружки" наверняка не станут бить знакомую физиономию.

– Да ты... Ладно, умник. Не отставай. – он цыкнул сквозь зубы, в его глазах читалось не то злое бессилие, не то мерзкое пренебрежение. Такой взгляд, будто он с огромным удовольствием бы начистил мне сейчас морду, но понимал, что сделать это не в состоянии.

С трудом подвинув щит, что прикрывал вход на этаж, он высунул голову и с криком упал с лестницы. В тот момент, когда его тело плюхнулось на деревянный настил, откуда-то со стороны мне прилетело по голове. Мир, в одно мгновение поплывший перед глазами, потух.

***

–Эу! Я слышу, как ты дышишь! Просыпайся давай! – кто-то громко крикнул мне прямо в ухо.

В глазах ярко забрезжил тёплый свет керосиновых ламп. Неизвестно, сколько мы пробыли в отключке, но судя по всему достаточно долго, чтобы солнце успело скрыться за чёрными верхами заражённых пшеничных деревьев. Голова ужасно болела, руки затекли, а ноги и вовсе не могли двинуться с места. Нас крепко связали и бросили в угол комнаты, из-за сильного головокружения и тошноты совсем не хотелось раскрывать глаз. Но человеку, что кричал мне в ухо, это не понравилось, так что он крепко схватил меня за волосы на затылке и рыкнул ещё раз:

– Алё! Я тут, по твоему, с пустым местом лясы точу?! Вставай, сука!

Я попытался порыскать связанными руками, двинуть хоть мускулом, чтобы отыскать самого себя в пространстве и понять наконец, что меня окружает. Едва разлепив глаза и медленно осмотревшись по сторонам я понял, что сижу на полу совсем один, а человек, что навис надо мной, тычет в мои рёбра уже знакомой дубинкой.

– Так-то лучше. Вы какого хрена тут забыли, придурки?

Голова чуть прояснилась, думать стало легче, но крепкие верёвки по-прежнему сдавливали конечности, что, впрочем, не помешало мне попытаться вырваться.

– Неправильный ответ! – человек с силой саданул по моим ногам. – Спрошу ещё раз.

– Кхм... Я тебя на части порву, тварь...

И снова удар. На сей раз по плечу.

– Ну-ну. Мы тут долго говорить можем, сам понимаешь, ночи длинные, тихие. Бишопу-то не привыкать, а нам скучно. Хах.

– Пойди на улице погуляй, заражённых погоняй. Трупы попинай. Всё равно у тебя только на них сил хватит. – шикнул я.

– Из цирка бродячего сбежал, клоун? – ещё одним ударом по ступне он, по ощущениям, сломал мне палец. – У тебя и дружок такой же, всё шуточки шутит, пока кости хрустят. На вопрос отвечай, пока живой сидишь.

– Ммм... – стиснув зубы замычал я. – Ну... Допустим, к Бишопу в гости пришли. Дела решать.

– Видишь? Легко и просто. Да только дел у вас никаких тут нет. Знаем мы, зачем люди сюда ходят.

Со стороны послышался громкий стук, будто что-то тяжёлое с силой швырнули на пол.

– Что за херня? – человек поднялся на ноги и повернулся в сторону дверного прохода. Стук повторился ещё несколько раз. – Эй, что там происходит!?

По гулкому эхо этих ударов, что разносилось по всему дому, было понятно, что звук этот не случайный. Парень Бишопа, что допрашивал меня, рванул из комнаты, но почти сразу же завалился на спину без чувств. В дверях показался Роуэн, перемазанный кровью. Он болезненно шипел, подволакивая ногу, волосы на его голове превратились в один грязный спутавшийся колтун, одежда порвалась в нескольких местах и было видно, как тонкие струйки крови спускаются по шее и груди. Обеими руками он держал нож, которым принялся колоть упавшего пленителя в грудь. Когда силы его окончательно покинули, он завалился на спину прямо в растекающуюся лужу крови, лишь подбросив под мои руки нож.

– Давай-ка сам... Я... Всё.

От сильного удара по плечу рука совсем не слушалась. Едва подцепив нож, я попытался разрезать путы, но выходило из рук вон плохо. Конечности совершенно онемели, их сводило от судорог и болезненного покалывания, пальцы почти не гнулись. Спустя бесконечные минуты мне, наконец, удалось прорезать верёвку на руках, а уж с остальными проблем не было. Тяжело дыша я ровно также упал на спину без сил, замлевшие конечности отказывались двигаться, голова раскалывалась на части.

– Крепко досталось...? – тихо прошептал Роуэн. – Мне-то по рукам вломили, я больше от неожиданности дёрнулся и упал. А тебе чуть черепушку не раскроили...

Он поднял перед собой руку и я увидел, как на ней неестественно выгнуты несколько пальцев. Перед глазами по-прежнему плыло, я едва мог соображать, а окоченевшие руки и ноги, которые стали пульсировать, насыщаясь кровью и посылая всему телу неистовую боль, практически вырубили меня. Я почувствовал, как сознание отключается. Медленно, задвигая всё окружение за чёрную вуаль, заглушая все звуки вокруг.

– Эй... Тони...

Глаза стали закрываться сами собой, и когда Роуэн чуть приподнялся, чтобы растормошить меня, то мир вокруг вновь потух.

Я очнулся лишь глубокой ночью, когда ни единого проблеска луны даже не было видно. В абсолютной темноте комнаты я услышал, как осторожно шоркает ногами неизвестный мне человек. Болезненно вздохнув и попытавшись приподняться, я услышал щелчок, после которого комнату снова озарил тёплый свет лампы, и увидел неуверенно стоящего на ногах Роуэна, что эту самую лампу держал в руках.

– Твою ж... Живой. А я и... Живой. Слава Богу живой.

Он медленно подошёл ко мне и помог усесться, упер меня спиной в стенку. Едва придя в себя я тут же стал вслушиваться в тишину, но Мэтьюз меня опередил:

– Всё тихо. Я слышал, как они поднимали детей на третий этаж, поэтому затушил лампу и затихарился. Трупы тоже убрал подальше. Но их тут до хрена, парень. Те четверо, которых мы положили – ерунда. Они курсируют по всему лесу и приходят сюда, когда надо скинуть добычу.

– А... Бишоп? Где Бишоп?

– В доме. Уже давно заполночь, так что есть возможность, что он уже десятый сон видит. Ты как, идти сможешь?

– А ты-то сможешь? – спросил я, глядя на то, как он вытягивает одну из ног в сторону, стараясь её не напрягать.

– А-а... Ерунда. Кости целы, но отделали они меня здорово.

– Надо проверить себя...

Быстро скинув с ноги ботинок, я с облегчением отметил, что досталось лишь большому пальцу: оторвав кусок ткани, я крепко смотал несколько пальцев вместе. Больно, но терпимо. На теле красовались ужасные синяки, на плече и вовсе осталась кровоточащая рана. Ощупав голову, я с отвращением провёл пальцами по ещё одной длинной ссадине, которая уже успела покрыться гадкой коркой из засохшей крови. Господь явно одарил меня чертовски крепкой головой...

– Да уж, голова чудом осталась цела.

– Значит жить будем. Фух... – Роуэн рывком поднялся с места, после чего подал мне руку, на которой были туго смотаны три пальца. – Пойдём.

Мы осторожно выглянули из комнаты. Второй этаж был куда более обжитым местом, нежели первый. Такие же коробки-комнаты тут были обвешаны одеждой, которая сушилась на электрических обогревателях. По всему этажу была слышна невыносимая вонь, которая просачивалась даже сквозь противогаз: пот, зловонная грязь с болот, тина, сырость и гниль. Хлипенькие двери с квадратным окошком, словно вытащенные из больничных палат, длинные грязные ковровые дорожки, покосившиеся столики и стулья, выгнувшиеся из-за влаги, пустые цветочные горшки, подвешенные к стене, уйма керосиновых ламп, которые были здесь единственным источником освещения, и рядом же с ними стояли большие ржавые канистры. Почти все комнаты были пустыми: стоявшие там двухъярусные кровати были небрежно заправлены выцветшими шерстяными одеялами, одиноко стоявший письменный стол был завален обрывками карт и всякой мелочью, которую мародёры смогли вытащить из сумок и домов, а на нескольких пыльных стульях стояли пустые консервные банки и грязные алюминиевые тарелки.

Медленно пробираясь от одной комнаты к другой мы с Роуэном с отвращением наблюдали за тем, что творилось в этих спальнях: где-то валялись эротические журналы, где-то стопкой лежали детские рисунки рядом с коробочкой, полной обломков карандашей и восковых мелков; кто-то решил украсить комнату черепами оленей и людей, а для кого-то в этом месте нашлась и потребность в религии, так что весь потолок был усеян прибитыми иконами и крестами, очевидно, украденными. В одной из комнат лежали наши рюкзаки – к великому счастью, не успевшие стать очередной добычей, и, судя по всему, даже ни разу не открывавшиеся.

В самом углу этажа располагалась длинная комната с единственной дверью, которая по площади была как три маленьких "коробки". Знаком показав мне "молчать", Роуэн прихватил с собой один из стульев, что стоял в общем коридоре, и двинулся прямо к двери. Как можно тише открыв её, он тут же прошмыгнул внутрь. Спустя несколько секунд он высунул голову оттуда и махнул мне рукой. По громкому храпу было понятно, что Бишоп спит без задних ног, так что мы бесшумно прошли внутрь и тут же подпёрли дверь за собой стулом, хоть и не были уверены в том, что она выдержит хоть сколько-нибудь сильный удар.

Я вытащил нож из рюкзака и стал медленно подбираться к кровати, на которой, мерно развалившись, спал старый, чуть полноватый мужчина с жидкими волосами и большими залысинами на лбу. К лицу его была плотно примотана кислородная маска, трубка которой уходила к нескольким баллонам с воздухом, стоявшим у изголовья. С силой придавив маску ко рту и приставив нож к горлу, я шикнул Бишопу на ухо:

– Даже не думай.

По глазам, полным ужаса, несложно было догадаться, что старик этого явно не ожидал. Он попытался отпихнуть меня, но я лишь сильнее надавил на него и громче зашипел прямо в лицо:

– Я сказал не рыпайся!

Бишоп громко засопел. Было видно, как толстые руки начало трясти от паники, а ноги заёрзали по простыни. Он что-то невнятно мычал и жмурил глаза, из которых стали катиться слёзы.

– Мы пришли поговорить, Бишоп. Ты знаком с человеком, по имени Ллойд?

Старик остолбенел. Мокрые, широко раскрытые глаза его замерли на минуту, после чего он нервно задёргал головой в знак одобрения.

– Хорошо. Тогда нам нужны ответы и прямо сейчас.

Он продолжил кивать головой, но я не спешил убирать руки.

– Попробуешь закричать – я прирежу тебя на месте. Как мы сделали это со всеми твоими "охранниками". А если нам не понравятся ответы – займёмся детьми. – я взглянул на Роуэна и увидел в свете лампы, как округлились его глаза от удивления, на что я лишь коротко кивнул головой, давая ему понять, что это блеф, после чего вновь повернулся к Бишопу: – Усёк?

Вновь нервное мотание головой. Я медленно убрал руку от его лица – ошарашенный, изумлённый и испуганный, он задержал дыхание и спустя несколько секунд шёпотом спросил:

– И что же вам нужно?

– Для начала объяснись. Какого чёрта здесь происходит?

Лицо Бишопа на секунду замерло в ступоре, после чего он тихо прошептал:

– С паствой что-то не так? Божьи дети пошли против своего учителя?

– ...Что? – только и смог процедить я.

– Он не в себе. – шикнул Роуэн.

– Неужели дети проказничают? Или вы говорите о чём-то другом?

– Ты... Ты ведь Бишоп? Ты устроил здесь целую деревню из ходячих трупов! – зашипел я прямо в лицо старику.

– Я? Не путаете ли вы меня с каким другим Бишопом? Вам точно нужен капеллан Уоррен Бишоп, юноша?

– Заткнись!

– Что вы себе позволяете!? Я действующий лейтенант Армии!

Внезапно Роуэн чуть присвистнул. За стеной послышались медленные шаги. Я как можно сильнее придавил кислородную маску к лицу старика и улёгся на его тело. Роуэн же, аккуратно убрав стул от двери, припал к стене и стал ждать, когда звук шагов приблизиться. В момент, когда один из охранников Бишопа осторожно приоткрыл двери и заглянул внутрь, Мэтьюз с силой придавил дверью шею головореза и давил до тех пор, пока тот не свалился без сознания на пол. В одно мгновение он втащил тело внутрь комнаты, вновь подпёр двери стулом, а майку оглушённого охранника распустил на лоскуты и связал его по рукам и ногам, напихав заодно тряпок и в сам противогаз.

Убедившись, что больше незваных гостей не ожидается, я вновь переключился на Бишопа. В его глазах застыл неподдельный ужас от того, как хладнокровно Роуэн разделался с его подопечным. По крайней мере, мне так казалось. Стоило мне убрать руку от его маски, как он тут же испуганно зашептал:

– Кто эти люди? Что здесь происходит?!

Я не мог понять, что творится с этим стариком. Он ведь предводитель всей этой шайки! О чём таком он говорит? Он как никто другой должен знать о вреде спор, в конце концов он даже дышит воздухом из баллонов!

– Может это освежит тебе память? – я потянулся к вентилям баллонов с воздухом и несколько раз их покрутил... И ничего не произошло.

Ни один из баллонов не был заправлен. Вероятно, когда-то они и были заправлены, но со временем весь воздух из них вышел. Как давно он дышит заражённым воздухом? Я быстро одёрнул одеяло, которым был укрыт Бишоп. Чернеющие пальца на ногах, гнилые язвы на бёдрах и рёбрах. Он не вставал уже очень давно, может быть даже с самого начала операции по сковыванию нашего региона.

– Роуэн... Он нам уже не поможет. – сказал я, обернувшись в сторону напарника.

– Ты это о чём? – неуверенно зашептал он.

– Он заразился. И похоже, что давно.

– Старый сукин сын. Так... Может быть, этот доходяга нам что-нибудь расскажет. Должны же эти черти быть в курсе того, чем они здесь занимались! – гневно шипел Мэтьюз и принялся хлестать охранника по щекам.

Спустя несколько минут он пришёл в себя. Я же продолжал держать рот Бишопа на замке, чтобы он даже не попытался закричать. Его рассудок давненько пошатнулся и пропал – сейчас за его поведение отвечали лишь бездумные бредни и остатки воспоминаний былого времени. Роуэн также приставил нож к горлу охранника и приказал тому быть "тихим паинькой".

– Нам всего лишь нужны ответы. Крови в этом доме и так пролилось непозволительно много. Не становись ещё одной жертвой.

Охранник громко засопел, но продолжал молчать. Было видно, что он едва борется с тем, чтобы не заорать на всю округу, на что Мэтьюз предусмотрительно сказал:

– Расскажешь – и живите своей чёртовой жизнью. Обещаю, что никто не пострадает и мы свалим отсюда сиюминутно. Понял?

– ...Ладно.

– Вот и чудненько. Пойдём по порядку. Что это за место? Какого хрена здесь так много заражённых?

– Это всё Бишоп. Когда грянули землетрясения и солёная вода попёрла на материк – в лесах стали загибаться и звери, и птицы. Кого могли затащили в деревни и стали откармливать своими силами, лишь бы мясо было и было что заготовить на зиму. Пруды копали, рыбу выращивали. А потом учёные приехали. Люди подумали, что вот оно – спасение! Но они сделали только хуже. За несколько лет, что эта чёртова трава разрасталась, полегли все животные – кормить их было не чем, а казавшаяся съедобной новая культура убивала их ещё быстрее. Пока умирали одни, другие искали сначала хоть что-нибудь съестное, но когда совсем разуверовались – бежали, кто куда. С приходом военных тут и так почти никого не осталось, но внезапно пришёл он. Принёс еду, противогазы. Аптечку даже где-то раздобыл, помог раненым. И всё говорил, говорил о Боге, о том, что он бы никогда не направил оружие против своих детей. И что учёные совершили ошибку далеко не из желания погубить нас всех, а совсем напротив – спасти, уберечь от голода.

– Я не слышу ответа на свой вопрос.

– Люди к нему потянулись. Он собрал по ближайшим деревням всех, кого посчитал здравомыслящими, и поселил в одном общем селе. Нашем селе. Человек он служивый, знает, что нужно для выживания. Это тоже подкупило деревенских работяг. Вот они за ним и пошли. Он отправлял людей по всем деревням и зазывал выживших в наше село. Приказывал тащить из брошенных домов запасы еды, полезные вещи. А уж после мы и брошенными сумками и рюкзаками перестали брезговать. Вот сюда всё и всех тащили. Кому-то помогали, кто-то и без нашей помощи справлялся. А как видели, что здесь все сытые, обогретые – уходить особо и не хотели. За пару месяцев обустроили здесь всё, починили радио, трансформатор. Вроде и зажили хорошо. А потом он появился.

– Кто "он"? – спрашивал Роуэн.

– Парень из Академии. Бишоп уже тогда ногу повредил – одна из стен этого дома чуть не завалила его целиком, да успел он отпрыгнуть, стопа только и захрустела. Ходить с нами он уже не мог, всё сидел над радио, слушал, о чём там город говорит. И засёк он, как переговариваются ваши. Ллойд и Уильямс. Сдуру вклинился в разговор, а вояка ваш, Маклин, ему все кары небесные обещал, да только Ллойд его заткнул. Вот с того дня село наше и стало рассадником заразы.

– Что ему сказал Ллойд?

– Они вместе с Уильямсом всё мечтали о том, как убьют пшеницу. Да только не знали, как это сделать. Уильямс говорил, что может попытаться убить грибок, чтобы пшеница хотя бы людей не сводила с ума. Но для этого ему нужны были сами споры. Бишоп, "добрая душа", и ляпнул, что у него тут целое селение людей и мы можем помочь ему со сбором росы. Уильямс уцепился за это, как ненормальный. Я краем уха слышал эти разговоры – ну, похоже, что Академия уже пару месяцев назад как вымерла, только Уильямс и остался. Так что если бы и он заразился, то надежды на спасение вообще бы не осталось.

– И как же он убедил всех вас на эту сраную авантюру?

– Сыграл на нашем доверии. Он же священник. Сначала со своими приближёнными пообщался, убедил, что это правильное дело, нужное. А всех несогласных во время причащения в очередное воскресенье просто взял, и напоил заражённой медвяной росой. Мозги у них тут же поплыли. Те, кому росы не досталось, стали охранниками. Остальных сделали рабочей силой. Кран, вот, раздобыли, чтобы удобнее было повыше к колосьям подбираться. Мостик соорудили, привязывали к нему людей и тащили наверх, чтобы они грибы собирали. Водостоки поставили, росу по ним направляли в фонтан. Вот тогда-то и у самого Бишопа крыша съехала. Бедолаг этих он "пшеничными мальчиками" назвал, всячески подливал масло в огонь, с рук поил их росой, зачерпывая прямо из фонтана. А мы в это время таскали бидоны в Академию. Уильямс этот постоянно говорил, что нужно ещё, просил прогуляться по академгородку и собирать все реактивы, какие только уцелели. А потом пропал. Бидоны пустыми стояли, но сам он уже и не появлялся. Так что пока мы туда больше и не ходим.

– Вот ведь щенки. А что за херня в депо творилась? Что за просека, где вы чёртов крематорий устроили?! – шипел я.

– Когда заражённые совсем с катушек съезжали и работать больше не могли, то мы их подальше и уносили от села. Город этот и так в развалинах стоит, ну и подумали, что туда уж соваться точно никто не будет. Кидали туда людей, ждали, пока они ласты склеят и сжигали тела на просеке, где недавно землетрясение было. Какие деревья смогли – подпилили, почистили местность. Но эти твари зачастую хитрее были – между собой слух пустили, якобы всех неугодных Бишоп на "переработку" пускает. Сами знаете, что больное воображение под этими грибами фантазирует. И начали сбегать. Ллойд по радио говорил, что парочка таких даже в Мейсон забежала, как раз из депо свалили. Но то уже были не наши проблемы.

– И тогда вы начали вообще всех тащить в свой гадюшник?

– Мы это не для себя делали. Помочь же хотели... Да вы бы слышали, как Уильямс всё это описывал! Что эти несчастные десятки людей могут спасти всю страну от чёртовой ошибки учёных! Что от перегноя, который на месте этого мёртвого леса останется, вновь земля плодородной станет! Дожди уже размыли большую часть соли, а уж если бы избавились от пшеницы, то и нормальную рожь, и пшеницы бы смогли высадить! – было видно, с каким надрывом охранник говорил свои слова.

Его вера в святость их дела была невероятно большой и слова Уильямса действительно вселили в них надежду на то, что с гибелью пшеничного леса огромные гектары земли вновь станут пригодны для жизни. И ради такого дела – ради спасения сотен тысяч людей – они готовы были заткнуть за пояс мораль и погубить десятки людей. Видимо, как был готов и Ллойд, который лишь потворствовал их начинаниям. И Уильямс, который как пить дать знал, каким именно образом добывались материалы для их исследований.

– Ну дела... Что ж за твари вы такие? Да эта роса тут с каждого угла сочится! Нахрена было заставлять людей целенаправленно её собирать!? – кипел Мэтьюз.

– Уильямс сильно торопился. Говорил, что с каждым днём, проведённым в Академии, шансы на то, что он сам не заразится, буквально таяли на глазах. Да мы и сами видели. Некоторые охранники ещё до всей это чёртовой катастрофы в Академгородке работали, и то, что стало с ним теперь – кромешный ужас. Пшеница там всё с землёй сровняла.

– Погоди-ка. Ллойд говорил мне, что они с Уильямсом думали над тем, как убить пшеницу. Но теперь ты говоришь, что они хотели лишь убить спорынью. И кто же здесь говорит правду? – зашипел я.

– Я... Этого не знаю. Я могу лишь говорить о том, что видел и слышал сам. Пока Бишоп ещё был в уме, они ночами напролёт говорили о том, как помогут людям. Что все те люди, которые рискуют жизнью, всенепременно станут героями в умах людей. Надо лишь поднапрячься и собрать достаточно данных для исследования...

– Скажи мне прямо – что они хотели сделать с этим лесом?

– В начале... Чёрт, я и сам теперь не уверен. Все эти сладкие речи про вновь плодородную землю, про жёлтые пшеничные поля...

– Ну же!

– Они изначально хотели избавиться от леса! Но когда Уильямс заикнулся о том, что может сделать лес полезным для людей, то и Ллойд резко сменил свой настрой. Я... Я не думаю, что они понимают сами...

– То есть вы, идиоты, с самого начала помогали Уильямсу и Ллойду якобы "уничтожить" лес, а на самом деле понятия не имеете, чем они занимались? – всё внутри полыхало дьявольским огнём гнева. Сам того не замечая, я с силой сжал свои кулаки, отчего измождённое тело Бишопа подо мной стало слегка ёрзать.

– Нам бы вряд ли сказали правду! Избавиться от этих дьявольских порослей и вновь зажить нормальной жизнью – наша сраная мечта! И как только нам дали возможность воплотить её в жизнь, то...

– То руки сами стали пачкаться кровью, так? – шикнул Мэтьюз.

– И скольких же вы успели отправить на самоубийство, а? – кипел я. – Сотню, две?

– Мы просто хотели выжить. – злобно цедил охранник.

– Да уж, не повезло вам. Да если б вы жили также, как в Мейсоне, то с гораздо большим шансом смогли бы это сделать. А сейчас вы сидите в загаженном отстойнике, где чуть ли не каждый норовит вас прихлопнуть в бреду и галлюцинациях.

В тихом поместье, где только и слышны были наши негромкие голоса, довольно отчётливо послышался детский плач. Тяжело ступая по скрипучей лестнице, двое людей поднялись на этаж над нами и принялись негромко разговаривать, отчего совсем скоро детский плач прекратился.

– Что происходит с этими детьми?! Они разгуливают тут без всякой защиты, где вы их взяли? – грозно рыкнул Роуэн.

– Это... Дети работников Академии. Когда все учёные заперлись в самой Академии, покинув Академгородок, то пришлось забирать и детей. Я... Не знаю, что с ними делал Уильямс. Знаю лишь то, что пичкал какой-то химозой, чтобы они не заражались спорыньей, потому что армейские противогазы были им слишком велики. Во время последнего визита в Академию они вышли к нам сами и сказали, что "доктор Кэрри" передаёт их в наши руки, потому что в Академии становится опасно, а мы могли их защитить. С тех пор они тут.

– И как же отнёсся к этому старый засранец? – спрашивал я.

– Опять использовал в своих целях. Он иногда выходил к людям с нашей помощью. Показывал им детей, говорил, что эти дети уже успели поработать на благо Господа и потому очистились от скверны или что-то в этом духе. Всё для того, чтобы заражённые меньше сбегали и больше работали...

– Суки...

– Я признаю, что этот обман зашёл слишком далеко. Дети... Даже для нас это было слишком. Но Бишоп, безумный до мозга костей, видел во всём лишь блажь и пользу. Ему казалось, что он оказывает невероятную честь всем этим людям поучаствовать в исследованиях, которые могут спасти нас от этого леса. Он на самом деле верил, что загоняя людей в бред и галлюцинации таким образом уберегает их от куда более реальных ужасов, которые происходили в этом лесу. Думал, что спасает их. И даже не замечал, как медленно сам катится в пучину безумия. Потому мы перестали выводит его в поселение. И детей заперли за забором. Теперь только и ждём, что же уготовит судьба. Проверяем его каждую ночь и ждём, когда же он уже скончается. И сами убить не можем, потому что почти все здесь помнят, как много добра он для нас сделал...

– Не утруждайтесь... – сказал я, лишь взглянув на застывшие стеклянные глаза старика. Судя по всему, находясь вне себя от злобы, я и не заметил, как слишком сильно надавил на маску, перекрыв Бишопу доступ воздуха. Считанные минуты – и смерть его наконец-то настигла.

– Тем лучше для всех нас... Наверное.

– Где находится Академгородок? – спрашивал Роуэн.

– Ориентир – подъёмный кран. Идите строго на север и выйдете на нашу тропу. Так попадёте в Академгородок, а уже оттуда, пройдя километров десять, попадёте в саму Академию. Если за это время с ней ещё ничего не случилось...

– Каждого из вас стоило бы прирезать на месте за всё, что вы сделали. Но здравый смысл меня ещё не покинул – вас банально больше, а мы не в самой лучшей форме, чтобы бодаться с вами. Потому посиди пока так. – Роуэн оторвал ещё один лоскут ткани, сделал кляп и завязал его на голове охранника. – Целее будешь.

Охранник замолчал. Он с горящими злобой глазами уставился сначала на Роуэна, который вязал узел у него на затылке, а после молча, с неприкрытым сожалением и беспомощностью смотрел на остывающий труп человека, который когда-то всех их спас.

Как можно тише мы вышли из комнаты Бишопа и принялись спускаться вниз, заглядывая за каждый угол в надежде на то, что охраны больше не будет. Поместье горело словно новогодняя ёлка, потому мы старались затушить так много ламп, как могли. Когда до выхода на задний двор оставались жалкие метры, двери внезапно распахнулись и внутрь стали заходить трое охранников. Вжавшись в одну из стен, скрытых в тени, мы задержали дыхание и молили всех богов, чтобы они просто прошли мимо. Троица вошла в поместье, побросала найденные в очередной вылазке рюкзаки и спортивные сумки на пол, после чего они принялись разбирать награбленное, громко смеясь и разглагольствуя, какими же идиотами были те, кто прятал добро под полом или в стенах домов.

Из нашего укрытия было видно, что они совсем не смотрят в нашу сторону. Задние двери также были скрыты в тени, освещавшие их лампы были предусмотрительно нами потушены, так что мы решились ползком пробраться к дверям и вылезти, наконец, из этого места. В груди горело жгучее желание поубивать здесь всех, но мысленно я успокаивал себя тем, что заслуженное наказание их всё равно настигнет. Обязательно настигнет.

На заднем дворе располагались небольшие домики-комнатушки типа тех, что мы видели внутри поместья. Совсем крохотные коробки, выстроенные рядами и накрытые кусками шифера от дождя, где, очевидно, ночевала охрана. В тишине глубокой ночи, которая опустилась на землю уже несколько часов как, мы обдирали животы об ссохшиеся корни и мелкую гальку, лишь бы не выдать своего присутствия. Патрульный, который наблюдал за обстановкой, медленно обходил периметр забора и очень вовремя скрылся за углом, так, что только удаляющийся свет лампы подсказывал нам, в какую сторону он направляется. Как можно тише подобравшись к забору, мы резво перемахнули через него и вновь оказались на свободе – в глуши леса, нависающего над нами чёрными гроздьями заражённых колосьев, пытающегося напоить нас медленно стекавшей по листьям и стволам отравленной влагой.

Сумасшествие.

Сумасшествие.

Секунды сливались в минуты. Минуты сливались в часы. Безумие накрывало нас с головой. Лес и те сумерки, что рождались под его непроглядными пышными кронами, сгущались, становились темнее, глубже, уродливее. Или нам так только казалось? Мы и не думали о том, когда в последний раз нормально спали. Так, чтобы не чувствовать себя в опасности. Могло создаться впечатление, что лес мёртв уже месяцы, с тех самых пор, как солдаты пришли в регион, но мы точно знали, что это не так. Мы... Слышали. Чувствовали. Видели своими глазами.

Я пытался изо всех сил продолжать описывать наши дни в лесах. Не знаю, верил ли я действительно в то, что этот блокнот вернётся обратно в Мейсон, или просто вымещал весь страх и злобу на сырых страницах, лишь бы не сойти с ума... Но с каждым днём мои записи редели. Становились суше, короче, безэмоциональнее. Тянули в себя всякие бредни, совсем не связанные с лесом, либо связанные с ним, но лишь отчасти. Фокус смещался, внимание переключалось с действительно важных вещей на абсолютно незначительные мелочи. Несколько часов спустя, когда гуща заражённого леса была нами пройдена в свете одинокой лампы, которую мы всё же догадались прихватить с собой, мы забрели в одинокий крохотный амбарчик, который больше походил на сторожку с ворохом мусора, сухих листьев, грязи, пыли и сломанных инструментов. Измученные прошедшей ночью, мы лишь пытались отойти от поселения как можно дальше – сил на то, чтобы выйти к тропинке мародёров, больше не было, потому Мэтьюз, всё это время ковылявший средь корней, ям и размытых рытвин с помощью длинного куска арматуры, без слов завалился на кучку пыльных мешков и листьев и заснул в одно мгновение. Но во мне все ещё горело жгучее желание всё записать. Передать так, чтобы даже самому прожжённому скептику и поборнику морали стало стыдно за то, что этот лес всё ещё стоит на своём месте.

"Кран выглядел просто монструозно. Поржавевший и будто бы съёжившийся, он выныривал из земли, вкопанный на несколько метров в почву. Огромные стальные трубы, будто заражённый чумой труп, покрылись чёрными пятнами вековой ржавчины и грязи, которую проливные дожди уже не в силах были смыть. На земле вокруг крана стояли здоровенные катушки стального кабеля, небольшие ящики с инструментами, провода, вырванные с корнем кнопки, мотки толстенной верёвки, которой мародёры приматывали людей. Здесь стояла совершенно невообразимая вонь, которая заглушала собой вездесущий запах гнили и сырости: бензин, отработанное масло, вонючая краска, которая всё равно клочьями слезала с балок и труб, растворитель, прелый запах нечистот и дерьма, сладкий запах мёртвых тел. Трупов заражённых жителей поселения было так много, что в какой-то момент мародёры, судя по всему, перестали заботиться о том, какой вид открывается на это дрянное место. Став прекрасной питательной средой, мертвечина покрылась уже знакомым нам чёрно-фиолетовым мхом, а корни пшеницы, так облюбовавшие иссушённые, обтянутые кожей тела, быстро укутали их тонким изящным рисунком, будто то были вены и артерии, перекочевавшие на поверхность кожи.

Когда мы осторожно двигались вдоль крана, то на верху, привязанный всем телом к узкому деревянному подмостку, вопил в страхе человек. Точно такая же лампа, какую мы выкрали в поместье, освещала ему жалкий клочок пространства средь острых колосьев. И подумать сложно о том, какое безобразие творилось в его голове, какие муки он переносил каждый раз, когда буквально нырял в отравленное облако и вынужден был находиться там часами. Человек инстинктивно махал руками, чтобы сбить с ближайших к нему колосьев чёрные сухие рожки спорыньи, при этом не переставая кричать. С глухим стуком рожки гигантских размеров падали на землю, где их тут же подбирали другие заражённые и быстро уносили в небольшую постройку, за стенами которой ревел и гудел двигатель, поднимавший несчастных вверх – прямо к своей смерти.

Удивительным было то, что в самом поселении и поместье этих криков совершенно не было слышно. Возможно, не все из "пшеничных мальчиков" одинаково переносили так называемую "работу", но от одних только верещаний этого подвешенного в воздухе человека сердце замирало и сворачивалось в клочок. Это настоящие безумие, сумасшествие и самосуд, что были рождены этим лесом. Мы вновь возвращаемся во времена, когда мародёры по всему западному побережью выгоняли людей из своих домов и принуждали их работать на себя. Не по праву справедливости, а по праву сильного. Мы вновь возвращаемся во времена, когда самые настоящие пытки стали законными.

Мы не смогли сделать что-то с этим краном. Роуэн, только заслышав крики и вопли бедолаги, порывался разворошить проводку в двигателе, но вовремя одумался – ровно в тот самый момент, когда мы вплотную подобрались к зданию, что скрывало в себе двигатель, из него вышла пятёрка мордоворотов, таких здоровых и злых, что своей лапищей один из них задушил заражённого, запнувшегося об корни пшеницы и расплескавшего по земле ведро медвяной росы. Спешно ретировавшись, мы вынуждены были покинуть поселение, как есть. С горечью, глубоким сожалением и откровенной ненавистью как к Бишопу, так и к этим уродам."

Я перечитывал дневник снова и снова. Всё думал о том, что же стоит добавить ещё, каких ещё красок не хватает этому зелёному аду, чего ещё не знает обыватель за границей этого региона. Перелистывая страницу за страницей, я с удивлением и страхом находил в помятой книжице записи, которых до этого не видел. Откуда они здесь появились? Это... Мой почерк?

"Я забываю вещи. Смутно представляю себе ориентиры и точки, которые соединяют наш путь. Вот они ведут по склонам и невысоким холмам, сквозь лес, густую чащу, внутрь клыкастого затопленного города, что пышет тёплым ядовитым запахом метана и серы. Через лес. Опять лес. Мы стоим на пороге отвесного склона и смотрим на черноту. Бишоп должен быть где-то там. Там же, где и они все."

"Вильме никогда не выбраться из того дома. Я разжёг печь и закрыл все заслонки. Надеюсь, что она простит мне эту выходку. Я старался для неё. Это ведь... Я сделал? Я не могу вспомнить."

"Голова ужасно раскалывается. Из чего бы ни была сделана та дрянь, какой напоил меня старик, лучше от неё не стало. Перед глазами периодически плывёт и меркнет свет. Я помню, что мне нужно сделать, но... Ай, это не так важно. Болит голова. Нужно идти дальше."

"В носу до сих пор стоит запах жжёного волоса. Не знаю, что заставило меня принюхаться к нему так тщательно. Роуэна вырвало несколько раз, пока мы стояли на пепелище. Слабак. Мне начали сниться кошмары. Сознание будто... Меркнет. Я не могу понять, сплю я или нет, когда перед глазами творится столько ужасного. Я причастен? Это... И моих рук дело? В очередном кошмаре на меня напал облезший и совершенно невменяемый уродец. Мне хватило сил отбиться, но на следующий день Роуэн с опаской поглядывал на меня и практически не разговаривал. Что происходит...?"

Я совершенно не помнил, как писал эти строки. Они казались такими... Бредовыми. Ненастоящими. Среди тех записей, что я отчётливо помнил, то и дело проскакивали обрывки и незаконченные строки, о существовании которых я даже не знал.

"Мне снился отец. Ровно такой, каким я его видел в Лодермейне...."

"мне кажется, что ллойд обманывает меня, но я не понимаю, как именно..."

"они смотрят из леса. я вижу их. глядят. шипят. ругаются. дышат. тишина, тони. только тишина."

Я действительно вижу их. Даже сейчас, когда мы спрятаны за толстыми мокрыми досками нашей сторожки. Их глаза блестят в редких лучах лунного света. Их изломанные ногти царапают стволы пшеницы. Их тощие ноги, покрытые язвами, мелькают перед глазами густыми тенями. Босые ступни шлёпают по грязным лужам. Они в воздухе, такие неуловимые и скрытные, но я чувствую их вонь даже сквозь фильтр противогаза. Тощий и бледный, как сама смерть. Заляпанная кровью кожа, ноги по щиколотку все в корке из засохшей грязи и налипших гнилых листьев. Он стоит рядом со мной и что-то шепчет беззубым ртом. Я совсем не слышу его, уши заложило и сдавливает так, будто голова сейчас взорвётся. Я пытаюсь зажмуриться, лишь бы это видение исчезло, но нет. Он стоит здесь и смотрит своими белёсыми, слепыми глазами прямо в моё лицо и шепчет. Он тянет свои руки к моим плечам и я в ужасе отмахиваюсь от них. Я не вижу самого себя, я не вижу того, что происходит вокруг, лишь его руки, мельтешащие перед моими широко распахнутыми глазами, из которых сочатся слёзы, рождённые страхом и той сюрреалистичностью, что затуманила моё сознание. Он зовёт меня. Я слышу своё имя.

– ... Тони.

В глубокой панике я ползу по дощатому полу назад. Его кривые руки тянутся вслед за мной, трогают лицо, глаза, лезут в нос и рот, пробираются под одежду и тянут её на себя. Время вокруг остановилось, я пытаюсь обернуться и посмотреть на то место, где должен лежать Роуэн, но я не вижу его. Когда моё тело с очередным вдохом проталкивает спёртый воздух к лёгким, он, заражённый, с силой тянет меня на себя и что есть сил хлещет по лицу.

– Тони, твою мать, что за херня с тобой творится?! – вскричал испуганный Роуэн.

Галлюцинация ушла. Сердце моё, что до этого момента, по ощущениям, даже не билось, теперь пыталось выломать рёбра. Роуэн приказал мне задержать дыхание и зажмуриться, что я тут же и сделал.

– Дыши, парень. Вот так, давай.

Металлический фильтр звякнул об пол. Дрожащий от липкого ужаса, что заполонил моё тело, весь в холодном поту, я осторожно открыл глаза и сделал короткий, нервный вдох. Вони больше не было.

Роуэн боязливо смотрел то на меня, трясущегося и отрешённого, то на свою окровавленную руку, которую в приступе бреда я порезал ножом. Свежая кровь крупными каплями падала на пол, отчего моему повреждённому рассудку стало не по себе.

– Я... Извини, Роуэн...

– Дай-ка сюда нож. Придержу его пока у себя, чтобы следующей ночью ты не решил всадить его мне сразу в грудь. – сказал шокированный Мэтьюз.

Я не стал сопротивляться. Просто выпустил нож из дрожащих рук, отчего он выпал на пол. Роуэн оттащил меня в дальний угол сторожки и усадил на мешок цемента, который от сырости и текущей крыши уже давным-давно превратился в камень. Сил двигаться попросту не было, отчего я безвольной статуей уставился в пол и пытался прийти в себя.

– Сиди здесь. Надо бы поговорить с Ллойдом.

Мэтьюз вышел на улицу и попытался связаться с городом, несмотря на глубокую ночь:

– Город, это Роуэн Мэтьюз, ответьте!

Тихое сипение разрезало тишину ночи, заставив меня обречённо обернуться на Роуэна. Он расскажет им. И тогда начнутся проблемы.

– Город, приём! Это Роуэн Мэтьюз, отряд следования к Академии! Меня кто-нибудь слышит?

– Ммм... Чёрт, Мэтьюз, три часа ночи! Как вы там? – ответил заспанный голос.

– Не время болтать. Тащи к рации Ллойда.

– Уже бегу. Да, бегу...

Спустя несколько минут не менее заспанный Ллойд прильнул к рации:

– Мэтьюз. Докладывайте.

– Мы в дерьме, Ллойд. Бишоп мёртв. Поселение, в котором он обосновался, заражено подчистую, только его прихвостни слоняются по деревням и тащат награбленное обратно “домой”. И как-то вы забыли упомянуть, уроды, что Бишоп плотно так общался с Уильямсом и снабжал его спорами. – жёстко чеканил Роуэн.

– Где Тони?

– Ему нездоровится.

– Он... Заразился? – взволнованно спросил Ллойд, пропустив мимо ушей наезд Роуэна.

Мэтьюз взглянул на меня сквозь стёкла противогаза. Он и сам не мог признаться себе, что я в какой-то момент мог наглотаться спор. Потому что он знал, что и сам успел сделать ровно то же самое. Приступы агрессии и паники, молчаливость, страх то накатывали на него, то отступали, потому он и не торопился ставить на мне крест.

"Я не безумец. Я... Вижу ровно то же, что и он. Всю гниль, смерть и уродство. Шокирующие вещи тащат меня вниз, в чёртову бездну...". Роуэн недолго помолчал, задумчиво всматриваясь в редкие проблески лунного света, едва-едва проскакивающие сквозь плотные заросли. Холодный пот крупными каплями стекал по лбу к уголкам рта, отчего ему хотелось мерзко отплеваться.

В одиночку ему с этим заданием было не справиться, а до тех пор, пока живительные пощёчины приводили меня в чувство – мы могли идти дальше вместе.

– Нет. Но дружки Бишопа крепко настучали ему по голове.

– Ох... Неудачно вышло. – ответил после короткой паузы доктор.

– “Неудачно вышло”?! Гарь в Мейсоне настолько невыносимой стала, что напрямую в мозги вам залетает? Мы ранены, Ллойд! Эти сучьи выродки чуть голову ему не раскроили, а меня почти без ноги оставили! Неужели вам, идиотам, недостаточно того, что уже произошло, чтобы подумать своими пустыми головами и вытащить нас отсюда?! Или за забором Института уже очередь из подходящих кандидатов стоит, раз о наших задницах вы даже не печётесь? – рычал в гневе Роуэн.

