Жизнь взаймы. Том 1 - Тридцатого уничтожить...

Глава 1

Жизнь взаймы

Наблюдала недавно в полях

Я подсолнухов желтый рассвет,

Я как будто купалась в лучах

Миллионов тысяч планет…

Сговорившись, они засверкали…

Взявшись за руки, встали в ряд.

Они вместе мне улыбались,

Напоказ выставляя наряд.

Они друг перед другом хвалились,

Своё платье рукой теребя.

Они взрослыми стать торопились,

А им от роду не было дня.

Это было вчера, а сегодня,

Наклонившись, понуро стоят,

От палящего солнца невольно

Пряча желтый безликий свой взгляд!

За неделю они постарели,

Навсегда оставшись детьми.

Они так и не успели

Дождя испить из недр Земли.

Том 1

Часть 1

Глава 1

Не было вопросов, почему это случилось именно с ней. Она уже знала — почему, знала — за что. По-другому и быть не могло! Это был единственный путь к выходу из лабиринта.

Очнувшись, Дируся, чьи серые глаза, как небо в пасмурный осенний день, отражали яркий свет больничных ламп, первым делом захотела узнать итог операции:

— Она на месте!

Ее рука нащупала правую грудь, и с благодарностью она обратилась к Всевышнему с молитвой. Дируся почувствовала, как на ее почти бескровном лице чуть заиграл румянец. Она знала, что ампутации не будет, но понимала также, что все могло пойти не по плану. И то, что ей сохранили грудь, было действительно каким-то чудом! Она не верила в свое маленькое счастье. Это была победа — одна из множества тех, которые уже в кармане и которые еще предстояло одержать!

Ее светлые воздушные волосы в этот момент, возможно, и не были в идеальной форме после операционной, но она ощущала их самой прекрасной короной на свете. Радость выбросила мощную дозу дофамина, и пациентка онкологической реанимации дико захотела лапши на курином бульоне. Только-только избавившись от трубки и пробудившись от наркоза, она мечтала о тарелке супа!

«Чудеса, не иначе, — подумала она. — Ведь я без ума от фруктиков, настоящая фруктовая душа, никакие шашлыки не могли мне заменить кусочек сладкого арбуза или кислючего мандаринчика, а тут какая-то захудалая лапша взяла первое место в забеге».

Вспомнив, что под боком лежит телефон, она решила набрать близким.

Звонок маме:

— Жива, здорова, мухи не кусают!

Звонок ему:

Без ответа…

Занят, подумала она и не расстроилась. Ее счастье не могла омрачить какая-то мелочь. Подумаешь, не ответил, главное — она жива, цела и почти невредима!

Дируся дышала кислородом через приспособление. Легкость в теле внезапно начала сменяться тяжестью в груди. Дыхание сбивалось, и сердце странно затрепыхалось.

«Что происходит? Что со мной?»

Словно плита навалилась на грудь!

Медсестра что-то влила в капельницу. Почему же ее прибило бетонной плитой к кровати? Да бездушные врачи не могли знать, что ее тело на тот момент прекрасно обезболивало себя само! Ей не нужен был наркотик! Зачем, что за глупость? Ей было не больно!

Только она справилась со своим состоянием, как прибежала медсестра с очередной дозой наркотического коктейля в шприце.

— Нет, нет, только не это! Что вы мне колете?!

Медсестра позвала врача, и они сторговались на половине дозы. Эта дамочка только что отказалась от дозы — легитимной и бесплатной! И смех, и грех! Она с досадой доказывала врачу, что не такая, как все, она другая, она сверхчувствительная, но он не понимал, о чем она. Да и она сама толком не знала, что же на самом деле скрывается под этим словом. Ей только предстояло узнать, что это за соус и с чем его подавать к столу.

Вдоволь натусовавшись в реанимации, она перебралась в обычную палату. Там уже не лакшери, конечно, но новый дизайн не помешал ей продрыхнуть еще сутки. В это время ухажер позаботился о приспособлении для кровати. Койки были старые, с пружинными основаниями, возможно, еще с советских времен. У персонала глаза полезли на лоб, когда в отделение ее возлюбленный приволок целую деревянную дверь. Она слышала сквозь сон, как он пытался внедрить ее в онкологию, где царила стерильность и строгий железный дресс-код для больничных коек. Но персонал пошел на уступки и предоставил Дирусе довольно жесткую, удобную кровать. Так она перебралась к окошку.

Первое время ей нравилось смотреть на прибольничную территорию. Как-то уютно становилось на душе, теплее от этой картины. Те же каштаны, липы и ивы, что и у нее во дворе. В голове сразу возникал домашний уют.