– Вы слишком близко к Академии. Мы не можем позволить себе повернуть назад прямо сейчас – ваше восстановление займёт слишком много времени, а мы и так отговариваем Министерство от решительных мер. У нас нет даже лишнего дня, не говоря уже о недельном “отпуске” для вас и ещё одной попытке пройти по лесу, который станет в разы опаснее!

В разговор внезапно вклинился генерал Маклин:

– Мэтьюз, возьми, наконец, яйца в кулак и выполни поставленную задачу! Бывших солдатов не бывает, капрал! Выполняйте приказ!

– Генерал, при всём сраном уважении, я не стану исполнять приказ, который может сделать меня трупом! – злобно цедил Мэтьюз. – Я рискую жизнью не ради чёртовой армии.

– Роуэн, как далеко вы находитесь от Академии? – вновь заговорил Ллойд.

– Я не знаю. Мы вышли на тропу мародёров несколько часов назад. Где-то впереди Академгородок, и, если верить одному из охранников Бишопа, в десятке километров за городком стоит сама Академия.

– Охрана не сказала, что происходит в самой Академии?

– Они нарассказывали достаточно, чтобы я отвинтил твою тупую голову по возвращению, Ллойд. Помяни моё слово – я выбью из тебя всё дерьмо.

– Хм... Продолжайте идти.

– О, конечно. Так и сделаем. – рыкнул Мэтьюз и бросил рацию в мои руки.

Рация зашипела. Зашипела так тихо и размеренно, что оказывала почти что завораживающий эффект. Роуэн угрюмо уселся обратно на дощатый пол и принялся перевязывать свою руку. Я же, безвольно уставившись на кнопки и длинную телескопическую антенну, нажал на "Вызов" и тихо проговорил:

– Уильямс почти наверняка мёртв.

После нескольких секунд молчания Ллойд спросил:

– Почему ты так думаешь?

– Охрана. Вы обманули выживших. Когда они стали таскать бидоны медвяной росы и сумки с рожками в Академию, то Уильямс по началу просил их осмотреть Академгородок. А после перестал появляться вообще.

– Я не удивлюсь, если это действительно так. Академия – рассадник всех проблем, связанных с пшеницей. Учёные годами ставили над растением эксперименты, даже когда всем стало ясно, что Академия облажалась. – спокойно ответил Ллойд. – Уильямс заправлял там всем. Когда вся эта галиматья завертелась, он единственный с горящими глазами ночами напролёт не вылезал из лаборатории. Всё ждал, когда получится. А когда получилось, не захотел останавливаться.

– Там были дети. Маленькие. Мародёр говорил, будто Уильямс давал им какие-то лекарства, из-за которых споры перестали на них действовать. – отрешённо говорил я.

– Вполне возможно... – замялся Ллойд.

– Вы смогли запутать простых деревенщин. Но не думаю, что сможете повторить нечто подобное с нами. Я не верю вам, доктор Ллойд. Не в этот раз. Вы и понятия не имеете, что творится в этом лесу. Даже не представляете, какое это гиблое место. – глухо ответил я и выкрутил громкость рации на ноль, после чего запихнул её поглубже в рюкзак.

К тому времени руки мои перестали трястись. Дыхание выровнялось, сознание перестало мерцать и густеть, паника отступила, но на её место тут же пришло не менее тяжёлое и вязкое ощущение безысходности и тоски. Мы сходим с ума. Плавно и так незаметно, что от этого становится ещё страшнее. Я вижу, как блестят глаза Роуэна. Слышу, как он бормочет себе под нос какую-то ахинею, как мимолётные судороги сковывают его руки и тут же уходят, будто бы ничего и не было. Я чувствую, как контроль покидает его тело в моменты опасности. И уверен, что он видит, слышит и чувствует ровно то же самое по отношению ко мне. Я не помню этих вещей. Они словно язык колокола висят в моей голове – все те страхи, переживания и сумасбродные мысли, весь тот ужас, вся тьма зелёного леса, вонь, крики, боль... И когда кажется, что колокол вот-вот прозвенит, этот язык бьёт по моей черепной коробке и я делаю вещи, которые страшат меня куда сильнее, чем Роуэна.

Тело ужасно ныло и почти явственно дышало болью. Ссадины на затылке грубыми рубцами чувствовались на пальцах рук, кровоточащие синяки огромным лиловым пятном раскрасили мне руки, синюшные пальцы на ногах в некоторых местах практически почернели от мелких кровоизлияний, а на разбитые губы и брови я даже не обращал внимания. Мэтьюз выглядел ничуть не лучше: несколько крупных порезов на кистях и плечах, ушибленная нога, которую он всё также не переставал подволакивать, кровоподтёки по всему лицу и, как он сам говорил, "несколько хрустящих рёбер, шатающихся туда-сюда". То и дело он приподнимал противогаз, чтобы быстро сплюнуть кровавую слюну и протереть запотевающие стёклышки, и в такие моменты я замечал, как красное его лицо морщится от отвращения и ноющих болей.

В нашем крохотном амбаре мы провели всю ночь. Латали свои раны, как могли накладывали импровизированные лангеты из черенков ржавых мотыг и лопат и кусков брезентовых мешков. Наша "модная" одежда, какую мы вытащили из пасти мёртвого города, знатно истрепалась и изорвалась, некоторые элементы типа шарфов пришлось поделить на лоскуты, чтобы уже ими перевязать порезы и кровоподтёки. Остальная же одежда теперь ничуть не была похожа на ту, что когда-то стоила сотни баксов – так, залитое кровью и бурой жижей нечто, которое вполне возможно было снято с оборванца или трупа. До самых первых лучей солнца, что уверенно пробивались сквозь плотную шапку колосьев, мы сидели на полу амбара и кипятили воду в импровизированном котелке. Еды практически не было, как и не было хоть каких-то сухих ягод или листьев, чтобы сделать согревающий чай. Кипяток был нашим завтраком, а возможно и обедом, и ужином.

В голове теплилась надежда, что этот день станет последним голодным днём нашего скотского путешествия. Где-то впереди нас ждал Академгородок. Вполне понятно было, что бич этого леса поработал над ним куда раньше, чем над всем остальным регионом, но какое-то благое желание лучшего исхода не покидало мою голову. Там была больница. Несколько магазинов, множество домиков учёных и обслуживающего персонала. Даже если весь город вымер, что и случилось на самом деле, то хоть какие-то припасы в домах учёных должны были остаться. Кому как не им должно было раньше других прийти в голову, что затея обречена на провал. И кому как не им следовало готовиться к худшему много раньше.

Я корил себя за то, что в столь ужасающей ситуации и обстановке, когда каждая крошка пищи была на вес золота, я отказался от банки консервов, что совал мне в руки отчаявшийся старик в Мейсоне. Продрогший насквозь от холодного сырого ветра и вечных моросящих дождей, я бы всё сейчас отдал за то, чтобы вернуться в тот самый момент и просто поблагодарить его за проявленную заботу. Забрать лакомый кусок, ради которого старик отстоял километровую очередь. Вполне возможно, что оставить его без еды на целые сутки. Подорвать и без того хлипкое здоровье, уложить в засаленную и чёрную от летающего в воздухе пепла и золы постель. Продвинуть ту самую очередь на одного человека вперёд. И накормить свою стенающую душу консервами, которые по ценности сопоставимы с человеческой жизнью.

Он говорил о нас, словно об ангелах. Одновременно превозносил нас и принижал, думая, что нам требуется человеческая пища. Только теперь я смог понять, почему удивлённые взгляды и неспокойные перешёптывания за нашими спинами так тяжело ложились на мои плечи. Почему же так сложно было просто взглянуть в глаза старика без толики пренебрежения и мыслей о том, что он, скорее всего, уже не в себе. Мы все были не в себе. Отчаявшиеся понурые головы, так боязливо смотрящие прямо перед собой, лишь бы только кто-нибудь не занял их очередь в длинной колонне перед складом с едой, давно были не в себе. Солдаты, лезущие на стену от скуки и пустых дней, медленно съезжали с катушек. Местные власти в лице Ллойда, Маклина и других мелких чиновников, отвечающих за порядок в городе, окончательно свихнулись, когда подумали об экспедиции в лес как о хорошей затее. И мы сами. Обречённые на бескомпромиссную судьбу. Чёртов отряд самоубийц.

Безусловно, в этом безнадёжном городе мы смотрелись как самые свободные люди. Лишённые нужды каждый день волочить ноги к складам армии, лишённые опасностей жизни огневых бригад. Люди, которые могли сбежать в одно мгновение, бросить это всё на произвол судьбы и просто спасать свои задницы, не думая ни о жертвах, ни о том, что станет с самим лесом. У нас был транспорт, оружие, припасы, рации. Ни что не мешало нам выпнуть водителя из машины и рвануть на колючие баррикады, что понастроили солдаты на границе округа. Но мы всё ещё здесь. И что, если не наше нахождение здесь, доказывает полное сумасшествие? Какими словами Ллойд смог убедить нас всех сесть в рычащий бронетранспортёр и отправиться туда, где уже погибли сотни и тысячи людей? Говорил ли он с каждым по отдельности, обещал ли что-то в замен?

Находится здесь было просто невыносимо. День ото дня наши блуждания сопровождались всё большей болью и отчаянием, хоть мы и приближались к цели. Покинув наше пристанище ближе к середине дня, мы медленно побрели по тонкой вытоптанной тропинке, которая вела через совсем крохотную деревню, от которой едва-едва что-то осталось. Торчащие из земли столбы бывших заборов, развалившиеся на крошащиеся гнилые брёвна стены домов, битое стекло и кирпич, склизкая мокрая бумага, которая когда-то была обоями, хрустящая под ногами кафельная крошка. Мародёры разобрали здесь всё, до чего только смогли дотянуться, а что не сгодилось в качестве стройматериалов, осталось и дальше гнить под проливными дождями. Поросшее густым чёрным мхом и заваленное уже размякшими грибами мусорное месиво больше походило на болотного демона, который раскинул свои грязные зловонные конечности по сторонам и с каждым моментом всё больше и больше впитывал в себя, нажирался этими отходами. Пригвождённый к земле монструозными пшеничными деревьями, которые здесь уже достигали поистине невероятных размеров, сдвинуться с места он не мог, но по одному лишь взгляду на эту гигантскую выгребную яму становилось ясно, что это ненадолго, и не потребуется много времени, чтобы дожди размыли почву и выпустили всю ту гниль и мерзость на свободу, обратно в глубины земли.

Мы шли медленно. Очень и очень медленно. Хромающий Роуэн после ночного разговора с Ллойдом даже слова не проронил. Словно ослеплённый он водил своим куском арматуры перед ногами и протыкал ею землю, чтобы не угодить в трясину, которую и видно то не было, но прекрасно чувствовалось, как земля под ногами ходит ходуном. Здесь повсюду стояли лужи с водой, которая никуда не уходила, а лишь накапливалась всё больше и больше. Мы не решались идти быстрее, так как картина в поселении Бишопа невольно сковывала нам ноги – те глубокие каверны, что мы видели в поселении, образовавшиеся в почве после многочисленных землетрясений, здесь были скрыты под толщей воды, и одно неверное движение легко могло нас погубить. Было видно, что люди Бишопа давно здесь не ходили, а может не ходили вовсе и таким хитрым шагом захотели от нас избавиться.

Как бы то ни было, смертельно устав и перенервничав, мы выбрались на каменистую поляну и с удивлением отметили, как гулко звучат наши шаги. Так, будто мы прямо сейчас ходили по здоровенной бочке.

– Ты... Слышишь? Металлический звон. – тихо спросил Роуэн.

– Да. Как бочка.

– Доставай карту.

Мэтьюз быстро посмотрел на карту и в мгновение ока определил, где мы находимся. По одному ему известным ориентирам он смог точно тыкнуть пальцем в карту. И когда я пригляделся к той точке, на которую он указал, я увидел хорошо очерченный квадрат. Такой, будто это место было не просто просекой в лесу, а куском взлётной полосы.

– Это не просто деревня. Это казарма. – сказал Роуэн и несколько раз ударил ногой по металлическому листу под нашими ногами. – А это чёртов капонир. Или ангар.

– Очередная воинская часть? Ты думаешь...

– О да. Там должны быть припасы. – весело ответил Мэтьюз, безмерно уставший за прошедшие дни.

Как можно осторожнее мы стали спускаться чуть в стороне от капонира. Чёрт знает сколько времени он был закопан под землю и как давно дожди поливают его крышу, поэтому мы отошли на десяток метров в сторону и медленно двигались вниз по склону, пока не оказались на некогда чистой дороге из длинных бетонных плит. Бетонная крошка под ногами приятно хрустела, отгоняя мысли о том, что любой наш шаг может стать последним. Уж тут-то мы точно не провалимся под воду. Уж здесь нам повезёт.

Массивные стальные двери, закрашенные буро-зелёной краской, проржавели насквозь. За стенами из деревьев виднелся остов старого капонира, больше походивший на скелет гигантского динозавра. Стальные рёбра-сваи торчали вверх, а остатки "панциря" раскрошились, превратившись в дырявое решето. Примерно то же случилось и с воротами укрытого землёй убежища. Во время войны в таких стальных "бочках", вкопанных в землю, хранились припасы, оружие, маскировочные сети, палатки, нередко в них сооружали полевые штабы, прятали технику и артиллерию, оборудовали госпитали. Скрытые под толщей почвы, они были крайне незаметны для самолётов с воздуха, потому и становились уголком относительной безопасности.

Дыры в воротах были заделаны деревянными панелями. Кто бы ни пытался их ремонтировать, но они лишь потратили своё время зря – изъеденный ржавчиной металл день ото дня становился тоньше и всё более хрупким, потому было видно, что в тех местах, где стояли деревянные щиты, дыры стали больше, а кое-где и вовсе появились новые, которые заделывать уже не стали. Без особых проблем выбив щиты ногой, мы вошли внутрь холодного, сырого пережитка войны.

Здесь тоже стояли лужи воды. Вполне понятно, что ливни и сильные ветра давным-давно подтопили сам капонир, но из-за небольшого уклона, под которым он был вкопан, вода не зашла слишком далеко, а стекала ко входу. Мы не питали больших надежд на то, что сможем отыскать здесь хоть что-то полезное, особенно учитывая близость капонира к поселению Бишопа, однако чистая одежда и остатки аптечки были бы как нельзя кстати. При свете лампы было хорошо видно, что люди здесь были и были совсем недавно: следы башмаков из грязи, ещё сырой, были по всему бетонному полу, на стенах были сделаны небольшие ниши, в которых остались куски уже сгоревших факелов, а чуть дальше мы обнаружили и кострище. На удивление здесь осталось много всего – судя по всему, Бишоп таки не стал грабить это место, а просто использовал его по назначению. Армейские деревянные ящики стояли высокими рядами друг на друге, множество высоких опор для палаток были рассыпаны по полу, оружейные ящики были закрыты на замки и приставлены к стенам, складные кровати из толстой мешковины были уложены аккуратными рядами вдоль стен и на проходе, так что почти невозможно было протиснуться сквозь них. В самом конце подземного укрепления стояли невысокие столики и складные стулья, над которыми висела разбитая лампочка, свисавшая с высокого потолка на длинном кабеле. На столах мы увидели то же, что видели и раньше: рюкзаки, сумки, саквояжи, чемоданчики. Все набитые пожитками уже мёртвых людей, которым они ни к чему. Кучи тряпья, разорванной одежды, бумажники из кожи, флакончики духов, мокрые купюры, рассыпанные по полу монеты, фотографии некогда счастливых семей, порванные бусы и браслеты, документы... Во всём этом можно было копаться часами и не найти ничегошеньки полезного. Поэтому мы сразу же бросили уже раскуроченные чемоданы и принялись открывать ящик за ящиком.

Колья для палаток. Полотнища. Сами палатки. Алюминиевая посуда, котелки, кружки, фляги. Пустые подсумки. Рюкзаки и вещевые мешки. Многие оказались уже пустыми. По прошествии нескольких часов, когда наше терпение и надежды становились почти прозрачными, мы всё же откопали один из ящиков, в котором могло быть хоть что-то полезное. К тому моменту мы уже полностью выбились из сил, насквозь пропотели, перетаскивая ящик за ящиком, и готовы были бросить эту идиотскую затею, но красный крест на одном из ящиков вновь вернул наши силы. Вполне возможно, что мародёры специально спрятали его подальше от глаз, но при этом точно знали, где он находится – ящик был самым крайним в длинном ряду, несколько досок в нём были пропилены как раз так, чтобы в отверстие свободно пролезала рука. Тяжело вздохнув, Роуэн запустил руку в ящик и нервно задышал:

– Мать твою, он пустой... Конечно... – тихо ругался под нос Мэтьюз, как вдруг замер: – Или нет.

Пропихнув руку как можно дальше, он едва-едва уцепился пальцами за лямку холщовой сумки, но никак не мог подтащить её поближе. Мои руки в дыру не пролезали из-за мышц и застревали ещё в тот момент, когда я пытался просунуть локоть, в то время как сухие руки Роуэна легко влезали по самое плечо.

– Чёрт! Надо ломать. Я чувствую, что там есть сумка! Давай-ка, здоровяк, приложи силу!

Я выхватил из рук Мэтьюза кусок арматуры, с которым он ковылял всю дорогу, и что есть сил начал долбить крепкие сухие доски крышки. Просто вытянуть ящик не представлялось возможным – больше, чем на половине его длинны стояла целая "стопка" других ящиков, которые мы бы ни за что не смогли снять и не завалить здесь всё к чёртовой матери. Спустя несколько минут одна из досок громко затрещала и провалилась внутрь ящика, от чего Роуэн засмеялся и тут же сунул руку внутрь. Спустя секунду прямо перед моими глазами болталась тяжёлая сумка с таким же красным крестом. Мэтьюз, бодро поковыляв в сторону столиков, тут же развалился на раскладном стуле и одним резким движением рассыпал содержимое сумки по столу.

– Сучка Фортуна так и хотела, чтобы наши чёртовы ноги оказались над этой бочкой. – нервно проговорил Роуэн и, смеясь, откинулся на стуле.

Бинты, банки с йодом и перекисью водорода, металлический портсигар, в котором перекатывались ампулы с антибиотиками, таблетки с выцветшим упаковками, жгуты, стеклянные шприцы, баночка чистого спирта. И пистолет. Старый, потрёпанный жизнью револьвер. Совсем не наборчик времён войны – скорее, кто-то из учёных, что бежали из Академии, набрёл на этот капонир и провёл здесь некоторое время.

– Твою же мать. Пистолет. Благослови бог того парня, что спрятал его здесь.

Я взял револьвер в руку и с облегчением выдохнул, когда увидел, что он полностью заряжен. Несколько раз покрутив барабан пальцами, я аккуратно взвёл курок и услышал, вероятно, самый приятный для меня звук во всём мире. Его необходимо было проверить, потому как могло статься такое, что порох внутри патронов отсырел.

– Не возражаешь? – спросил я Роуэна, что с плохо скрываемым удовольствием пялился на меня и оружие в моих руках.

– Ну, если порох отсырел, то этот ствол – просто игрушка. Валяй.

Не без дрожи в руках я вытащил все пули, проверил спусковой механизм и вновь выдохнул. Всё работало. Всунув единственный патрон, я быстро взвёл курок, прицелился в открытые ворота и нажал на крючок. От оглушительного грохота заложило уши. Эхо выстрела будто бы огрело нас по головам, но нам уже было всё равно – чёртов пистолет в наших руках заглушал всякую боль. На радостях Мэтьюз, позабыв про боль в ноге, подскочил со своего места и заржал будто умалишённый. Я и сам, совсем позабыв о наших проблемах, глупо улыбался, глядя на дыру в деревянном щите, посмеивался от столь невероятной находки и даже не заметил, как по щекам побежали слёзы. Я уселся на крышку ящика, не выпуская из рук револьвер, и беззвучно рыдал. Не то от радости, не то от всей этой беспросветной темноты, в которой мы вдвоём оказались, и которая на один единственный момент полностью исчезла. Невероятная каша в голове просто не давала мне покоя, но сейчас, когда тяжёлый, холодный кусок металла в моих руках так приятно оттягивал руку, когда заваленный лекарствами стол был всего в метре от меня, когда нашу безрадостную участь спасла столь невозможная удача... Я просто не мог сдержать слёз.

Топи.

Топи.

Мы были рады. Здесь... Сложно радоваться. Вернее будет сказать, что здесь просто нечему радоваться. Насколько ничтожными мы себя чувствовали, когда погружались всё глубже и глубже в объятия первородных пшеничных деревьев, настолько же суровее и холоднее становились наши лица. Даже сейчас, когда боль ушла, когда все раны были перевязаны и очищены, когда живительная сила антибиотиков растекалась по телу вместе с потоком крови, когда мы вполне способны были за себя постоять... На лицах едва ли можно было что-то различить. Буря эмоций, нахлынувшая на нас в момент находки, исчезла также быстро, как пришла, потому как сумка лекарств дала нам лишь временное успокоение, но не решение всех проблем. Когда душевная тревога ушла вместе с болью, а страх перестал дёргать за руки и ноги, мы снова начали рассуждать.

– Скажи-ка... Сколько времени мы вообще должны были здесь провести? – спросил я Роуэна, который знал явно больше о первоначальном плане, чем я.

– Ллойд рассчитывал на три дня. В крайнем случае, если за те несколько недель с момента появления "пшеничных мальчиков" в Мейсоне лес изменился сильнее, чем думалось, то можно было добавить один день. Но они этого очень не хотели.

– Почему это? Разве была какая-то спешка? Кому уже есть дело до того, что творится в Академии, если даже в городе понимают, что там все трупы?

– Когда вояки прислали сюда несколько рот солдат и оцепили округ, то Академия вполне охотно отзывалась по радио. Ты слышал рассказы мародёра. Уильямс трепался с Ллойдом часами, иногда подключался тогда неизвестный мне хрен с горы. Теперь я уж знаю, что это был Бишоп. Но как только Маклин усадил свою пятую точку в Институте рядом с Ллойдом, то доктору резко перестала нравится идея выходить на переговоры каждый день. Ты может быть даже помнишь этот момент. Вечно довольный, холёный Ллойд, что каждое утро задвигает какую-то херню с трибуны перед главным входом Института, резко прекращает свои доклады. Вот тогда-то в город и приехал Маклин. – меланхолично говорил Мэтьюз, перебирая в пальцах узелок повязки.

– И что же было дальше?

– В след за ним в город приехали сраные делегаты. Столичные заморыши, которые света белого не видят, но самомнения и ощущения собственной важности – ух как много. Они Ллойду вполне доступно объяснили, что если с лесом ничего не сделать, то у правительств других стран закономерно возникнут вопросы, главным из которых станет "А что же стало с нашими учёными и где обещанные результаты?". Это я тебе сейчас так говорю. С ним они говорили совсем по-другому.

– "Столичные заморыши" и так дерзко разговаривают?

– Не прикидывайся дураком, Тони. Своими руками они максимум муху прихлопнуть могут, и ту не убьют. Армия, личная охрана, остатки спец.служб. Министерство говорит, а эти молодые люди давят на нужные точки, чтобы максимум информации достиг ушей.

– Они избили его? – тихо спросил я.

– Его? Нет. Припугнули. Помнишь Мириам Джонс? Министерство утверждало, что она крайне неумело управлялась с городом, поэтому они приняли решение отправить её в "длительный отпуск", а на её место посадить Ллойда. Тело многоуважаемого мэра Джонс было найдено через три дня после этого визита. Думаю, пазлы в голове должны были сложиться. – всё также меланхолично, почти без эмоций рассказывал Мэтьюз. – Ещё и шутить вздумали, скоты. Прислали телеграмму через несколько дней после похорон, в которой было написано, мол, мэры в вашем городе долго не живут, видимо, излишне напряжённая работа сказывается, но "в ваших силах стать долгожителем на этом посту".

– Чего они хотели от Ллойда?

– А вот это, мой друг, прекрасный вопрос. Не знаю. Подозреваю, что ему всё-таки приказали убрать этот лес. Но что-то в его мозгах переклинило, и он решил его спасти. Или обезвредить. Или хрен его знает, что он там себе навыдумывал. Вот с этого момента я знаю не больше, чем ты.

Мы замолчали. Внезапно стало так тихо, что мелко моросящий по металлическим листам крыши дождь зазвучал так, будто невидимые руки тонкими струйками высыпали песок. Крупные капли, что падали в лужи у самого входа в капонир, действовали на нервы. Чёрт, как же громко они капали. Пустые желудки урчали, ёжились, пожирали сами себя, отчего становилось ещё более невыносимо просто сидеть на месте и ждать пока погода улучшится, поэтому я вновь принялся описывать всё, что нас окружало и сопровождало на пути.

"Среди гнилых останков некогда жилой воинской части, которую коршуны-мародёры разобрали по кусочкам, нам посчастливилось отыскать капонир, вкопанный в землю. Правда, прежде чем мы до него добрались, пришлось продираться по гадкому болоту из древесной трухи, тухлой воды, грязи и мусора, которое осталось на месте казармы. Кажется, будто всё, к чему прикасается этот лес, рано или поздно превращается в гнильё, мусор и мертвечину. Высасывает все соки из всего живого, разбрасывая по округе мерзкие останки. Он забирает твой сон, твою силу, здоровье. Морит тебя голодом, пытает холодными дождями, уничтожает твою психику шёпотом, доносящимся из самой глуши, непроглядно тёмной и настолько одинаковой, что в глазах начинает рябить от одного лишь взгляда перед собой.

Деревья здесь совсем другие. Они... Точно копия тех, что были описаны в докладах учёных. Толстые, массивные, прямые как стрела, с сухой тёмной корой, по желобкам которой стекает медвяная роса. Колосья и зёрна они больше не отбрасывают, зато с неба на нас валятся словно окостеневшие сухие ости, острыми иглами пронзающие мокрую землю. Корни здесь дьявольскими щупальцами расползаются по земле и выкорчёвывают старые пни, что остались от сломанных стволов сосен, елей и берёз. Редкие трупы бедолаг, неуспевших или попросту несумевших уйти дальше, оказались опутаны корнями с ног до головы, а некоторые из людей, судя по всему, приняли смерть от рук самой пшеницы – мелкие тонкие стволы насквозь пробивали уже взбухшие тела, не останавливаясь ни перед чем.

Зрелище это было поистине ужасающим – тут и там можно было заметить, как обтянутые тонкой, точно пергамент, кожей конечности торчали из стволов пшеничных деревьев. Полусгнившие головы мутными глазами едва-едва выглядывали из-под толстого слоя коры, которая практически полностью поглотила несчастных. Это противоестественное, гнетущее кладбище было словно памятником. Монументом нашей беспросветной тупости. Музеем, что показывал то, кем мы вполне вероятно можем стать."

Лес действительно менялся прямо у нас на глазах. Матёрые, уже набравшие полную силы стволы непроходимыми стенами ютились друг рядом с другом, срастаясь в монструозное нечто. Одеревеневшая кора пучилась невообразимыми канавками и узорами, которые я ранее не встречал даже на картинках из учебников по ботанике. Лес стал шумным, громким, рычащим, с каждым порывом ветра сухие, твёрдые ости колосьев сталкивались друг с другом, отчего в ушах стоял ужасающий треск, будто миллионы тонких веточек разом ломались. Чем дальше мы отходили от капонира по тропе мародёров, тем явственнее ощущалось то, что путь до Академии уже давно заброшен. Те дни, что прошли с последнего посещения Академии, сделали с землёй и самим лесом много больше, чем можно было себе представить.

Завалы и кручи из сухих колосьев сменились на непроходимые горы корней, которые сплелись в гигантские клубки и узлы. Медвяная роса, что словно дождь капала с заражённых крон, превратила почву под ногами в липкое месиво, в котором барахтались редкие жучки, опарыши и дождевые черви. Всюду, куда бы ни ступила наша нога, мы натыкались на гниющие, мохровые тела заражённых людей, на которых так мощно расцвели рожки спорыньи, укутав их в черновато-фиолетовый пласт мха. Запах, что прошибал даже фильтры противогаза, стоял просто невыносимый, рвотные позывы подступали чуть ли не ежеминутно, отчего и без того пустые, урчащие желудки сводило болезненными спазмами, а во рту стоял вкус горькой, едкой желчи.

Мы едва ли могли различить дорожку, по которой шли. Ориентиры, если они вообще были, давно скрылись из виду за массивными стволами деревьев, на горизонте не было видно ни зги, густой сумрак в этом месте не просто обитал – он чувствовал себя как дома, так, будто вернулся в свою родную обитель, туда, где родился и вырос. Яркие лучи солнца перестали быть нашим спутником, лишь тёплый свет керосиновой лампы хоть как-то помогал нам ориентироваться в пространстве, а подрагивающая стрелка компаса помогала не сбиться с пути.

Подумать только, что несколько километров пути, которые отделяли лагерь Бишопа и Академгородок, дадутся нам так тяжело. Не уверен, но... Прошло несколько дней? Время здесь перестаёт существовать. Так, будто мы вошли в лабиринт, из которого нет выхода. Абсолютно новый и незнакомый нам мир, в котором можно плутать до бесконечности и так и не найти выхода. Всегда тёмный, чтобы невозможно было определить время суток, всегда однообразный, почти одинаковый, чтобы нельзя было точно сказать, идём мы вперёд, назад или по кругу. Тихий и безмолвный, мёртвый – такой, что ни один звук не подскажет нам направления, и напротив – ужасно громкий, гремящий и свистящий, чтобы сбить нас с толку.

Чем дальше мы отходили от нашего безопасного убежища, тем мерзостнее и противнее становился каждый новый шаг. Чавкающая каша под ногами из древесных щепок, грязи и перегноя засасывала ботинки, вонючая мутная вода превратилась в густой кисель, из-под которого то и дело вырывались мелкие пузырьки газа. Под ногами хрустели кости несчастных, которые умерли задолго до того, как лес набрал свою истинную силу. Каким бы гадким и отвратительным ни был каждый шаг, но окружение подсказывало нам, что мы идем верной дорогой – дорогой, устланной телами людей, что также, как и мы, надеялись найти в Академгородке помощь.

Каким бы ни был истинный план Ллойда, но он даже не представляет, насколько опасен этот лес. Даже если исключить заражение, даже если сделать его безопасным для окружающих – те непоправимые изменения, которые уже произошли с землёй и реками по воле этой ошибки учёных ещё десятки лет будут становиться только хуже. Вышедшие из берегов рек, огромные каверны, размытые водой, топи и болота, груды мусора, что гниют день ото дня, тысячи мёртвых тел, покинутые поселения, которые ждёт ровно такая же участь... И гигантская стена. Стена, что движется. Оживший лес, которому не нужны годы на то, чтобы подрасти настолько, чтобы дать новое потомство. Лишь недели. Несколько месяцев на то, чтобы молодые ростки вытянулись на пару метров в высоту и уже способны были раскинуть свои мелкие веточки по ветру, дальше и дальше, занимая метр за метром во всех направлениях. И вновь торчащие отовсюду корни, вновь изломы на земле, вымытая реками почва, целые заросли, вздымающиеся на метр над головой лишь потому, что ветра выдули из этого хитрого корневого лабиринта всё, что могли. Он не станет расти медленнее, не станет более проходимым, не высохнет и не пропустит больше света в своё сердце. Нет. Он останется гиблым местом, в котором ни одно живое существо не протянет и пары недель. В котором высаженные ростки завянут от недостатка света и воды, которую многометровые корни отберут в мгновение ока. Он не подпустит к себе других.

Воды становилось только больше. Судя по картам мы были где-то совсем близко к небольшой реке, которую, конечно, уже было и не узнать из-за землетрясений, наводнений, оползней и проливных дождей. Ландшафт круто менялся, убирая топи и болота в стороны и погружая наши ноги в холодную воду, которая тонким слоем утопила всё вокруг. Высоко над головами свирепствовал ветер, отчего по лужам барабинили падающие с большой высоты отмершие колосья и тонкие ости. И за всем этим камнепадом, гулко и громко булькающим по разным сторонам, я услышал его.

– Ты слышал? – спросил я Роуэна, замерев на месте.

Мэтьюз и без того был обессилен. Ему куда сложнее было двигаться с повреждённой ногой, из-за чего мы часто останавливались и усаживались на выпиравших из земли корнях, чтобы он мог перевести дух. Вряд ли бы он стал прислушиваться хоть к чему-то, кроме своего урчавшего желудка.

– Ты о чём? Здесь так громыхает, что я и мыслей своих не слышу. – ворчливо ответил он.

– Замри. Послушай. – сказал я и удержал напарника, уперев руку ему в грудь.

Тихое, мерное шлёпанье по воде. Совсем не такое, какими были резкие всплески воды от падавших колосьев. Я готов был поклясться, что слышал их. Такие осторожные, неторопливые, но определённо настоящие. Шлёп-шлёп-шлёп...

– Ты совсем поехал головой, Тони. – буркнул Мэтьюз и пошёл вперёд.

Мне не могло показаться. Они ведь были так близко! Я точно слышал их! Почему он не верит? Я вновь подошёл поближе к Роуэну и схватил его за плечо.

– Да остановись ты. Здесь точно кто-то есть.

– Колосья падают в воду, Тони. Это я слышу, понятно? Ты начинаешь действовать мне на нервы. Хрен пойми, что с тобой происходит, шизофрения или просто помутнение рассудка? На долбанные километры вокруг нихрена нет, только лес и трупы под ногами, чего ещё ты хочешь?

– Они должны были здесь откуда-то взяться, разве нет? – процедил я.

Но Мэтьюз лишь скинул мою руку с плеча и чуть живее пошёл вперёд. Я не в силах был сдвинуться. Может быть он и прав. Из-за порывов ветра колосья падали так часто, что мне действительно... Могло показаться. Ха-ха. Да уж, Тони. Так держать. Дай только волю своей фантазии – и мёртвого примешь за живого, и кусок мяса сделаешь салатом. Я усмехнулся сам себе и выдохнул.

Внезапный всплеск воды и крик Мэтьюза до одури меня напугали. Подбежав пару метров вперёд я увидел, как он плещется в воде и отползает назад, а прямо перед ним беснуется тело. Худощавое, с торчащими рёбрами и острыми локтями, почти лысое, ужасно бледное, со вздутым животом. Заражённый верещал на всю округу и махал своими тонкими ручонками по сторонам, не разбирая. Несколько раз он сильно ударился ими об стволы рядом растущих деревьев, отчего кричал и рычал ещё сильнее, громче, болезненнее.

– Тони, твою мать! Доставай ствол, быстрее!

Заражённый обернулся на крик Мэтьюза. В мгновение ока он дёрнулся на кривых ногах и поковылял к Роуэну, не переставая кричать. Когда напарник уже почти поднялся на ноги с помощью куска арматуры, заражённый навалился на него всем телом и стал хлестать того по лицу и рукам. Больше всего я переживал за противогаз – если это чудовище порвёт резину, то Роуэну конец.

– Ты чего там встал, кретин?! Стреляй! Живее стреляй, Тони, чёрт бы тебя побрал! – вскричал Мэтьюз и принялся отталкивать заражённого арматурой, оставляя на его синюшном теле кровавые раны.

Сложно было прицелиться. Я до этого... И из пистолета ни разу-то не стрелял. Тощее тело заражённого то взвизгивало, приподнимаясь над Мэтьюзом, то снова принималось лупить его по лицу, низко наклоняясь к его голове. Когда ждать больше было нельзя, я крикнул:

– Роуэн, толкай его!

С силой саданув куском арматуры по голове заражённого, Роуэн тут же пихнул его здоровой ногой, что есть сил, отчего нападавший плашмя упал на спину. В тот же момент, как он, гулко и одышливо кряхтя, начал подниматься на ноги, я нажал на спусковой крючок. В ушах тут же зазвенело, отчего я испугано зажмурился, небольшое облачко пороховых газов сразу заволокло мою голову.

– Вот так! Сучий сын, ещё секунда и он бы меня утопил в этой жиже... – крикнул Мэтьюз.

Я опустил револьвер. Шумно и нервно выдыхая воздух, я медленно открыл глаза и увидел, как заражённый корчится на земле, но уже молча, лишь тихие хрипы вырываются из его груди. Я совсем не видел, куда целился, но подойдя поближе понял, что попал ему прямо в горло, чуть левее позвоночника, отчего из шеи заражённого хлестала тонкой струйкой кровь.

– Возьми ствол. Быстрее! – крикнул я Роуэну, а сам мощным ударом ногой раздавил голову кряхтящему безумцу.

– Ты точно псих, Тони, богом клянусь, ты псих! – вскрикнул мой напарник, но... Совсем беззлобно, даже довольно.

– Дай мне арматуру. – коротко сказал я и медленно стал подходить к одному из деревьев, по стволу которого медленно скреблись серые, окровавленные пальцы.

Замахнувшись что есть сил, я ударил стальным прутом по руке ещё одного заражённого. Оглушительный болезненный визг словно сирена впился в уши. Роуэн, до этого момента даже не видевший угрозы, тут же навёл ствол на визжавшую женщину, которая в панике размахивала рукой с переломанными пальцами. Её невидящие глаза упёрлись в небо, так, что шея и голова её застыли в сгорбленном, почти скрученном от судорог состоянии. Неудивительно, что она так крепко цеплялась за дерево – окажись она в чистом поле, то не смогла бы сделать и шага.

– Сейчас я её пристрелю... – цыкнул Роуэн, но я сразу же рукой опустил ствол револьвера.

– Не надо. Вглядись-ка.

Десятки их. Медленно ковылявшие на сухих, тонких ногах, покрытых язвами, порезами, кровавыми синяками. Изорванная одежда, куски платков, носок, трусов – обноски, местами даже не похожие на одежду. Тощие тела, глаза на выкате, которые всё равно ничего не видят, торчащие кривые зубы, клочками выпавшие волосы, чернеющие пальцы. Нескончаемые судороги, подёргивания, дрожь. Вскрики, тихие и жалобные, которые почти не достают до наших ушей из-за тех трелей, что раздаются у нас над головами. Даже того босоного шлёпанья по лужам практически не разобрать, хоть наши глаза и не могут нас обманывать – их было много. Заражённые тупо и неосознанно стянулись на громкий выстрел из пистолета и верещания этой женщины.

– Мать честная... – зашептал Мэтьюз.

Женщина со сломанными пальцами болезненно заскрипела – так, как скрипят люди, когда сил на полноценный крик у них не остаётся, издохшие, немощные и слабые. Стоило ей набрать побольше воздуха в лёгкие, как новая волна крика могла бы окатить наши уши, но я не стал дожидаться этого момента. Одно движение руками – и арматура с тупым, глухим стуком разбивает женщине подбородок в кровь, отчего она отворачивается и плашмя падает лицом в воду.

– Они не услышат нас также, как и мы их, если мы будем идти медленно. – шикнул я Роуэну. – Не пали. Держи ствол наготове, но не делай глупостей.

Роуэн утвердительно закивал головой. Я помог ему наконец подняться из воды и снова сунул арматуру в руку. Шаг за шагом, тщательно вглядываясь в темнеющее над головой небо, мы пробирались по затопленному лесу дальше и дальше. Каждый раз, когда кроны пшеничных деревьев тряслись особенно сильно под гнётом ветров, мы делали несколько быстрых шагов, пока сверху на нас падали сухие рожки спорыньи, куски веточек, ости и пустые колосья. Когда же ветер на время стихал, я аккуратно шарил ногой под водой в надежде наткнуться на камень, бутылки и куски кирпичей, чтобы отвлечь внимание шипящей, кряхтящей, харкающей толпы слепых тощих засранцев, что медленно слонялись по округе, нервно вздрагивали, водили руками перед собой, бормотали бессвязный бред, ползали на коленях и пытались напиться тем грязным месивом, что бултыхалось под их кривыми ногами, отчего некоторых из них тут же выворачивало наизнанку.

Время от времени под ногами глухо трещали кости. Поборов омерзение и крайнюю брезгливость, я вытащил из-под воды несколько из них: пару рёбер, берцовую кость, расколотый таз. Облепленные отвратно воняющим илом и гниющим мясом кости оттягивали руки увесистым комом, отчего казалось, будто я держу полутушу какого-нибудь ягнёнка или козла. Боязливо подняв керосиновую лампу над головой я вдруг увидел просеку. Белый лунный свет словно маяк зазывал нас, пробиваясь сквозь плотные шапки из колосьев. Выход из этой части леса был очень близок, а может быть это и была тропа прямо к Академгородку... Мне просто хотелось верить в лучшее.

Я отдал несколько костей Роуэну.

– Ты чего задумал? – шептал он.

– Как только ветер стихнет и эта бомбёжка на момент прекратится – под счёт бросаем кости за спину. Так, чтобы каждый всплеск напоминал шаги, понятно?

– Ты считаешь.

– Угу. – хмыкнул я.

Когда падёж на мгновение стих, я тут же запустил кость подальше. Громкий всплеск тут же привлёк внимание заражённых – они разом замолкли, прислушались, припали к воде.

– Раз...

Вторая кость, брошенная Роуэном, заставила их дёрнуться. Редкие тихие всплески послышались со всех сторон – они начали двигаться.

– Два...

Через секунду в воду упала и третья кость. Всплесков стало ещё больше, заражённые громко засопели, начали нервно взвизгивать. Прямо рядом с нами, едва не касаясь ноги, проковылял тощий оборванец, который тихо ругался себе под нос.

– Три...

Четвёртая кость спустила их с цепи. Заражённые громко закричали и как могли побежали по неглубокой воде, поднимая такой шум, будто стадо буйволов разом залетело в реку на водопой. Этим мы и воспользовались – пока умалишённые отбегали от нас всё дальше, бултыхаясь в воде и крича на всю округу, мы с Роуэном напротив бежали всё быстрее и быстрее к просеке, к полоске лунного света, которая с каждым шагом становилась шире и шире. Мы совсем не обращали внимания ни на воду, ни на узлы из корней, которые так отчаянно цеплялись за наши ноги, ни на ямки и вымытые рытвины под ногами. Когда яркий свет ночи уже заливал наши глаза, земля под ногами внезапно оборвалась – крутой овраг, который я принял за просеку, предстал перед наши глазами слишком поздно. Резко затормозив, я заскользил по грязи и никак не мог удержать равновесие. Попытавшись схватиться за Роуэна, который ещё менее прочно стоял на ногах, я лишь сделал хуже – в ту же секунду пропитанная водой земля развалилась на куски и мы кубарем полетели вниз, собирая рёбрами каждую кочку.