Выходить на улицу из отделения не разрешалось. Да и куда ей идти? К тому же совершенно непонятно: что произошло? Все ли в порядке с ней? Как обращаться с этими проводами и бутылочками? Обвесили, как взрывным устройством на террористке-смертнице. Ощущение было не из приятных — провода из тела выходят. Ладно бы конкретно из одного места, так нет — непонятно, кажется, они выходили отовсюду.

На первой перевязке у Дируси случился сосудистый коллапс. Видимо, после двухдневного расслабляющего наркотического отсыпания она была не совсем готова к прямохождению. Позвали на перевязку. Это как призыв в армию: страшно, но идти надо. Она, оценив свои силы, приподнялась, посидела на кровати немного.

«Интересно, а мне инвалидное кресло не полагается? Ну, я вроде бы только из реанимации?»

«Какое кресло, Дирусь! Ноги в руки и чеши по коридору до конца направо».

Туда доплыла на голом энтузиазме. Ей медсестра только руку завела, чтобы отлепить одноразовую повязку, а она уже поползла с кушетки вниз. Дали подышать ваткой с нашатырем, поводили около носа. Она воспряла духом, но вот тошнота просто перекрывала все транспортные функции. Все, идти она не может. Им делать нечего — ну не нести же ее на руках! Краля какая, чего это она обмякла, какая нежная... Пошли искать ей транспорт.

— Слабенькая, дюже квелая девчушка, — с жалеющими глазами ждали своей очереди больные в коридоре.

Достаточно быстро пригнали карету и вывезли больную, ибо она задерживала очередь. И для Дируси эти минуты длились вечность. Но стоило ей прокатиться с ветерком по коридору и залезть в безопасную постель, как по щелчку вся тошнота и вялость прошли. Все это веяло какой-то мистикой.

«Кто бы сомневался, — думала она. — Только я так могла опозориться перед всей очередью в процедурную. Молодая цветущая женщина захотела погонять на больничном вип-транспорте».

Даже ее соседки, бабушки пенсионного возраста, на своих ногах уверенно успевали сходить за завтраком, подкреплялись и уже лежали вдоль и поперек переклеенные пластырями.

Тут до Дируси дошло: скорее, у ее давнего друга ортостатического коллапса появился конкурент — гипогликемия? Ты хоть неделю спи, а есть вставать надо. А ей было не до еды. У нее была возможность спать и спать, не просыпаясь в этот жестокий мир, где у нее оттяпали кусок груди. Она не хотела возвращаться туда, где больно, где она ранена, где у нее забрали часть женственности. А так как она там особо никому не нужна была, чтобы кормить из ложечки или насильно поднимать и заставлять есть, отсюда и состояние нестояния.

Когда пазлы сложились, тревога улетучилась сама собой. Для Дируси всегда было важно докопаться до ядра проблемы, иначе это создавало серьезные сложности. Накатывала тревога, и получался замкнутый круг: тревожность — паническая атака — тревожность. А пока она прекрасно справлялась с распутыванием цепочки причинно-следственной связи.

Причин много, а состояние у нее одно, и называлось оно — ожидание. Ожидание результата гистологии. Ей уже начинало казаться, что они специально не хотят его говорить, что там все не так просто, как казалось. Сами уже давно все знают и считают ее деньки.

Дирусе казалось тогда, что этот нереально тяжелый отрезок ее жизни намертво вклеится жидкими гвоздями в ее память. Но спустя одиннадцать лет после нелегкой схватки с раком она начала путаться в очередности событий, которые с ней происходили. Они уже не раскладывались по полочкам, как раньше, а хаотично перемешивались в голове, выходя рандомными воспоминаниями.

Эта история записалась так, как ее помнит сердце, а не календарь. Потому что для человека, прошедшего онкологию, время течет иначе. Оно измеряется не днями, а вдохами между страхом и надеждой.

Глава 2

Глава 2

«ТНРМЖ. T2 N0 M0», — такой диагноз огласил врач, заведующий онкологическим отделением.

Он ходил между койками пациентов и что-то говорил им, а Дируся только вслушивалась в эти бездушные цифры и буквы.

«T1 N1 M0 у пациентки напротив — Аллы Борисовны. Как Пугачева прям! Разве есть шанс забыть ее? Конечно, она и спустя одиннадцать лет ее помнит. У второй бабушки — T3 N2 M0. Ну а что, у них неплохие шансы…» — прогуглить Дирусечка успела еще пока доктор оценивающе выхаживал по палате.

«Сказать правду, плохие эти подруги. Лучше в этом отделении такими не обзаводиться, — думала Дируся. — Да и какие подруги? Они пенсионерки, а она вообще что здесь делает? Она должна наслаждаться жизнью, веселиться, радоваться».