Падение не было приятным. Скатившись по почти что отвесной стене из грязи, глины и торчащих корней, по которой стекала вонючая вода, мы плюхнулись в отвратительную непонятную груду. Лампа потухла, высоченные деревья здесь целиком закрывали небо над головой, так, что даже лунный свет не в силах был пробиться. Здесь царила настоящая тьма, в разы более густая, чем тот сумрак, что гулял в топях над оврагом.

Сколько времени прошло? Мы отключились? Где мы вообще находились? Голова ужасно болела. Не было видно ни зги, руки упирались в липкую кашу, колко проминавшуюся под тяжестью тела. Я принялся шарить руками перед собой, стоя на коленях. Хоть бы она не была разбита. Хоть бы лампа не улетела так далеко, что пришлось бы прождать ещё полдня, чтобы редкие лучи солнца развеяли эту темень. Паника накрыла меня с головой. Снова. Из сдавленного горла вырывалось мычание, трясущиеся руки бессознательно шлёпали по месиву под телом, ноги ёрзали и скользили. В очередной раз, когда я уже не смог сдержать ужаса от осознания происходящего, я что есть что ударил ладонью по земле и взревел от боли. Тонкое стекло лампы впилось в кожу и мышцы, отчего руку тут же сковала судорога, а из глаз брызнули слёзы.

– А-а-а! Сука! – крикнул я дрожащим голосом.

Невредимой рукой я как мог аккуратно поднял остатки лампы и попробовал её поджечь пьезоэлементом, найденным в одном из домиков и валявшимся в кармане. Надежды не было. Лишь отчаяние и крошечная вера в то, что это может сработать и керосин не успел вылиться на землю. Несколько сильных искр не дали результата. Керосин вспыхивал маленьким облачком огня, но никак не хотел поджигать фитиль. Дрожащие от страха руки едва справлялись с небольшой кнопочкой пьезоэлемента, который, судя по всему, сняли с поломанной пьезозажигалки. Терпение вот вот должно было лопнуть, я с силой жмурил глаза и сжимал кулаки в попытках удержаться и не швырнуть эту крохотную кнопку в темноту.

– Чёртова горелка... Мать твою, чёртова горелка...! – злобно и нервно цедил я сквозь зубы.

Когда уже стало казаться, что всё тщетно и лампа не разгорится, фитиль внезапно вспыхнул и вокруг разлилось тёплое, но не такое яркое свечение – рефлектор отлетел куда-то в сторону, а колба разбилась на куски, так что лампа теперь была похожа на большую зажигалку и светила соответствующе, но всё же это была маленькая победа. Я облегчённо выдохнул и аккуратно поставил лампу на, как мне казалось, гладкий камень, после чего принялся осторожно вытаскивать куски стекла из ладони. Жалкий клочок пространства, освещаемый лампой, казался мне сейчас самым светлым местом на земле. Дыхание моё чуть выровнялось, глаза, замыленные густой темнотой, едва-едва снова начали привыкать к свету огня, и чем больше я мог видеть, тем всё меньше и меньше мне нравилось то место, где мы очутились. Мы... Роуэн!?

– Роуэн! – окрикнул я напарника, но не получил ответа.

Вытащив последние кусочки бритвенно острых осколков, я попытался осторожно подняться на ноги вместе с лампой. Когда гладкий камень, на котором стоял, по сути, контейнер с горящим керосином, стал более отчётливо виден, я понял, что это и не камень вовсе...

Подняв лампу высоко над головой я вновь застыл в исступлении. Десятки, сотни мёртвых тел. "Гладкий камень", на котором стояла лампа, оказался спиной мертвеца, голова и конечности которого оказались погребены под телами других несчастных. Я фактически стоял на горе из трупов, которые сочились кровью и гноем. То колкое ощущение, когда мои руки упирались в это месиво, было ощущением сломанных в крошки костей, тонкими иголками впивавшихся в кожу. Ноги тут же задрожали от ужаса, в глазах помутнело от нестерпимого страха. Казавшаяся твёрдой почва тут же превратилась в ходящее ходуном желе, отчего я невольно снова припал на колени. Я в один момент потерял над своим телом всякий контроль: стало казаться, будто эта чёртова гора мяса начинает меня засасывать в себя.

Сломанные кости, прорывавшие тонкую гнилую кожу, цепляются за мои икры и ступни; мёртвые холодные пальцы, уже тронутые сухими гангренами, в миг оживают и с силой хватаются за мою одежду, утягивая меня всё глубже и глубже; стеклянные глаза покойников смотрят на меня и в их взгляде я читаю дьявольскую усмешку, зов, голод. Мне чудится, будто этот единый организм, состоящий из сотен тел, до сих пор жив, до сих пор жаждет пищи и новой крови, словно затаившийся охотник, избравший самую удобную и лёгкую тактику, просто выжидает, пока очередная глупая жертва, упавшая с этого оврага, не станет его добычей. Этот монстр, это порождение ожившего леса тянет свои щупальца к моему телу, мерзко чавкает у моего уха, пожирая сантиметр за сантиметром моих ног, давится моими башмаками и пропитанными грязью штанами, совсем не привыкшее к тому, что в его пасть попадает кто-то ещё, кроме заражённых голодранцев.

Время перед моими глазами остановилось. На момент пропали все звуки: и чавканье под ногами, и морось дождя, и падающая с оврага вода, мои собственные крики и визги, стенающий ветер над головой, завывания заражённых над оврагом... Всё застыло, замерло. Лишь моё тело, беснующееся и пытающееся выдрать конечности из этой зловонной западни. Я словно смотрю сам на себя под совсем другим углом, медленно поднимаясь всё выше и выше над кронами деревьев, над оврагом, к самим небесам, пока наконец оглушающий вопль не выводит меня из транса. Очередной заражённый, очевидно, услышавший мои крики, скатился кубарем по отвесной стене оврага и приземлился на голову, в одно мгновение сломав себе шею. Затем ещё и ещё. Один за одним они ревели и визжали, падая на гору мяса и прощаясь с жизнью самыми разными способами: кто-то ломал себе и без того хрупкие конечности, кто-то натыкался на острые торчащие кости и нанизывал себя на них, разрывая внутренние органы и артерии, кто-то терял сознание от падения и падал лицом в глубокие лужи стекающей воды. Этот дождь из человеческих тел поднял уровень моей паники на совсем иной уровень, отчего я с силой стал дёргать конечностями в попытках вырваться из груды гнили, в которой они утопли. С очередным рывком я смог вытащить одну ногу, а с другим – уже вторую, но помутнённое сознание моё заставляло меня дёргать ещё и ещё, хоть теперь меня больше ничего и не сковывало. Мои полоумные дёргания не могли привести хоть к чему-то хорошему – ноги подкосились и поскользнулись на окровавленной, влажной и полуразложившейся коже, отчего я вновь покатился с горы тел и столкнулся головой с деревом, отчего потерял сознание.

Сны наяву.

Сны наяву.

– РОУЭН!? – орал я.

Так тихо. Безмолвно. Темно, хоть глаз выколи. Сыро, мокро, гадко. Руки упираются в размокшие пласты грязи и гнилые корни, склизкие, будто змеи и черви, что выползают и копошатся на поверхности после дождя. Вечного дождя.

Здесь нет тел. Я ровно стою на ногах, хоть и чавкаю ступнями по залитым водой глиняным кручам. Колкая трава, мелкими иголками прорывающаяся в столь неблагоприятной среде, почти не видна за водной плёнкой. Мне привиделось? Я, похоже, совсем съезжаю с катушек. Эта темнота, извечная дымка, дождь... Заражённые. Туман и чёртов одинаковый лес. Вездесущий запах гнили, прелой травы, тухлой воды. Запах пота и резины противогаза, удушливый смрад мёртвых тел.

Но кучи трупов нет. Нет боли и крови. Монстра, что пожирал мои ноги, нет. Минуту. Какого монстра? Откуда я вообще это взял? Я чувствовал нечто необыкновенно страшное, почти физически ощутимое. Эти зубы, целую пасть зубов, которая скребётся по моим ногам. Это какой-то бред. Тони, повзрослей наконец. Ты говоришь какую-то сумасбродную ахинею. Ха-ха.

Нет порезов на руке. И керосиновой лампы тоже. Действительно, зачем тебе лампа – весь лес как на ладони. Все тропинки, крохотные дорожки, проходы. Мерное капание дождевой воды по листьям, такое чёткое, словно метроном. С каждой упавшей каплей лес будто становится светлее, чище. Волнами уходит сумрак, густой туман рассеивается и поднимается всё выше и выше к кронам.

Нет тяжести. Готов поклясться, что тащил на себе целый рюкзак со всеми нашими припасами. Ножи, запасные фильтры, карту, рацию... Точно ведь, рация! Давненько я не говорил с городом. Прошёл день? Может даже больше. По шумному эхо, что доносилось из динамика, не совсем было понятно, ловлю ли я сигнал или нет. Надо было просто выйти чуть дальше. Может я упал чуть глубже, чем мне казалось, и сигнал просто не может пробиться.

Понятия не имею, куда я иду. Просто чувствую, что каждый шаг верный. Каждая веточка, что хрустит под ногой, каждая лужа воды, брызгами разлетающаяся в стороны, каждый камушек, неаккуратно отброшенный с дороги. Всё это прописано заранее, всё идёт по сценарию, всё это верно и правильно. Минуты в безмятежном забытии кажутся мне мгновениями. Этот чарующий лес, сияющий на солнце мириадами капель дождя, эти ровные дорожки. Не самая лучшая погода для прогулки, но этот запах... Сосны. Ели. Пихтовая смола, липнущая к пальцам. Ароматные зелёные озёрца мха. Такие же, как и в моём детстве.

Ноги сами несут меня вперёд. Из ниоткуда вырастает домик, такой крохотный, напоминающий маленькую избушку где-нибудь на холме. С покатой крышей, без чердака и веранды, по сути коробка с окошками и дверями, но я так долго пробыл под дождями и ветром, что согреться внутри этого домика стало моим самым большим желанием. Почему-то возникло ощущение, что там меня ждут. Что там мне будет хорошо и спокойно, что магический воздух в этом лесу подарит мне самый лучший сон, а стены этой крохотной избушки защитят меня от всех возможных напастей, будто самый крепкий замок.

Узкая дверь открывается легко, без скрипа и свиста ржавых несмазанных петель. Внутри так по-домашнему уютно и светло, тепло, будто всю ночь топили печь, спокойно, словно здесь годами никого и не было. Маленькие кружевные салфетки на столе, чаша с зелёными грушами, резная сахарница из стекла и коробочка с конфетами. Маленькая газовая плита с чистым эмалированным чайником. Икона, стоящая в углу комнаты. Старый чёрно-белый телевизор с "усатой" антенной, не менее старый телефон. Стулья выстроены у стены, под ногами приятно пружинит ковёр с высоким ворсом, на стене висит широкая картина с пейзажем какой-то горной страны.

Телефон звонит. Здесь? Точно он. Это дребезжание не перепутать ни с чем. Так необычно. Словно живая, телефонная трубка чуть подскакивает на своём месте, зазывая меня. Может, мне стоит ответить? Я кладу руку на трубку и сильная вибрация растекается по моему телу. Кто-то очень хочет, чтобы на звонок ответили, не унимаются, звонят ещё и ещё.

– ... Алло?

– ... Тони? Это ты? – такой знакомый голос. Хриплый и низкий, от которого сразу же веет запахом сигарет, сладкого рома и чернющего кофе. Голос, который пел по вечерам песни Джона Леннона и Фрэнка Синатры...

– Да. Привет, пап. – ответил я и улыбнулся.

– А ты давно приехал в Лодермейн? Мать так распереживалась, когда ты на неделю уехал в этот кемпинг...

Кемпинг. Кажется, я выдумал это. Специально соврал, чтобы уехать в Мейсон-сити и подать документы в Институт. Отец бы ни за что в жизни не простил мне этот поступок, как мне тогда казалось.

– Я... Я ещё в Мейсоне, пап. Буду дома сегодня вечером! Обещаю!

– Лиззи! Тони приезжает уже сегодня! Да-да, в пору ставить жаркое! – сказал папа в сторону, затем снова вернулся к телефону: – Ох и Лиззи. Так как там, говоришь, прошёл кемпинг?

Мамино чудное жаркое. С ягнёнком и овощами в томатно-мясном соусе. Боже, на языке так отчётливо чувствуется вкус паприки и чёрного перца, лаврового листа, пряного имбиря, рассыпчатого картофеля, тающего во рту мяса...

– Оу... Этот лес чудесен. Но попали в самую дождливую пору. Сыровато, знаешь ли. Как бы не подхватить чего в такой слякоти. Лес хоть и лечит, но ошибок не прощает. – сказал я весело.

– И не простит. – ответил тихо отец.

– Эм... Что? – сказал я с глупой усмешкой.

– Грёбаный лунатик.

Трубка тут же заискрилась будто от короткого замыкания. От неожиданности я выронил её из рук, отчего она с грохотом упала на стол, а потом и на пол. В глазах помутнело. Это... Грязь на полу? В таком чистом и светлом месте? Должно быть я принёс её из леса. Попытавшись оттереть её носком ботинка я делал лишь хуже. В исступлении я тёр пол ногой всё сильнее и сильнее, пока небольшое пятнышко не превратилось в здоровенную дыру в полу, покрытую засохшей землёй, глиной и бурыми листьями.

– Тони!

Это... Я. Меня зовут Тони. Этот голос... Он доносится из дыры? Я прикрыл глаза и чуть нагнулся поближе к полу, несильно, буквально самую малость опустил голову и повернулся ухом.

– Какого хрена ты делаешь?

Сильный удар по лицу. Затем ещё и ещё. За что со мной так? Что я сделал не так, чем провинился? Я заслужил этого? Эта боль, горящие щёки, слезящиеся глаза...

Роуэн схватил меня за грудки и с силой прижал к стене.

– Чёртов психопат, вообще мозги поплыли?! Отвечай мне! Не то пристрелю тебя как очередного полоумного заражённого!

Мир потерял краски. Холодный туман и густая тень вновь заволокли мою голову, удушливая вонь ударила в нос, онемевшие конечности и тупая, ноющая боль в руке с каждой секундой возвращала мне настоящее ощущение собственного тела. Так реально, словно... Сны наяву.

– Мать твою, отпусти меня! – взмолился я.

– Проснулся, грёбаный лунатик?! Ты меня там подыхать оставил! Посреди горы разлагающихся трупов!

– Я думал, ты уже...

– Похоронить меня вздумал?

Роуэн весь кипел от злости. От столь резкого "пробуждения" я не сразу даже понял, где нахожусь: действительно, это была крохотная комната, закрытая со всех сторон, в которой стояли несколько стульев, узкий столик, телефон на стене. Телефонные справочники, размякшие и расползшиеся, инструкции, расписание поездов...

– Где мы?

Но Роуэн не ответил. Лишь мягко отпустил полы моей изрядно потрёпанной куртки и вышел из комнатки. Когда в голове немного прояснилось, а былые светлые грёзы окончательно растворились в сыром тёмном лесу, я осмотрелся вокруг и понял, что мы... Я вышел на старую железную дорогу, к постовой будке железнодорожников. Конечно, самой железной дороги здесь давно не было – растащили на переплавку, сорвав рельсы на многие километры вперёд и назад. Со шпалами не стали ничего делать, потому как удушливая вонь креозота пропитала собой всё вокруг, а уж если шпалы сжигать... Словом, опасное дело. Потому они попросту лежат на своих местах, являя собой печальное напоминание о том, что здесь когда-то была дорога.

Многие могли бы подумать, что раз уж бензиновый век внезапно прервался, то пора возвращаться к угольному. Однако после сотен землетрясений, которые прокатились по всему земному шару, о большой части шахт можно было попросту позабыть. Поговаривают, что где-то далеко на севере вновь пытаются откопать Кузбасские шахты, вручную, одними кирками и лопатами. Изредка используют пневмомолотки и экскаваторы, но то уж слишком дорогое удовольствие. К сожалению, поднявшийся уровень мирового океана вызвал много больше, чем просто разрушения. Насыщенная водой почва, подземные источники, внезапно получившие мощный приток воды, осыпающаяся земля, завалившая проходы – и от глубоких шахт, в которых стояла техника, не осталось и следа.

Потому от поездов тоже пришлось отказаться. Многие страны, в связи с таким раскладом, оказались в полной изоляции и не способны были даже обмениваться сообщениями с соседями, потому как практически полностью остались без источников энергии, будь то уголь, торф, генераторы или гидроэлектростанции. Многие Балканские страны и страны, расположившиеся у Средиземного моря, до сих пор не могут отправить даже весточку с тех самых пор, как наводнения утянули половину их территорий под воду. Живы ли они...? Мы не знаем.

Роуэн устало таращился на меня, смотрящего вдаль на упавшие костяшки домино, какими были ровные ряды креозотных шпал. Злобно пожёвывая кусок сырой соломины, он всё никак не мог понять, что же происходит. Вид у него был страшный: перемазанный в крови, в ободранных обносках, которые порвались в нескольких местах после падения, с усталыми, блеклыми глазами, такими же серыми и безжизненными, как небо над головой, с вытянутыми как струна ногами, которые, судя по всему, уже совсем не гнулись от собачьего холода и опухших, воспалённых суставов. На момент сердце забилось в сто крат быстрее, на лбу выступил холодный пот – чёртов противогаз не стискивал мою голову. Но вслед за скачком адреналина в крови пришло и обречённое осознание...

– Что, понадеялся на чудо? – язвительно заметил Роуэн.

– Видимо, разницы уже нет.

– Остынь. Здесь чисто. Видимо, этой гадости не нравится, что здесь так сыро. Я заметил, что сверху, над оврагом, заражённые колосья падали прямо в воду, а ростков не давали. Уж не знаю, радоваться нам этому или нет.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

– Пусть нога не сгибается, но, чёрт возьми, шею я ещё могу использовать и повертеть головой не кажется мне таким сложным действием, кретин.

– Откуда ты знаешь, что здесь безопасно? Лес над оврагом истекал медвяной росой. Жижа под ногами на половину из неё состояла. И вся эта дрянь стекала сюда, вниз. Чистый, сука, концентрат спор. – рыкнул я.

– Однако ж... Ни одного заражённого дерева. – усмехнулся Роуэн и посмотрел наверх.

Я взглянул вслед за ним и ужаснулся. Гигантские гроздья колосьев, с которых буквально сыпались рожки спорыньи. Чернее самой ночи, они словно листья шелестели на ветру и с лёгкостью отрывались от колоса, осыпая меня с ног до головы. Лёгкие, ломкие, стоило им упасть на мои плечи и голову, как тут же крохотное облачко спор разлеталось во все стороны, оставляя на теле чёрно-фиолетовый налёт. Облепленный этим налётом, я в панике боялся даже шелохнуться. Одно неверное движение – и вся эта пакость вновь взлетит в воздух и тогда уж точно забьется в ноздри и рот. Отчаянный крик вырвался из груди не по воле моего разума, но по вине чистого ужаса, застилающего моё сознание:

– Это сон... Сучий сон... ЭТО ВСЁ СОН!

– М-да... А я думал, что ты покрепче. – засмеялся окровавленный Роуэн и тут же упал в траву, растворившись в почве, только эхо язвительного смеха и осталось в моих ушах.

Мир... Меркнет перед глазами. Насыщенный зелёный цвет листьев блекнет, чернеет, словно обугленные страницы горящей книги. Влажная, сырая земля сохнет и трескается, превращаясь в пыль и песок, которые тут же подхватывает очередной порыв ветра, такого холодного, мощного, неудержимого. Такого, словно всего этого леса и не существует. Я внезапно подумал о своих детских путешествиях с родителями. О жарких летних днях, когда солёная вода испарялась, оставляя за собой целые картины на иссохшей, потрескавшейся земле. Вспомнил, как отец показывал мне крохотные трупики неизвестных мне животных, которые он сам называл "ящерицами". Представил мать, что могла долго стоять на одном месте с фотографией в руках и печально смотреть сначала на неё, а потом и на те пустоши, в которые превратились пейзажи с фотографии.

Густая чернота захватила этот мир. И весь этот лес, вся эта сочная зелень, тянущаяся на многие метры к солнцу, была, на самом деле, столь же черна и обманчива. Возможно, именно спорынья подсказывала нам, что на самом деле является правдой. Каким на самом деле был этот эксперимент учёных изначально. Мы грубо попрали законы природы и сейчас, стоя по пояс в густых зелёных зарослях, таких красивых, притягательных, естественных, понимаем всю абсурдность и ироничность нашего положения, потому как эта красота уже была у природы, но люди, попробовав воссоздать её, лишь сделали нечто несуразное – красивое снаружи и абсолютно гнилое, ядовитое внутри.

Я не знаю, где я. Я не могу понять, что реально, а что нет. Каковы мои шансы на спасение, какова вообще вероятность, что дьявольский лес не сожрёт меня ровно также, как и сотни, тысячи людей до меня. Возможно ли то, что я не потеряю здравый рассудок, с каждым разом окунаясь всё глубже и глубже в уже совсем дикие, ни на что не похожие места. Я бреду вперёд в полном забытии, полностью подчиняюсь внутренним инстинктам, от иссушающего голода грызу всё, что попадётся под руку. Подставляю раскрытый рот к небу, под мелкие капельки дождя, чтобы напиться и смыть горький сок листьев. Я дышу этим воздухом, и совсем не осознаю того, насколько давно резиновый кожух противогаза перестал сдавливать мою голову. Было ли это после падения с обрыва? Может, в будке железнодорожников? Я вообще... Был там?

Это галлюцинации. Зрительные. Слуховые. Иногда всё вместе. Химическое вещество, содержащееся в рожках спорыньи, вызывает их. Прямо сейчас, отравляя всю мою кровь, засоряя мозг. Я знаю на все сто процентов, что требуется много больше, чем просто вдохнуть заражённый спорами воздух, чтобы спорынья возымела эффект над организмом. Но тот яд, те химикаты, что попали в землю, те бесчисленные надругательства над самой сутью живого организма, которые проводились в Академии, все изменения... Коктейль из чистой, концентрированной неизвестности, который переливается всеми цветами радуги, но при попадании в живой организм всегда оказывается чернее ночи.

Я осознаю их. Они роятся в моей голове, как свора крохотных насекомых, цепляют своими колючими лапками самые разные клочки воспалённого мозга и выводят как на экран телевизора сумасбродные картины. Я, чёрт возьми, учёный... Годами я ковырял мозги измученных болезнями людей, годами копался во внутренностях, сгнивших и изменившихся. Смотрел собственными глазами на то, как пытались воссоздать расщепление генов. Я был тем, кто собственной рукой резал ткани на таком уровне, что невооружённым глазам было бы и невдомёк, что что-то произошло. А теперь я здесь.

Тело борется. Мысли путаются, цепляются друг за друга и сливаются в кашу, будто орава бегунов внезапно одновременно запнулась и упала на дорожку. Перед глазами бегут химические процессы и формулы веществ, которые прямо сейчас отравляют мой мозг и тело. За ними бегут и завывания ветра, шум голосов, скрежет ветвей. Звуки, внезапно обретающие форму, невозможные видения, в миг предстающие перед глазами. Как тяжело одновременно быть сведущим во всём, что со мной происходит, и абсолютно беспомощным, никаким образом неспособным помочь самому себе. Словно запертый в коробку, я могу лишь проделать неровную дыру и наблюдать за тем, как широко раскрыты мои глаза, как холодный пот крупными каплями стекает по исцарапанному лбу, как губы бормочут несвязный бред, а ноги неуклюже несут меня куда-то вперёд, в полную неизвестность.

Мне не страшны ни вода, ни грязные кручи из корней, ни скользкие, склизкие кучи гнилой листвы. Я не боюсь упасть и расшибиться, умело перепрыгиваю разверзшуюся землю, покрытую глубокими рытвинами и трещинами. Удивляюсь сам себе, когда неуклюже падаю в одну из ям и тут же взбираюсь по корням на ствол одного из деревьев. Не чувствую боли, когда подворачиваю ногу, упрямо скалюсь, когда мелкие, ещё не набравшие силу деревья плотной стеной преграждают мой путь. В безумном бесстрашии иду в полной темноте, вероятно, посреди ночи, абсолютно не тревожась о том, что прямо перед моим лицом может оказаться очередной обрыв. Я смотрю на собственное тело с высока, в отдалении, и диву даюсь, как крупно мне везёт. А в голове по-прежнему идёт борьба.

Лишь меня настоящего заботит то, куда же пропал Роуэн. Лишь меня настоящего заботит то, в каком направлении мы идём. Мой внутренний голос проклинает тот день, когда мы послушали мародёров и пошли по их тропе, но этот же самый голос внезапно задаётся вопросом, как давно был тот день. Мыслями я всё ещё там, в закрытой коробке, пытаюсь угнаться за беснующимися глазами, которые слепо бегают по незримым стволам деревьев, скрытых во тьме. Словно кукловод пытаюсь дёрнуть за нити собственных ног, чтобы они хоть на секунду остановились. Всеми силами пытаюсь сбросить Чёрную царицу, усевшуюся на зелёный трон, которая и закрыла меня в этой коробке.

Ужаса всей этой ситуации добавляло ещё и то, что я не видел изменений. Лес, каким бы он ни был, должен был меняться. Даже природа не способна была укрыть руины плывущего города, даже сам чёртов лес боялся занимать его. Академгородок был одним из центров. Густонаселённый, обжитый, державшийся до самого последнего момента. И я его не видел. Пусть высотки и сложились, как карточные домики, но столь громадные разрушения не позволили бы лесу прорасти. На месте городка, даже если бы он и оказался полностью разрушенным, было бы огромное пятно, освещённое луной. И, вероятно, моё тело, неподвластное разуму, брело именно к нему. Глаза, что прыгали с одной точки на другую, искали проблески лунного света, а ноги, скачущие по земляным валам, надеялись почувствовать под собой раскрошенный бетон.

Казалось, что прошли дни. Что тело то выключалось, устало падая на землю под очередным деревом, то вновь вскакивало на ноги и неслось дальше. Будто бы с закрытыми глазами, я вертел головой и видел лишь тьму, которая с каждым мгновением пробиралась в моё сознание всё глубже и глубже. Сейчас я лежу на спине, грудь часто вздымается, руки непослушно трут лицо и шею. Я кричу самому себе: "Не дыши этим проклятым воздухом! Достань чёртов противогаз! Уноси ноги!". Как же жутко это смотрится со стороны. Как страшно видеть человека, обессиленно валяющегося на голой земле и кричащего в ночи. Абсолютно один, брошенный всеми.

Внезапно стало светлее. Вполне возможно, что я попросту отключился на несколько часов и проснулся как раз в тот момент, когда солнце было уже достаточно высоко. Небольшой проблеск, развеявший темноту, показался мне взрывом атомной бомбы, опалившей глаза. Густая слюна, словно у больного бешенством зверя, стекала по щеке и подбородку. Впервые за долгое время я почувствовал собственное тело: ноющее, искалеченное, изрисованное кровоточащими ранами и ссадинами, опухшее, грязное и воняющее. На какой-то миг я даже подумал, что я больше не человек. Что чёрная смерть этого леса сделала и меня своим пленником, что последние проблески разума скоро затухнут и я затеряюсь среди могучих стволов, совершенно безумный, потерявший всё.

Крепко сжимая компас в руках я шёл дальше. Было совершенно невозможно думать о том, что я всю эту ночь мог бегать кругами. Или, напротив, бежать в обратную сторону и окончательно сбиться с пути. Сжав зубы, я волочил свои ноги, потому как каждый шаг отдавался оглушительной болью. Невесть сколько раз я падал на землю, неизвестно, сколько бежал и прыгал по кручам, но после таких "марафонов" каждая клеточка, каждая крохотная мышца в ногах как будто рвалась на части. Во время короткого привала я снял штаны, чтобы осмотреть ноги, и с отвращением отвернулся в сторону, когда увидел огромные синяки, чернильными пятнами растёкшиеся по бёдрам и голеням.

Километры. Считанные километры, которые в обычный погожий день можно было пройти за полчаса. Проклятый лабиринт поймал меня. Свёл с ума, лишил напарника. Едва не засосал меня в свою ловушку. Но ясные глаза и отрезвевший ум сделали своё дело. Спустя несколько часов усталых блужданий я наконец увидел заветное "пятно".

Испещрённое сотнями ям, оставшихся на месте поваленных, выкорчеванных пней. Заваленное тысячами тон битого кирпича, ржавой арматуры, бетонных плит и перекрытий, строительного мусора, битой черепицы, разорванных на части листов рубероида, каменной крошки, осколков стекла. Монструозное нечто, засыпавшее собой одиноко стоявшие одноэтажные домики, рассчитанные на четыре квартиры. И посреди этого гигантского, уродливого титана, распавшегося на части, росло оно. Дерево, которому просто не было объяснения.

Сплетённое из десятка других, огромной высоты и толщины, дерево росло прямо посреди образовавшейся "площади", бывшей некогда основанием длинного многоэтажного панельного дома. Истыканное со всех сторон острыми кусками бетонных плит, оконными рамами, арматурой и бог знает чем ещё, это дьявольское отродье от самого низа до кроны, возвышавшейся на добрые несколько десятков метров, было увито корнями и подобием лиан из переплетённых, цеплявшихся друг за друга колосьев. По земле, больше напоминавшей свалку, со всех сторон тянулись сотни и сотни трупов, иссохших, тощих, точно также вплетённых в это дерево тонкими корешками, которые, казалось, тянули последние соки из тлеющих костей и мышц.

Нестерпимо жутко было просто находится в этом месте. Люди испустили последний вздох в самых разных позах: кто-то тянул свои руки к этому дереву, кто-то застыл в позе эмбриона, кому-то легче было проститься с жизнью, распластавшись на спине, а отдельных людей дерево попросту забрало с собой и подняло высоко над землёй, облепив тела древесиной. Будь я на самую малость безумнее, то непременно бы подумал о том, что дерево живое. Что весь этот лес, если от него не избавиться, рано или поздно проявит свою истинную суть и точно также поглотит каждого живого человека, сделав их тела частью этой новообразованной экосистемы. Но здравый смысл, теплящийся в голове, лишь подсказывал мне, что обезумевшие люди, создавшие себе идола, осознанно отдавались ему, становясь источником пропитания. Вероятно, привязывали себя к дереву, а может и напрямую резали кору и ждали момента, пока дерево не залечит само себя вместе с ними внутри.

Но сама суть таких ритуалов казалась откровенным безумием. Какие бы ужасающие картины не вызвали галлюцинации, рождённые отравлением, но даже они, как хотелось бы верить мне, не могли спровоцировать нечто подобное. Я бы с большей охотой поверил в то, что обезумевший Бишоп, направивший свою "паству" на помощь Уильямсу, принёс самых слабых и больных людей в жертву этому лесу, дабы "задобрить" его. Но чем ближе я подходил к дереву, влекомый исключительно научным интересом, тем больше убеждался, что люди гибли здесь по собственной воле, поклоняясь этому дереву как идолу, а может даже божеству. Безумие, откровенное сумасшествие заражённых людей породило здесь абсолютно уникальное место поклонения, ставшее одновременно братской могилой. Крохотные алтари, на которые были возложены деревянные иконы, где место святых заняли уродливые каракули, напоминавшие дерево. Давно сгоревшие церковные лампады со свечами, самодельные свечи из жира, потускневшие украшения, даже грязные, мокрые банкноты! Всё, чтобы задобрить лес. Но вместо грязных денег и осквернённых икон лес взял лишь то, в чём нуждался на самом деле. Но это обезумевшие люди, вероятно, никогда так и не поняли.

В глубоком изумлении я ушёл с площади. Скрывшись в одном из домиков, которые всё же выстояли под градом из обломков, я устало завалился на сломанный диван, покрытый вековым слоем пыли и грязи, предусмотрительно заперев все двери и закрыв окна шкафами, что далось мне особенно тяжело. Легко ступая по дощатому полу, аккуратно заглядывая в каждый ящичек и каждую полку, надежды, которые я теплил всю дорогу, таяли на глазах. Среди сотен книг и тетрадей, кухонной утвари, старых вырезок из газет, порванной одежды, ржавого сломанного инструмента... Ни одной крошки еды. Ни одной убогой упаковки таблеток или бинтов. Ничего. В приступе слепой ярости я вновь потерял себя. Стулья летели в стены, и без того хлипкие выдвижные полочки разбивались об пол, тяжелый ящик с инструментом я словно метательный молот швырнул куда глаза глядят, почерневшие вилки и ложки смёл со стола, будто сор. Слёзы, вызванные бессилием и отчаянием, капнули на пол. И тогда-то я увидел, что ящик с инструментом проломил несколько досок, и все болтики, отвёртки и кусачки с глухим стуком падали... На дерево.

Подпол. Совсем крохотный, несколько метров в длину. Заставленный банками с соленьями, консервами и заготовками. Овощи давно высохли и заплесневели, банки солений вздулись и наверняка были заражены ботулизмом... Но консервы. Лишь несколько из них были ржавыми, остальные же прекрасно сохранились в сухом, холодном подполе. Вытащив все пригодные банки на верх и расставив их перед собой, я не смог сдержать слёз. Еда. Настоящая еда.

Когда слезы на глазах высохли, а желудок наконец наполнился едой, я внезапно подумал о том, что жив. Что лесу не удалось забрать мою жизнь, что моё тело двигалось по моей воле. Что у меня, вообще-то, была задача.

Дрожащими от волнения руками я вытащил из рюкзака рацию. Ночь в лесу она пережила ровно также, как и я: залитая водой, покрытая грязью и гнилыми листьями, побитая и потрескавшаяся. Без особых надежд я закрыл глаза, нажал на кнопку и скрипучим голосом проговорил:

– Город... Это Тони...

И ждал. Глотая горькие слёзы, раз за разом повторял эти три слова и всё никак не мог открыть глаза. Ровно до того момента, пока сквозь громкий хрип динамика не раздался голос Ллойда:

–...Энтони...?

Шаг четвёртый. Депрессия.

Шаг четвёртый. Депрессия.

Волнение нахлынуло вновь, стоило только услышать приглушённый, весь скрежещущий из-за помех голос Ллойда.

– Как слышно, город? – повторил я дрожащим голосом. – Ллойд, это вы?

– Тони, где ты находишься? Мы... Мы и не думали, что вы уцелели. – совсем тихо говорил Ллойд, будто боясь чего-то или скрываясь.

– Я... В Академгородке. Здесь полная разруха, лишь отдельные домики стоят на своих местах, заваленные мусором, посреди руин. Все высотки развалились на части, более-менее целые плиты растащили мародёры, даже целого кирпича не увидеть. Что у вас происходит? Почему вы шепчетесь?

– Мы... – Ллойд замолчал на минуту, отчего я стал напрягаться. – Очевидно, мы поспешили. Здесь... Министерство.

– Что?! – тут же вскипел я, не веря своим ушам. – Сколько нас не было?!

– Четыре дня с последнего вашего выхода на связь. Где Роуэн? Какого хрена вы пропали так надолго?! – зашипел доктор, тихо, но со злобой.

– Мы... Возможно, мёртв. Я не знаю. Мы упали в овраг, когда уносили ноги от заражённых, и так вышло, что разделились. Я и сам себя не помню эти дни... – с горечью в голосе ответил я. Чёрт, четыре дня. Роуэн, так сильно покалеченный, точно не выбрался из этого леса.

– Ты заразился? – ещё тише спросил Ллойд.

– Наверное. Да. Не могу сказать. Эта хрень накатывает волнами, то отпускает, то вновь проникает в голову, будто я больше не управляю своим телом.

Больно было признаваться в собственном недуге. Ллойд, как бы он не скрывал своих истинных планов, надеялся на нас двоих, но со смертью Роуэна и моим плавным падением в пучины болезни надежда его, казалось, растаяла. Он глухо выругался и замолчал. Долго ещё рация молчала, отчего я начал нервничать. Спустя несколько минут ожидание стало невозможным и я снова спросил:

– Доктор Ллойд...?

– Не переживайте, доктор, я отвечу. – бодро проговорил незнакомый мне голос. – Энтони, сынок.

– Кто вы? – голос мой внезапно окреп. – Где Ллойд?

– Тут, никуда не ушёл, не переживай. Меня зовут Рик Абигнейл, я посол Управляющего Министерства Здравоохранения. Здорово же ты нас напугал. Даже на какой-то момент мы подумали, что у тебя действительно получится. – стариковский голос усмехнулся. Противный, скрипучий, важный, такой, будто одного его все должны слушаться.

– Какого хрена Министерство забыло в городе? – огрызнулся я.

– У вас было время, парень. – уже менее добродушно ответил посол. – Доктор Ллойд смиренно просил нас ждать. Говорил о хорошем темпе, о бодром и уверенном продвижении, врал о том, что вы вот-вот выцепите из мёртвых пальцев доктора Уильямса нужные бумаги. И ты, и я – взрослые люди. Мы видим, что нас двоих обманули. Только благодаря вранью вам всем удалось протянуть так долго.

– Тогда вытащите меня нахрен отсюда. – холодно проговорил я. – Отправляйте вертолёт, по пути залетайте в Академию, забирайте бумаги Уильямса и спалите этот чёртов лес ко всем чертям.

– Кто бы ни сказал тебе эту тупость – идиот не меньше, чем ты. – Голос посла стал совсем противным и угрожающим. – Твоя заражённая тушка не стоит и выеденного яйца. И тем более мы не будем отправлять за тобой целый вертолёт. Дороговатое такси ты себе заказываешь, сынок.

– А если я дойду до Академии? – сам не знаю, почему я так хотел туда попасть. Возможно, только это и могло спасти меня, поэтому я так отчаянно цеплялся за эту идею.

– Забудь об этом, парень. Всё кончено. Время вышло, результата никакого, лес чернеет, словно остывшие угли. Видел бы ты всю эту чертовщину сверху. Своим промедлением мы ставим под удар не только Мэйсон-сити, но и другие города, как ты не понимаешь? Допустим, что никакого заболевания нет и эти безумные люди – действительно лишь бедолаги, что отравились спорыньёй. Но... Разве это делает задачу легче? – мистер Абигнейл угрюмо вздохнул.

– Мы взрослые люди, мистер Абигнейл. Всегда можем договориться. – давил я.

– Ты... Слушай сюда, Тони. Судя по тому, как долго ты болтаешься по этому лесу, под кронами там – отнюдь не райский островок. Ты лично видел всю хрень, что там происходит. Последствия землетрясений и потопов там живого места не оставили, а судя по виду с воздуха вся почва как будто просела под тяжестью этих исполинов. Зараза распространяется так быстро, что спустя каких-нибудь несколько дней или неделю весь Мэйсон будет окружён заражёнными деревьями, а оттуда до границы округа рукой подать. Воздух наполнится спорами, пойдут первые заражения, и уж тут армия не станет тратить драгоценные ресурсы. – заключил посол.

– И какой же у вас план? Помнится мне, генерал Маклин яростно хотел здесь всех перестрелять.

– Генерал... Чуть-чуть переборщил в своих высказываниях. Боевой опыт порой не даёт ему мыслить здраво. Хоть изначальный план и заключался в том, чтобы... "Убрать" зону карантина, но твоё счастье, что доктор Ллойд здесь днями и ночами над трупами заражённых сидит. Министерство устроили его исследования. Поэтому мы начинаем эвакуацию. Расселим людей за проливом, подальше от этих мест. – спокойно говорил посол.

– А... Как же я? – с трепетом и страхом я почти шептал эти слова.

– Делай свою работу, сынок. У тебя есть два дня. Успеешь отозваться из самой Академии – из ближайшей к ней точки оцепления отправим транспорт. Забудь про вертолёт. Только машина.

– А если не успею?

– Что-нибудь придумаем. Погода пока не лётная, так сразу сделать ничего не получится. Но от леса мы избавимся. Ллойд нам все уши прожужжал, что спорынью можно убить и продолжать исследовать лес в безопасности, говорит, что столь бесценный опыт поможет нам в будущем преодолеть проблему с возрождением посевных. По мне так это всё чушь собачья. Этот лес невозможно контролировать. Поэтому я с большим любопытством буду наблюдать за твоими успехами, возможно, что в Академии на этот счёт другое мнение. Если, конечно, она всё ещё стоит на своём месте.

– Местные мародёры довольно часто туда ходили. Значит стоит. Я уже просто не могу отступить, когда забрался так далеко. – обречённо говорил я. Гнетущая безысходность окружила меня со всех сторон, так что ни еда, ни безопасное место, ни скорый конец моих страданий не могли облегчить положение.

– Два дня. Потом лесу придётся жарковато.

– Да понял я. – огрызнулся я в сердцах.

Спустя несколько минут томного, тяжёлого молчания Абигнейл вновь отозвался:

– Где ты находишься? Сориентируем тебя, куда двигаться дальше.

– Я... На самом краю городка. Длинная высотка, рядом с ней полукругом стоят четыре одноэтажных домика. – Я выглянул в окно, чтобы уловить ещё хоть какой-нибудь ориентир. Чуть поодаль, с проломленной деревянной крышей, завалившейся внутрь, стояло здание, на фасаде которого, пошатываясь на ветру, висели несколько золочёных букв "Б БЛИ ТЕ Д. ДЖО". – Я рядом с библиотекой имени Д. Джонса.

– Отлично. Ты на самом южном конце Академгородка. Выход на дорогу, ведущую к Академии, на другом краю, на северо-востоке. Академгород большой, имей ввиду, немногим меньше самого Мэйсона, добраться до выхода быстро будет сложновато. И ради бога, не суйся туда ночью, иначе рискуешь переломать себе все ноги.

– Понял. Который сейчас час? В этой непроглядной мгле не разобрать, день сейчас или ночь. – тихо говорил я, как будто смирившись с тем, что уже едва ли мне суждено выбраться отсюда.

– Почти девять часов вечера. Забаррикадируйся, пережди ночь, держи рацию под ухом, утром мы тебя разбудим. – много мягче ответил Абигнейл. В голосе его, скрипучем и важном, проступила толика сострадания – это было определённо необычно, учитывая всё то, что он говорил до этого момента. – Доброй ночи.

– Конец связи. – ответил я и тяжело вздохнул.

Отложив рацию в сторону, я закрыл глаза руками. Всего два дня. Больше пятнадцати километров пути за пределами городка и не пойми сколько ещё идти по самому городу. Подумать страшно было о том, что меня несколько дней считали пропавшим без вести. И... Роуэн. Пропал, будто остался на той самой куче мертвецов. Теперь я был один. Мне было крайне совестно, что после всего пережитого вместе, после того, как он лично спас мне жизнь в логове Бишопа... Я просто ушёл. Пусть и не по своей воле, но ушёл. Даже не попытался остановиться хоть на мгновение, позвать его, вернуться назад. Хотя, это было бы глупо. Вернись я назад, совсем не факт, что я нашёл бы его... Или его тело. Как оказалось, Ллойд докладывал о каждом нашем шаге Министерству. Даже не представляю, что с ним сделают после той лапши, какую он навешал на уши Абигнейлу или другим важным шишкам. Мне бы стоило сказать ему спасибо, и одновременно вмазать по физиономии, потому как меня он обманул точно также, изначально сказав, что хочет избавиться от леса, а не обезопасить его для дальнейших исследований.

Мне очень не хотелось признавать это, но Абигнейл, какой бы скотиной ни был, намереваясь убить всех жителей Мэйсона, был прав. Лес должен исчезнуть. Но прежде, чем это сделать, нужно было добраться до исследований Уильямса. Уж он то точно был одним из тех, кто знал всё об этом эксперименте. И именно его знания могли пролить свет на многое, что происходит сейчас с лесом, в том числе на эту гигантскую связку из деревьев, которой начали поклоняться безумцы. Это не могло быть исключением из правил. Просто не могло.

Вполне понятно было, что после таких новостей заснуть я никак не мог. Всё думал о Роуэне, капитане Кериге, Ллойде. О жителях Мэйсона, запуганных, дрожавших от трещащих в пылу огня деревьев, глотающих пепел и смог вместо чистого воздуха, засыпавших в ужасе от того, что армия рогочет у них под боком. Хотя бы у них появится надежда. Новый дом, лишённый вечного задымления и запаха гари вкупе с постоянной угрозой того, что лес зайдёт в город. Как жаль мне было, что родные не дожили до того момента. Вспоминая галлюцинации в будке железнодорожников, слёзы вновь навернулись на глаза. Голос отца, такой... Реальный. Будто я действительно разговаривал с ним по телефону.

Чем больше я лежал без дела, дожидаясь прихода сна, тем хуже себя чувствовал, вспоминая всё более и более угнетающие детали собственной судьбы. От действий зависела моя собственная жизнь, чёрт бы её побрал. Потому я глубоко вздохнул, поднялся с пыльного дивана и принялся расхаживать по временному убежищу. В конце концов, я находился в Академгородке, в котором жили либо учёные, либо люди, что обслуживали их: ремонтные бригады, лаборанты, немногочисленные студенты, которым дозволили напрямую стажироваться в Академии, повара столовых, наладчики оборудования и многие другие. Здесь можно было почерпнуть информацию, даже не доходя до самой Академии.

Аккуратно ступая по небольшому домику, я заглядывал в комнатки, окружавшие кухню, где я и расположился на ночлег. Удивительно, но многие вещи остались на своих местах, однако были либо сильно запылены, либо попросту сломаны от того, что на них падали куски стен: платяные шкафы остались нетронутыми, кровати в двух комнатах были аккуратно застелены, хоть и присыпаны бетонной крошкой, упавшей с растрескавшегося потолка; окна, ожидаемо, разбиты, рамы покосились и скрючились от влаги; в комнате, которая была, судя по всему, кабинетом, висели старые дипломы в стеклянных рамках и вырезки из газет, большим квадратом прибитые к стене маленькими гвоздиками. Стол в кабинете кто-то основательно обчистил, повыкидывав из него все ящички на пол. Под самим же столом стояли небольшие картонные коробки, на которых от руки были написаны фразы: "Отчёты. Июль", "Выход в лес. Март-Май", "Исследования коры. Март-май" и так далее. Многомесячные отчёты учёных о том, что творилось с этим лесом долгие годы. Просто бесценный кладезь информации.

Судя по дипломам на стене, писала их женщина, некая Джоди Кинон. Рядом с вереницей дипломов висела и семейная фотография: красивая черноволосая девушка азиатской внешности, крупный мужчина, выглядящий точь-в-точь как бородатый блюзмен, и крохотный ребёнок на руках девушки. Имена и даты мне ничего не говорили: когда писались эти отчёты я ещё жил в Лодермейне и вместе с отцом работал на красильной фабрике, лишь мечтая почти в тридцать лет о том, что смогу поступить в Институт. Почерк ровный и красивый, что разительно отличался от того, какой был у Ллойда. Его отчёты почти невозможно было прочитать никому, порой даже ему самому. Первые страницы полнились всякими деталями и мелкими приписками, видимо, доктор Кинон была новенькой в этих местах в то время – вспоминая всю бумажную волокиту, с которой мне самому пришлось столкнуться за годы обучения, трудно поверить, что руки у меня не отсохли в процессе написания десятитысячной страницы. Быстро пролистав последние отчёты, я усмехнулся: коротко, сжато, без воды и приписок, с уймой сокращений и аббревиатур. Видать, привыкла.

«Месячный отчёт, доктор Джоди Кинон, отделение ботаники, май 1989 года.»

"Хм. За несколько месяцев до аварии. Интересно." – думал я.

«Описываемый вид: Triticum mutatum, Пшеница изменённая.

Возраст: две недели с момента прорастания.

Молодые побеги выведенной пшеницы всё также неизменны в своём поведении. Полые отростки со стеблей зрелой пшеницы, попавшие в благоприятную среду, начинают активно отращивать корневую систему, используя крахмалистое тело отростка в качестве источника питания. Судя по всему, в отростки заложены все необходимые для роста будущего растения компоненты, но в зачаточном состоянии – это объясняет бурное развитие организма буквально с первых минут нахождения в насыщенной влагой почве. Полноценный росток формируется в течении первых трёх часов после попадания в благоприятную среду, стебель в состоянии пробиться сквозь слой почвы глубиной в 50 сантиметров без признаков увядания (Магия какая-то).

У наблюдаемого растения уже в возрасте двух недель происходит набухание почек, что спустя примерно ещё две-три недели полноценно сформируются в будущие отростки и точно также отсохнут и отпадут, становясь новым "семенем".

Смесь гербицидов класса А, созданная доктором Дьюиком, изменений в процессы роста и развития формирующегося растения не принесла. Из десяти исследуемых образцов возрастом от одного дня до месяца изменениям не подверглось ни одно. Смесь гербицидов класса А признать недействительной.»

"Значит, они пытались убить пшеницу гораздо раньше, чем произошла авария. Вероятно, мера предосторожности." – про себя сказал я и достал более свежий отчёт, чуть после аварии.

«Месячный отчёт, доктор Джоди Кинон, отделение ботаники, февраль 1990 года.

Описываемый вид: Triticum infectus, Пшеница заражённая.

Возраст: десять лет.

Первое дерево заразилось, судя по внешним признакам, Claviceps purpurea G1, спорынья полевых и луговых злаков. Спустя два месяца после инцидента на заводе желтеющие "деревья" внезапно стали покрываться чёрными точками, ошибочно признанными первичными очагами гниения. В действительности же данные точки, только казавшиеся точками на большой высоте, являлись псевдосклероциями спорыньи. В течении нескольких последующих дней отсохшие склероции упали на землю.

Чёрно-фиолетовые полые рожки, наполненные крохотными мешочкоподобными капсулами из тонкой мембраны. Мембраны легко пропускают воду, после контакта с водой споры спорыньи начинают активно развиваться и прорастать в тонкие тела с шапочкой, на которые "пушистым" слоем нанесено ещё больше спор. Тела спор, сплетаясь, образуют плотный мохоподобный "ковёр".

Судя по всему, отрицательная температура никоим образом не влияет на происходящий процесс. Отсутствие воды вводит склероций в подобие спячки, без неё развитие тела спор останавливается и продолжается лишь при попадании влаги внутрь капсулы со спорами.

Абсолютно аномальное развитие спорыньи ставит под вопрос реальность заражения. Доктор Мерилл высказала предположение, что данный процесс есть ничто иное, как очередная стадия развития растения, которое было заражено ещё до начала экспериментов. Директор Уильямс данную возможность отрицает и уповает на то, что случившаяся летом катастрофа ослабила пшеницу и сделала возможной её заражение природной спорыньёй, видоизменившейся во время стандартного процесса развития в "нестандартной" пшенице. (Чушь какая-то).

Доктор Мерилл официально взяла на себя ответственность за исследования возможности и других деревьев в скором времени проявить подобные спорынье признаки заражения. Описываемое дерево было решено сжечь, исследуемую зону – обработать стандартными противогрибковыми средствами.»

"Это... Не заражение? Спорынья действительно взялась из ниоткуда? Эти отчёты делают только хуже..." – думалось мне.

Дальше и дальше, сквозь месяцы, описываемые сжатыми отчётами. В какой-то момент доктор Кинон даже перестала их делать, потому как никаких открытий за это время они не сделали, а стандартная, рутинная работа сильно осложнялась тем, что сотрудники Академии массово стали... Отравляться? Заражаться? Кинон писала, что в начале эксперимента в Академию приехало больше ста тридцати человек. В последние месяцы, спустя полгода после обнаружения первого "заражённого" дерева, их осталось всего четырнадцать. Остальные, судя по записям, некоторое время содержались в зоне карантина, после чего сбегали и уносили ноги в глубь леса, влекомые дикими галлюцинациями и страхом.

Последние листы с отчётами отличались от остальных. Вернее сказать, это и не отчёты вовсе, а личные записи. Написаны они были не на больших листах, что использовали для печати, а на обычном тетрадном листе крупного размера в клетку.

«17 июня 1993 года.

Скотина Уильямс отобрал мой дневник. Говорит, что я слишком много туда записываю. Только и удалось, что вырвать последние чистые листы. Будь ты проклят, мерзавец.

Мы уходим. Мерилл, Карсон, Джет и Ли Ян. И я. Мы долго боролись сами с собой. Со своими желаниями и страхами. Слова Уильямса, что лились в наши уши, будто песня. Что ещё чуть-чуть и мы сможем синтезировать гербицид, что убьёт пшеницу ещё в зачатке. Но когда он притащил в Академию детей и начал пичкать их нашими наработками... Грёбаный засранец нас использовал. Заперся в лаборатории со всеми нашими припасами и махнул ручкой, создав самому себе противоядие. Как только все дети стали ненужными их увели эти мародёры, что ходят под руководством сбежавшего солдата. Кучка подлых трусов. Мы хотели увести детей с собой, но они пригрозили нам, что сломают нам ноги, если хоть кто-то тронет "собственность Бишопа". Карсон им не поверил. А зря. Он ещё сутки не мог прийти в себя.

К югу от Академии есть застава солдат. Надеюсь, что они нас пропустят, иначе... А, и так нам уже не жить. Либо нас убьёт лес, либо голод, либо пули солдат. Надо оставить после себя хоть что-то, чтобы люди понимали с чем имеют дело. Они сюда точно придут. Точно также, как сюда приходят и мародёры.

Помощи ждать больше не откуда. Большая часть сотрудников отравилась и ушла в лес. И лишь Уильямс, сучий сын, всё лелеет надежду, будто у него в одиночку что-то получится. Мы слышали переговоры. Поэтому можем лишь понадеяться, что эта группа до сюда никогда не доберётся...»

Запись внезапно оборвалась. Должен был быть ещё один лист, последний, но в коробке его не было, как не было и в других комнатах. Лишь когда я вновь вернулся в кабинет, то случайно зацепил рукой какой-то ящик, накрытый куском брезента. Легко скользнув по полу, брезент упал, подняв кучу пыли.

– Воу. – удивлённо выдохнул я, прокашлявшись.

На деревянном столе стоял старый компьютер, а рядом с ним – не менее старый монохромный принтер. Сказка и роскошь, доступные только обеспеченным людям... Или богатым Академиям. В лотке принтера скопилась уйма отпечатанной бумаги, влажной и чуть скрутившейся от сырости. Аккуратно отцепив один лист от плотной пачки, я вчитался в крупные буквы, напечатанные, чтобы их было лучше всего видно. Нервная дрожь стала бить по рукам, как только глаза пробежали по последним словам:

«ВСЕМ, КТО ЭТО ПРОЧИТАЕТ:

ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ ДЕРЕВЬЕВ.

УНОСИТЕ НОГИ, ЕСЛИ УВИДЕЛИ ФИОЛЕТОВЫЙ МОХ.

НЕ ПЕЙТЕ ВОДУ, ЧТО СТЕКАЕТ ПО ДЕРЕВЬЯМ.

ЛЕС НЕЛЬЗЯ СЖИГАТЬ»

Словно из ниоткуда загремели выстрелы. Громкие глухие хлопки, эхом бьющие по барабанным перепонкам. Где-то вдалеке, разрывая мертвецкую тишину, округу заполонили болезненные крики. В панике я упал на пол и забрался под стол, закрыв руками голову. Выстрелы прогремели ещё и ещё, теперь они стали ближе, намного ближе, будто стрелявшие подбирались к дому, в котором спрятался я. Ужасно хотелось вжаться в стол и раствориться в нём, будто меня здесь никогда и не было. Кровь гулко запульсировала в висках, каждый удар сердца отдавался в голове болью. Идите дальше, чёрт бы вас побрал. Дальше, дальше!

Ещё несколько выстрелов, совсем близко. Вместе с ними приблизились и стоны, будто кто-то, кого я не мог видеть, вот-вот ворвётся в дом. Как же хорошо, что я забаррикадировался... Громкие бряцанья раздались снаружи. Некто попытался отпереть двери ключом, но баррикады не позволили этого сделать. Выругавшись, гость поспешил обогнуть дом с другой стороны и внезапно по телу моему пробежал холодок. Я закрыл все двери? Была ли возможность, что где-то осталась неприметная лазейка, которую я не смог разглядеть в этом сумраке?

– Где она?! – вскрикнул грубый мужской голос снаружи дома. – Как сквозь землю провалилась, чёрт бы её побрал.

– Она всё равно подстреленная. Далеко не убежит. – ответил другой мужчина, посмеявшись.

– Ты слышал Маклина. "Бить наповал, что бы ни одной твари не удалось уйти по нашим следам."

– Да ты их видел вообще? Слепые, как кроты, и ноги не держат. Куда они могут уйти? – цыкнул недовольно второй стрелок.

– Эта девка, по-твоему, слепая и неходячая? Драпает, будто к марафону готовилась! – крикнул первый стрелок. – Идиот, лучше ищи!

Стоны усилились. Где-то по левую сторону от кабинета, в котором прятался я, легко заскользила оконная рама.

"Туалет. Чёртов туалет!" – подумал я, как тут же с громким кряхтением в соседнюю со мной ванную комнату завалился человек.

Дверная ручка входной двери заскрипела. Видимо, стрелки решили проверить и моё укрытие. Несколько раз с силой дёрнув ручку на себя и от себя, они стали буквально ломиться внутрь. Дерево затрещало, шкафы, продвинутые к самому входу, начали сдвигаться в сторону. На минуту всё стихло.

– Ха. Забаррикадировано. И окна тоже. Хочешь заглянуть внутрь?

– Проверь туалет, знаешь же, что там окно. А я тут постою, если хоть муха пролетит – заходим.

Я как можно сильнее зажал нос и рот руками, аккуратно, чтобы ничего не задеть. Было слышно, как под ногами второго стрелка хрустит бетонная крошка. Сердце едва ли не вырывалось из груди, зажмуренные глаза чертовски болели от напряжения, всё тело превратилось в оголённый нерв.

Спустя минуту, может больше, второй стрелок подал голос:

– Фу. Трупак.

– Свежий? – спросил первый стрелок, не высовывая головы из прохода.

– Куда там. Весь в пыли, кровища чёрная. Пару дней валяется.

– Здесь тоже тихо. Не с её ранами тут баррикады возводить.

– Угу. – хмыкнул громко второй. – Опа!

– Что там?

– За библиотекой шаряться. Вижу двоих. – присвистнул второй и дёрнул предохранитель.

– Надо будет просмотреть дома рано утром, пока солнце не поднимется. Уж если кто и останется – дадим им хорошенько проспаться.

Второй громко заржал, после чего ответил:

– Ну ты и скотина.

Шаги стали удаляться. Выждав ещё несколько минут, до ушей снова стали доноситься отдалённые одинокие выстрелы. Стало понятно, что генерал, будь он неладен, устроил зачистку местности от всех... Оставшихся. После всех этих отчётов я уже даже и не знал, как называть пострадавших от пшеничных деревьев людей. Были ли они заражены чем-то или губительное воздействие леса, пока мне неизвестное, каким-то образом отравляло всё вокруг?

Человек, спрятавшийся в туалете, вновь застонал. Солдаты сказали, что она вряд ли заражена или отравлена. Гнали её по городу и подстрелили. Кем бы она ни была, сейчас от неё вряд ли стоило бы ждать сопротивления. Надо было хотя бы посмотреть, кто это был. Вполне возможно, если она пыталась открыть двери ключом, это был кто-то из работников Академии.

Медленно выбравшись из-под стола, я стал прислушиваться к звукам, доносившимся из ванной комнаты. Девушка или женщина крайне болезненно стонала, шаркала ногами по засыпанному пылью и бетонной крошкой полу, громко шумела, разбрасывая мусор в разные стороны. Буквально на цыпочках я проскользил вдоль стены и тихо приоткрыл двери, чтобы заглянуть внутрь комнаты, как ту же в мою сторону полетела стеклянная банка и разбилась в сантиметре от глаз.

Кровь прилила к лицу в один момент. Резко отодвинувшись в сторону, я закрыл двери и прижался к стене. Шум в комнате прекратился. Заскрежетало разбитое стекло, послышались громкие натужные вздохи. Ничего умнее, кроме как вновь приоткрыть дверь, я не придумал. Несколько раз глубоко вдохнув, я буквально на самую малость приоткрыл двери и тихо, но так, чтобы она услышала, произнёс:

– Я тебе не враг. Солдаты ушли, я не вооружён.

– А я тогда фея крёстная. – шикнула девушка – по её голосу я теперь точно знал, что это молодая девушка – и вновь болезненно застонала.

– Я пришёл из Мэйсон-сити в составе группы, которая должна была добраться до Академии. – чуть с волнением проговорил я. Непонятно было, стоило ли говорить ей эти вещи.

– Чёртовы психи...

С опаской я открыл двери пошире. Девушка, вся перепачканая пылью и грязью, сидела на полу в луже крови, прижавшись к стене и крепко сжимая в руках кусок разбитого зеркала. Другой рукой она прижимала кусок ткани к кровоточащей ране на бедре, рядом с ней по всему полу были разбросаны баночки с шампунями, кремами, пузырьки с таблетками и много всего другого. Моя же внешность была ничуть не лучше, чем у неё: грязный, с засаленными слипшимися волосами, весь изрезанный и исцарапанный, с круглыми от ужаса глазами, весь в рваной одежде. Когда девушка, быстро взглянув на меня, удостоверилась, что я действительно не вооружён, она бросила осколок зеркала и уже двумя руками стала прижимать ткань к ране.

– Так и будешь стоять столбом или всё-таки поможешь?! – прикрикнула она. – В... Во второй комнате, за кабинетом, в шкафу стоит аптечка. Спрятана под свитерами. Тащи сюда.

Сделав, как она сказала, я принёс старый деревянный ящик, доверху набитый бинтами, бутылками спирта, различными обезболивающими и антибиотиками. Взглянув на этот арсенал медикаментов, я мог лишь удивлённо вздохнуть и в тайне порадоваться, что этих запасов хватит не только на неё.

Спустив штаны до колен, девушка быстро прочистила рану чистым спиртом, от чего чуть ли не завизжала от боли, но тут же закусила ворот рубашки. Лужа крови, в которой она сидела, тут же пропитала нижнее бельё, налипнув и очертив пикантные детали, отчего смотреть на то, как она умело перебинтовывает рану, было крайне неловко. Заметив моё смущение, она грубовато, но со смешком цыкнула:

– Как школьник, ей-богу. Антибиотики, вот эти, с красной крышкой.

Чуть отвернувшись в сторону, я подал ей баночку. Быстро забросив две таблетки в рот, вместе с ещё несколькими другими пилюлями, девушка устало откинулась к стене и глубоко задышала. На меня же внезапно легла вся тяжесть этого мира от столь неожиданной встречи с солдатами и ещё одной выжившей, отчего я точно также медленно сполз по стене и тупо уставился на пол, не говоря ни слова.

Спустя несколько минут тяжёлого молчания, девушка тихо отозвалась:

– Один?

Медленно повернув голову и посмотрев на её измождённое, но красивое лицо, которое обрамляли налипшие от пота локоны волос, я глухо ответил:

– Ну, видимо теперь – нет.

– Где остальные? Вас же должна была быть целая группа! – нетерпеливо ответила она.

– Мертвы. Я так думаю. – внезапно тяжело было признаться в этом самому себе, слова почти что застряли в горле. – Ай. Точно мертвы.

Девушка тяжело вздохнула и закрыла глаза рукой. Несколько крупных капель слёз упали на её ноги, но плакала она абсолютно беззвучно. Вновь повисла гробовая тишина, которую на сей раз никто не хотел развеять. Каждый думал о своём, но жгучее желание узнать побольше давило на меня изнутри. Столько вопросов осталось после прочтения отчётов, что даже малейшая возможность того, что передо мной сидит один из сотрудников Академии, да ещё и в здравом уме, просто выталкивала из меня слова.

– Так... Почему за тобой гнались?

Девушка, будто бы пропустив вопрос мимо ушей, вытерла мокрые глаза чистым куском бинта. Несколько минут она упрямо сверлила пол под собой, шмыгала носом, коротко и тяжело вздыхала. Когда я хотел было повторить свой вопрос, она внезапно ответила:

– Избавляются от остальных больных. И от тебя захотят избавиться. Мы для них теперь лишь мишени.

– Кто ты? – не удержав любопытства, спросил я.

– Джоди Кинон. – ответила девушка. – Да, ты в моём доме сидишь.

Она горько усмехнулась, потом добавила:

– Ну, хотя бы двери не заколотил... Второй раз я в это окно уже бы не вылезла.

Мои подозрения оправдались. И от того, что они оправдались, в мозгу тут же поплыли тысячи вопросов, на которые я хотел знать ответ.

Вросший в кору.

Вросший в кору.

– Давай, задавай свои вопросы. По глазам вижу, что все отчёты прочитал. Да и Ллойд тебе, скорее всего, с три короба наговорил. – проговорила Джоди и устало склонила голову в мою сторону.

За окном стремительно темнело. От тусклого солнечного света, что сочился сквозь редкие шапкие деревьев рядом с домом девушки, не осталось практически ничего, но ни она, ни я не торопились уходить из ванной комнаты. Солдаты как пить дать бродили где-то рядом, и даже зажженная свечка светилась бы как новогодняя ёлка среди густого мрака – и мы оба это понимали.

Даже не знаю, что мне хотелось узнать первее. На языке крутились десятки вопросов, один важнее другого. С минуту я глупо рассматривал лицо Джоди, шамкая челюстями, силясь произнести хоть слово. Когда ей это надоело, она прокашлялась и произнесла:

– При взгляде на меня ещё никто не терял дар речи. – Джоди хихикнула и едва улыбнулась.

– Я... Просто не знаю, с чего начать. Я в этом лесу уже, по ощущениям, месяц нахожусь.

– С моими пятью годами не сравнится. – ответила она и поджала губы. – Знала бы, к чему вся эта хрень придёт – ни за что бы не поехала.

– Откуда ты? Как здесь оказалась и что делала?

Джоди посмотрела на меня, как на глупого ребёнка, который не видит очевидных вещей, но всё же ответила:

– Как ты уже наверняка заметил, порывшись в моих записях, эксперименты над пшеницей не закончились даже тогда, когда проект "Рождение" официально прикрыли. Я приехала из Канады вместе с очередной группой учёных. И мы все вместе продолжили то, что начали наши коллеги десяток лет назад.

– И Уильямс был одним из членов группы?

При упоминании директора Академии она поморщилась и скорчила мину.

– Уильямс был здесь задолго до нас. Задолго до самой пшеницы. Старикан все эти годы теплил надежду, будто сможет исправить ошибки. Удалить определённые гены, пересобрать пшеницу заново, сделать её именно такой, какой она задумывалась изначально. Может быть, даже до сих пор пытается.

– Он делает это в одиночку? – с недоумением спросил я. – Он сейчас в Академии совсем один?

– Бьюсь об заклад в Мэйсоне думали, что все мы давно погибли. – проговорила девушка. – Да, он там один. Нет, мы делали это вместе. Нас было больше сотни человек, собранных со всего мира в тайне от других. Только вот загвоздка в том, что лес никуда не делся. Отрезанные от снабжения, люди стали отравляться. Ты уже наверняка видел пострадавших: облезлая кожа, слепые глаза, галлюцинации, агрессия. Всё это – прямые признаки того, что "деревья" заразились спорыньёй, а местные начали есть заражённые деревья. Да только не в спорынье дело.

– Так и было. Когда я только попал в лес, то угодил в западню и очухался в заброшенной деревне, где жители только благодаря этому и выжили.

– Ты хотел сказать, травились и уходили в лес? – с отвращением ответила она. – В "стволах" деревьев крепкая порция растительных ядов, считай что концентрат, хоть десять раз их провари – от всех всё равно не избавиться. Огромный кусок этого леса всё ещё пропитан морской водой, насыщенной выбросами подводных вулканов. Наши исследования доказали, что именно поэтому деревья синтезируют яды – неведомым нам образом вода, которую они всасывают корнями, проходит через своеобразный фильтр в стволе деревьев, который очищает воду, а все примеси выводит через поры в коре. В основном это соли, и далеко не все из них безвредные.

– Значит, люди травились не растительными ядами, а солями?

– Нет, и ядами тоже. Однако вместе эти две вещи были вдвойне опаснее.

– Умные деревья, которые отрастили себе фильтры. С ума сойти. – вздохнул я.

За окном совсем стемнело. Густая ночь упала на землю и растеклась огромным чернильным пятном, которое скрывало всё, до чего мог дотянуться взгляд. Я предложил Джоди вернуться на кухню, чтобы поесть и уже после спрятаться в одной из комнат, где можно было бы продолжить разговор. Я поднялся с пола и подал ей руку, но её ноги настолько занемели, что она едва могла повернуться. Тогда я аккуратно подхватил её ноги, а уж о другом её и просить не нужно было – она тут же обвила своими руками мою шею и хихикнула:

– Как бы к такому не привыкнуть.

Несмотря на долгие годы, проведённые вдали от цивилизации в заброшенной Академии, её руки всё ещё были нежными и мягкими. Весила она как пушинка, так что большого труда вынести её на руках на кухню не было. Уложив её на пыльный диван, на котором до этого сидел сам, я принялся тихо открывать консервные банки. Казалось, она была удивлена.

– Откуда они у тебя?

– Консервы? Нашёл в подполе.

– Здесь есть подпол?!

Я усмехнулся и тихо произнёс:

– Каждый день узнаём что-то новое...

Думать было легко. До этого момента я и подумать не мог, как важно бывает просто поговорить с человеком. Я жил три дня, запертый в собственных мыслях, не способный произнести и слова. Но теперь, глядя на то, как Джоди с аппетитом уплетает кашу с мясом из жестяной банки, становилось гораздо легче на душе. Даже мысли о том, что моё время ограничено и по округе уже рыщут солдаты в поисках других заражённых, как-то терялись на фоне того, как красивая девушка висит на твоих руках и крепко сжимает нежными ладонями твою шею.

Когда с ужином было покончено, я снова подхватил девушку на руки, на что она драматично улыбнулась, легко шлёпнула меня по груди и весело произнесла:

– Полетели, здоровяк!

Спрятавшись в небольшой комнате с кроватью, которая напоминала мне спальню родителей в Лодермейне, я подпер двери и закрыл окно шторами, на всякий случай придвинув к нему небольшой шкаф-пенал.

Тем не менее, весёлый настрой быстро угас. Нам непременно надо было выбираться отсюда, но теперь на моих плечах появилась ноша. Совсем не хотелось оставлять Джоди одну, тем более в её состоянии – такая "неприятная" рана в подобных условиях почти всегда означала гарантированную смерть. По её лицу было заметно, что она тоже об этом думает, но каждый раз, когда она смотрела на меня при свете одинокой свечи, которую мы всё же рискнули зажечь, была видна надежда, что я её не оставлю. А я и не собирался оставлять.

Мы долго молчали, обдумывая наши дальнейшие действия. О том, что у нас есть не больше двух дней, она пока не знала, но и я не спешил ей об этом говорить. Чувствовал и знал, что стоило бы рассказать, но боялся не пойми чего. Может быть, её реакции или возможной паники. Может и того, что я и сам до конца не осознал бедственность нашего положения, а уже должен был сказать об этом кому-то другому. В конце концов, когда молчание затянулось на слишком долгий промежуток времени, я тихо проговорил:

– Мне... Нужно сказать кое-что.

– Я знаю. Про два дня. Знаю.

Смутившись, откуда у неё такая осведомлённость, я всё-таки спросил:

– Откуда?

– Подслушала солдат. Они об этом только и твердят. Счастливые до невозможности, что наконец-то смоются отсюда. – с горечью ответила она.

– Так значит ты знаешь, куда я направляюсь?

– Чего ж, по-твоему, я в Академгородок вернулась? Конечно знаю, но даже не надеялась, что найду тебя так скоро. Честно говоря, я до последнего момента думала, что ты будешь не один. Что все эти переговоры – сломанный телефон, и "одинокий псих, добравшийся до Академгородка" – просто недопонимание...

Её глаза заблестели, отражая пламя свечи, наполнились слезами. Глубоко вздохнув и отвернувшись в сторону, она тихо и горько проговорила:

– Я просто хочу выбраться отсюда. Вот и... Уцепилась за тебя, как за последнюю соломинку. Плевать, куда ты собрался и с какими целями. Даже на простреленную ногу плевать. Просто... Не оставляй меня здесь.

Джоди подтянула к себе здоровую ногу и упёрлась лицом в колено, разрыдавшись. В первые в своей жизни я не знал, как себя повести. В этот момент она показалась мне неприкасаемым чудом, которое одновременно страшно трогать и безумно хочется укрыть от всего мира. Только сейчас я понял, что смелая девушка, выдержавшая выстрел в ногу, наполнена целым океаном ужаса и страха, который, вероятно, копился в ней все эти годы. Я прекрасно понимал, что если я уйду без неё, то рано или поздно до неё доберутся либо солдаты, либо "средство", которым Абигнейл хотел убрать лес, и живой она никак не уйдёт. Пересилив себя, я присел к ней на кровать и обнял руками за плечи, отчего она разрыдалась ещё сильнее и упала головой мне на грудь.

– Эй... Я никуда без тебя не пойду. Не бойся. – сказал я и прижал голову девушки, легко поглаживая её по волосам.

Спустя несколько минут рыдания прекратились, стихли всхлипы. Легко утирая глаза руками, Джоди так и лежала у меня на груди. Я видел, как она пустым взглядом рассматривает догорающую свечу, даже не моргая.

– Спасибо... – прошептала она и очень скоро заснула.

Усталость прошедшего дня навалилась и на меня. Последний раз я спал в кровати в тот день, когда Кериг запер меня в общежитии солдат, так что вновь почувствовать под своей спиной не голые доски или комья тряпок, а мягкий матрас и подушку, казалось просто сказочным блаженством. Аккуратно подцепив ногой край одеяла и подтащив его поближе к руке, я медленно, чтобы не разбудить Джоди, накрыл нас обоих и сам не заметил, как провалился в глубокий, спокойный сон.

Утром нас обоих разбудила рация. Джоди, вздрогнув от неожиданности, подскочила на месте, больно сжав мою грудь ногтями.

– Эй, просыпайся! – зашептала она испуганно. – Похоже, здесь солдаты!

Быстро распахнув глаза, но не двигаясь с места, я прислушался к звукам вокруг. Не было слышно ни шагов, ни переговоров. Мёртвая тишина так никуда и не делась из этого места, однако мерное похрипывание рации, доносившееся из моего рюкзака, заставило испугаться и меня. Подхватив её двумя руками, я выдохнул и нажал на кнопку:

– Абигнейл.

– Попробуй ещё до тебя докричаться, соня. – проговорил посол чванливым голосом. – Пора в путь дорогу, если хочешь успеть вовремя. Как спалось?

– Просто прекрасно. Ничто так не убаюкивает, как грохочущие выстрелы за стеной. – ядовито ответил я.

– Перестань думать задницей, сынок, и просто представь на секундочку, что солдаты специально для тебя путь расчищают. Да-да. – цыкнув, злобно проговорил Абигнейл. – Немногие уцелели, но ты у нас мальчик крупный, справишься. Только смотри в оба – парни гнали какую-то сумасшедшую девчонку до самого Академгородка, хрен её знает, что она задумала.

– Я всё слышу! – обижено прикрикнула Джоди, о чём сразу же пожалела и закрыла рот руками.

Абигнейл замолчал и спустя минуту всё тем же скрипучим, важным голосом проговорил так, будто ничего и не произошло:

– Объяснишь?

Тяжко вздохнув, я чуть помедлил, но ответил:

– Это одна из учёных, что работали вместе с Уильямсом. Она про этот лес почти всё знает, так что если вы действительно хотите получить сведения из Академии – её придётся увезти вместе со мной.

– Бог ты мой, храбришься перед дамой? Я тебе ничего не обещал, сынок. Сначала дотопайте вместе с ней до Академии, а там уж будет видно. – мерзко ответил посол, хоть и было слышно, что он немного взволнован.

– Придержите два свободных местечка сзади, посол.

– Ага, как скажешь, здоровяк. Солдаты ушли несколько часов назад, путь свободен – пока что. Выше ноги, шире шаг, голубки. – саркастично проговорил Абигнейл и рация замолчала.

– Мерзавец. – тихо проговорил я и закинул рацию обратно в рюкзак.

– Кто это был? – с интересом спросила Джоди.

– Шишка из Министерства. Он мне и сказал о том, что через пару дней здесь всё в пепел превратится, потому, что наша миссия "маленько" подзадержалась.

– Лес нельзя сжигать. – упрямо сказала девушка. – Они должны об этом знать.

– Что ты имеешь ввиду? – спросил я, вспомнив при этом листовки, напечатанные на принтере.

– Мы... Опоздали, на самом деле. – заикаясь ответила Джоди. – Пока деревья не достигли своей "зрелости", всё можно было решить сжиганием. Но не теперь.

– Объясни же нормально. – нетерпеливо проговорил я и придвинулся поближе к доктору.

– Ты наверняка видел один из отчётов, где доктор Мерилл выдвинула предположение, будто деревья не заражены спорыньёй, а перешли своеобразную черту в своём развитии, и при этом переходе здоровые деревья начали стремительно "заражаться"...

– Видел, да. Но разве это случилось не из-за аварии на химическом заводе?

– Нет. Просто так совпало время. – замотала головой Джоди. – Доктор Мерилл упрямо твердила, что никакого заражения нет, что эти исполины настолько напичканы гербицидами и химикатами, что спорынья умрёт быстрее, чем успеет развиться. Естественный барьер, которому поспособствовали мы сами. Несколько лет она проводила исследования, днями и ночами не отрывала глаз от микроскопа. Тонны спор истратила. Уильямс каким-то образом договорился с мародёрами, чтобы они таскали сюда бидоны и сумки с рожками и споровой водой. Видимо, в обмен на противоядие.

– Знала бы ты, как мерзко то, что ты сейчас говоришь. – тихо произнёс я, вспоминая боль и страдания отравленных людей в деревне Бишопа.

– Знаю, поверь. Потому и не прикасалась ни к одному исследованию, что делали мои коллеги. В какой-то момент среди оставшихся учёных произошёл серьезный разлад. Мерилл в своих исследованиях лишь убедилась в том, что то, что происходит с лесом – не спорынья.

– И что же это? – ответил я, хоть и с куда большей неприязнью. Знать о том, что учёные потворствовали чудовищным деяниям Бишопа, было просто больно.

– Старение. Первое дерево, которое высадили учёные с десяток лет назад, изначально было заражено грибком. Крохотная спора, частичка, случайно оказавшаяся среди целого мешка зерна, наряду со всеми остальными зёрнами подверглась целой серии экспериментов, нацеленных на то, чтобы вызвать в клетках мутации. Такими были первые опыты. Только после них были опубликованы первые исследования в генной инженерии. Учёные не были дураками и взяли другие образцы, которые и подверглись генной модификации, но некоторые из них использовали и те, что были образцами в первых экспериментах.

– Кто? – спросил я, даже не думая, что Джоди знает ответ.

– Хорошо знакомые тебе имена. – ответила она тихо. – Ллойд и Уильямс.

– Чёрт...

– Грибок мутировал. Споры, начав деление, скрестились с зёрнами и впали в "спячку". Ллойд и Уильямс, сосредоточенные на геноме пшеницы, даже этого не заметили. После высаживания в почву никаких изменений видно не было. Всё говорило о том, что это точно такая же пшеница, высаженная ранее. И только десять лет спустя стало понятно, что когда пшеничное дерево умирает, то мутировавший грибок берёт верх над умирающими клетками. Питается ими, поглощает, набирая силу. Ему не страшны ни морозы, ни солёная вода, ни высокая температура – всё то, отчего учёные так старательно оберегали пшеницу.

– Тогда почему лес нельзя сжигать? Надо наоборот, как можно быстрее от него избавиться! – негодовал я, так и не понимая, к чему клонит Джоди.

– Споровая вода отравлена! – вдруг вскрикнула она, точно также негодуя. – Ты не видел ещё самого худшего. Там, рядом с Академией, ты точно всё поймёшь. Но пока скажу так – останки деревьев, истекающие подобием медвяной росы, просто кишат спорами. Мерилл долго думала над тем, переживут ли споры сожжение или нет. В молодом дереве – нет, не переживут. А в тех, что начали покрываться грибком... Споры легко подхватываются потоками воздуха, легко переносятся водяным паром. Просто представь себе огромное дождевое облако, заряженное мутировавшим грибком, которое двигается прочь от горящего леса.

– Поэтому Мэйсон до сих пор и стоит на своём месте... – глухо проговорил я. – Они сжигают молодые деревья. Но скоро...

– Именно. Деревья, в которых притаился грибок, скоро начнут стареть и около Мэйсона. А там и граница округа недалеко.

– Ты знаешь всё это, но... Ходишь без противогаза? – внезапно осознал я. Она знает всё об этом лесе, видела, как травились её коллеги, но ходит без всякой защиты в одном из самых старых мест этого леса.

– Угу. – хмыкнула она. – Если уж Уильямс использовал нас, то я решила, что будет честно, если я использую его.

Она достала из аптечки несколько стеклянных колбочек, наглухо закрытых металлическими пробками.

– Это не стопроцентный иммунитет. Что-то вроде противогрибковой вакцины, заставляющей лейкоциты в крови атаковать заражённые и повреждённые спорами клетки. Однако она не сработает, если отравление произошло давно – лейкоциты сожрут тебя живьём, пытаясь избавиться от обширных повреждённых участков. Если знаешь, что такое цитокиновый шторм, то поймёшь.

Она потрясла колбочки в руке и взволнованно посмотрела на меня, спросив:

– Как давно ты отравился?

– ... Что? – испуганно переспросил я.

– Лучше не скрывай. Все мы тут так или иначе надышались спорами, а на тебе я противогаза не вижу, так что...

– Я... Лучше не стану рисковать. – я отвёл глаза в сторону, уже представив, как собственный организм разбирает себя на кусочки, пытаясь разобраться с заразой внутри. – Нас скоро вытащат отсюда. Даже если я и приму противоядие, то лучше под надзором других врачей, а не посреди разрушенного города.

Джоди, не скрывая своих опасений, всё же убрала колбочки обратно в ящик, тихо проговорив:

– Хорошо... Ладно.

Мы замолчали. Гнетущая, давящая информация заполонила все мои мысли. Не то что говорить – даже думать о чём-либо ещё не представлялось возможным. Я словно оказался посреди океана охренительно плохих новостей, которых с каждой секундой становилось только больше. Видом своим я этого не показывал, но мне было до одури страшно осознавать, кусочек за кусочком, что я нахожусь в глубочайшей дыре, выбраться из которой есть самое настоящее испытание. Лес, каким я его видел, расцвёл перед моими глазами совершенно новыми ядовито-токсичными красками, становясь не просто молчаливым гигантом, что своими "шагами" разламывает землю и оплетает её вездесущими корнями, а самым настоящим монстром, изрыгающим ядовитые испарения и заливающим всё вокруг отравленной слюной.

– Что же нам делать? – спросил я, потеряно разглядывая взволнованную Джоди.

– Мы... Мы пытались различными способами убить дерево. Различные смеси гербицидов, яды, соли... Пшеница выплёвывала это всё обратно, отфильтровав. Но Уильямс всё твердил, что вот-вот он найдёт решение. Он до последнего момента не верил ни мне, ни Мерилл, ни кому бы то ни было ещё. Лишь Ллойд, с которым они вместе заварили эту кашу, наседал на него, говорил, что вместе у них получится. Вместе они уговорили Бишопа, вместе шевелили мозгами и думали над противоядием, которое бы нейтрализовало воздействие спор на организм – всё для того, чтобы у самого Уильямса было больше времени и была меньше вероятность того, что он отравится. Он запер себя в вентилируемой камере, где до последнего момента пялился на споры и срубы деревьев, использовал нас при создании противоядия, которое выдавал за продвинутый гербицид. С помощью Бишопа нашёл детей, на которых это противоядие и опробовал, и для всех нас это стало последней каплей.

– Вы ушли... – не веря своим ушам говорил я.

– Да. Ушли. Но Уильямс всё ещё там. И бог весть знает, чем он там занимается. Если у него хоть что-то получилось – значит, у нас есть шанс убрать этот лес без лишних жертв. Если нет...

– То нам всем надо убираться отсюда подальше.

– Раструбим то, что знаем, на весь свет. Возможно, Министерство будет способно отследить передвижение облаков и своевременно предупредить страны, стоящие на пути.

– Надо рассказать городу об этом. Они же ни черта не знают! – проговорил я с ужасом и вновь достал рацию из рюкзака. – Абигнейл!

– Что ещё?! – послышался сквозь хрип динамика недовольный голос посла.

– Знаю, что у вас нет ни малейшей причины верить мне, но послушайте! Лес нельзя сжигать!

– Ты там головой успел удариться, пока с кровати слезал? – удивлённо спросил он. – Что всё это значит?

– Огромный кусок леса постепенно умирает. В этих мёртвых деревьях миллиарды спор, которые от малейшего дуновения ветерка взмывают в воздух. Учёные в Академии это доказали. Если сжечь лес, то споры никуда не денутся, или даже хуже – вместе с облаками и дымом разнесутся на многие километры вокруг!

– Меня уже тошнит от сочетания слов "учёные из Академии". – злобно пробубнил Абигнейл. – А у этих твоих "учёных из Академии" есть другое решение, гений?

Я с надеждой посмотрел на сконфуженное лицо Джоди, но она лишь отрицательно помотала головой.

– Мы надеемся найти его в самой Академии. Чем бы вы там не занимались, пока вывозите людей из города – не думайте сжигать лес.

– У меня для тебя плохие новости в любом случае, сынок. Я уже говорил, что погода не лётная. Так вот – она стала ещё хуже. От гари и дыма здесь и так дышать нечем, но небеса грозятся нам кое-чем похуже. Скажу вот что – пошевеливайтесь, пока охренительно чёрная туча, сверкающая как новогодняя ёлка, не поджарила вам пятки.

– Где Ллойд? – спросил я напоследок.

– Пакует вещи, но из кабинета своего не выходит. Что бы ты ни хотел ему сказать, парень – скажешь потом. Я головой за этих людей отвечаю, и не только за них. При первой же возможности докладывайте обо всём, что происходит. Чем раньше мы узнаем о том, есть ли хоть какая-то надежда избавиться от леса без огня – тем лучше будет для всех. Я предупрежу соседние города, армия постепенно выезжает из округа и сможет доставить средства защиты.

– Спасибо. – проговорил я и задумался над всеми словами Ллойда, что он говорил мне перед отправкой в лес. Видать, не зря Министерство пыталось его запугать – они лишь хотели, чтобы он попытался расхлебать всё то, что сделал уже давно.

Слова Абигнейла показались мне как никогда здравыми. Теперь его даже можно было понять – целый округ, засаженный экспериментальными деревьями, отравляет всё вокруг. Избавиться от деревьев – первоочерёдная задача, чтобы спасти людей. Но если спасти людей не удастся – ему придётся даровать им менее болезненную смерть. Это звучит ужасно цинично и жестоко, крайне противоестественно и подло, но даже мне теперь стало казаться, что это единственный вариант. Потому то для меня и было так удивительно, что Абигнейл начал вывозить людей из города, а не принялся расстреливать их на месте. Хотелось бы взглянуть на лицо Ллойда, когда он об этом узнал. Уж для него-то Министерство точно было чем-то вроде сущего зла, посадившего его на цепь. Как жаль, доктор, что о собственных злодеяниях вы и не думаете говорить.

Уже спустя минут десять после разговора с городом мы готовы были выдвигаться. Джоди закинула всё, что было в аптечке, в мой рюкзак, ещё раз перевязала свою рану и приняла порцию обезболивающих – только так она могла идти и даже слегка опираться на больную ногу. Разломав деревянную швабру и вручив ей черенок, я принялся разгребать завалы перед дверями, которые сам и сделал.

На улице было крайне тихо. Яркий солнечный свет, пока ещё пробивавшийся сквозь заросли над головой, отдельными лучами вычерчивал подобие тропинки, по которой мы и пошли. Опасения Абигнейла не были напрасными – воздух был плотным, тяжёлым, почти удушливым, припекало солнце, отчего казалось, будто вся сырость этого леса внезапно испарилась и повисла на уровне лица.

Ещё хуже становилось от того, что свежие трупы больных людей за прошедшую ночь стали невыносимо вонять. И без того затхлый, пыльный воздух, как будто наполненный крошкой бетона и гниющими древесными опилками, стал ещё и удушливо-грязным от запаха разлагающегося тела. Солдаты потрудились на славу: перебегая как можно быстрее из одной узкой улочки в другую, мы тут и там натыкались на свежие трупы, сочащиеся уже бурой кровью, которые выглядели точь-в-точь как те, что попадали на операционные столы Института. Тощие и облезлые останки, с запавшими глазами, искусанными губами, грубыми рваными язвами, что были расчёсаны сломанными ногтями, иссиня-чёрные кисти и ступни, на которых не хватало по паре пальцев – теперь эти тела "украшали" ещё и сквозные раны от свинцовых пуль, что ломали кости и рвали мышцы перед тем, как окончательно добить бедолаг болевым шоком.

Подумать было страшно о том, как люди выживали здесь уже после всех землетрясений и бесцеремонного захвата городка лесом. Низкие, приземистые деревянные домики вроде того, в котором жила Джоди, на удивление легко перенесли все невзгоды, чего нельзя было сказать о высоких панельных домах, что сложились как карточные домики и завалили своими "костями" всё вокруг. Джоди говорила, что старая часть городка некогда была обычной деревней и лишь после того, как Академия получила мощную государственную поддержку, здесь появились эти высотки.

Расколовишеся на части бетонные панели сделали центр городка почти что непроходимым. Многие более широкие улицы, по которым в своё время ездили машины, оказались наглухо перекрыты либо многотонными обломками, либо деревьями, сгруппировавшимися в плотные стены и выкорчевавшими своими корнями остатки проложенного асфальтового покрытия. Всё это здорово усложняло наше продвижение, особенно учитывая то, что Джоди частенько просила притормозить и передохнуть. На отдельных участках дороги, которые она ни за что бы не преодолела в своём состоянии, я подхватывал её и нёс на руках, что поначалу не вызывало трудностей, но чем дальше мы заходили, тем тяжелее мне становилось. От спёртого, влажного воздуха я весь покрылся липким потом, мышцы, давно забывшие о такой нагрузке, заныли и забились, нестерпимо хотелось пить и, как назло, вокруг только старые деревья, что соблазнительно сочились влагой.

Джоди, уловив мой усталый взгляд, остановившийся на стекавшей с деревьев влаге, грозно шикнула:

– Забудь, если не хочешь сделать себе ещё хуже.

Но смотрел я не на росу, стекавшую по стволам. А на человека, что стоял за стволом. Сидя чуть сбоку от меня, Джоди не могла его заметить. Но я точно видел его. Я видел Роуэна.

Угли.

Угли.

Было ли это секундное помешательство или нет – я не знаю. Мэтьюз. Такой... Страшный. Истерзанный и измученный, с грязными растрёпанными волосами, окровавленным лицом и безумными, почти что нечеловеческими глазами. Я буквально на секунду перевёл взгляд на Джоди, чтобы удостовериться, что это не приступ галлюцинаций, во время которого вина за то, что я оставил его где-то в гуще леса, навалилась на воспалённое сознание. Но стоило глазам вернуться обратно, взглянуть вновь на заросли – Роуэна и след простыл, лишь отдалённые глухие потрескивания долетали до ушей.

Джоди с опаской поглядывала на то, как округляются мои глаза от страха. Я и сам не мог понять, чего боялся, но червь сомнений в моём мозгу заставил меня подумать: "А не захочет ли Роуэн отомстить мне за то, что я бросил его у мясной кучи против своей воли?". Он ведь не знал этого. Как не знал и я того, что он выжил.

– Земля вызывает Тони. – тихо произнесла Джоди, чем вывела меня из ступора. – Ты всё ещё с нами?

Нервно выдохнув, я всё никак не мог оторвать взгляда от нагромождения сломанных бетонных плит и протискивавшихся сквозь них толстых стволов, где я и увидел Роуэна.

– Нам бы пошевеливаться отсюда. – ответил я взволнованно.

– Услышал что-то? Здесь такая тишина, что кажется, будто я уже оглохла.

– Нет. Увидел. Напарника, которого считал мёртвым.

Джоди нахмурила брови и серьезно посмотрела в мои глаза, в которых отчётливо читалась лёгкая паника. Здраво рассудив, какими проблемами может обернуться случайная стычка с "позабытым" товарищем, она лишь тихо ругнулась:

– Да твою мать...

Закинув в рот ещё несколько таблеток обезболивающего, она натужно хмыкнула и поднялась на ноги, после чего почти что прошептала:

– Судя по расположению домов мы почти добрались до центра городка. Если чуть поможешь, то попробуем перебраться прямо через эти завалы и срезать путь. Либо пойдём по дуге в обход. Центр был застроен куда гуще, чем окраины, так что будет вполне резонно, если ты не захочешь рисковать и лезть на ржавую арматуру ногами. – сказала Джоди, как бы отрезая мне возможность выбирать.

Да я и не торопился лезть туда, где только что стоял он. А может и не стоял, и мне всё привиделось. Я уже и не знал, схожу ли я с ума на самом деле, видится мне вся эта канитель или я просто настолько напряжён, что даже в кривых ветках вижу человека. С силой зажмурившись, я махнул рукой и медленно пошёл в сторону, по относительно чистой дороге, справа от которой на десятки, а то и сотни метров вперёд тянулись расколотые на части дома.

В попытках отвлечься от назойливого видения – я всё же решил для себя, что это было именно видение, несмотря на явственный треск веток в той стороне, где стоял Роуэн – я внезапно задался вопросом, которым, если так подумать, я не интересовался вообще.

– А давно здесь так... Заброшенно?

– А? – переспросила Джоди.

– Я имею ввиду... Недалеко отсюда работал целый завод. Лишь в 89-ом году случилась авария и его закрыли. Да и Академия, после всех невзгод, считай что была брошена всеми.

– Ха-ха... – притворно посмеялась она.

– Что? – я повернул голову в её сторону и в недоумении поднял брови.

– Для остального мира так и было. А для отдельных людей нет. Ещё когда я только-только подписалась на поездку сюда, нам все так и талдычили, что мы едем в мёртвые места, где теперь буйствует природа. Но стоило нам на самом деле добраться сюда, как многие предрассудки тут же развеялись. Есть во всём этом месте нечто такое, что напоминает выживание на диком острове. Люди здесь выпаривали солёную воду, пытались что-то выращивать, использовали запасы, делали вылазки в более "чистые" места. И они сами нам это рассказывали. Даже после разрушительных землетрясений, которые половину этого городка сравняли с землёй, здесь жили люди и пытались поддерживать это место в относительном порядке.

– А как же зимы? Здесь же наверняка была лютая холодина. Без света, обогрева, дров...

Она удивлённо посмотрела на меня, так, будто я был точно такой же жертвой стереотипов, как и люди в её родной стране.

– Ты ведь пришёл из Мейсона! Думаешь, что там люди выживают лишь благодаря генераторам? Даже в Академгородке была своя котельная. Линий электропередач, конечно, сейчас уже не найти – сам знаешь кого благодарить –, но они были и даже использовались. Ещё дальше на восток, за Академией, находится крупная тепловая электростанция, полностью перешедшая на уголь, торф и остатки мазута. Да, энергии не так много, но и потребителей этой энергии осталось не так много. Местные умельцы даже наладили подобие водопровода из того, что был покорёжен землетрясениями и растущей пшеницей. Нам не нужен был весь город – всё нужное мы тащили в отдельный квартал, в котором и жили.

– И много вас было? Ну, кроме коллег, которые прилетели с тобой.

– Порядка пятисот человек. Учитывая, что в этом городке жило больше пяти тысяч, а многие из новых жителей были деревенщинами – сущие крошки.

– И где они? Я ведь именно к этому и вёл.

Она хмуро посмотрела на меня, после чего толкнула черенком швабры сухой кусок человеческого черепа, отчего он покатился по дорожке.

– Думаю, объяснять не надо. – Джоди тяжело вздохнула. – Я лишь хочу сказать, что даже несмотря на то, что землетрясения разрушили очень многое, что мы считали благами цивилизации, они не разрушили вообще всё. Человек – существо, способное приспосабливаться. И за все эти пять лет, что я торчу здесь, я в этом убедилась, как никто другой. Всему этому адскому запустению мы обязаны именно пшенице, которая отравила всех, кто вздумал её съесть, а почти что пригодные для жизни места либо превратила в непроходимые кручи, либо заняла сама. Всё это было постепенным процессом, ничего не происходит сиюминутно, так что мало по малу пшеница доломала то, что шатко-валко стояло на своём месте, и убила тех, кто держался дольше всех. Без должного обслуживания всё, что могло выйти из строя – вышло из строя, и всё, что могло сломаться – ты не поверишь, но сломалось. Когда в городке стало просто опасно находиться – я и отряд других учёных решили перекочевать в Академию и жить там. Как никак, энергия там была и требовалась постоянно, за что отдельное спасибо Министерству.

– А дальше?

– А дальше ты знаешь.

– Бишоп, первые чёрные деревья, военные...

– Ага. – Джоди помолчала несколько секунд, после чего спросила уже у меня: – А как там в выжившем городе?

– Каком из? Я всё детство колесил по стране вместе с родителями. Искали спокойный угол, далёкий от землетрясений и непогоды. В конце концов осели в Лодермейне, там я и провёл большую часть своей жизни.

– И чем же ты занимался? Не то, чтобы выбор у выживших был большой, но... – она замялась.

– Да, я работал. Как и все. В городе работала красильная фабрика, которая занималась армейской формой. Вот там и пахал вместе с отцом, пока не случилась вся эта история с пшеницей. Я ещё с детства знал, что землетрясения по всему земному шару – это гарантированная катастрофа, но куда там мелкому пацанёнку заниматься глобальными вопросами. – Легко посмеялся я. – А мы ведь своего рода коллеги. В куда более осознанном возрасте я собрал все свои остатки ума и нацелил их на Институт в Мэйсоне. Все вокруг были против, в том числе и родители. Но меня это не остановило. Но, наверное, должно было. Ведь если бы не упрямство, то я вряд ли бы оказался в этой зловонной дыре.

– А потом? По какой-то причине ты всё-таки здесь оказался. – спросила Джоди, громко хмыкая, делая новый шаг.

– Попытался свалить отсюда к чёртовой матери. Солдаты схватили меня и водителя, что взялся увезти меня из округа, на блокпосте. Водителя убили. А меня они посчитали прекрасным вариантом на роль учёного этой проклятой миссии. Ллойд запудрил мне мозги. Сказал, что нет никакого способа уйти, только в лес или... В горящий лес. – я усмехнулся, хоть и сам не понял почему, ведь в действительности другого выбора у меня и не было. – Теперь вот даже и не знаю. То ли он такой хороший актёр, то ли я слишком наивный для своих лет.

– Лучше уж и забудь. Теперь это не имеет никакого смысла. – сказала Джоди, отчего на моём сердце внезапно стало тяжело.

– Это... Прозвучало немного пессимистично, не находишь?

– Думаешь? По-моему, сейчас не самое лучшее время рефлексировать и вспоминать о том, как Ллойд тебя обманул. Ты столько пережил в этом лесу, идя к цели. Но бьюсь об заклад, что о самом главном ты и не думал. Что ты скажешь Уильямсу? – спросила она, отчего я даже на минуту застыл на месте.

– Я уже многое знаю. Так что не думаю, что мне придётся говорить. А вот послушать его стоит.

– Ну...

– Слушай. – остановился я и повернулся к Джоди, аккуратно положив руку ей на плечо. – Наша задача сейчас куда проще, чем была изначально. Добраться до Уильямса, узнать у него об яде или гербициде, или что они там с Ллойдом пытались создать, и свалить ко всем чертям отсюда. Может ты и права, и совсем не время думать о вопросах мироздания, какие я бы хотел спросить у Уильямса. Просто... Это грёбаное место сводит меня с ума. И если Уильямс приложил руку к его созданию, то мне бы хотелось знать, что он сам думает на этот счёт.

Джоди поджала губы и тяжело вздохнула.

– Он... Умеет убеждать, Тони. Как бы ты после его речей не вздумал с ним согласиться. Не зря нас было всего пятеро. Остальные не видели в этом лесу никакой проблемы – лишь временные трудности. И ничегошеньки их не смущало в работе Уильямса.

– И где они теперь? – спросил я, взглянув в глаза Джоди и увидев в них тоску и печаль. – Ты и сама знаешь.

Отбросив на момент тягостные мысли, мы пошли немного быстрее. Длинная дуга, окаймлённая острыми зубами из бетонных осколков, совсем скоро превратилась в относительно чистую тропинку, что пролегала между невысокими домами. Досталось им, конечно, не меньше: высотки, что словно гигантские деревья упали наземь, завалили своими останками всё, что находилось под ними, отчего многие одно- и двухэтажные домики из дерева оказались исколоты и изломлены со всех сторон. Крыши провалились внутрь, стены словно взорвались изнутри, будто бы расплескав внутренности по бетонному тротуару, и лишь немногим из них повезло меньше остальных – только по проглядывавшим тут и там бревнам было понятно, что под многотонными завалами скрывается целый дом.

Пройдя ещё около часа по растрескавшейся асфальтированной дороге, петляя между уже иссохшими деревьями, которые только-только начинали умирать и чернеть, мы выбрались к тому самому кварталу, о котором говорила Джоди. На вид он, однако, был не слишком впечатляющим: невысокий забор, собранный из ржавой сетки и уже подгнивших досок, всё те же разваливающиеся дома, лишь немногим лучше сохранившиеся, огромные завалы сухих веток пшеничных деревьев и колосьев, пласты сухого торфа, сваленные в высокие столбы, грязные трубы, тянувшиеся прямо из земли. Вероятно, время сыграло своё.

– Когда я была здесь в последний раз, то... Да уж... – только и могла сказать Джоди, проходя мимо пятиэтажки, в которой жили многие из деревенских жителей, нашедших здесь свой новый дом. Прямо из окна пятого этажа стекала грязная вода, затопившая весь этаж через провалившуюся крышу.

– Как думаешь, здесь могли остаться хоть какие-нибудь припасы? Вода, например?

– М-м... Воду здесь брали из глубокой скважины, так что вполне возможно. Если, конечно, водопровод ещё цел.

– Шутишь что ли? Да на это место без слёз не взглянешь! Как тут могло остаться хоть что-то целое?

– Когда мы уходили отсюда, то люди вполне обыденно использовали колонки, оставшиеся ещё с тех времён, когда Академгородка даже в помине не было. Посмотреть стоит, иначе мы так долго не протянем с этой жарой.

Тут уж Джоди права. За те несколько часов, что мы петляли по коридорам этого разрушенного лабиринта, парить стало ещё сильнее. Солнце, что внезапно прорезалось сквозь не самые плотные заросли, быстро нагрело воздух, так, что стало казаться, будто мы бродили в запертом парнике. На момент я даже успел соскучиться по проливным дождям, что превратили большую часть леса в непроходимые затопленные кручи, но и порадоваться тому, что хотя бы несколько часов я мог идти по сухой твёрдой земле, обогреваемый лучами солнца, было приятно. Однако вопрос воды встал достаточно остро – чем дальше мы продвигались к Академии, тем более пустынной становилась земля. Вездесущяя "медвяная роса", литрами стекавшая на землю, будто бы испарилась, сами деревья сохли и крючились, окрашиваясь в тёмные коричнево-жёлтые цвета.

Сам вид этих чернеющих деревьев заставлял меня вспомнить все сказанные Джоди слова. Ещё чуть-чуть – и эти деревья станут самым настоящим рассадник ядовитых спор. Было видно, что местные тщательно убирали здесь проявления заражения, очищая улочки от опадавших грибов и фиолетового мха, но со временем, после гибели жителей, на месте грибов стали появляться куда более скверные признаки заражения – чёрные ветви и колосья, гниющие и расползающиеся по земле мелкими кляксами плесени.

Джоди, увидев мой интерес, тихо проговорила:

– Мы называли их «углями». Ну, за цвет и вид. На выходе из города их уже гораздо больше, чем зелёных пшеничных деревьев. Тебе, без противоядия, совсем не стоило бы к ним не то, что прикасаться – даже находиться рядом.

– Но... Почему они чернеют?

– Хитрый химический состав. Когда мутировавшие грибы начинают активно разрастаться в теле умирающего дерева, то выделяют много липкого сока, который окисляется на воздухе и из-за этого чернеет. Сок этот начинает разжижать волокна одеревеневшей пшеницы, превращая их в питательную массу для самого гриба. Само собой, активный рост грибов сопровождается активной выработкой спор, которые приклеиваются к этому соку и никуда не разлетаются до тех пор, пока сок не высохнет.

– Жуть... – только и сказал я, хоть на уме у меня были гораздо более... Ёмкие слова.

– Рядом с Академией теперь целое болото из-за этого сока. И концентрация спор там такая, что обычный противогаз совсем не факт, что спасёт тебя. Скорее, оттянет неизбежное. – холодно произнесла она, не то от безысходности, не то от смирения.

– И почему же Уильямс и другие учёные не использовали для своих опытов уже мёртвые деревья? – спросил я, вспоминая монструозный кран в поселении Бишопа.

– Использовали. И потому почти все из них и отравились. – тихо ответила она и замолчала.

Дожди здесь, несомненно, проходили – чего только стоят огромные лужи, натёкшие на местах глубоких рытвин в выкорчеванном асфальте – однако не отметить куда большую засушлевость этих мест было нельзя. Медленно ступая по остаткам асфальтированной дороги, связывавшей небольшой квартальчик, мы осторожно заглядывали в окна, которые, судя по словам Джоди, ещё совсем недавно горели тусклым светом масляных ламп и факелов. И действительно: на многих стенах с окнами чётко были видны следы чёрного нагара и копоти, многие комнаты были уставлены банками, бутылками и даже канистрами, которые, судя по всему тянули сюда со всего округа Мэйсон. Все они были если не до верху, то больше чем на половину заполнены маслом, бензином, вонючим ацетоном и керосином, дизельным топливом и какой-то вязкой чёрной жидкостью (Джоди подсказала мне, что это было отработанное машинное масло).

– Я же говорила, что умельцы тут были. Разломы в земле где-то в километрах тридцати на север обнажили мелькое озерцо нефти, которую местные принялись кипятить. Все эти запасы – именно оттуда, пусть и плохого качества, к тому же частые вылазки за припасами иногда приносили чуть больше, чем ожидалось. Километрах в двадцати на северо-западе находится разрушенный город Боуэр, который почти полностью затопило. Там жители нашли депо и вынесли оттуда почти всё ценное.

– Мы проходили этот город. В этом депо, в подвалах, мародёры Бишопа добивали отравленных людей, которые больше не могли добывать споры. – глухо произнёс я.

Джоди, цыкнув языком, тихо ответила:

– Лучше бы ты не напоминал.

Дом за домом мы обходили квартал со всех сторон. Джоди, словно экскурсовод, описывала мне практически каждый из них:

– Здесь жители собирали всё барахло, которое только могли найти. Зачастую металлические детали всех форм и размеров, инструменты, которые надеялись починить, даже технику типа мопедов, дрелей и бензопил. Всю утварь, которая могла бы пригодиться в быту, сгружали вон в том доме! – она тыкнула в пятиэтажку из панелей, в которой верхние два этажа развалились на части. – Пластиковые бочки, ножи и вилки, еду, целую одежду, одеяла, матрасы и тюфяки, где-то даже достали складные армейские кровати. Чуть ниже по улице, в старой столовой, организовали мастерскую. Здесь, в длинном доме, после хорошой уборки, конечно, спали. Ты, может, посмеёшься, но многие наглели настолько, что занимали целые квартиры в одиночку и обставляли их на свой вкус, разбирая по кусочкам разрушенное жильё. Немногим удалось сберечь семью, поэтому никто не предъявлял претензии. Во всяком случае, места хватало всем.

Джоди рассказывала всё так, будто тут жили не пять сотен человек, а раз в двадцать больше. Да и общий вид опустевшего квартала внушал некое чувство уважения – по сравнению с остальной частью Академгородка, здесь было на удивление чисто, отремонтированные дома держались куда лучше, чем брошенные всеми остатки панельных высоток и деревянные срубы, а разделение квартала на "зоны" помогло избежать хаоса и свалки.

Спустя полчаса брожения между домами мы наконец смогли добраться до маленькой круглой площади, в центре которой стояла стальная колонка с рычагом и длинным изливом, вокруг которой стояли лужи. Джоди, устало присев на деревянный ящик, стоявший у стены одного из домов, махнула рукой в сторону колонки и тихо проговорила:

– Вот тебе и водяная жила. Фух.

– Думаешь, ещё работает? – спросил я, медленно осматриваясь по сторонам.

– Надеюсь. Во всяком случае, попробовать стоит. Есть ещё одна, прямо на краю квартала, в том месте, где остатки деревеньки заходят в город. Не работает эта – попробуем там.

Хмыкнув, я медленно пошёл в сторону колонки. Мы шли уже несколько часов, изнывая от жажды, так что сил с каждым шагом оставалось всё меньше. Всю дорогу до этого квартала мы старались держаться как можно тише, чтобы не привлечь случайных заражённых, которых могли пропустить солдаты. Даже и не знаю, почему мы видели в них такую угрозу: многие из них были на волосок от смерти, едва держались на ногах и были слепы как кроты, однако мы всё равно говорили почти что шёпотом, не заходили в дома и выбирали наиболее чистую дорогу, на которой не было стекла или мелких камней. Унылое запустение, оставшееся на месте целого города, действовало нам на нервы так, будто мы точно знали, что одно наше неверное движение пробудит заснувший город и его недовольные жители обязательно захотят узнать, кто же стал источником шума. Точно такого же мнения была и Джоди, которой хоть и с трудом, но удавалось ступать аккуратно и тихо, сдерживая болезненные стоны.

Подойдя к колонке, я недовольно покачал головой. Она оказалась изъеденной ржавчиной настолько, что некоторые её части уже успели отвалиться. Узкий рычаг из тонкого листового металла, согнутого буквой U, порядком изогнулся и грозился сломаться пополам, если приложить к нему ещё хоть немного усилий. Я повернулся к Джоди и отрицательно покачал головой. Она, в свою очередь, развела руки в сторону и жестом как бы сказала "Всё равно попробуй нажать на рычаг".

Прежде, чем сделать это, я на всякий случай подставил под излив небольшое деревянное ведёрко, валявшееся неподалёку. Тяжело вздохнув, я закрыл глаза и нажал на рычаг... И ничего не произошло. Вернее, рычаг даже не сдвинулся с места, потому как проушины его проржавели насквозь. Как можно тише я попытался прочистить их ножом и это даже получилось: рычаг с ощутимым скрежетом, но таки заходил вверх и вниз. Выдохнув ещё раз, я вновь нажал на рычаг и он медленно начал проталкивать кнопку внутрь колонки. Давить на рычаг надо было действительно сильно, так, что в какой-то момент я почти повис на нём двумя руками, но к моему удивлению это дало свои плоды. Кнопка глубоко вошла внутрь колонки и из излива с сильным напором хлынула вода. Тихо засмеявшись от радости, я внезапно осознал, что поток не прекращается. Проржавевшая кнопка застряла внутри колонки, а рычаг из-за своего изгиба упёрся в саму колонку и застрял. Мощный напор рычал, как будто водопад, извергая огромное количество воды на землю с всплесками, которые в этой тишине казались просто оглушительными.

В лёгкой панике я попытался потянуть рычаг обратно вверх, но как только я приложил чуть больше сил, чем нужно, металл в руках предательски захрустел и разломился на куски, больно впившись мне в руки. Рефлекторно я отбросил куски рычага на землю и они с громким звоном, похожим на звуки кузнечного молота, полетели во все стороны. Со страхом в глазах я обернулся на Джоди, которая уже поднялась с места и смотрела на меня с не меньшим ужасом. Быстро схватив полное ведёрко воды с земли, я побежал к ней и, схватив девушку под руку, стал протискиваться в узкий проход между домами в поисках входа внутрь. И совсем не зря.

Со всех сторон послышались недовольные возгласы, почти крики. Кажущийся на первый взгляд мёртвым квартал действительно ожил, и ожил совсем не так, как нам бы этого хотелось. Уже на выходе из узкого прохода прямо перед нами появился сгорбленный слепой заражённый.

– Кто здесь?! А ну отвечайте! – вскрикнул он. – Я хоть и слепой, а всё слышу! Проклятые мародёры, здесь вашего ничего нет!

Резкими, нервными движениями он начал ощупывать руками стены по бокам от себя. Сухие, с висящей дряхлой кожей руки сильно дрожали. Неуверенно шагая вперёд, он теснил нас с Джоди назад, обратно к крохотной площади, ругаясь напропалую и созывая других людей, о которых мы даже и подумать не могли.

– Народ! Сюда, сюда идите! Грязные шавки, трупоеды проклятые тут!

Обстановка накалялась. За спиной заражённого старика показались ещё несколько таких же полоумных заражённых. Внутри дома, по левую сторону от нас, загремели, судя по всему, стулья, падавшие на пол. Гвалт голосов прямо за спиной старика стал нарастать, всё большее количество людей выбирались из домов, хромая, едва передвигая уже чернеющими от язв и гангрен ногами. Джоди в панике впилась ногтями в мои плечо и спину, а у меня самого на уме была лишь одна мысль:

“Мы крепко влипли".

Бегущие в лабиринте.

Бегущие в лабиринте.

Путь вперёд был отрезан. За дряхлым стариком, что своими громкими криками созвал всю нечисть этого квартала, образовалась почти что толпа. Резвыми, но тихими шагами мы стали отступать обратно на площадь в надежде наткнуться на незапертые двери какого-нибудь чахлого домишки и пройти его насквозь, чтобы после этого дать дёру. Столь ценное ведро, полное воды, я держал как сучий Святой Грааль, боясь пролить хоть каплю. Джоди больше себя не сдерживала – она громко выдыхала с каждым новым шагом, иногда скрипуче пищала и стонала, но ходу не сбавляла.

Стоило нам только протиснуться обратно из узкого прохода, как я тут же крепко схватил ладонь девушки и в панике стал оглядывать близлежащие дома. Длинный ряд панельных домиков, стоящих друг к другу вплотную, словно книги на полке, разваливались на куски от старости. Двери, даже если бы они и не были заколочены, не смогли бы спасти нас от ревущей толпы, что выплёскивалась из прохода, потому как эти трухлявые доски, изъеденные редкими жучками, можно легко было выбить нежным поглаживанием, чёрт возьми.

Убогие всех мастей хлынули на площадь. Узкий проход, который загораживал старик, вывалил из себя с десяток корявых тел, да вот только самого старика не было ни видно, ни слышно. Из улочки, откуда мы пришли изначально, показались ещё человек пять – таких же тощих оборванцев, у которых на лице были повязаны грязные лохмотья с уже запёкшейся кровавой коркой, вот только двигались они подстать тем уродам, что встретили нас с Роуэном перед оврагом: слепые, они поворачивали уши в нашу сторону и делали несколько быстрых уверенных шагов, даже не поворачивая головы, как будто глаза у них были именно в ушах. Вот только если в топях перед оврагом мы могли скрыть свои шаги за шелестом колосьев и шумом воды, то тут мы были как на ладони.

– Давай, давай! – громко шептал я Джоди, утягивая её в противоположную от улочки сторону. – Веди, ты эти места получше меня знаешь.

– Поворачиваем направо, бежим до синего указателя... Оттуда налево, вдоль забора до самого выхода из города. Это нихрена не та точка, куда нам надо, но...

– Сгодится, пока сгодится, давай, чуть быстрее... – шептал я, уводя её всё дальше и дальше.

Как можно быстрее надо было понять, как спрятаться от внезапных гостей, и ещё быстрее – видят ли они нас. Далеко не все из этих чертей потеряли зрение, о чём мы догадались почти сразу, как несколько из заражённых начали тыкать в нас пальцами, направляя толпу дальше. Наше преимущество – скорость. О да, скорость, мать твою. Попробуйте угнаться за мной, доходяги, и не переломать все кости! Как только мы скрылись за поворотом на длинную выщербленную улицу, по которой как будто днями и ночами ездили катки танков, мы устремились к крохотной лачуге, почти что заваленной и кренящейся к земле. Заскочив внутрь и укрыв вход листом влажного картона, Джоди наконец смогла сделать вдох полной грудью.

Времени было в обрез. Поставив ведёрко на более-менее ровный кусок камня, я принялся доставать фляги и чистые бутылки, подобранные чуть ранее, и переливать воду в них. Когда последняя бутылка была наполнена до краёв, в ведро по-прежнему оставалось литра два воды, но стоило мне подвинуть ведро поближе к Джоди, как из темноты заваленного прохода, который вёл, как мне казалось, внутрь развалившегося на куски дома, послышался голос.

– Напились, господа?

В мгновение ока я подобрал острый осколок камня и угрожающе замахнулся им, вместе с этим протянув Джоди руку и подтянув её к себе. На блеклый луч света, что пробивался сквозь широкие щели в лачуге, вылез тщедушный, безобразно искалеченный человечек, абсолютно лысый, с кровоточащими язвами по всему телу. Белёсые глаза его, однако, как будто видели, что мы сидим прямо перед ним и у нас есть ведро воды.

– Хоть ещё один звук и я раскрою тебе череп. – шикнул я.

– А на войне все средства хороши, правда? Не смогли бомбами, но смогут камнями. Какая ирония.

– Заткнись. – шикнул я ещё раз, покрепче схватив камень в руке.

– Нужна вода? Забирай. – прошептала испуганно Джоди.

– Вода? Нет-нет-нет! У нас её и так... Прорва! – сказал заражённый и мерзко улыбнулся ртом, в котором не осталось ни единого зуба. – За то спасибо вам. Но лучше бы вам убраться отсюда. Они так с самой войны не кричали, как кричат сейчас. А на нас тогда три тысячи тонн высыпали, прямо на головы!

– Что...? – с недоумением спросил я.

– Не поскупились. Это уж точно. – говорил заражённый, становясь с каждым словом всё более расслабленным. – Да ты не бойся. Я вижу. Плоховато, очень плоховато. Но вижу. Не поплыл мозгами, как "эти". Убери камень.

– Кто ж знает, может тебе от бомб досталось похлеще, чем от заразы этого леса. – ответил я, но камень не опустил.

– Если бы было так – со мной бы ты сейчас не говорил. Да и относительно это всё. Потому что от бомб всему человечеству досталось гораздо больнее, чем от этого зелёного ада. – улыбался заражённый, но медленно его улыбка стала сползать с лица. – Остыньте. Да, зараза ползает по телу, но выкрутасы Уильямса позволяют мне держать мозги в порядке.

– Ты это о чём? – встрепенулась Джоди, повнимательнее рассматривая изувеченное лицо заражённого. – Какие ещё выкрутасы?

– Лекарство это. Которое он на детях опробовал. Украл я пару штук у бедолаги, которого придушили эти больные изверги. Вытянул сумку, а там отчёты, записки личные, проклятия в сторону доктора. И эти баночки. Красота. День ото дня зрение только хуже становилось, но я таки сумел прочитать, что в тех банках. На том и держусь пока. – заражённый сжался, сидя на корточках, и говорил серьёзным тоном, без капли безумия.

– Но на тебе же живого места нет. – отметил я. – Ты едва на части не распадаешься.

– Они тоже. Но принципиальную разницу ты, однако, видишь. – ухмыльнулся заражённый. – Ты бы принял тех капель, мужик. Потому что выглядишь ты ничем не лучше меня или них. Пускай тело ещё здоровое, но внутри, в твоих глазах, в сознании – ты уже явно выпадал из этого мира.

Джоди быстро посмотрела на моё лицо, покрытое потом, а затем ухватилась ладонью за подбородок и повернула меня к себе, рассматривая глаза.

– Зараза...

– Печёнка страдает самой первой. Должны бы страдать первее лёгкие, но дрянь эта удивительным образом их не трогает, зато токсины, путешествующие по крови, нагло оседают именно в печени. – заражённый показательно оттянул веко, за которым прятались тысячи мелких кровеносных сосудов, ветвями облепивших желтушную склеру. – Желтуха, проще говоря.

За нашим импровизированным навесом из картона послышались шаркающие шаги, десятки, сотни шагов. Гневное бормотание вкупе с рыками и одышливыми, тяжёлыми вздохами забившихся, словно склеившихся лёгких. Толпа заражённых медленно прочёсывала длинную улицу, слепо тыча грязными руками перед собой, чтобы не наткнуться на стену.

– В гости к доктору собрались? Тогда этому парню крышка, дамочка, попомни моё слово. – обратился заражённый к Джоди. – Пара вдохов на чёрном болоте – и можешь его бросить там же, дальше тех мест он не уйдёт.

– С чего ты взял, что мы идём в Академию? – зашипел я, уязвлённый и напуганный словам гниющего заживо человека.

– У нас тоже есть лекарство. – проигнорировала меня Джоди. – И... Я уже там была, поэтому смогу провести его безопасным путём.

Заражённый присвистнул. Казалось, что эти слова не на шутку его развеселили. Он ехидно посмеялся, после чего вжался в полуразрушенную стену и сложил руки на груди, сощурив глаза. За белёсой пеленой, скрывающей его глаза, сложился мутный образ, который в миг обрёл яркие очертания, стоило только ему сложить дважды два: человек, который знал о лекарстве, у которого оно было, сознательно ушедший из Академии по отравленным болотам. Мягкий певучий голосок, ещё не затронутый скрипом старости, который так отчётливо слышался в голосе Марты Мерилл. А это значит, что...

– Джоди Кинон. – цыкнул заражённый, усмехнувшись.

– И кого же из наших ты обобрал, Чарли? – девушка с ощутимым напряжением подобрала ноги, усевшись поудобнее, чтобы в любую минуту можно было быстро подняться и выбраться обратно на улицу.

– Да разве ж есть теперь разница? – в голосе Чарли послышалась явственная злоба. – Какая нам всем теперь, нахрен, разница? Пять лет псу под хвост, год на гниющем болоте, месяцы вечной боли! А всё ты... Ты..!

Я выронил камень и с силой придавил Чарли к стене, отчего он громко засипел и стал брыкаться. Не ожидав от него такого яростного сопротивления, я на момент ослабил хватку, чтобы придавить его ещё сильнее, но уже не в углу крохотной лачуги, а у самой стены, что соединяла лачугу с разваливающимся домом. Но бойкий Чарли, казалось, потерял остатки человеческого в своём сознании: двинув мне изодранной ногой по колену, отчего моя нога подкосилась, он замахнулся ещё раз и ударил меня уже по животу, сложив напополам. В ту же секунду он пополз по полу и набросился на Джоди, схватив своими грязными пальцами её прямо за лицо, мерзко зашептав ей в ухо:

– Кинула нас? Забрала пожитки и кинула, сучка?! Чего ж прёшься назад? Или сдохнуть от спор для тебя теперь не такая и страшная смерть? А чего ж тогда бежала? Неужели в маленьком добреньком сердечке доктора Кинон наконец-то больше не осталось сострадания? Лучше бы оно закончилось в тот день, тварь. Лучше бы мы все там сдохли.

Чуть отдышавшись, я лишь мельком взглянул на широко раскрытые от ужаса глаза Джоди, после чего тут же подобрал тот же камень, что выронил минуту назад, и что есть сил впечатал его в голову Чарли. Заражённый вскрикнул и повалился на землю без чувств, но мои руки, судорожно сжимавшие камень, долбили по черепу ещё и ещё, пока кровавые брызги не заляпали и меня, и Джоди, с ног до головы, оставив кашу из кусочков кости и мозга, растёкшуюся по всему полу. Девушка, истерично вдыхая и выдыхая, не в силах была даже дёрнуться с места, зато остальные заражённые, заслышав вскрик уже покойного Чарли, заголосили вновь.

– Кричит? Кто-то кричит! Точно кричит, небось поймали этих крыс. А где? Там? Да там, говорю вам! Налево, у дома! Этой картонки там не было!

– Да будьте вы прокляты... – прошептал я в панике.

Казалось, что мы были загнаны в угол. Лачуга, больше похожа на комнатушку без окон с одним-единственным выходом, отгороженным сейчас треклятой картонкой, судя по всему, станет нашей могилой. Джоди, не приходя в себя, сверлила отсутствующим взглядом каменный пол. Руки мои истерично стали ощупывать стены в надежде найти хоть какую-нибудь трещину и скрытый от глаз проходец в примыкающий дом. Несколько раз простучав пальцами мокрую штукатурку я таки смог услышать божественный звук. Полость. Пустота. Схватив камень потяжелее, я принялся бить им по стене. Захрустела штукатурка, посыпались клочки гнилых обоев, затрещала фанера перекрытий. Благослови Господь тонкие деревянные стены этих сучьих домов.

Голоса становились всё громче. Незыблемая стена в виде картонки оказалась вытянута обратно на улицу, чернеющие пальцы и покрытые грязью и пылью руки стали тянуться в небольшой лаз, ведущий в лачугу. А стена продолжала трещать под моим напором. Когда в образовавшуюся крупную щель стал проникать свет с другой стороны, я принялся таранить стену всем телом. Раз – и доски выгнулись в обратную сторону, громко захрустев. Два – и остатки штукатурки и шпатлёвки посыпались на пол, обнажая ещё большую щель в стене. Три – и я начал проклинать и молиться всем богам, лишь бы эта фанера и деревянный брус, на котором она крепилась, также размокли и сгнили ко всем чертям собачьим. Четыре – и тело целиком проваливается на лестничный пролёт, ведущий на второй этаж. Разодранные об острые щепки грудь и плечо покрылись мелкими каплями крови, но я совершенно не обращал на это внимания. Громко и болезненно выдохнув, я поднялся на ноги и наполовину протиснулся обратно в лачугу лишь для того, чтобы крепко схватить Джоди за руку и вытянуть её на лестницу.

– Давай же, давай... Сейчас совсем не время... – бессвязно говорил я, подхватывая отсутствующую в этом мире девушку на руки и уносясь вверх по лестнице. Я точно знал, что второй такой таранной атаки моё тело не выдержит, потому даже не думал идти обратно на первый этаж и пытаться выломать двери там.

Страшно было даже наступать на пол этого дома. Всё здесь говорило о том, что ещё чуть-чуть, малейший толчок – дом развалится на несколько больших кусков, которые нас здесь и похоронят. С Джоди на руках я поднимался всё выше и выше, заглядывая в проходы и комнаты, которые, как назло, почти все оказались либо засыпаны выше идущими этажами, либо отсутствовали вовсе, осыпавшись до самого лестничного проёма. Лишь на самом последнем этаже, седьмом по счёту, пол был мало-мальски похож на цельную конструкцию. В глубине прохода, на том месте, где должно было быть окно, зияла огромная дыра, в которой я увидел наш шанс на побег.

Рядом стоящий дом был на одном и том же уровне, что и тот, в котором находились мы. Кто бы ни застраивал этот район – сейчас я превозносил его выше бога, потому как соседний дом осыпался в том же месте, и расстояние между двумя дырами было не многим больше трёх метров, по моим прикидкам. Легко можно было просто перепрыгнуть. Медленно пройдя до самой дыры в стене, я осторожно выглянул на улицу и обомлел: десятки заражённых обступили дом со всех сторон и всё кричали, визжали во все стороны, что они поймали мародёров, а самые зрячие из них, отодвигая других заражённых в стороны, заглядывали в щели заколоченных окон, пытались сорвать доски с дверей, колотили по ним тощими кулаками и подобранными с земли камнями, даже невесть откуда взявшимися прутами и толстыми кусками арматуры. Казалось, будто эта оголтелая толпа собирается взять разваливающийся на части дом штурмом, отчего ощутимо чувствовалось как вибрируют стены и дрожит пол под нашими ногами.

– Они внутри! Я вижу, вижу! – закричали заражённые на улице. – Ломайте стены, схватите их, поймайте! Доски, доски тяните! Камнями!

Поднялся самый настоящий гвалт из десятков противно визжащих, орущих голосов, стука камней, палок и ломов, трескающихся досок, гудящих от напряжения перекрытий и брусов, словно мы находились не в доме, а на тонущем корабле, который своим протяжным воем напоминает раненного кита. В щели в полу я видел, как пол на нижнем этаже начал обваливаться вновь, сбрасывая паркетную доску ещё ниже.

Я подвинул Джоди поближе к себе и посмотрел ей в глаза, лёгкими шлепками по щекам приводя её в чувства.

– Эй, Джоди, Джоди... Смотри на меня, давай, смотри на меня, прямо в глаза, вот так. Вот так, да...

Дыхание её всё ещё было неровное, напряжённое. Она подобрала руки к груди и сцепила их в замок, но уже через несколько секунд принялась закрывать щёки и боязливо взглянула на меня.

– Молодец, умница. Всё хорошо. Видишь дыру в стене? Это наш путь отсюда. Прыгнешь? Сможешь это сделать? Там всего ничего, может метр, не больше. – успокаивал я её, хоть и врал при этом. – Один прыжок – и мы сматываемся отсюда. Бежим так, что наши сверкающие пятки в самом Мэйсоне увидят.

Девушка робко посмотрела на дыру в стене, после чего снова повернулась и быстро закивала головой.

– Ты ж моя прелесть. Держи меня за руку. Крепко держи, не отпускай ни на секунду, поняла? На счёт три бежим и прыгаем. – стоило мне только договорить фразу, как пол под нами предательски дрогнул. – А, чёрт! Бежим!

Секунду спустя мы уже лежали на полу соседнего дома. Джоди, завалившись прямо на больную ногу, громко и болезненно замычала, закусив нижнюю губу. Из глаз её потекли слёзы, оставляя канавки на запылённом лице. Кое-как поднявшись на ноги, я тут же снова подхватил девушку на руки, но не успел сделать и пары шагов, как обернулся на ужасающий треск. В памяти он отозвался тем самым треском, с каким деревья падали на землю во время землетрясений. Дом, ещё минуту назад стоявший на своём месте, под натиском заражённых, которые, судя по всему, раздолбили стену первого этажа если не полностью, то во многих местах, завалился на землю. Десятки тонн, можно сказать, мусора посыпались им на головы. И без того дышащий на ладан домишка рассыпался на части, потеряв последнюю едва ли крепкую, но опору в виде стен первого этажа. Огромное облако пыли поднялось в воздух, и спустя пару минут, когда она осела обратно на землю, стал виден масштаб разрушений.

Улица по всей ширине была завалена кусками стен, отдельный кусок дома завалился на дом, стоящий с противоположной стороны, и остался висеть на нём, словно вгрызаясь в пустые оконные проёмы. Галдящая толпа, так сильно желавшая попасть внутрь, замолкла навсегда, погребённая под огромными завалами, исколотая длинными толстыми щепками от летящего бруса, раздавленная тоннами чахлой гнилой мебели, кусками штукатурки, бетона и фанеры.

Лишь сдавленное мычание Джоди растворялось в густой тишине, которая повисла на плотном пыльном шлейфе. Медленно опадая обратно на землю, пыль целым облаком облепила нас двоих, заставляя щуриться. Катастрофа. Будучи начитанным с самых ранних лет, я много воображал себе о войне. Первая Мировая, битвы с Наполеоном, войны за независимость, Вторая Мировая. Я никогда не видел ни одного настоящего сражения, никогда не оказывался среди солдат, даже не слышал рассказов своего отца, который успел побывать в Германии и у берегов Японии. Но книги дали мне невероятной силы воображение, которое сейчас вновь просыпалось от многолетнего сна. Вид этого разрушенного дома и десятки трупов под его останками — точь-в-точь выглядят как то, что остаётся после налёта бомбардировщиков, но это не были бомбардировщики. Покинутые города, тонны скелетов бывших домов, сухие черепа и кости людей, разбросанные по округе – это война. Сучья природа находится в состоянии войны с людьми, но при этом в роли солдат выступают совсем не люди.

Когда-то давно все боялись того, что люди уничтожат друг друга. Что ядерные боеголовки, упавшие на города Японии, ознаменуют новый век в военном деле и остальные города утонут в море радиоактивных отходов. Бешенная гонка за всё новые и новые способы убить, показать свою силу, захватить Землю. Чарли не был сумасшедшим, когда говорил о трёх тысячах тонн, которые упали на головы жителей городов. Только он забыл упомянуть, что все эти бомбы падали по всему земному шару.

Япония не сдалась. Налёты продолжились, и стороне противника даже с переменным успехом удавалось отбивать нападения сил союзников. В безобразной попытке переломить ход давно проигранного сражения, Япония захватила многочисленные склады вооружения в Манчжурии и Советском Союзе. Когда две ядерные боеголовки упали на японские города, весь мир тяжело вздохнул и понадеялся, что этим всё и закончится. Но не закончилось. Следом на Японию обрушилась волна из бункерных бомб, которые действовали не на поверхности, а под землёй, падая с огромной высоты и закапываясь в почву на десятки метров. И без того опасная в сейсмическом плане Япония после тысяч подземных взрывов, разносящих огромной силы ударные волны по всем островам, просто-напросто была сметена с лица земли.

Именно с этого рокового дня и принято считать начало новой, "потрясающей" эпохи. Землетрясения в Японии быстро сошли на нет, но вот разрушительные цунами, рождённые этими землетрясениями, погубили миллионы человек в Китае, Австралии, Малайзии и Новой Зеландии. Китай, терпящий военные преступления остатков японцев на севере страны и ежедневно затапливаемый гигантскими волнами по всему восточному побережью, был вынужден просить сначала помощи, а потом и справедливости. Стоило только странам хоть немного восстановится после пятилетней мировой войны, как тут же вспыхнул новый конфликт, вновь утянувший за собой весь мир. Уязвлённый Китай, посчитавший побег японцев и многочисленные природные катастрофы делом рук американцев, быстро заручился поддержкой таких же пострадавших стран-соседей, в том числе и Советского Союза, что в свою очередь дало стране огромное количество закалённых в боях солдат. Но до самых масштабных и кровавых битв не дошло, стоило только появится на свет первым термоядерным боеголовкам, что были в разы мощнее ядерного орудия, упавшего с небес на Японию.

Вынужденная защищаться Америка рискнула повторить тот же приём, который практически поставил точку во Второй Мировой, но на сей раз этого ждали все. Ядерные и термоядерные боеголовки вновь упали вблизи схождения тектонических плит: около Японии, у берегов Чили и Аргентины, которые выступили на стороне Соединённых Штатов, попали они на Бразилию, Среднюю Азию, север Африки. Лишь когда два государства-гиганта сполна поплатились за столь безрассудное разбрасывание радиоактивным мусором и остались в огромных кровоточащих шрамах, они решились на мир. Спустя два года родился я. А спустя семь лет Земля, сполна насытившись той мощью, что была скрыта в металле, выплеснула её обратно.

Я стою и смотрю на гигантский столб пыли, который всё ещё никак не может улечься обратно на землю, закрывая рукой лицо и голову Джоди, но в мыслях моих по-прежнему война. Война в миниатюре. Толпы людей, погибших из-за своей злости, горы мусора, оставшиеся на месте красивых домов, столб пыли, возвышающийся над нами – и слава всем богам, что она не радиоактивна –, и дрожь земли, отдающаяся в ушах словно издевательский хохот из недр. Мол, всё это уже было и все вы знаете, чем это закончилось.

Не в силах оторвать взгляда от растекающихся луж крови, что начинают сочиться из-под обломков, я лишь делаю несколько шагов назад, чтобы пыль не так сильно лезла в глаза и под одежду. Глубоко и шумно вдыхая тёплый воздух, мои мысли постепенно приходят в норму.

– Не дыши этой хренью.

– Чт... Что? – медленно, туго вращая шестернями в голове спросил я.

– Не дыши. Этой. Хренью. – повторила Джоди, с опаской поглядывая на моё лицо, покрытое потом. – Здесь годами всё пропитывалось "медвяной росой". Вместе с пылью ты ещё больше спор можешь вдохнуть.

Ха. Наивная. Меня уже накрывает. В грёбанном разрушенном доме я вижу олицетворение войны. Я слышу злорадный хохот Земли и чувствую, как она издевается над нами. Мои мозги "поплыли". Я знаю это. Но так прямо я не могу ей этого сказать.

– Да... Да, ты права. – промямлил я, внутри себя сгорая от жгучего чувства страха перед той дрожью, что напомнила мне и о войне, и о детстве.

Несколько минут спустя мы уже брели прочь от проклятого квартала, по длинной и крайне неудобной дуге стараясь достичь северо-восточного края Академгородка, откуда шла дорога до самой Академии. В сгущающихся сумерках мы даже не делали остановок – таким мощным потоком по крови бежал адреналин, что даже Джоди довольно резво обходила раскуроченные асфальтовые дорожки и глубокие рытвины, что проделала пшеница своими корнями.

Весь север городка был самым настоящим лабиринтом, который появился здесь, опять же, по воле пшеницы. Здесь как нельзя лучше был представлен ужасающий симбиоз растений и бетонных зданий. Глухой лес, плотный и заросший настолько, что едва ли можно было протиснуться сквозь два рядом растущих дерева, раскинул свои цепкие лапы на близлежащие к нему дома и превратил несколько кварталов почти что в джунгли. Развалившиеся на куски каменные плиты становились отличной рампой для вездесущих корней, которые после обильных дождей разрастались по мокрому бетону и оплетали собой всю мебель и стены в домах. Со временем плиты провисали и рассыпались в пыль, но корни, питаясь от могучих гигантов, лишь прогибались под собственной тяжестью. Так и получилось, что несколько десятков домов были словно ядовитым плющом увиты тонкими грязными корнями, вздымающимися на десяток метров над землёй. Поистине зловещий и пугающий вид, который любого сомневающегося человека заставит поверить в то, что деревья эти наделены разумом и едва ли не способны сознательно захватывать дома.

В тех местах, где лес начал активнее замещать собой дома, появлялись монструозного размера стены, из которых торчали куски плит. Мелкие улочки оказались во власти пшеницы, под набиравшими силу и вес деревьями проваливалась земля, которая вслед за собой тянула тротуары и асфальт. Одни проходы были перекрыты деревьями, другие разверзлись огромными провалами, третьи вели в тупики, которые когда-то давно использовали в качестве места для мусорных баков.

Вдвоём мы продирались сквозь щели в покосившихся стенах, скакали через мелкие проломы в дороге, проползали сквозь путанные дебри корней, из-под которых дождевая вода вымыла землю, но теперь я куда явственнее ощущал, что за нами наблюдают. Порой даже складывалось ощущение, что мы идём по уже кем-то протоптанной дорожке: где-то корни были обрублены, где-то заботливо расширена щель в стене дома, а где-то и вовсе над провалами в асфальте лежали длинные доски. Джоди упрямо твердила мне, что это сделали либо заражённые, либо жители злосчастного квартала, но чем дальше мы отходили от него, тем меньше уверенности было в её словах, и тем больше сомнений появлялось во мне.

– Ты же говорила, что здесь давно никто не живёт.

– Я этого не говорила. Я сказал лишь, что мы ушли отсюда давно, когда люди начали умирать. Бог весь знает сколько они могли ещё тут находиться. Но... Не припомню, чтобы они заходили так далеко к краю города. От меня и других учёных они знали, что чем ближе к Академии, тем смертоноснее лес становится, но...

– Слишком много "но". – ворчливо проговорил я. – Кто-то ещё здесь ходит. Говорю тебе.

– И эти кто-то сейчас крепко спят под каменными глыбами. – не унималась Джоди.

– Кроме них.

– Пф... Может и так. Я уверена, что в городе до сих пор бродят заражённые и...

– Кроме них.

– Тони, это глупо.

– Глупо это отрицать, Джоди.

Она промолчала. Лишь скорчила недовольную гримасу и упёрлась в меня своим упрямым взглядом. Вряд ли она разделяла моё мнение. Возможно, во мне говорила растущая зараза, которая начинала едко растворять мои мозги. Эта паника, страх, тревога. Мог ли Роуэн быть тем, кто проложил эту дорогу? Хотел бы я знать. А пока я лишь чувствовал. Чувствовал затылком, на котором словно наэлектризованные топорщились волосы, чувствовал кожей, по которой то и дело пробегал холодок, чувствовал ушами, которые улавливали редкие отзвуки хрустящих камней и шелестящих сухих колосьев, усыпавших землю.

По итогу мы лишь потеряли огромное количество времени. Отрезок пути, который по ровной дороге можно было не спеша пройти за условный час, отнял у нас по меньшей мере три часа. В конец выбившись из сил, обливаясь потом и изнывая от жары и влажности, мы смогли дотянуть лишь до крайнего квартала, за которым вновь начинался лес, но на сей раз самодельный дорожный знак вселял в нас уверенность – надпись гласила "Академия – четыре часа пути в ту сторону".

– Не сильно обольщайся. Этот знак стоял здесь ещё тогда, когда мы жили в квартале. Сейчас дорога в ту сторону гораздо, гораздо хуже.

Но я и не думал в этот же день выйти из города. Сколько бы моих собственных сил ещё ни осталось, я видел, как тяжело приходится Джоди. Она была бледная, как свежевыбеленная стена, бинты на её ноге пропитались кровью, волосы слиплись от пота и пыли и висели грязными сосульками, а живот последний час урчал так, что казалось, будто она вот-вот накинется на меня и проглотит не прожёвывая.

Долго думать мы не стали. В ближайшем к выходу из города доме мы нашли прилично выглядящую квартирку, которая меньше всего пострадала от старости и разграбления. Больше всего нас заботили двери и невозможность попасть в квартиру с других сторон, потому мы и остановились на четвёртом этаже пятиэтажки, в угловой квартире с единственной дверью, которую мы тут же забаррикадировали высоким платяным шкафом, который едва могли сдвинуть с места с нашим-то запасом сил.

Джоди тут же ушла в уборную. Послышался плеск воды, затем хруст разрываемых бинтов и сдавленное шипение. Я же никак не мог отделаться от собственных мыслей. Грузно осев на одиноко стоявший у окна стул, я устало привалился на подоконник и внимательно стал разглядывать узкий проход между деревьями, на который указывал тот самый самодельный знак. Мне казалось, что из этой расщелины обязательно должен кто-то появиться. Словно это проход в совсем другой мир, ворота, за которыми нас что-то, или, лучше сказать, кто-то ждёт. Полчища заражённых? Труп Уильямса? Гигантское пепелище на месте Академии?

Тяжёлые веки стали накрывать глаза. Чертовски тяжёлый день утягивал меня в пучину беспокойного сна, который то и дело прерывался поднимающимися из сознания вопросами. Что такого сделала Джоди с Чарли? Был ли Чарли тем человеком, кто проложил путь к выходу из города? Жив ли на самом деле Роуэн, или моё больное воображение играет со мной злую шутку? Когда я окончательно провалился в сон, по-прежнему сидя на стуле у окна, Джоди, судя по всему, ещё не спала, медленно осматривая комнатки в квартире.

Внезапно её громкий вскрик и гулкий кашель заставили меня так сильно подскочить на месте, что я тут же упал вместе со стулом на пол. В считанные секунды оказавшись за её спиной, я с отвращением зажал нос рукой и чуть ли не проблевался от ужасающего смрада, что волной ударил в лицо.

– Это ещё что за херня...? – только и прошептал я, заглядывая в комнату, перемазанную уже чёрной кровью.

Сто раз услышать, один разу увидеть.

Сто раз услышать, один раз увидеть.

– Они их сожрали, что ли...? – лепетал я, быстро бегая глазами от одного искромсанного тела к другому.

Желудок Джоди оказался слабее. Громко закашлявшись, она тяжело отрыгнула комки желчи и вязкой слюны, что тут же забрызгали собою и без того грязный пол. Я же едва держался, чтобы не последовать за нею. В небольшой комнате, которая, судя по разноцветным обоям и разбросанным игрушкам, когда-то давно была детской, на стенах были развешаны самодельные крюки из ржавых кусков железа, похожих то ли на разломанные водопроводные трубы, то ли на скрученные в трубки отливы водостоков. На этих самых трубах были словно мерзостный шашлык нанизаны полутуши давно мёртвых людей, что уже начали иссыхать и гнить. На самих дверях предусмотрительно прибили куски плотной кожи, которые закрывали все щели, так что запах далеко не сразу просачивался из этой мясницкой лавки.

Вонь стояла просто одуряющая. Как мы сразу не почувствовали настолько удушливые миазмы – не могу даже объяснить. Возможно, и без того тяжелый, выматывающий день, вонь собственных тел, которые не видели горячего душа уж слишком долго, сбили нас с толку.

Джоди не переставала блевать. Желудок был пуст, лишь горькая тягучая желчь и желудочный сок густыми каплями плюхались на пол, отчего она болезненно выла и громко кашляла, не в состоянии перевести дух. Её завывания совсем не вписывались в нашу договорённость быть тише воды и ниже травы, но винить её я не мог. Стоило бы тут же развернуться и увести её из этой проклятой квартирки, где кучка каннибалов решила устроить бистро с тартаром в виде главного блюда. Это было бы умно, это было бы правильно. Жаль, что я был не так умён.

На громкие стоны и кашель внезапно откликнулись. Тихие шаги нескольких пар ног спустя считанные секунды оказались под дверью наших уютных апартаментов, и не могу сказать, что в данный момент мы готовы были принять гостей. Гости же внезапно решили, что закрытые двери, подпёртые изнутри шкафом, никак не могли тут оказаться. Это был их дом. Они знали здесь каждый сантиметр и были уверены, что закрыть двери изнутри никто не мог, только если разрубленные напополам гниющие трупы вдруг не ожили.

Двери затрещали под напором. Мощные удары перемежались несуразной руганью, лишённой всякого смысла, кулаки молотили по стене и самому полотну двери, вышибая крошки сырой шпатлевки на пол, отчего казалось, будто им проще будет прошибить стену, нежели сдвинуть тяжеленный шкаф своими силами.

– Открывай сучью дверь, мразь! Я слышу тебя, я знаю, что ты внутри, я чую твой запах! Сладкий-сладкий запах! Давай, покряхти ещё чуть-чуть, порадуй мои уши! Сучка, выходи немедленно! Тварь!

– Снова они... – шептала мне Джоди, отползая за перевернутый диван. – Это снова они...

В голове промелькнула идея. Охренеть какая идея, которой, увы, не суждено было стать явью. Вызвать Абигнейла, чтобы он направил парочку мордоворотов и вытащил нас из этой задницы. Но к тому моменту, как солдаты доберутся до нашего дома, мы вполне вероятно будем висеть рядом с располовиненными красавцами в зловонной комнате. Джоди мне сейчас совсем не помощник, а собственных сил едва хватает на то, чтобы тут же не отключиться на месте. Хоть один пропущенный удар свалит меня на землю в мгновение ока, а судя по диким крикам, что доносятся из-за двери, у этих парней энергии хоть отбавляй.

Спустя минуты, которые тянулись бесконечно долго, пыл нападавших поугас. Громкие крики утихли, больше не слышно было ударов по дверям и попыток вломиться внутрь. Лишь мерзкое, злорадное мычание, гадкий шепоток, который просачивался в щели.

– А мы никуда не уйдём. Ха-ха. Мы тут посидим. Подождём. Когда-нибудь вы же выйдете. То-очно выйдете. Сюда без цели просто так не заходят. Никто вот так беззаботно не прогуливается по гниющим останкам Академгородка. Ха-ха...

Ситуация была почти что патовой. Мерзкие шепотки перебивали друг друга, так что почти невозможно было понять, сколько незванных гостей слетелось на чудесный аромат гниющих тел и чарующий звук капающей на пол рвоты. В панике я осторожно обхаживал квартирку в поисках возможного выхода, но уши ублюдков за дверями оказались куда более чуткими, чем мне думалось.

– Да нет там выхода, не ищи, забудь. Дверь всего одна. И ты знаешь, где она, ха-ха...

– Твою же мать... – шептал я.

Конечно, в мыслях было многое. Окно – одна из тех самоубийственных мыслей, наравне с попыткой пробиться, но стоило мне только взглянуть вниз на землю, как остатки самообладания вновь брали верх над паникующим сознанием. Переломать ноги – совсем не выход. Но даже страшась того, что я могу сорваться вниз и растянуться на растрескавшемся асфальте, я не оставлял попыток найти хоть что-нибудь, что могло бы вывести нас из этой квартиры, но не через дверь. Какой-нибудь парапет или выступ, тянущийся вдоль всего здания до окон соседней квартиры, или удобно растрескавшуюся стену, по которой можно было бы спуститься на этаж пониже.

И такая как раз оказалась рядом с нами. В дальней комнате квартиры, на кухне, было разбитое окно, которое почти вывалилось из рамы как раз из-за того, что стена начала разваливаться. Образовалась глубокая щель, в которую можно было просунуть ногу и, держась двумя руками за края расщелины, медленно сползти к окнам на третьем этаже.

– Я не смогу... Тони, я едва на ногах стою... – мямлила Джоди. – Один неверный шаг и я полечу с четвертого этажа на асфальт...

– Я тебя поддержу. Нам надо отсюда выбираться. – настаивал я. – Здесь всего ничего, может быть метра полтора. Пару секунд – и ты снова на твёрдом полу.

– Эй, чего замолчали? Собираетесь с духом, чтобы дверку приоткрыть? Это не страшно... Ха-ха...

– Сукины дети... Пойдём. – я аккуратно приподнял Джоди за руку и повёл на кухню.

Медленно раскрыв кривое окно, я ещё раз посмотрел вниз. Пустота. В густом тёмном пространстве под нами не было ни души. Или... Мне так казалось. Стоило мне только поставить ногу в щель, как она тут же осыпалась, превратившись в большую дыру в стене. Нога больше не доставала до кирпичей, а уж свешиваться с края полуразрушенного оконного проёма не хотел ни я, ни Джоди. Задумка провалилась.

– Вот так и сдохнем здесь... – обречённо вздохнула Джоди, зажав уши руками. Она медленно сползла по стене на пол, мелкие капельки слёз покатились по щекам и начали падать на доски.

– Да не может же быть всё так... Хреново. – процедил я в отчаянии и вновь высунулся из окна, чтобы высмотреть какую-нибудь другую щель. Однако глаза решили сыграть со мной злую шутку.

Прямо под нами, в черноте ночи, блеснули глаза. Я готов был поклясться, что это были глаза. Они пропали также быстро, как появились, но иллюзию, разыгравшееся воображение тотчас унял и заткнул за пояс страх. Хруст бетонной крошки под ботинками нежданного гостя донёсся до моих ушей и мог значить лишь две вещи – это было либо наше спасение, либо окончательный безвыходный финиш затянувшейся гонки нашего с Джоди выживания.

Каннибалам надоело ждать. Язвительные шепотки и гадкий хохот стихли, зато их место вновь заняли угрозы и сильные удары по дверям и стенам, на сей раз ещё более гулкие и зловещие. Чем дольше они ломились в эту квартиру, тем злее и нетерпеливее становились, а наши шансы смыться не поднимая шума таяли на глазах.

Внезапно звуки замерли. Затем крики стали быстро изменяться, из злых и гневных превращаясь в крики боли и мольбы о пощаде. Вот уж не думал, что почти безумные, оставившие своё сознание на потеху губительной отраве заражённые люди могут молить о пощаде, но они это определённо делали прямо за дверями наших "фешенебельных" апартаментов.

Густая черноватая кровь стала сочиться из-под двери и шкафа, что её загораживал. Крики, так резавшие по ушам, сначала отдалились от нас, а потом и вовсе потонули в глубине коридора. Лишь шаги одинокого человека – медленные, неотвратимые – слышались всё ближе и ближе. А затем...

– То-они...

Голос. То ли давно умершего человека, то ли призрака, что не упокоится, пока не загонит меня под крышку гроба. Скрипучий и хриплый, будто мертвец отхаркивается от комьев земли, забившей его рот и горло. Это был голос Роуэна.

– Это был последний раз, Тони. Больше твой зад я спасать не стану. А вот ты мне должен. Должен как золотоискатели Клондайку, сукин сын.

– Какого хрена...? – шептала в ужасе Джоди, по-прежнему сидя на полу.

– Тш-ш... – приставил я палец к губам.

– Я видел тебя в окно. Я знаю, что ты здесь. Не молчи же, ну. Столько с тобой прошли, столько пережили. – Роуэн говорил тихо и спокойно, но вдруг резко саданул по двери не то ножом, не то топором: – Столько раз в ночи ты пытался меня прирезать, когда твой чердак не просто подтекал, а утопал в бреду.

– Ч-чего тебе нужно, Мэтьюз?! – прикрикнул я, едва выдавив слова из глотки.

– А то ты не знаешь, чёртов кретин!? – крикнул в ответ Роуэн. – У нас было плёвое задание, братишка. Всего-то прогуляться по отравленному лесу в сторону Академии, забрать пару бумажек и упорхнуть обратно в город. Неужто здешний свежий воздух тебе настолько мозги в кашу превратил?!

– Чего тебе нужно сейчас, Роуэн?

– Чтобы твоя туша доползла таки до Академии. В целости и сохранности. Забрала бумаги и вызвала долгожданное такси из Мейсона. Мне начхать, как ты это сделаешь. Но сделаешь. А если будешь сознательно медлить, я прирежу тебя посреди ночи, как пытался сделать ты со мной. Только поверь... Я не дрогну.

– Зачем тебе я, если ты и сам в состоянии дойти до Академии?!

– А кто сказал, что я в состоянии? Я, скажем так... Немного не в форме. – за дверями послышался нарастающее тяжёлое, грузное дыхание: – Из-за одного маленького говнюка, который бросил меня посреди гниющих трупов и моря отравы, что начисто выжгла мне мозги.

Раздался короткий смешок, который казался ещё более зловещим и жутким из-за эхо в коридоре и всё более и более растекающейся лужи крови под дверью.

– Я видел тебя. Бредущего как зомби. Ободранного, напуганного. Видел каждый твой шаг. Думал, что прибью как муху за предательство. Задавлю собственными руками. А вот ты передо мной, только дверь отгораживает нас. И какова же сука судьба, что ты моя последняя надежда убраться отсюда живым...

Голос Мэтьюза стих. Он тяжело выдохнул, и вслед за этим выдохом послышались сдавленные всхлипы.

– Пожалуйста, Тони... Тебе лучше не видеть, во что я превратился. Этот лес, этот яд, что витает в воздухе... Я чёртов монстр, которому просто сносит крышу. Не дай мне потерять остатки себя. Иначе мы оба останемся гнить здесь.

Роуэн быстрым шагом вышел из коридора. Тяжёлые ботинки застучали по лестнице, а после затихли окончательно. Мельком выглянув в окно я увидел, как силуэт человека, совсем едва различимый, задел самодельный указательный знак, а затем и растворился в глубине прохода, ведущего к Академии.

Силы окончательно меня покинули. Я повалился с ног на пол, упёрся спиной в стену кухни и закрыл глаза ладонями.

– Я... Я думала он здесь всё разнесёт... – прошептала Джоди, так тихо, будто Роуэн всё ещё стоял за дверями.

– Я свихнусь раньше, чем дотащу свои кости до чёртовой Академии... – ответил я. – Ну или меня таки прирежет Роуэн.

– Почему ты пытался его убить? – внезапно спросила девушка.

– Я не помню этих моментов. Я старался вести записи, что-то вроде дневника. Но время от времени там появлялись строчки, которых я не мог вспомнить. Я знал, что заразился. Но не мог признаться себе в этом. В какой-то момент мы вместе переходили затопленный лесок, полностью утопший в "медвяной росе". На нас вышла группа из заражённых, и спасаться пришлось бегством, которое окончилось падением с оврага. Там были десятки трупов, что точно также свалились вниз. Тогда-то я и понял, что мои мозги поплыли. Несколько дней в абсолютном беспамятстве, не контролируя собственное тело я шёл сквозь лес в попытке найти выход. Когда галлюцинации отступили, то я уже был слишком далеко от оврага. И даже не понимал, стоит ли мне корить себя за то, что Роуэн остался где-то там, в лесу.

– Ты в этом не виноват. Уж мне ли не знать. – тихо ответила Джоди, подползая поближе ко мне. Я видел, что ей хотелось утешить меня, а может ей и самой требовалось утешение.

– Там... В том квартале. О чём говорил Чарли?

Девушка тяжело выдохнула и повернула голову в сторону. В глазах читалось сомнение и недоверие, даже страх того, что может последовать за её словами. Помолчав с минуту, она начала рассказывать, медленно, будто вытягивая слова одно за одним:

– Когда стало понятно, что первые деревья начали умирать и распространять споры... Сотрудники Академии всерьёз начали рассматривать возможность того, что проект можно будет свернуть. Что сама пшеница медленно погибнет в ближайшее время, что помощь со стороны ей и не потребуется. Лишь несколько человек увлеченно изучали останки сгнившего дерева, остальные же к ним и на сотню метров не подходили. Те учёные, что контактировали со спорами напрямую, заразили многих других. Всех их отправили в карантин, в отдельные кабинеты, расположенные на втором этаже, а весь третий этаж превратили в "чистую зону". День ото дня количество заражённых учёных увеличивалось, Уильямс рвал и метал, проводил бессонные ночи за тем, чтобы разработать подобие антидота или лекарства. Когда больше половины учёных слегли в карантине, тогда-то в Академии зазвучал детский смех...

– Он договорился с Бишопом, чтобы тот дал ему "свежей крови".

– Да... Именно так он это и назвал. В какой-то глухой деревеньке, куда ещё не успела добраться пшеница, он нашёл свору беспризорников, которым пообещал нормальную еду и крышу над головой. А затем отвёл их к нам. Как жаль, что многие заражённые не смогли увидеть момент создания лекарства. Да и им бы оно не помогло. За те несколько недель, что Уильямс корпел над лекарством, многие из них сумели сбежать со второго этажа. Выбивали окна, выламывали двери в припадках неописуемого гнева. Кого-то убивали заразившиеся чуть раньше других.

– И как к этому причастен Чарли?

– Всем стало понятно, что наши дела плохи. Заражённые сбегали в лес, увлекаемые галлюцинациями и бредовыми идеями, будто сам лес зовёт их к себе. Лишь в отдельные моменты они были агрессивны, в остальные же они просто пытались удрать от нас. Я выпустила их. Всех до единого. Заперла весь третий этаж, на котором к тому моменту осталось не больше двадцати здоровых людей, и открыла все двери карантина. Чарли был там. И он молил меня о том, чтобы я просто позволила им уйти.

– Так это... Из-за тебя? – я не мог поверить собственным ушам. Целый квартал, населённый заражёнными людьми, вполне вероятно стал таковым именно благодаря доброй воле Джоди.

– Да. Из-за меня. – она понуро опустила голову на колени и зашлась рыданиями. – Уильямс был просто в ярости. Он был на пороге того, чтобы создать действенную формулу лекарства и уже хотел было испробовать её на заражённых, но ни одного заражённого он не увидел. Ещё четверо людей, что вызвались мне помочь, пошли наперекор Уильямсу и вместе со мной бежали из Академии. Остальное ты уже знаешь...

– Несмотря на ваш побег он всё-таки добился своего. Значит у нас появился план Б. Если никакого гербицида у Уильямса нет, то мы можем раздобыть лекарство. Если лесу всё же суждено сгореть до тла, то с помощью лекарства мы хотя бы сможем обезопасить жителей ближайших городов от заражения. Это... Обнадёживает. – не слишком уверенно говорил я.

– Ты думаешь, что я идиотка. Я знаю. – с горечью проговорила Джоди.

– Перестань. Может, это был и не самый разумный поступок, но ты всего лишь хотела избавить людей от страданий. Вариантов, как поступить, у вас было немного.

Девушка совсем легонько улыбнулась.

– Я не могла смотреть на то, как они медленно угасают. Как теряется здоровый блеск глаз, как связная речь распадается на бредовые волокна. Как некогда сильные тела превращаются в обтянутые кожей скелеты, что гниют заживо. Держать их в Академии было равносильно бомбе замедленного действия. И каким бы самонадеянным и горделивым ни был Уильямс, но перспектива заразиться пугала его не меньше других. Я знаю, что этот сукин сын делал лекарство в первую очередь для себя. Знаю, что слова Марты Мерилл он воспринял куда серьёзнее, чем показал нам. Старик попросту испугался, что его некомпетентность, погубившая тысячи, станет известна всем.

Джоди замолчала, растирая слезы по лицу. Я внимательно посмотрел на неё и с удивлением обнаружил, насколько замученной и беспокойной она была. Нам надо было выспаться, хоть кровавая лужа на полу и адреналин в крови от стычки с каннибалами не способствовали здоровому и крепкому сну. Нежно погладив её по плечу, я помог ей подняться с пола и отвёл обратно в комнату с перевёрнутым диваном. Удушливо воняющий "склад" я как можно плотнее закрыл, накрыв саму дверь найденным в квартире старым одеялом. Принюхавшись, я с облегчением выдохнул – хотя бы спать в тошнотворной вони нам не придётся. Аккуратно перевернув диван на своё место, я усадил на него Джоди, а сам устало плюхнулся на стул рядом. Она взяла меня за руку, крепко её сжала и почти неслышно шепнула "Спасибо".

Мы и не заметили, как уснули, сидя друг напротив друга. Глубокий и беспокойный сон, пронизанный кошмарами. Такой, словно проснуться уже никогда не получится. Вязкий, тревожный, заставляющий кричать и вздрагивать.

Роуэн не давал мне покоя. Всё пытался вышибить двери квартирки, рвал дерево и стены на части, протискивал свои гадкие длинные руки к моему телу и шее. Искажённое лицо его, состряпанное из самых мерзких гнилых кусков, рычало и визжало прямо в уши, острые ногти, сломанные и кровоточащие, раздирали кожу на моих плечах и шее. А в голове слышался лишь его шёпот:

"ТЫ БРОСИЛ МЕНЯ, ТОНИ. ОСТАВИЛ ПОСРЕДИ ГНИЮЩИХ ТРУПОВ. ТЫ СДЕЛАЛ МЕНЯ ТАКИМ. ПОЖАЛУЙСТА, ТОНИ, НЕ ДАЙ МНЕ ПОТЕРЯТЬ ОСТАТКИ СЕБЯ. Я НЕ ДРОГНУ. Я ПРИРЕЖУ ТЕБЯ ПОСРЕДИ НОЧИ. НЕ СМОТРИ! НЕ СМОТРИ НА МЕНЯ! Я ПРОСТО МОНСТР, У КОТОРОГО ЕДЕТ КРЫША, ТОНИ! ЗАДАВЛЮ ГОЛЫМИ РУКАМИ, КАК МУХУ. МЫ ОСТАНЕМСЯ ГНИТЬ ЗДЕСЬ ВМЕСТЕ! "

Ранним утром Джоди одёрнула меня за плечо, выведя из этого монструозного потока сознания. Почти в панике я впился в её руки и гулко задышал, будто она только что вытянула меня из грязного омута, в котором я почти что захлебнулся.

– Эй, спокойно! Я здесь, только я! Ты... Так громко кричал. – испуганным голосом протараторила она.

– Мать твою...

– Кошмары?

– Самые сладкие сны, чёрт бы их побрал... – долгие, бесконечные секунды спустя я осознал, что по-прежнему сдавливаю руки Джоди: – Ах, чёрт. Извини.

В ответ она лишь ухмыльнулась.

– Ничего. Всё в порядке. Я открыла пару консервов, надо бы подкрепиться.

– Ты ещё хочешь есть после вчерашнего? – протирая глаза спросил я. – Кажется, что эта вонь впиталась в мои ноздри.

– Никто не знает, когда мы сможем поесть в следующий раз. Если уж нам выпала такая возможность, то я бы предпочла ей воспользоваться. – девушка сунула ложку каши в рот и медленно зажевала.

– Идти ещё долго, неужели не найдётся пяти минут, чтобы перекусить на свежем воздухе?

Джоди шумно проглотила кашу и взглянула мне прямо в глаза.

– Впереди "угли", Тони. Свежего воздуха там не осталось.

Этим своим взглядом, в котором читалось и сожаление, и страх, она меня приструнила. Она говорила о том, что на самой дороге к Академии ничего, кроме чёрно-фиолетовых болот, и не осталось. Я думал, что это лишь преувеличение. Но этот взгляд... Этот взгляд сказал много больше, чем слова.

В густых сумерках невозможно было разглядеть хоть что-то среди стен из проклятой пшеницы. Зато сейчас, находясь на четвёртом этаже и при дневном свете, можно было воочию наблюдать то, о чём говорила девушка. За рядами из сросшихся исполинов разной высоты можно было довольно ясно рассмотреть целые просеки в лесу, которые выглядели так, будто кусок зелёного пенопласта подожгли зажигалкой. Опалённые края, чернющие и неровные, свисали каплями и нитями – ровно таким был лес всего в нескольких сотнях метров от нас, где начинался очередной "пропаленный" участок. Деревья там, вместо сильных и высоких стволов с пушистыми кронами из колоса, выглядели как дряхлые и крючковатые ивы, стелющие ветви из колосьев по земле.

Когда с нашим завтраком было покончено, мы вместе оттолкнули платяной шкаф от защищавшей нас двери. Выглянув наружу я обомлел и тут же сказал Джоди не высовываться: в коридоре Мэтьюз устроил просто кровавую бану, забрызгав весь пол, стены и даже потолок каплями крови. Одного из каннибалов он буквально распотрошил – именно его внутренности лежали на пороге, а кровь с его мёртвого тела полилась под двери. Второму он отрезал голову и отшвырнул её на несколько метров в сторону. Третьего исколол так, что обе руки буквально висели на лоскутках кожи и одежды.

Задержав дыхание, я прикрыл глаза девушки и повёл её через весь этот дикий кошмар. Когда нога её ступила на лестницу, то я как можно быстрее потянул её за руку вниз – прочь и от этого места, и от осточертевшего Академгородка. Пора была подводить под всей этой хренью черту.

Уже находясь у самодельного знака, Джоди тормознула меня. Она потянулась к рюкзаку и вытащила оттуда два противогаза.

– Хах. А разве есть теперь разница? – проговорил я, держа противогаз в руках. Смелые слова, Энтони. Смелые настолько, что остаётся загадкой, как только Джоди не вмазала тебе по физиономии.

– Надевай. – тихо проговорила она.

– Всё настолько серьёзно?

– Увидишь сам. – ответила она и опустошила один бутылёк лекарства, после чего и сама надела противогаз. Лекарства у нас осталось ровно на одного человека.

Смиренно натянув так надоевший противогаз, я кивнул в сторону прохода. Глубоко втянув воздух сквозь фильтры, так, будто это было последнее чистое место на всей Земле, Джоди неторопливо поковыляла по проходу, со всех сторону увитому корнями, уже желтеющими листьями и молодняком пшеницы под ногами. Проход этот был мостиком через небольшую речушку, которая давно пересохла и заросла уже сухим бурьяном. Плоская крыша мостика почти мгновенно оказалась во власти пшеничных корней, а доски под ногами не выдержали натиска молодых быстрорастущих побегов и проломились. Там, за этой речушкой, и начиналось самое настоящее болото, пройти которое стало нашим самым большим испытанием.

Шаг промежуточный. Отчаяние.

Шаг промежуточный. Отчаяние.

«На тот случай, если лес поглотит меня.

Я уже попросил Джоди, чтобы в случае моей смерти от отравления всеми известными и неизвестными науке ядами, которые выделяет эта погань, созданная по мановению волшебной палочки парочки учёных, она передала этот своеобразный дневник обратно в Мэйсон. Может быть, даже самому Абигнейлу.

Я... Не придумал, что написать. Возможно, я бы хотел написать какую-то напутственную речь, ахинею о том, что сами люди создали себе ад на земле и теперь расплачиваются за свои действия, но не стану. Виновных, которые нажали на нужные кнопки и произнесли нужные фразы, мы вряд ли уж встретим. Те, кто перенял бразды правления, сейчас живут в тепле, с жирным куском мяса на тарелке и чистенькой рубашке. Те, кто начал это, давно мертвы. Те, кто попытался из полуразрушенных толпами паникующих людей домов вновь собрать города, точно также мертвы. Люди, гнущие спины целыми днями, медленно чахнут, давясь по вечерам сухими консервами. Зато те, кто жаждал смерти, кто был достоин её, кто дёргал за ниточки, привязанные к рукам учёных, разрабатывавших бомбу за бомбой, сейчас сыты и обогреты. Равноправием, общей виной, разделённой на всех, здесь и не пахнет.

Я стал узником, заложником ситуации лишь потому, что хотел жить. Я был вынужден пойти на самоубийственную миссию потому, что лживые слова сыграли на моей сердечности и доброте. Прямо сейчас я понимаю, что связи между этими учёными и мной куда больше, чем может показаться на первый взгляд. У нас есть враги, у нас есть желание жить, у нас есть заносчивый и властный тип, что стоит над душой и указывает, что нам делать, у нас есть цель, путь к которой столь же опасен, сколь волнующе притягателен. И самое главное – у нас есть вера, что в конце пути мы добудем оружие, которое может уничтожить всё живое.

Был ли я избранным? Нет. Просто удачно подвернувшимся человеком, которому страсть как хотелось убежать подальше. Сука судьба услышала мои мольбы и позволила мне убежать, но совсем в ненужном мне направлении. Ирония, что сочится из этой ситуации, поистине удивляет. Ха-ха.

Мне остаётся лишь надеятся, что отрава, которая медленно разъедает моё тело, прикончит меня раньше, чем я превращусь в подобие Мэтьюза. Всяк живущий сейчас человек поймёт меня, если я приведу сравнение. Рано утром вы все вышли по своим делам в тот злополучный день: на работу, отводили детей в сады и школы, выгуливали собак или просто потягивали крепкий кофе. А уже к вечеру, когда тела и мозги отчаянно требовали отдыха и умиротворения после тяжёлого и выматывающего дня, вы внезапно обнаружили, что родной дом трещит по швам, что соседний квартал развалился на куски, а прямо в вашей кухне по осколкам любимой кружки топчется обезумевший от страха и увиденного ранее кошмара сосед. Я не хочу стать этим соседом.

Рано или поздно люди преодолеют всё. Они приспособятся, создадут новые правила, технологии и государства. Успокоят Землю. Прямо в тот самый момент, когда поймут, что либо это сделают белые воротнички, либо чёрные лыжные маски.»

– Закончил? – устало спросила Джоди, тяжело выдыхая из-под противогаза.

– Угу. – хмыкнул я в ответ и закинул тетрадь обратно в рюкзак. – Можем идти.

– Что на тебя нашло? – спросила она, как только мы перешли через заросший мостик и начали углубляться в редеющий пшеничный лесок. – Не то, чтобы я не понимала, но...

– Просто хотелось оставить хоть что-то. Буду рад, если эта писанина никогда никому не пригодится. Как и буду рад тому, что если я таки выберусь из этой... Хрени... Что про меня вспомнят.

– Ты это не из-за славы делаешь. Я знаю. Не притворяйся героем, когда напуган так, что вот-вот в штаны нагадишь.

Джоди говорила жестоко, но я мог её понять. От чего-то эти слова прозвучали также мерзко и гадко, как и ободряюще. Я превращался в тряпку. Сложно было признаться в этом, но этот факт становился всё более ярким и гнетущим. Если там, глубоко в лесах, я не чурался отбиваться от отравленных людей, то сейчас, прогуливаясь по незабываемой оранжерее под названием "Гниющий пшеничный лес", я чувствовал себя просто отвратительно. Так, будто это не я придушил старика Бишопа, будто не я оставил старуху Вильму в доме, который медленно наполнялся угарным газом. Сейчас я едва ли мог вспомнить эти имена, потому как на их место встали отчаяние и страх, круто туманящие сознание. Как наркотик, они отобрали у меня все остальные чувства, которые бы здорово помогли мне пережить всё это.

Я всё еще чувствовал, что пять стадий принятия, о которых так смело толковал Ллойд на занятиях, не работают так, как должны бы. Я не мог вспомнить торг и отрицание. Я находился в вечной депрессии, которая едва ли когда-нибудь сменится на "принятие". Весь мир отрицал проблему, когда страны бомбили континент за континентом, осыпая тысячи тонн металла на землю и заливая её огнём и радиацией. Весь мир был в гневе, когда люди делили по кускам остатки городов и давили как тараканов мародёров всех мастей. Весь мир пытался выторговать у природы возможность снова жить в привычном порядке, но торги прошли охренеть как неудачно и акции компании "Человечество" едва не отправились на помойку. Всего пять шагов, идущих по порядку, но наш порядок разительно отличался от того, каким он должен быть. Словно нумерацию делал человек, который и не знает, что такое нумерация.

Я что, в самом деле загружаю себя такой ерундой, как психология, в момент, когда бреду по залитому чёрной густой жижей лесу? Психология должна быть наименьшей из всех моих проблем. По правде говоря, она вообще не должна быть моей проблемой. Я убил несколько человек, предал доверие ещё одного, очередной десяток таких же бедолаг похоронил под обломками дома, и всё это чертовски одинаковое времяпрепровождение разбавляется внезапными приступами галлюцинаций и потерь памяти. Так ли мне нужен был психолог? Будет чудом, если я по окончанию этого аттракциона просто не свихнусь. Хотя... Будет ещё большим чудом, если я просто выживу.

Всё это варится в моей голове. Кипит и булькает, но я прочно держу крышку, чтобы эта гремучая смесь не выплеснулась на язык и я не начал трепаться об этом в дороге. Эти несколько часов, что мы провели в пути, были самыми давящими за последние недели. Мы с Джоди были не просто измотаны – мы были в удручающе хреновом состоянии, как морально, так и физически. Девушка осунулась и всё также была бледнее смерти, и я мог лишь догадываться, что было тому причиной: кровопотеря, заражение или истощение. Она уже заметно меньше прихрамывала, но как раз это я мог объяснить – она закидывала в себя всё больше обезболивающих, думала, что я этого не замечу. Несколько раз, когда мы делали короткие остановки, её тошнило и рвало, а когда она на момент поворачивались ко мне, чтобы буркнуть холодное "Я в порядке", я замечал сквозь стёкла её противогаза крупные капли пота, стекающие по вискам и лбу, и сухие, почти стеклянные глаза. Судя по всему, она не просто принимала больше таблеток – она конкретно перебарщивала.

По мне уже давненько проехался каток. Я разменял своё натренированное тело, заработанное потом и тонной усилий, на тело-развалюху, которое кричало "Хватит!". Эти недели разбили меня полностью, и если начать перечислять все травмы, которые я получил с самого начала пути, то на мне можно было ставить жирный крест. Не было ни сил, ни желания двигаться дальше.

Воздух. Дрянной воздух, пропитанный отравой настолько, что казалось, будто он даже почернел от взвеси спор. Джоди говорила, что противогазы не спасут, что воздух здесь загажен так, будто угольные шахты отрыгнули всю пыль на поверхность и теперь она медленно оседала обратно на землю. И я понял, что она ничуть не приуменьшила, когда в руках оказался первый фильтр, который мы сменили меньше, чем через полчаса дороги. Он был просто-напросто забит.

В какой-то момент вся зелень, что так пестрела в лесу всего в нескольких километрах западнее Академгородка, исчезла полностью. Казалось, что вот оно – чистое небо над головой, солнце и нормальный световой день. Но как бы не так. Жаркое солнце, что доводило нас до изнеможения в самом городке, испаряло бесчисленное количество сока гниющих растений. Водяной пар уносил за собой легчайшие споры, отчего перед глазами и висела дымка, из-за которой забивались фильтры противогазов. Теперь-то я понял, почему ученые из Академии сравнили гниющие растения с углями.

Чем дальше мы уходили вглубь чёрного болота, тем тяжелее нам приходилось. Вспотевшие и взмокшие, мы с Джоди всё чаще делали остановки, чтобы оттереться от налипшей на одежду и кожу плёнки из спор и прилипшей к ногам черновато-фиолетовой корки из "мха". Здесь едва ли можно было найти дорогу в привычном понимании: узкие выступы из земли, которые ещё не размокли и не расползлись, тропки из плотно сплетённых между собой корней, которые чуть не окончили наш путь, потому как я умудрился поскользнуться на них; упавшие стволы деревьев, которые длинными рядами укладывались одно рядом с другим и сооружали природный мост. Подумать только – всего около двадцати километров пути, но этот путь как будто бы вёл прямиком в ад.

Каждый шаг начал отдаваться болью по всему телу. Я не мог сказать, было ли это последствием всех пинков, тычков, ударов, ссадин и натёртостей по всей поверхности кожи, или всё более усиливающееся затухание моего организма, по которому уже давненько вдарил коктейль из отборной гадости, стекавшей с этих проклятых растений. В висках стучало, голова раскалывалась от спёртого, тёплого воздуха, ноющая боль в каждой клеточке тела втаптывала меня в грязь. Больная ли шутка воображения или многократно усиленная настороженность – где-то на границе моего зрения всегда шёл он. Почти невидимой тенью он шастал между чёрных, склизких стволов, то пригибался к земле, то нырял в смердящее липкое болото. Каким бы страшным и безобразным он ни был в ту ночь, когда прирезал тройку незванных гостей, но встань он сейчас пред моими глазами – он был бы в десяток раз более мерзким и ужасающим.

Джоди, даже сквозь плотно прилегавшую к ушам резину противогаза, услышала, как тяжело и медленно я дышу. Она быстро усадила меня на ближайший пенёк и всмотрелась за стёкла уже моего противогаза.

– Задержи дыхание. Я поменяю тебе фильтр.

– Не надо...

Девушка в ступоре уставилась на меня, не моргая.

– Закрой-ка рот, Тони, и не дыши, пока я не сменю фильтр, ты понял?

– Я сказал не надо... – в моём голосе уже чувствовалась ощутимая хрипотца. Такая... Слабая, безнадёжная хрипотца, которую можно услышать у лежащего при смерти старика.

– Ты вообще-то обещал мне, что не бросишь. Не оставишь одну. – она упрямо держала в руке чистый фильтр, который я, слабеющими руками, пытался отодвинуть от себя. – Уильямс ждёт, как ждут и все люди в Мэйсоне. Ты забыл, на что подписался?

– Я даже не знаю, зачем нам двоим там быть... Ты знаешь Академию, знаешь Уильямса... Я обуза, Джоди, просто перевожу фильтры впустую... – надежды во мне не осталось, это уж точно. Она была сильнее, здоровее меня, не так загажена ядом. Ей это было по плечу.

– Заткнись, Тони. – она сильно сжала перед противогаза , трубку, что соединяла маску с фильтром, и быстро сменила воздух в моих лёгких с блевотно-тёплого и заскорузлого до почти свежего.

После этого она достала бутылку воды и несколько таблеток обезболивающего и проговорила:

– Тебе это, конечно, не понравится, но эту нужно сделать.

Она резко потянула противогаз вверх, после чего одним движением с силой зажал мой нос. От неожиданности я широко раскрыл рот, а Джоди в этот момент пихнула бутылку с водой мне чуть ли не в горло, попутно забросив и таблетки. Холодная влага потекла по пищеводу, остужая нутро. Также быстро она натянула противогаз обратно, обтёрла моё лицо обратной стороной своей рубашки и наконец отвесила мне звонкую пощёчину, отчего я чуть не завалился головой в лужу грязной чёрной жижи. Она была просто в ярости, а я безвольно развалился на гнилом пне и откашливался от насильно залитой прямо в горло воды. Просто посмешище, тень того самого Тони, который так уверенно душил подушкой обезумевшего старика. Я не мог понять, почему именно моменты убийства в моём воспалённом сознании воспринимались как настоящее мужество, ведь по факту в те моменты я был в таком ужасе, что вообще не осознавал себя и свои действия.

Фурия, которая внезапно появилась на месте милой Джоди, хлестала меня по лицу. Наверное, я заслужил. Это ничуть не привело меня в норму, не заставило подняться с пня и грубо схватить её руку, чтобы она поняла, что мне это помогло. Нет. Щёки горели от стыда, смущения и боли. Я даже не знал, что в такой крохотной, измождённой девушке может откуда не возьмись появиться столько силы и ярости. Когда она заметила, что я хотя бы попытался отгородить свою голову от её хлёстких ударов, она громко фыркнула и потянула меня за ворот куртки, но, конечно, поднять не смогла.

– Вставай. Вставай, трус! Вставай, Тони, ты, хренов слюнтяй!

Глоток холодной воды и отрезвляющая взбучка помогли. Нет, не помогли привести меня в норму. Помогли понять, что я не хотел получить по роже ещё хоть раз. Особенно от человека, с которым я успел так сблизиться. Её красивые глаза, которые только и видны были за стёклами резиновой маски, блестели от злости, и внезапно мне действительно захотелось подняться на ноги. Не потому, что мне в миг стало легче, но потому, что я почувствовал – эта девчонка не даст мне подохнуть. Она как пить дать сделает всё, чтобы нас обоих увезли как можно дальше от этого злосчастного места, и если потребуется, она взвалит мою тушу на свои плечи и потащит и сквозь зелёный ад, что разросся рядом с Мейсоном, и чёрную топь, по которой мы волокли наши ноги сейчас, и через жаркое пламя, которое может застать нас врасплох, если мы не поторопимся убраться из этого места. Тучи, что плыли над нашими головами, работали лучше любых пощёчин.

Так долго находиться в сыром лесу было сродни изоляции. Высоченные деревья впитывали солнечные лучи также эффективно, как их плетущиеся корни всасывали воду отовсюду, куда только могли дотянуться. Там, под шапками колосьев и гигантских листьев, царила вечная прохлада, но теперь, когда широкие просеки больше не были редкостью, мы ясно могли видеть и чувствовать, как сильно жарит солнце и какие чернейшие тучи рождаются из того обилия испарений, которое отдаёт лес. Весь запад был укутан чёрной волной, которая пенилась вихрями и завитками, а за этой вуалью, будто постоянно мигающие знаки нашего чертовски скорбного положения, сверкали молнии.

– Вот чёрт... – тихо ругнулась Джоди, всё также пытаясь поднять меня с пня. – Давай, давай, Тони, сейчас охренеть какое плохое время раскисать.

Зашипела рация. Скорее, не зашипела. В динамиках шипели отзвуки ливня, который прямо сейчас обрушивался на жителей города.

– Тони! Ответь, чёрт бы тебя побрал! – кричал Абигнейл, пытаясь быть громче барабанящих капель дождя.

Джоди не медлила. Она выпустила из рук ворот моей куртки и потянулась за рацией. Уже спустя несколько секунд она шумно выдыхала сквозь фильтр в разговорный динамик:

– Абигнейл, это Джоди Кинон!

– Только не говори мне, что парень не дошёл километра до дверей чёртовой Академии, милая!

– Нет-нет-нет! Он здесь, но... Чуть-чуть не в форме. Что происходит?

– Погода происходит! Чёртов ливень залил весь Мейсон! Мы заперли всех по домам, но дряхлый городок оказался к такому не готов. Ветер срывает крыши и валяет их по земле, как будто это фантики от конфет! Молнии бьют в деревья, щепа летит во все стороны, огневая бригада в панике разбегается по сторонам, чёрт возьми, где вы?! – тараторил Абигнейл, чей голос сейчас казался мне ещё более мерзким, а вместе с тем и напуганным.

– Мы... Мы...

– Соберитесь, мисс Кинон!

– Мы где-то в десяти километрах от Академии, посреди остатков гниющего леса. Здесь почти вся земля превратилась в болота, воздух отравлен, Тони едва держится от истощения! – прикрикнула Джоди, и я услышал, как голос её надломился. – Я не могу поднять его на ноги, моих сил едва хватает, чтобы устоять на месте...

Она разрыдалась, а на другом конце рации повисло неловкое молчание. Мэйсон-сити рвало на куски ревущим ветром, проливным дождём и разрядами молний, а мы сидели по колено в тухлой отравленной воде, в загазованном лесу, который распадался на кусочки всё больше с каждой секундой. Были ли это равные условия – хороший вопрос, но по крайней мере Абигнейл мог дышать полной грудью и не валился с ног от усталости и истощения.

Спустя несколько минут Абигнейл вновь отозвался:

– Я надеюсь, что Тони меня слышит. У вас есть около часа, пока гроза не настигнет вас. Я не надеюсь, что вы сможете пробежаться по топи будто это дорожка в парке, но шевелите задницами и сваливайте как можно дальше. Если ливень застанет вас посередь воды – вам крышка. Если не хотите захлебнуться в этом чёрном дерьме, то настоятельно вам рекомендую таки начать двигаться и прямо сейчас! Идите же!

На самом ли деле мне нужны были подгонялки Абигнейла, чтобы медленно, поскрипывая каждым суставом, подняться на ноги и потянуть Джоди за руку? Если я захочу потешить эго этого засранца, то непременно отвечу да, но этого не случится. Какое бы хорошее дело он ни делал, но этот мерзкий голос и властный характер заставили бы меня лишь послать его куда подальше. Грёбаный Капитан Очевидность.

Последующие полчаса, в течении которых таблетки медленно всасывались моим организмом, прошли в агонии. К гадкому чувству депрессии и ещё более гадкому чувству безысходности примешивались ноющая боль, урчащий желудок, который давно опустел, затруднённое дыхание и страх того, что оптимистичные прогнозы Абигнейла окажутся полной хренью и затопит нас куда как раньше. Я силился делать шаги чаще, быстрее, шире, глаза судорожно бегали от одного клочка земли к другому, выбирая маршрут, проходя по которому мы гарантированно не попадём в очередную глубокую яму, заполненную водой, илом и липким соком гниющих деревьев. В таком паническом состоянии едва ли можно было здраво соображать, а если прибавить сюда медленно затухающее тело, которое то и дело выкидывает кренделя и рисует перед глазами гротескные картины, то совсем неудивительно, что тени между черных трупов деревьев, в которые превратился Мэтьюз, буквально сводили меня с ума.

На удивление, даже в таком гнетущем и мерзком состоянии во мне каким-то образом появлялась надежда, что мы сделаем это. Клочков земли под нашими ногами становилось всё больше, земля стала похожа не просто на крохотные островки, по которым мы скакали как обезумевшие лани, но на вполне сносную тропинку, по бокам которой, однако, открывалось довольно тошнотворное зрелище. Мы точно не были первыми, кто пытался добраться до Академии. И об этом нам говорили сотни человеческих скелетов, которые растянулись длиннющей чередой в нескольких десятках метров от тропинки.

Местность здесь отнюдь не была болотом. Если бы мы вернулись в счастливые времена, то застали бы вместо этой тропинки широкую просёлочную дорогу, по которой довольно активно разъезжали студенты и профессора. Там, где сейчас покоились грязные останки не пойми кого – это могли быть как жители Академгородка, так и забравшиеся слишком далеко мародёры или обитатели самой Академии – находилось сельскохозяйственное поле, на котором учёные из Академии проводили многочисленные эксперименты. Те дебри, что теперь были больше похожи на больную фантазию художника, позабывшего обо всей палитре, кроме чёрного и грязно-фиолетового, были тем самым полем, с которого всё началось. Теперь это не лес, не поле, и даже не просека – это противоестественная оранжерея, сад смерти, истекающий ядовитым соком, изрыгающий тошнотворно гнилостные миазмы и разваливающийся на части от лёгкого дуновения ветерка, пожираемый грибком, который набирал силу всё это время.

Как бы мы ни торопились, как бы ни хотели пересилить себя и прыгнуть выше собственных грязных, засаленных голов, но первые капли дождя упали на наши тела слишком рано. То, что мы приняли по началу за лёгкую морось, стремительно превратилось в стену дождя. Вместе с ливнем нагрянул и ревущий ветер, который попросту смёл многие из уже мёртвых пшеничных деревьев, размазав их по мокрой земле. В образовавшихся "окнах" мы легко могли заметить трёхэтажное здание Академии, увитое многочисленными проводами, заставленное бочками и даже цистернами, в которых могло храниться всё, что угодно. За высокими деревянными заборами, которые когда-то давно отделяли экспериментальные поля от самого здания, виднелось лишь огромное озеро, наполненное трухой, чернющей водой и мерзкой жижей, на поверхности которой едва-едва можно было увидеть плёнку из фиолетового мха.

Где-то совсем недалеко от нас молния с оглушительным треском ударила в землю. Нам повезло, что помимо нас всё ещё на добрый десяток метров возвышались трупы деревьев, так что молнии били именно в них, но столь близкий контакт со стихией заставлял сердце биться с бешенной скоростью. Сами того не заметив мы начали бежать, подгоняемые адреналином в крови. Бег в противогазе был просто пыткой, нестерпимо хотелось сорвать его с головы и хорошенько проблеваться, но мы понимали, что сейчас, когда ветер разносит споры и сок с деревьев с сумасшедшей скоростью, этот шаг будет последним в нашей жизни.

Спустя десяток минут непрерывного бега, когда лёгкие и забитые мышцы в ногах начали умолять нас остановиться, мы впервые по-настоящему приблизились к нашей финальной цели. Здание Академии агрокультур выглядело по-настоящему дерьмово. Всё то, что мы с Роуэном успели увидеть за весь наш проделанный путь, было больше похоже на роскошные особняки и уютные отели, а мы видели дома, что были собраны почти что из мусора.

В покосившемся здании, которое было практически полностью облеплено спорами будто чёрной сажей и нагаром, не видно было ни одного целого окна. Деревянные оконные рамы расползлись на части, сжираемые грибком, двери были выломаны, вся территория вокруг была захламлена настолько, что казалось невероятным, что мы попали именно в Академию, а не на вековую свалку. Вокруг некогда величественного здания лежали ещё совсем свежие трупы, на которых уж слишком отчётливо были видны следы отравления. Синюшные мешки, с ног до головы покрытые чёрными струпьями, застыли в ужасных судорогах: одни пытались выцарапать собственные глаза, другие сдавливали горло, третьи вцепились себе в грудь и по кровавым следам на ней было видно, что они пытались либо порвать кожу, либо оторвать себе рёбра, которые очень сильно выпирали сквозь сухой, почти что бумажный покров тела.

Меньше недели прошло с того момента, как Джоди и ещё несколько учёных ушли из Академии. Теперь в голове крутился только один вопрос: это здание, судя по виду, было заброшено многие годы, так каким же, мать его, образом они смогли здесь не просто жить, а даже проводить исследования и даже создать чёртов антидот?! На мой немой вопрос Джоди лишь закивала головой, громко выдыхая сквозь забитые фильтры:

– Не смотри на меня так! Когда мы уходили, всё было совсем по-другому!

– Это место просто помойка! Грёбаная свалка, заваленная трупами и хламом! На кой чёрт мы вообще сюда припёрлись?! – я совсем не сдерживался. Я устал сдерживаться, устал топить в себе гнев и злобу. Нахрен это место. Нахрен этот лес.

– Всё было в порядке в момент ухода! Окна, двери... Да всё! – не унималась Джоди.

– О, какая же это всё херня! Здание едва стоит на своём месте, а ты хочешь сказать, что всё это случилось за несколько дней!? Да неужели?! – я орал что есть мочи, сгорая внутри от столь жестокой несправедливости. Это не могло быть правдой. Это не могло быть реальностью.

Погода ухудшалась. Это казалось почти невозможным, учитывая, что мы и так находились посреди шторма, который порывами ветра мог легко свалить даже здоровое пшеничное дерево. Молнии начали бить ещё чаще, разрывая на части трухлявые пни, озаряя непроглядную вуаль над головами яркими вспышками белого света. Но не только белого света. На самом краю обзора мелькали языки пламени.

Джоди закричала, пытаясь достучаться до моего сознания, которое пылало от безысходной ненависти:

– Нам надо бежать в здание! Гроза здесь сейчас всё снесёт!

– Какая теперь, нахрен, разница, Джоди!? Если ты думаешь, что в Академии хоть кто-то мог выжить при её-то состоянии, то ты сумасшедшая! Просто свихнулась! Мы, мать твою, просто трупы, которые ещё этого не осознали! Мы прошли сквозь ад только ради того, чтобы поглазеть на руины. Как же это, сука, смешно! – я заорал во всё горло, просто потому, что не мог больше этого вынести.

Джоди подлетела ко мне и толкнула что есть сил.

– Не смей повторять эти слова, придурок! Я знаю, что Уильямс жив! И если ты, как тряпка, бросишь всё в самый последний момент, то чёрта с два выберешься отсюда! Тащи свою задницу в здание, пока молния не оставила от тебя и мокрого места!

– Шторм просто сложит эти развалины как карточный домик... – протестовал я.

– По крайней мере это будет быстрая смерть. Не хочешь такой? Тогда продолжай валяться в грязи и ждать, что тебя либо затопит дерьмом, либо фильтр забьётся окончательно и ты будешь вынужден вдохнуть на полную. – она грозно сверлила меня взглядом в надежде на то, что я испугаюсь. И признаться честно, у неё это получилось. – Вставай и беги.

Девушка крепко сжала мою руку и потянула к себе. В очередной раз я удивлялся тому, как много силы было в столь хрупком девичьем теле. Подняв меня на ноги, она несколько раз сильно пихнула меня рукой в плечо и уже вместе мы потрусили к раскуроченным дверям Академии, за которыми нас ждало новое потрясение.

Рождение и смерть.

Рождение и смерть.

Внутри Академия была ничуть не лучше, чем снаружи. Некогда блестящие от лоска наполированные паркетные доски превратились в убогое, исцарапанное гниющее месиво, залитое уже знакомой нам чёрной жижей. Стены, что были увешаны различными дипломами в рамочках, фотографиями бывших сотрудников, различными плакатами, картинами, информационными досками и многими другими вещами, давно покрылись чёрной плесенью и точно также страдали от времени и сырости, как и пол под ногами. Сомнения в том, что всё здание буквально прогнило изнутри за несколько дней, начали захлёстывать меня с новой силой.

– Это всё та же свалка, только в других декорациях. – буркнул я.

– Нижние этажи нам и не сдались. Хоть я и не могу сказать, что они были в таком плохом состоянии, когда мы уходили. – тихо проговорила Джоди, озираясь по сторонам.

– А все эти трупы? Свежие. Как будто недавно коньки отбросили.

– Должно быть, пришли из Академгородка. Я... Не знаю.

– Прошли по топям, где воздух грязнее, чем в ядерном реакторе, и выжили? – всё допытывался я.

– Я же сказала, не знаю! – прикрикнула она в ответ, но я чувствовал, что это была неправда.

– Неужели?

Но она не ответила.

Я даже уже и не знал, зачем мы тут находимся. Было ясно как день, что Академия давно разваливается на части и ни один здравомыслящий человек не станет тут не то, что работать, но даже прятаться от непогоды. Нам надо было бы поспешить, поскорее забраться на третий этаж, где по заверениям Джоди они и делали все свои исследования, но что-то держало меня на первом этаже. Чувство, будто каждый дальнейший шаг просто бессмысленный. Следовало бы сразу же вызвать Абигнейла по рации и сказать ему, что план оказался огромным мешком дерьма, который опрыскали духами, но это не сильно-то помогло. Я оказался одурачен. В очередной раз.

Тем не менее, и сама Джоди не спешила подниматься наверх. Она угрюмо уселась на полу и опустила голову на колени, молча размышляя об одной только ей понятных вещах. Я же медленно прогуливался по коридорам небольшого здания, но особого смысла это не несло. Практически все кабинеты на первом этаже были наглухо заколочены досками, так что даже сквозь маленькие окошки на дверях было не посмотреть. Когда я вернулся обратно к главному холлу Джоди всё также сидела на полу. Услышав мои шаги, она немного подняла голову и посмотрела на меня так, будто собиралась в чем-то признаться.

– Хочешь чем-то поделиться? – спросил я озлобленно.

– Я... – она отвернулась, затем медленно начала подниматься с земли. – Давай уже закончим с этим.

Я хмыкнул, но кивнул головой и направился к тяжёлым стальным дверям, которые вели к длинной лестнице на второй этаж. Но стоило только открыть точно такую же дверь на втором этаже, как сердце моё замерло.

Десятки тел. Огромный длинный коридор, который был больше похож на коридор в больнице, на полу которого лежали трупы. Бесчисленное количество трупов, лежащие один на другом. Двери в импровизированные "палаты" были просто разломаны на части, в коридоре поверх трупов лежали сломанные металлические кровати, на которых висели грязные окровавленные ошмётки тряпок, а кое-где и привязанные к изголовьям кисти рук. Невозможный смрад проникал даже сквозь фильтры и резиновые маски, отчего нестерпимо хотелось проблеваться, в глазах от резкого запаха встали слёзы.

Казалось, что даже шквалистые ветра за стенами Академии стихли исключительно ради этого момента. Здесь было по меньшей мере полсотни человек, и неизвестно ещё сколько находилось в самих "палатах". Джоди, что шла позади меня, медленным шагом прошла из-за спины и, даже не взглянув на весь творящийся ужас, тихо проговорила:

– Они ведь все мертвы, да?

И сказала она это не от страха того, что кто-то может напасть на нас, а с горьким сожалением, так, будто знала, что здесь остались люди и шанс выжить у них был катастрофически мал.

– Ты... Какого хрена? Ты же выпустила их всех! – с оторопью в голосе говорил я. – Кто все эти люди?!

– Мои коллеги...

– Но... Чарли?! – я так устал от того, что меня водят за нос, как кретина, что не сдержался и грубо схватил Джоди за руку: – Кто такой, нахрен, Чарли? Отвечай!

Она с силой вырвала свою руку и жестоко отчеканила в ответ:

– Чарли мой чёртов муж, который отравился этой заразой, слёг на койку и умолял меня о пощаде! Я молилась всем богам, чтобы он продержался до того момента, как мы сможем добыть лекарство, но когда мы поняли, что сраный Уильямс нас использовал, я захотела забрать его с собой!

Она тяжело дышала, гневно, не скрывая своих эмоций.

– Но когда мы пришли за ним посреди ночи, то он чуть не придушил меня на месте. Мой коллега Ли Ян оттащил его от меня, но Чарли вырвался и просто сбежал в лес. Он кричал мне в лицо, что это я виновата в том, что его заперли с другими отравленными. Что я недостаточно старалась, чтобы сделать лекарство. Он уже полностью слетел с катушек, но время от времени в нём просыпался прежний Чарли и он молил меня о милосердии. Мы на самом деле хотели выпустить всех остальных, но когда Чарли чуть было не убил меня, то мы побоялись, что остальные могут сделать также.

– Зачем ты соврала мне? – проговорил я. – В чём смысл?

– Успокоить тебя и обезопасить себя. Я не знала, будут ли они живы к тому моменту, как мы доберёмся сюда, а ты, если бы только узнал, что вся Академия населена отравленными обезумевшими людьми, даже не сунулся бы за эти стены. И тогда весь план бы просто провалился. – от злости её не осталось и следа, и на её место очень быстро пришло сожаление. В тихом голосе её чувствовалась огромная жалость как к самой себе, так и к этим людям.

Она угрюмо сверлила меня глазами в надежде на то, что я смогу понять её мотивы. И на крохотный момент я даже смог убедить себя, что она врала мне ради моего же блага, но злоба была сильнее понимания.

– Я обещала каждому из них, что мы сможем. Что лекарство будет готово задолго до того, как они впадут в беспамятство. Но мы не успели. Только за зря связались с этими грязными ублюдками Бишопа...

– Что ты имеешь ввиду?

– Мы договорились с ними, что они найдут нам кровати для отравленных и некоторые припасы, а взамен мы дадим им лекарство. Как ты уже мог заметить, нам не нужны были ни грибы, ни медвяная роса. Здесь их просто тонны. И всё бы было гладко, если бы эти увальни в конце концов не забрали и лекарство, и детей.

– Зачем им дети? – задал я, наконец, вопрос, который так долго терзал мои мысли.

Она замолчала на минуту, но потом всё же ответила:

– Ты же не думаешь, что свора матёрых ублюдков смогла бы прожить в лесу так долго только на редких банках консервов да найденных гнилых овощах?

– Не продолжай... – я чувствовал, что меня вот-вот вырвет от мерзости всей этой ситуации.

Я отвернулся в сторону, лишь бы не видеть горы разлагающихся тел. Каков вообще шанс того, что вырвавшиеся на свободу отравленные люди, в своём безумии желавшие лишь дорваться до самого Уильямса, не убили его? Всё это место было просто разрушено, и если Джоди говорит, что в момент их ухода всё было значительно лучше, то для меня это значило лишь то, что разруху учинили отравленные. И бог судья – они явно хотели снести здание подчистую, будь у них только силы это сделать.

В один момент происходящее в этом месте начало тревожить меня куда больше, чем непогода за окном. Весь этот путь, все муки долгой дороги без еды, нормального сна и на грани смерти были просто... Ничем? Да быть того не может! Даже если я не достану ответов из уст Уильямса, то наверняка найду их в тоннах записей. Как и было уговорено изначально. Если это будет не яд или гербицид, то уж точно будут записи о лекарстве, ведь они, мать твою, создали его с нуля! Я не собираюсь подыхать здесь под грохочущими ударами молний и треском деревьев. И пусть в момент отчаяния я уже почти бросил эту идею. С меня хватит этого леса и проклятых козней, которые строят все вокруг. И уже мёртвый Бишоп, и Уильямс, и Ллойд.

Я громко выдохнул и вышел за двери второго этажа, оставив Джоди наедине со своими мыслями. Она отнюдь не торопилась последовать за мной, видимо, даже не надеясь на то, что Уильямс остался в живых после прорыва отравленных учёных. Но мне на это было плевать. Я вновь и вновь напоминал себе о том, что моя задача была куда проще, чем могло показаться – просто добраться до Академии и найти среди сотен отчётов, записей и наблюдений нужные Ллойду формулы. Пора было перестать думать об этом, как о кругосветном путешествии. Я знал, прекрасно знал, что миссия вышла из-под контроля ровно в тот момент, когда наша машина встала колом посреди леса, и весь этот ужас совсем не был похож на спланированную операцию, но чем проще я думал обо всём произошедшем, тем легче мне было смириться с тем, что ожидало бы меня по итогу.

Глубокий вдох и медленный выдох. Двери третьего этажа отворились куда легче, чем все предыдущие. Хорошо смазанный механизм даже не пискнул, лишь щелчок дверного замка пробудил эхо полупустого длинного коридора. Здесь было гораздо чище: лишь в некоторых местах можно было заметить грязные следы от башмаков, которые как-то по особенному контрастировали с выбеленными стенами и гладким бетонным полом. Эти следы казались актом святотатства, чем-то невозможно грязным в обители чистоты.

Пройдя несколько десятков метров по коридору я оказался в просторном холле, в котором было выставлено огромное количество различного оборудования. Центрифуги и микроскопы, химический шкаф, безмерное количество колбочек и пробирок, сушильные установки, вакууматоры, анализатор химических веществ и ещё очень многое, что могло бы помочь химикам всех мастей творить свою "магию". Завершением всей лаборатории была огромная стерильная камера, в которую воздух подавался через мощную очистную вентилирующую станцию. Рядом с ней стояли кислородные баллоны и, судя по пометкам, баллоны с сжатым воздухом. Всё это чудо инженерной мысли питалось от десятков бензиновых генераторов различной мощности, которые стояли рядом со стенами и были увиты силовыми кабелями словно чёрными змеями.

Омрачало всю чистоту и удивительный порядок лишь немногим меньшее количество мертвецов, которые распластались на бетоне, скрюченные, захлебнувшиеся в собственной крови. Теперь я хотя бы точно мог сказать, что Джоди говорила правду. Каким бы безобразно грязным и гнилым ни была Академия снаружи, но самое главное место, где десятки лет назад творились чудеса генной инженерии, осталось ровно таким, каким и должно было быть.

Непривычно было расхаживать по столь отличающемуся от всего ранее виденного месту. В своей сознательной жизни я никогда не жил в месте, похожем на это. Даже не видел таковых. И тем печальнее становилось от осознания того факта, что в такой чистоте, в таком порядке раньше жили практически все обитатели городов. Я словно оказался на обломке ушедшей цивилизации, что была развита в десятки и сотни раз лучше того, что мы имеем сейчас. Но из пространных мыслей и ребяческого любопытства менял вернул на землю глухой голос, грозный и злобный.

– Я думал, что вы, твари, уже давно подохли!

Внутри стерильной камеры, расхаживая в костюме биологической и химической защиты, одинокий мужчина медленно передвигался между столиками, на которых были расставлены пробирки с различными жидкостями и разрезанные на разного размера кусочки склероции спорыньи. Мужчина деловито закидывал кусочки склероциев по пробиркам, закупоривал их и аккуратно переносил в держатели, после чего наносил на каждую пробирку пометки. Держателей пробирок было столько, что они заняли несколько столов и даже стояли на полу. Периодически он вытаскивал более ранние образцы и рассматривал их под микроскопом, после чего крайне неудовлетворённо цокал языком, записывал что-то в большую тетрадь и отставлял пробирки обратно в держатели.

– Доктор... Уильямс? – неуверенно спросил я.

Мужчина, слегка дёрнувшись на месте, медленно обернулся. С глубоким изумлением на лице он рассматривал всего меня, от макушки до пят. Едва ли он мог так сразу понять, кто перед ним стоит, но его несомненно удивило то, что я был в противогазе, а значит на его бывших коллег, брошенных на верную смерть, я уже не сильно походил.

– Я нихрена не слышу, что ты там бормочешь. – медленно проговорил он. – Сними противогаз. Воздух чистый.

Я не успел даже подумать о том, чтобы снять единственное средство защиты, которое спасало меня от губительного яда, как тут же за спиной появилась Джоди и громко сказала:

– Не снимай. Чистый он только для него.

– Какой знакомый голос. Слышу в нём нотки... Предательства. Мисс Кинон.

Сварливый мужчина, который чуть было не отправил меня на тот свет, наконец, отвлекся от своих забот и подошёл почти вплотную к огромной стеклянной стене, заложив руки за спину.

– Как много крови мы могли бы избежать, если бы кто-то был чуть смелее. – проговорил он.

– Не притворяйся, будто тебе есть до них дело, Уильямс. – жестоко процедила Джоди.

– Если бы не ваше проклятое любопытство, то Марта Мерилл не затащила бы сюда эту заразу. – было видно сквозь стекло его защитного костюма, как недовольная гримаса опускается на лицо.

– Мы пытались изучить эту заразу! А ты даже не считал её "заразой" до тех пор, пока Марта не тыкнула тебя в наши результаты! Но гляньте-ка на нашего доктора сейчас – при полном параде перебирает пробирки с гербицидами в изолированной камере!

– Спасибо за правильное направление, мисс Кинон. Как жаль, что вы только нашли заразу, а не смогли её убить. – раздражённо говорил Уильямс. – Зачем ты пришла? Поглумиться над единственным человеком, который всё никак не может бросить попытки всех спасти?!

– Ты использовал нас. Обманул. Заставил поверить в то, что мы убьём этот лес.

– Я сделал антидот! – крикнул Уильямс. – Я выиграл вам всем время, чтобы вы могли безопасно продолжить свои исследования!

– Ради чего? – вопрошала Джоди. – Пройдёт всего несколько недель и весь лес превратится в гниющие "угли". Все наши сотрудники мертвы. Ни ваш хвалёный антидот, ни исследования не помогут уже отравленным людям, едва передвигающим конечности по земле, вернуться к нормальной жизни.

Уильямс гневно хмыкнул, но маска крайнего раздражения и озлобленности на его лице дёрнулась. Он увёл глаза в сторону, губы медленно задрожали.

– Кого ты привела сюда, Джоди? – сказал мужчина уже много мягче.

– Меня зовут Энтони. Доктор Ллойд отправил целую миссию в Академию, потому что связь с вами оборвалась. Он говорил, что вы усиленно разрабатывали какой-то новый гербицид, который в состоянии убить пшеничный лес. Но...

– Прекрасная ложь, правда? – проговорил Кэрри Уильямс и уселся на небольшой табурет, стоящий рядом с одним из столиков в изолированной камере, сцепив руки в замок. – Конечно, прекрасная. Я ведь сам его надоумил на это.

– Это я и хотел узнать. Зачем?

– В каком смысле "зачем"? Зачем солгал или зачем надоумил? Зачем продолжаю тут сидеть? Зачем я допустил смерть всех своих коллег? Зачем скрыл ото всех, что знаю о заражённой пшенице? – град вопросов посыпался на меня из уст Уильямса, но я просто молчал и позволил ему говорить.

Доктор устало зажмурился, помолчал с минуту, после чего продолжил свой монолог:

– Я лгал всем людям, что окружали меня в разные периоды собственной жизни. Это по праву была ложь во спасение, потому как без моей лжи не было бы ничего. Ни проекта "Рождение", ни существенного скачка в науке, ни этого леса. Я первым сделал тот самый невидимый глазу разрез, который разорвал цепь ДНК. Я первым вставил меж двух концов цепочки новые гены. Я придумал концепт проекта "Рождение". Люди говорили, что разрез невозможен. Я соврал о том, что уже видел подобное и смогу повторить. Ученые говорили, что внедрение новых генов в уже существующую цепь это святотатство и противоестественные преступления. И я вновь солгал, уповая на то, что методы селекции делают ровно то же самое, но куда медленнее.

– Вы знали, что зёрна пшеницы, которые первыми были подвергнуты изменению, заражены спорыньёй?

Уильямс понуро закивал головой.

– ... Да. Также, как об этом знал и Ллойд. Вместе мы скрыли результаты первых проб, чем чуть было не поставили весь проект на грань закрытия. Всей коллегии и Министерству мы дали ответ, что в результате первичных отборов были выбраны уже увядшие зёрна, которые не перенесли внедрения новых генов и завяли окончательно, не дав всходов. Тогда было решено дождаться нового урожая и уже из свежего и чистого зерна родилось то, что увидел весь мир. Слабые, заражённые спорыньёй зёрна мы не стали выбрасывать, но стали изучать, каким образом спорынья будет развиваться в видоизменённой пшенице. Многочисленные опыты лишь уверили нас в том, что пшеница стабильно сдерживает рост грибка и более неподвластна заражению – тогда-то и решено было высадить и их. Мы верили, что если вдруг чистую пшеницу настигнет болезнь, то уж изначально заражённые растения станут им уверенной заменой, которую болезнь не тронет. Мы... Струсили. Да, вот так просто. Побоялись, что результаты наших исследований не устроят коллег. Побоялись, что если они только узнают о том, что рядом с чистыми растениями всходит зараженный чахлый стебелёк, то выкопают всё поле и мы потеряем очередной год, которого... Просто могло и не быть. И лишь десяток лет спустя мы поняли, что натворили.

Уильямс говорил тихо и спокойно, так, будто пересказывал книгу, а не рассказывал собственную историю. Подумать только, что боязнь попасться в руки Министерства привела к тому, что тысячи людей погибли, терзаемые галлюцинациями, смертельными ранами и слепотой. Всего пара учёных, которые в обход всякой этики и правил изучали потенциально опасное растение, испугались и скрыли свои проделки. Это просто не укладывается в голове.

– Почему никто не убрал лес после закрытия проекта?

– Хах! Вы смешны, молодой человек. Люди боялись, что даже сок этих растений навсегда сводит с ума. Мякоть – отравлена. Колосья – отравлены. Корни разрушают землю, а людей и, самое главное, топлива для инструмента, чтобы спилить гектары леса, просто не было. Это страх, Энтони. Боязнь людей пустить и без того скромные ресурсы на борьбу с неведомым созданием. Всё равно, что рубить воздух мечом.

– И чья же это была идея – собрать очередную группу учёных и отправить её в уже разросшийся лес? Вы ведь все прекрасно знали, что со времён землетрясений здесь не было и квадратного метра, который бы не подвергся разрушениям?

– Министерство. – ответила Джоди.

– Они думали, что лес сыграл свою роль в очищении местности просто превосходно. Опавшая листва и колосья, перегнивающие в земле, действительно значительно обогатили землю полезными элементами, а дожди за долгие годы вымыли излишки соли. Они намерены были сравнять здесь всё и пустить землю под пахоту, но для этого нужен был действенный способ убить пшеницу и при этом не загубить землю. Потому то это и заняло так много времени.

– Мы наблюдали за растениями, проводили проверки различными гербицидами и химическими соединениями. Конечно, многие из них работали. Банально, но даже полить растение кислотой – прекрасный способ избавиться от него, но при этом загубить почву. – говорила Джоди. – Но время утекало, а должного результата не было.

– Я уверен, что ты знаешь, что происходило в те дни. Одно за одним, словно по мановению волшебной палочки, деревья стали чернеть и испускать мириады спор. Марта Мерилл была права, когда говорила, что деревья к концу своей жизни слабеют, а спящие споры спорыньи наоборот набирают свою силу. Все мы резко поменяли вектор исследований и теперь были нацелены на уничтожение спор. Из тысяч экспериментов родились зачатки действенной формулы, которую я довёл до ума. К великому сожалению, никаких изменений на пшеницу полученное средство не оказало, зато...

– Зато прекрасно стимулировало организм человека натравливать белые кровяные тельца на борьбу с поражёнными грибком клетками. – процедила Джоди и вновь гневно воззрилась на Уильямса. – Ты ведь знал это, Уильямс.

Учёный хотел было вновь воспылать гневом и достучаться словами до уязвлённой Джоди, но лишь махнул кулаком и закрыл голову руками.

– Я старался для всех нас. Выиграть время, продлить жизнь в таких скотских, немыслимых условиях. Обезопасить учёных и вместе с их помощью доделать, наконец, работу, которая помогла бы нам избавиться от леса. Сначала обезопасить, а затем убить.

– Зачем вы обманули мародёров? Ненужные вам грибы и медвяная роса, беспризорники, которых вы нарекли "детьми сотрудников"? Вы ведь знали, на что обрекаете их! Чудовищная смерть в лапах убийц! – злобно кричал я. – Как только Бишоп смог до всего этого додуматься?

– Мне нужно было заполучить их доверие. Найти ниточку, которая бы связывала Академию и лагерь Бишопа. Припасы и еда быстро кончались, и тогда-то Бишоп предложил инсценировать этот "обмен". Тогда я ещё надеялся, что успею закончить лекарство до того, как многочисленные коллеги окончательно сойдут с ума. Но шли дни, мародёры чувствовали, что занимаются бесполезным делом и всё менее охотно совершали вылазки сюда. Леса близ Академии стремительно чернели и покрывались удушливым ядовитым облаком, так что они поставили нам ультиматум. Либо мы отдаём им лекарство и детей, либо они вломятся в Академию и заберут всё силой. Дети были нужны Бишопу как рычаг управления всей своей свитой. Менее расторопным и умным из деревенщин, которые оказались под его крылом, остальные наплели всяких сказок. Но чистые дети, которые не могли отравиться, были годны для многих... Грязных дел. Мне невозможно жаль, что я прогнулся под этих сволочей. И ещё больше жаль, что во всём этом оказались замешаны дети.

– Мародёры чуть не убили Карсона, когда он попытался встрять между мародёрами и детьми. – тихо произнесла Джоди.

– Вы этого не видели, мисс Кинон, но они забили до смерти Далласа, чтобы показать, что они не блефуют.

Повисла тяжёлая тишина. Уильямс, каким бы ни был подонком, но оказался лишь вплетённым в корни заключённым. Ключевой фигурой, которая должна была исправить всё, но так и не смогла этого сделать. Мысли разрывались на части: с одной стороны, он осознал свои ошибки и всеми силами пытался помочь, даже сейчас, когда шторм рвал и метал деревья на части, испепеляя их молниями, но с другой он был законченным идиотом, настолько погружённым в собственные гордыню и важность, что не смог поднять руку на собственное создание, дитя, ещё десяток лет назад, когда уже точно знал, что добра от леса ждать не стоит.

– Почему вы не избавились от леса ещё в тот момент, когда всем вокруг было понятно, что лес опасен? – спросил я наконец.

Уильямс замолчал, понуро склонив голову, но всё же ответил:

– Я спрашиваю себя об этом каждую свободную минуту. День изо дня. Это была возможность, которая выпадает всего раз в жизни. Я крепко ухватился за неё обеими руками, и держался до последнего, даже тогда, когда эта возможность сурово избила меня и оставила ни с чем. Я думал, что всё исправлю. Я думал, что всех спасу. Но так никогда и не удостоился момента вернуться назад и сделать всё правильно. Как будто мне в руки попал дикий ребёнок, проживший жизнь в джунглях и наконец возвращённый в общество. Но он никогда не сможет социализироваться. Потому что природа оставила на нём свой отпечаток.

– Так значит... Никаких наработок гербицида у вас нет?

– Боюсь, что нет, парень. Они могли бы быть, если бы мы резко не свернули на другую дорогу.

– Тогда дайте нам формулу лекарства. Шторм прямо сейчас разносит споры на многие километры вокруг. Нам очень повезёт, если гроза, что сыплет молниями направо и налево, не учинит лесной пожар. – Джоди подошла вплотную к камере, прямо к тому месту, где сидел Уильямс за толстым слоем стекла: – Кэрри, нам нужны эти записи.

Доктор хотел было что-то добавить. Порывался сказать, как безмерно сожалеет обо всех ошибках, что совершил за свою долгую жизнь. В его безжизненных глазах стояли мелкие слёзы, руки била нервная дрожь, но он решил промолчать. В тот момент, когда осознание грядущих проблем, наконец, настигло его, он тихо проговорил:

– Забирай, Джоди. Если это сейчас так важно.

Уильямс медленно поднялся со своего места и, немного порыскав среди толстых тетрадей, грудой лежавших на столах, вытащил из них одну и просунул в узкую щель в дверях изолированной камеры. Щель эта закрывалась металлической створкой с прижимным механизмом и в целом не должна была открываться, но Уильямс, находившийся в защитном костюме, пренебрёг этим.

– От самого начала до готового результата. Мне эти записи более ни к чему.

Он молча стоял у двери, уперевшись в неё руками. Было видно, как тяжело ему сейчас было сделать хоть какой-то выбор, но нам с Джоди показалось, что это было последним его верным решением.

– А теперь уходите. Возвращайтесь в Мейсон, или куда вы там направлялись. Наверняка Ллойд позаботился о вашем возвращении.

– Вы... Вы можете поехать с нами. – сам не верю, что сказал это. Я прекрасно понимал, что настолько умный и разбирающийся человек был бы несомненным подспорьем в будущих исследованиях и разработках, для которых обязательно настанет время, но в глубине души я всё же хотел, чтобы он отказался.

– С меня хватит науки, парень. Создание гербицида – это последнее, что я сделаю для этого мира. Моя совесть и ужасные кошмары по ночам не позволят мне прикоснуться хоть к чему-нибудь, что связано с наукой. Свою самую большую ошибку я уже допустил, и она непростительная. Только дай бесчинствующему народу возможность – и они убьют меня, не моргнув и глазом.

Он глубоко вздохнул, отвернулся обратно к столам с пробирками и занялся уже привычным ему делом.

– Уходите. Не станьте очередной жертвой моих ужасных ошибок.

Джоди потянула меня за руку и тихо проговорила:

– Пойдём, Тони. Давай.

Мы быстрым шагом побрели обратно по чистому коридору третьего этажа. На ходу достав рацию из рюкзака, я проговорил в динамик:

– Абигнейл. Это Тони. Вытаскивай нас нахрен отсюда.

Сильный шум барабанящих капель дождя заполонил эфир, но за этим шумом вновь послышался голос посла:

– Я уж думал, что вы утопли ко всем чертям!

– Нам нужна машина и как можно быстрее! Шторм всё свирепеет, черт его знает, сколько ещё мы тут продержимся!

– Мать твою... Я найду вам машину! Не обещаю, что это будет быстро, потому как машина поедет из самого Мейсона.

– Ты же сказал, что машина поедет от заставы! – крикнул я.

– Если ты всё-таки хочешь доехать до Мейсона, а не заглохнуть посреди утопающего в воде леса, то дождись тачки с полным баком, чтобы мы могли вытащить вас в объезд! Вас встретят на заставе и отдадут остатки топлива, чтобы проблем уж точно не возникло!

– Как долго?!

– Я не знаю! Вы засели в самой грязной заднице этого леса, нам нужно время!

– Сука! – крикнул я от безысходности.

– Я найду способ, сынок! Просто продержитесь ещё немного! – заключил Абигнейл под раскатистые звуки грома и треск молний.

Нам нужно было укрыться и как можно надёжнее. Второй этаж, заваленный смердящими трупами, был исключён. Первый, находившийся в наихудшем состоянии, точно также не годился. Ничего лучше, кроме как остаться на третьем этаже и ждать помощи, нам в головы не пришло. Когда наш разговор с Абигнейлом прервался, мы уже вышли на первый этаж, но стоило нам только развернуться и вновь открыть тяжёлые металлические двери лестничного пролёта, как за нашими спинами раздался громкий рёв:

– ТО-ОНИ!

Это был Мэтьюз. И он был просто в бешенстве.

Финал и эпилог.

Финал. В объятиях пламени.

В раскуроченном дверном проёме, что остался на месте главного входа, стояла тщедушная, жалкая копия того человека, что не чурался омыть руки кровью и стойко переносил то гадкое путешествие, которое выпало на нашу долю. Я не спешил недооценивать Роуэна, хоть вид его измождённого тела и наталкивал на мысли, что никакого посильного сопротивления он оказать уже не сможет. Истратив последние остатки былой силы он вцепился тощими руками в мягкий и вязкий дверной проём, согнувшись в три погибели, и нервно дышал, отчего вздрагивала его грудь, облепленная мокрыми тряпками, что когда-то были одеждой. На голову он нацепил найденный где-то по пути противогаз, который был порван в нескольких местах, с битыми стёклами и грязным, утопленным в чёрной жиже и иле фильтром – защиты от него было не больше, чем от прислонённой ко рту марлевой повязки, но судя по всему именно это помогло ему добраться так далеко, хоть и было видно, что удушливое облако спор оставило на нём свой отпечаток.

Его всклокоченные мокрые волосы грязными засаленными сосульками торчали в разные стороны. Густая плёнка из мерзотнейших отбросов и гнили навечно пристала к коже, каждый отблеск молнии освещал фиолетовые кусочки грибка на его конечностях. Руки и тело покрылись непонятными наростами, а вся поверхность кожи, казалось, впитала в себя всю чернь этого проклятого места – даже свистящий ливень не способен был отмыть Роуэна, так что выглядел он по-настоящему жутко, словно болотный демон, который был разбужен непогодой, тотчас ринулся набивать своё брюхо.

– Тук-тук, Тони. Кто в Академии живёт?! – маниакальным, хриплым голосом, искажённым резиновой маской противогаза, проговорил он.

– Только этого ещё не хватало... – процедила Джоди.

– Мы наконец-то уезжаем? Ты же выполнил свою часть сделки? – Мэтьюз громко закашлялся прямо в противогазе, отчего кашель звучал особенно неестественно. Из-под порванной маски, что после гулкого кашля разошлась ещё сильнее, стала сочиться кровь, стекая по подбородку.

– Да, Роуэн. Уезжаем. Но без тебя. – ответил я, не сводя глаз с трясущейся от судорог фигуры бывшего напарника. – Ты просто не доживёшь до того момента.

– И кто это сказал? А?! Уильямс? Эта девка? Может быть Ллойд? Чувствую себя просто великолепно! Если бы не... Голос... В ушах! – Мэтьюз несколько раз сильно ударил себя по голове и только теперь мы с Джоди смогли заметить, что в другой руке он довольно топорно пытался спрятать кухонный нож. – А-А! У нас был уговор!

– Нет, Роуэн. Не было. – ответил я и стал пятиться к лестнице, и Джоди тут же повторила за мной.

– А! Вот как... Тогда, я думаю... Я просто убью сраного труса, который бросил меня подыхать. Я думал, что договорился с товарищем, который прикрывал мне спину всё это время. Но как я вижу, он наложил в штаны от страха в той пятиэтажке и решил из неё никуда не выходить...

– Роуэн, не глупи! – прикрикнул я, чем лишь вызвал ещё большее раздражение безумного тела Мэтьюза.

– Пошёл ты, Тони! Я ДУМАЛ, ЧТО ЭТО БЫЛА СЛУЧАЙНОСТЬ! Сраное недоразумение! Но теперь... Теперь мне всё понятно.

Мэтьюз, прилагая все силы, что ещё остались в его теле, шаг за шагом стал приближаться ко входу на лестницу. Сомнений, что в его хилых, щуплых руках хватит сил раскрыть эту дверь, было превеликое множество, потому мы с Джоди быстро рванули на лестницу и захлопнули двери за собой. Хоть двери и были тяжёлыми, но даже они не выдержали натиск десятков отравленных людей – простенький замок в виде широкой стальной пластины оказался сломан, и лестничный пролёт, как назло, был абсолютно чист, за исключением осыпавшейся бетонной крошки.

Мигом взлетев на третий этаж, мы принялись искать хоть что-нибудь, чем можно было бы подпереть двери изнутри. Но и эта затея была обречена на провал. В большом холле, где располагалась вся аппаратура, не осталось ни стульев, ни какой-либо метлы, да даже стола свободного не осталось. Аппаратура, что была выставлена на столы, весила как неподъёмный мешок камней, потому к тому моменту, как мы с Джоди едва ли успешно пытались сбросить хотя бы часть её на пол, чтобы можно было попытаться подвинуть стол к дверям на лестницу, Роуэн уже упрямо ковылял по чистому коридору, завывая во всю мочь.

Во всей этой суматохе мы даже и не заметили, что Уильямс не проронил ни слова. Бросив косой взгляд на изолированную камеру, стало понятно, что высокопарные речи о "последнем деле" были сказаны, судя по всему, лишь для того, чтобы мы ушли и не увидели его кончины. Двери камеры были распахнуты настежь, все пробирки разбиты об пол, а сам Уильямс, раздевшись по пояс, сидел на полу и уже не подавал признаков жизни. Его детище, работа всей жизни забрала его вместе с собой в могилу, как будто это детище чувствовало, что и само в скором времени канет в лету. Всего десяток минут прошёл с момента нашего разговора, но сделал он это так быстро, как будто к этому моменту он готовился всю жизнь.

Бросив отчаянные попытки сбросить аппаратуру, я упёрся взглядом в Роуэна и приготовился дать ему отпор.

– Ты уже как-то пробовал, Тони. Ты же знаешь, что не получилось. – шипел Роуэн, грозно размахивая ножом перед собой.

Он довольно резво сделал несколько выпадов в мою сторону, махая кулаком и ножом уж слишком близко к моему противогазу, но ответный удар кулаком в висок бывшего напарника повалил его на землю. Однако, этого оказалось недостаточно. Он взвился надо мной спустя несколько секунд, сделав несколько подлых махов в район живота, чем разорвал рубашку, и попытался оттолкнуть подальше. Я завалился на стол, с которого ещё минуту назад пытался убрать аппаратуру, Роуэн же в этот момент сделал несколько ударов острием ножа по столу, пробив алюминиевый защитный лист в парочке мест. Дабы окончательно выбить его из шаткого равновесия, я отпихнул от себя Джоди и схватил Роуэна за грязную, уже лысеющую макушку и с силой припечатал его лицо об стол, после чего рванул всё его тело назад.

Мэтьюз обессиленно упал прямо на бензиновый генератор. Гулко откашливаясь от крови и нескольких сломанных зубов, он упал животом на пол и попытался встать, схватившись за торчащие из генератора провода и трубки. Резкий запах топлива, что полилось на пол из оборвавшегося шланга, тут же проник сквозь фильтры противогаза и ударил в нос. Образовавшаяся лужица всё увеличивалась в размерах, пока Роуэн, отчаянно пытаясь поднять свою тушу с земли, тянул за остальные провода.

– Нет! – вопил он от боли. – Я заслужил свалить отсюда!

Самый дальний генератор, который питал собой вентилирующую установку и несколько крупных строительных прожекторов рядом с изолируемой камерой, оставался включённым. Видимо, Уильямс не посчитал нужным перед собственной смертью хотя бы обезопасить это место на случай, если сюда заявятся люди из Министерства после нашего ухода.

Схватив один из этих прожекторов, я лишь на секунду задумался, но совсем не о луже бензина на полу и, возможно, ещё целый бак этого бензина внутри генератора. Я подумал о Роуэне и о том, что ему так и не довелось стать тем, кто всех спасёт.

Нескольких ударов оказалось достаточно для того, чтобы разбить крупную лампочку внутри защитной сетки, а вместе с тем и голову напарника, что несколько раз спасал мою жизнь и приводил в чувства, когда казалось, что вся тьма этого леса сгущается в моей голове. Окончательно распластавшись на бетонном полу, Роуэн затих, смешивая густые нити крови, сочащиеся из-под маски противогаза, с радужными лужами бензина, что уже успели напитать мокрые тряпки на его теле.

Отбросив прожектор на землю я и не заметил, как самая горячая его часть упала точно в лужу бензина. Яркая вспышка пламени отразилась в стеклах моего противогаза.

– Ох, сука! – только и успел крикнуть я, как пламя быстро распространилось по луже и медленно вытекавшей струйке бензина из бака.

В один момент прыгнув в сторону Джоди, я повалил её на землю и накрыл своим телом, как тут же за спиной прогремел оглушительный взрыв, оставивший в сознании лишь дикий звон и паническую мысль – пора бежать.

Огонь крайне быстро распространился на большую часть стены. Деревянные перекрытия и стены в момент почернели и стали обволакиваться ярким пламенем, то же самое происходило и с потолком.

– Валим! – закричал я, помогая подняться девушке с пола.

– Куда?! – кричала она в ответ.

– Первый этаж, к дверям!

Пламя резкими, дёргаными шагами распространялось всё дальше. Лежавший на полу Мэтьюз оказался охвачен огнём и наверняка был бы благодарен сейчас за то, что я избавил его от мучений. Пробегая по коридору обратно к лестнице и за секунды спустившись вниз, мы побежали к дверному проходу, как оказалось лишь для того, чтобы встать перед ним, как вкопанные.

На многие сотни метров вокруг дьявольская пляска шторма набирала свою силу. Казалось, что хуже наша ситуация уже стать не может, но мы и не догадывались, какой ад устроили ревущие ветра и бьющие в деревья молнии. Дождь, быстро ушедший дальше на восток, оставил после себя огромное болото, состоящее из грязи, воды и гниющих остатков пшеницы, насыщенной спорами. Вся эта пакость, стекавшая вниз по холму, смешивалась с потоками воды, что переполняли тухлые болотца и мелкие озерца-отстойники, в результате чего и образовала потоп, сопоставимый по размерам с вышедшей из берегов небольшой рекой. Стоило нам только развернуть головы на запад, на те места, откуда мы так долго и упорно выбирались, как тут же стало понятно, что убийственные разряды электричества, сыплющиеся с небес, подожгли лес в нескольких километрах от нас – в самой опасной зоне, буквально состоящей из отравы, что легко разносится шквалистым ветром во все стороны. Удушливые облака и природные газы, возникавшие в местах столь огромного скопления гниющих растений и трупов, яркими вспышками взрывались посередь леса.

– АБИГНЕЙЛ! – кричал я в рацию. – ЗДЕСЬ ВСЁ ПЫЛАЕТ! ЛЕС ГОРИТ, АКАДЕМИЯ ВОТ-ВОТ ВЗОРВЁТСЯ КО ВСЕМ ЧЕРТЯМ!

– Что за херню ты только что спорол, сынок?! – закричал в ответ посол.

– ДОЛГО ОБЪЯСНЯТЬ! ГДЕ НАША МАШИНА!?

– Броневик армии выехал из Кортланда в вашу сторону! Это другой округ, в часе езды от вас, ближайший город, который располагал и транспортом, и запасом топлива!

– Мы сгорим нахрен, пока ваша тачка доберётся до сюда!

Очередной громкий взрыв раздался над нашими головами. Очевидно, пылающие стены добрались и до других генераторов и сейчас один за одним будут раскалять их до предела. Всё здание Академии дрогнуло, да так, что явственно чувствовалось – очередного такого взрыва оно просто не выдержит.

Следом раздался ещё один. Затем ещё, и ещё, и ещё. Баллоны с кислородом, полупустые канистры, баки генераторов – какофония грохочущий взрывов и треск пожираемого пламенем здания Академии слились воедино с ревущим ветром и раскатами грома. Мы до самого последнего момента стояли у самого выхода из здания, попросту не в состоянии собрать остатки воли в кулак и выбежать прямиком в шторм. Но когда одна из стен Академии подломилась и завалила весь третий этаж, то раздумывать уже становилось крайне опасно.

– Нам надо бежать! – кричал я Джоди, нерешительно подходя к залитой дождевой водой площадке перед главным входом.

– Нет! – упиралась Джоди, страшась оказаться унесённой потоками грязи и чистого яда.

– Нас завалит горящими обломками в любую секунду! Ну же, беги!

– Я... Не могу! – кричала Джоди, уцепившись в остатки дверного проёма.

– БЕГИ! – я с силой дёрнул её за руку, буквально выпихнув из здания.

В тот же момент покатая черепичная крыша обрушилась на бок, унося вместе с собой груды горящего мусора с других этажей. Все эти пылающие угли вместе с другими генераторами, которые находились у противоположной от пожара стены, посыпались на землю. Бензобаки трескались и изливались топливом, сухие, трухлявые доски с полов и стен легко загорались, подпитываемые бензином. Адский жар ударил прямо в моё лицо, отчего показалось, будто резина противогаза начала плавиться и налипать на кожу.

Ситуация остановилась ещё более опасной от того, что гигантские кучи горящих обломков высыпались прямо рядом с огромной цистерной топлива, и я молился всем богам на этом свете, чтобы она была пустой. Джоди, неуклюже пробежав по глубоким лужам из грязи и засасывающего ила, ухватилась за стоящее поодаль пшеничное дерево, которое под гнётом ветра упало на несколько таких же, прочно осев в образовавшейся "вилке". Меня же чуть не придавило горячей, ещё не успевшей выгореть балкой, лишь одна ступня оказалась прижата и, судя по всему, сломана.

– ТОНИ! – закричала в панике Джоди, услышав мои болезненные вопли.

– Не отпускай дерево, Джоди! Не смей его отпускать! – ответил я, нервно выдыхая воздух из лёгких.

Вся эта ситуация кричала: “Это я – старуха Ирония!'

Мне думалось: "Это совсем не тот конец, который был мне обещан. Я вызвался идти в этот лес как раз по той самой причине, что не хотел погибнуть под горящими завалами, как многие из членов огневой бригады". Но старуха Ирония была совсем иного мнения о моей судьбе.

“Этот парень слишком хорошо умеет убегать! От безумия, от борьбы, от смерти!" – говорит Она едким и гадким голоском и в тот же момент обрушивает на мою ногу горящий кусок бревна весом под сотню килограмм.

Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, я окунул руки в лужу воды и попытался сдвинуть преграду. Крошащиеся красные угли под ладонями впивались в кожу, оставляя болезненные ожоги, мой мозг во всю сигнализировал убрать руки от прямой опасности, но я был непреклонен. Мало по малу кусок потолка начал слезать с моей ступни, обдирая оплавившийся ботинок и уже обгоревшую плоть. Звёзды посыпались из глаз, от невозможной боли сознание меркло, после чего тут же вбивало очередной гвоздь прямиком в мозг. Наконец поборов тряску во всех конечностях, я медленно вышел из здания, подволакивая повреждённую ногу. Шаг за шагом я ковылял по глубоким грязным лужам, грязи, илу и липкой чёрной жиже навстречу девушке, что тянула вперёд свою руку, как бы далеко я от неё не находился.

Мгновение – и время вокруг нас остановилось. Вот в нескольких десятках метров от меня фигура Джоди, тянущая руку. Но я не слышу ни звука её криков, ни завываний ветра, ни раскатистых громыханий неба. Я не чувствую своих ног, как будто даже не стою на земле. Весь мир вертится перед моими глазами, уносится вдаль скорым поездом, оставляя меня позади. И лишь тепло разливается по всему телу. Сначала по спине и затылку, по ногам, уже обгорелым рукам, потом обхватывает меня за живот и незримой рукой обволакивает целиком.

Джоди кричит, трясет рукой в припадке. Я вижу это даже за маской её противогаза. Она вот-вот отойдёт от дерева, но вовремя успевает одуматься и обхватывает поваленный ствол уже двумя руками, прижимая спину к опоре, лишь бы в рюкзак не натекла воду. Меня же уносит! Вся картина мира сдвигается в сторону, а я не могу даже пошевелить пальцем. Спустя несколько вечных секунд, застывших во времени, моё тело вновь начинает всё чувствовать. И первое, что тут же откликается в моём мозгу, становится чувство адской боли, плещущейся в каждой клеточке тела, и отвратительное чувство капель плавящейся синтетики, что бегут по моей обожжённой спине.

Цистерна, усыпанная горящими обломками, оказалась наполненной. Раскалённый металл чуть ли не вскипятил бензин, а очередной взрыв генератора поставил жирную точку в жизни Академии. Гигантский огненный шар взвился высоко в небо, взрывной волной сложив останки здания и размазав их по земле, как и было предсказано мною. Я же, находясь так близко к взрыву, был отброшен волной в сторону. Пламя, облизавшее меня с ног до головы, опалило мою одежду, противогаз на голове и незащищенные руки, но мне повезло родиться в рубашке. Как жаль, что везение это было даровано мне всего лишь на одну секунду.

Оглушённый и контуженный, я упал в стремительный поток воды, грязи и гнилых ошмётков, которые тоннами вылились из глубин леса и с громкими всплесками обрушивались со склона холма. Поток, подхватив мою беззащитную тушу, унёс её всё к тому же склону и выбросил на вымытые из почвы водой камни и корни уже мёртвых деревьев. Я и без того настрадался. Сделал ли я всё правильно, раз был приговорён к такой смерти? Вероятно нет. Но о моих ошибках уж более никто не расскажет. Лес сгорит, и даже шёпота погибших не будет гулять между его деревьями, потому как самих деревьев попросту не останется. Даже если этого не сделает гроза и масштабный лесной пожар, то Министерство уж точно не упустит возможность закончить начатое самой природой.

Что это, если не самоочищение? Земной шар ответил на притязания людей и напомнил им о том, кем они являются на самом деле. Сама природа ввергла их в пучину катаклизмов, поставила на колени и самым жестоким образом пристыдила. А когда человечество попыталось обмануть её, пойти вопреки её законов, то лишь дала им ложную надежду и в очередной раз преподала урок, который заставил бы людей с ней считаться.

Все мои конечности в кровь рассечены острыми камнями. Кости, вероятно, целы, но мозг просто отказывается в это поверить, потому отключает мне возможность пошевелить даже мускулом. В ушах нескончаемый звон, от которого хочется завыть, но даже этого я сделать не могу. Грязная холодная вода обволакивает моё тело, смягчает последствия страшных ожогов, оставленных взорвавшейся цистерной. Разбившиеся стёкла противогаза оцарапали всё моё лицо, да и сам противогаз почти полностью слез с моей головы, болтаясь где-то на лбу. Возможно, я сломал себе спину и был сейчас парализован. Возможно, медленно умирал от болевого шока.

Сознание оставалось ясным, но как раз это и было самым худшим, что со мной могло быть. Я чувствовал, как отрава в моей крови наконец берёт верх надо мной и гасит свет в длинном коридоре. Я знал, что это не был конец. Пока ещё не он, нет. Сначала моё сознание покинет меня навсегда, отдастся целиком и полностью безумию и скверне, отравляющей моей тело изнутри. Она сожрёт меня до самой последней косточки, отделит сознание от тела и выбросит в эту реку помоев и гнили. Я был рад лишь тому, что ей достанется бренный, переломанный остов, который самоликвидируется спустя несколько дней, а может даже и спустя несколько часов.

Я даже примерно не мог представить себе, сколько времени прошло. Одно я знал точно – я был жив, и напоминанием об этом становилась лишь усиливающаяся боль, сводящая меня с ума. Сильный ветер трепал кучи гнилого колоса, который потоками воды выбросило на те же каменистые "берега", что и меня. Я пытался считать в голове минуты, но одуряющая боль заставляла меня вздрагивать и морщиться, и я вновь и вновь безнадёжно сбивался со счёта. Да и не было в этом смысла – я вполне был уверен в том, что отключился на неизвестное мне время, так что считать секунду за секундой до прибытия помощи было такой же бесполезной затеей, как и попытаться заглушить боль внутри своего тела силой разума.

А света в мысленном коридоре становилось всё меньше. Помимо всплесков воды и шуршания колоса в ушах вновь зазвучали голоса. Чарующие голоса уносили моё сознание всё дальше и дальше от этого места, заставляя закрыть глаза. Безвольной куклой я лежал посередь грязной реки и наконец решился просто отдаться этому течению. Куда бы оно меня ни прибило, это место будет в миллионы раз лучше, чем горящий отравленный лес и океан боли, который бурлили внутри меня. Я так надеялся, что вновь открыв глаза я окажусь где угодно, но не на том же самом месте. Но этого не случилось. Зато теперь рядом со мной была гостья.

Обезображенная до неузнаваемости девушка с грязными запутанными волосами, облачённая в разорванный на лоскуты балахон, внимательно рассматривала горящий лес, который был идеально виден с этого холма. Пламя, притягательно разбрасывая пучки лёгких, парящих искр во все стороны, отражалось в её чёрных как ночь глазах и на влажной коже обожжённого лица. Она безмолвно наблюдала за тем, как дерево за деревом погибают окончательно, опадая в огненные ямы. На лице её не отражалось ни единой эмоции, лишь холодное и пустое внимание, будто она смотрела на самую обыденную вещь в мире, на которую просто должна была смотреть.

В конце концов, когда зрелище её утомило, она медленно повернулась ко мне и уставилась своими чёрными как смоль глазами в мои, заунывным, мёртвым голосом произнеся лишь одну фразу:

– Я же говорила вам. Я всегда побеждаю.

– Это он! – послышался громкий мужской голос где-то над головой.

– Тони! – закричала в истерике Джоди. – Тони! Ответь!

Несколько раз медленно моргнув глазами, видение девушки исчезло, возвращая моё тело в реальность, которая утопала в боли. Нервные хрипы выплеснулись изо рта, тяжёлое, сдавленное дыхание сбоем прорывалось туда и обратно. Рёв невыносимой боли прокатился по всему горящему лесу и стал последним, что я запомнил. Сознание покинуло меня в тот же самый момент, как я услышал всплеск воды от сброшенного сверху мотка верёвки и шёпот где-то глубоко в моих мыслях:

– ВСЕГДА.

Эпилог. Шаг пятый. Принятие.

Я слышал её голос сквозь глубокий, наркотический сон. Такой явственный и громкий, словно она сидела прямо у меня над ухом и безустанно говорила со мной, хоть я и не мог ей ответить. Я едва ли мог вспомнить кем я был и что со мною стало, но почему-то голос Джоди я запомнил и отложил в самый дальний уголок памяти. Он был таким... Согревающим. Подбадривающим, его хотелось слушать ещё и ещё.

Последующие дни были скорее забыты, чем сохранены на подкорке. Крайне смутные и отрывистые воспоминания то и дело давали о себе знать, но из мрачной какофонии звуков операционного стола, криков Джоди, писка систем жизнеобеспечения и собственных стонов я смог почти полностью вспомнить лишь длиннющий список травм, которые, видимо, Джоди читала вслух, чтобы показать, насколько я был крепким, раз остался в живых.

Итак, поехали: двенадцать переломов по всему телу, сотрясение мозга средней тяжести, ушиб лёгкого, разрыв селезёнки, пневмоторакс второго лёгкого, удалены три сломанных зуба, в левой стопе сломаны почти все кости, за исключением плюсны, ожоги второй и третьей степени примерно 20% поверхности кожи и целый ворох воспалений и осложнений, вызванных наличием в моей крови и мышцах коктейля из растительных ядов и микоза. Про стёртые в кровь коленки и болячку на большом пальце говорить уж не стану – это слишком даже для меня, хе-хе.

Я неделю провёл в медикаментозной коме и заново учился дышать после того, как врачи посчитали меня здоровым настолько, что я могу начать восстанавливаться. Каждый день после этого момента был похож на описанный выше наркотический сон ввиду того, что жить с таким послужным списком было не только тяжело, но ещё и крайне больно.

Тем не менее, я был жив. И тот факт, что я был жив, ставил меня в тупик. Я готов был поклясться, что уже отпустил самого себя. Сдался, опустил руки, закрыл глаза и возжелал только самого худшего, лишь бы это помогло мне быстро и безболезненно упокоиться. Но вот я здесь – вырванный с того света беглец, названный дезертиром, который единственный выполнил поставленную перед ним задачу. Вот только теперь я и сам не знал, какой была та задача.

Джоди говорила мне, что мы сделали всё правильно. Тетрадь Уильямса, в которой действительно находились все этапы разработки лекарства от отравления грибком, была зачитана по радио в ту же ночь напрямую Ллойду и нескольким представителям Министерства, в том числе Рику Абигнейлу. В ближайшую неделю лекарство воссоздали в лабораториях Министерства и раздали жителям округов, что находились вокруг Мейсон-сити и напрямую контактировали с лесом. В самом Кортланде, стоило им только узнать, что они ежедневно борются за жизнь человека, что спас их от неминуемой гибели, даже начались какие-то странные посещения моей палаты с цветами, игрушками и остатками былой обыденности, которые теперь стали роскошью – с шоколадом и конфетами. Будто бы я уже помер, а не вот-вот собирался размять сломанные кости и затёкший зад.

После той знаменательной штормовой ночи лес горел ещё по меньшей мере трое суток. Всё, что лежало на его пути, было либо засыпано пеплом, либо точно также сгорело подчистую, оставив от себя лишь воспоминания и горы мусора. Бесчисленные гектары выжженной земли превратились в чёрное кладбище – самую большую пародию на утонувший в пепле город Помпеи. Даже сейчас, спустя несколько недель с момента шторма, когда уже не раз прошли спокойные дожди, монструозное пепелище всё также остаётся чёрным пятном, как метафорически, так и в самом буквальном смысле.

Можно сказать, что мы достигли чьих угодно целей, кроме собственных. Министерство вознамерилось на пепелище высадить часть прошлогоднего урожая – оно так и сделает, постаравшись прикрыть тысячи погибших от пшеничных деревьев и пожара словами о "необходимости жертв". Ллойд желал убить этот лес, скорее всего потому, что чувствовал вину за его создание. Уильямс наоборот хотел его очистить от заразы и продолжить свои исследования, какими бы добрыми мотивами он не прикрывался. Но очевидно, что прознав про грядущий шторм и уже горящие деревья, он попросту сдался и покончил с собой, потеряв творение всей жизни. Джоди хотела лишь выбраться из леса, но пока что застряла в самых ближайших к его остаткам местах. А что касается меня...

Я проклял тот день, когда согласился сунуть ногу в Институт. Проклял день, когда согласился отправить себя в лес. Как и проклял тот день, когда выжил после падения по каменистому холму. Это не была сиюминутная ненависть, зло, рождённое в сердце исключительно из ран и боли. Этот лес показал мне много больше, рассказал в очередной раз о пороках человечества и к чему они могут привести. Я злился в первую очередь на самого себя, что попросту не сбежал, когда у меня была возможность. Злился из-за того, что позволил возложить на свои плечи роль героя, которым я никогда не хотел быть. Злился, что столько раз был на грани смерти ради выполнения поручений, которых не понимал в полной мере, что буквально терял рассудок из-за детища людей, которые мною и командовали.

"Они обманули тебя, Тони" – всё шептало и шептало моё сознание. – "Но они с лихвой получат за ложь".

Когда стало понятно, что моему телу больничная палата тесновата и оно требует чуть большего простора, мы с Джоди вознамерились уехать. Карантин вокруг округа Мейсон был снят, сам город Мейсон-сити давно опустел, раскидав своих обитателей по близлежащим жилым городам, большую часть отправив на другом берег моря. Мы снова были свободны и могли делать всё, что взбрело в голову. Поблагодарив жителей Кортланда за спасение наших жизней, они ответили ровно теми же словами, выделили нам вполне живую машину и проводили на длинную дорогу, которая вела как раз-таки к морскому побережью, пролегая через богом забытый Мейсон-сити.

Я не мог не то, что водить машину, но даже толком ходить не мог, сильно прихрамывая на левую ногу, так что за наш безопасный и комфортный путь отвечала Джоди. Ей так отчаянно захотелось взглянуть на остатки Мейсон-сити хоть одним глазком, что весь путь от Кортланда до Лодермейна она тараторила и говорила, как сильно меня любит, так что хрупкое мужское сердце дрогнуло и мы чуть изменили маршрут, хоть над нашими головами вновь собирались густые черные тучи.

Город был обречён на гибель. Он самым первым принял на себя всю разрушительную мощь шторма и практически половина его домов сейчас лежала в руинах. Даже здание Института пострадало, потеряв свою маленькую колоколенку. Внутри же ничего и не изменилось. Заставленные коридоры, пустые аудитории, стоявшие вдоль коридоров прожектора, вонь дыма, гари и старой пыли. По полу были разбросаны защитные пожарные костюмы, которые носила огневая бригада, в лаборатории на цокольном этаже по-прежнему лежали тела отравленных людей, а на верхнем этаже, где располагается кабинет Ллойда, всё также было гораздо чище, теплее и уютнее.

Я не смог отказать самому себе в любопытстве прогуляться по кабинету Ллойда и просмотреть документы, касающиеся всей этой темы. Я думаю, что я заслужил это как минимум потому, что после всех описанных выше событий знал о лесе ничуть не меньше самого Ллойда. Но документов в кабинете не осталось. Зато остался висящий в петле труп доктора Ллойда. Один лишь бог знал, по какой причине он это сделал, но что-то мне подсказывало, что мои догадки, так бурно наводнившие разум, были вполне правдивы. Я думаю, вы знаете, о чём я говорю.

“2-1. Победа за лесом.“ – иронично подметил я в своих мыслях, припоминая последние галлюцинации. Джоди на это непотребство я не позволил смотреть. Посчитал, что в этой жизни она уже выполнила план по непреднамеренным убийствам и увиденным трупам. Возможно, даже двойную порцию этого плана. Потому просто прикрыл двери кабинета и вышел в коридор к окну, чтобы вдохнуть хоть каплю свежего воздуха. То, чего так сильно не хватало всё это время. Погода стремительно портилась, но была даже на сотую часть не такой плохой, как в ту роковую ночь. Редкие раскаты грома звучали совсем близко, где-то прямо над нами, но страха уже не было. Вид на обгорелые пни, оставшиеся от некогда монструозных деревьев, внушал спокойствие и даже радость, что лес действительно мёртв.

Ровно до того момента, как ослепительно яркая вспышка молнии не сверкнула прямо перед моим лицом, возвращая меня в ад. На мгновение перед глазами вновь выросли пшеничные деревья, пылающие жарким огнём, ливень стеной сыпал брызгами прямо в глаза, а посреди величавых горящих исполинов, обливаясь слезами, стояла та самая безобразная девушка в балахоне. Она устремила чернь своих глаз на меня и громким, противным шёпотом отозвалась в сознании:

– ТОНИ!

Испугано отшатнувшись к стене напротив окна, я глубоко и нервно задышал, пока Джоди не подошла ко мне вплотную:

– А я тебя везде ищу. – с улыбкой проговорила она.

– Я тут задумался о твоих словах. По поводу Канады. – бросив косой взгляд обратно в окно, я увидел лишь все те же мёртвые пни и чёрные кручи пепла. – Хорошее место. Хорошее место, чтобы попробовать начать сначала.

«Жнивьё»

Мэд Эссенс.

2022-2024.