Но она и здесь радовалась. Рожденный шутом не умеет грустить. Ей всегда приходилось разряжать накаленную обстановку в своей токсичной семейке. Так что велкам, добро пожаловать в наше гнездышко под названием «Шапито»! Она была отличным комиком.

«Ну что врач так смотрит на меня, думает запугать? Не выйдет, дорогой!»

У Дируси хватило смелости залезть в пучину интернета и разгадать эти буковки и цифры.

«Ну и что, что трижды негативный? И так понятно, что не в очереди за мороженым лежим. Рак все-таки — дело серьезное, нешуточное. Но камон, доктор, у нас с бабульками даже не у всех есть метастазы в лимфоузлах, а уж отдаленных-то и в помине ни у кого нет. А я так вообще возглавляю цепочку лидирующих на полное выздоровление, у меня вообще ничего нет! Сами же сказали: N0 M0? Не пугай, доктор, и так страшно», — выдавала она, отвлекаясь так в эти минуты страха за свою жизнь.

Не дождавшись поддержки от докторов, она взяла управление выздоровлением в свои руки. Сразу наладилось общение с Аллочкой Борисовной. Эта Аллочка оказалась довольно-таки раскрепощенной, несмотря на уже солидный возраст, и абсолютно не брызгала ядом, чего Дируся категорически не выносила. Ну с такой мадамой не грех поделиться и своим любовным опытом, а Дируся была охотницей до таких рассказов. К тридцати шести годам она накопила такой сундук сказок и приколов, что только успевай раздавать бесплатные лайфхаки по технике пикаперства и охмурению зеленых мужиков.

Уж неизвестно, по случайному ли стечению обстоятельств или это знак свыше, но палата этих озорниц нумеровалась именно цифрой 6. Дируся держала интригу до последнего. В палате раздавались такие шквалы гогота, будто на арене Никулин с красным носом веселил между выступлениями заскучавшую детвору.

— Ну, девушки, имейте совесть, вы где находитесь? Здесь люди болеют, а вы ржете как кони! — подбадривала сказочница своих пенсионерок.

Никогда, наверное, эта комната не слыхала такой дерзости. Чтобы такое творилось в ее стенах?!

Жизнь продолжалась вопреки всем диагнозам, цифрам и буквам на листах историй болезни. Дируся, вопреки всем косым взглядам врача — онколога-хирурга, не готова была сдаться и сложить лапки на плечи своей нелегкой судьбе. Она все преодолеет. Ведь она в больнице, с ней ничего не может случиться.

Ее прооперировали, вырвали из лап самой агрессивной опухоли на свете — трижды негативного рака молочной железы.

«А по факту рак имеет даже несколько преимуществ перед другими, просто у него мало рычагов давления. А именно один: он неплохо реагирует на химиотерапию».

Дирусю очень интересовал вопрос этой химиотерапии. Даже еще до операции, преодолевая бюрократические нюансы «в кавычках», ее вопросами были, естественно, про ампутацию и будет ли химия. И она, как сразу выяснилось, стала обладательницей первого места в борьбе за выживание и главного приза… в размере миллиона рублей? Да нет, в размере самого агрессивного лечения, какое даже придумать страшно и невозможно.

Восемь циклов вливаний химических препаратов продолжительностью полгода. Четыре цикла «красной» химии — самой токсичной, самой дерзкой и эметогенной. От нее тошнит даже заядлых курильщиков и любителей покрепче. Четыре «белой» химии — белая смерть, от которой приходилось заново учиться ходить. И бонусом шел аттракцион с загаром под лучами радиации — шестнадцать процедур.

А чтобы дойти до этой двери пыточной, Дирусечке предстояло еще справиться с непогодой в палате номер шесть, выплыть после шторма за окном и «остаться в живых», как в том растянутом сериале, который она так и не осилила.

Глава 3

Веселье в палате номер шесть продолжалось всю неделю.

Не считая маленького инцидента, который с ней приключился накануне изъятия дренажа, все шло как по маслу — не в сказке сказать, ни пером описать. Все было солнечно и безоблачно.

«Непонятно, по какой логике МСКТ с контрастом внутренних органов и ее "взрывчатого" серого вещества сказали делать после операции?»

Она потом узнала, что это делается до операции. Сюрпризы сыпались как из рога изобилия. Дирусичка от самого доктора услышала, что ей вообще все сделали неправильно: сначала надо было химиотерапию делать, а потом уже операцию.

Но ее даже и это не смутило:

«Какая уже теперь разница, когда ее уже сделали, не переделывать же? Бесспорно, логика в таком протоколе лечения очень даже железная. Неплохо было бы сначала опухоль уменьшить, а потом вырезать. Непонятно только, как можно перепутать порядок, алгоритм лечения? Врачи там накануне бахнули или решили монетку подбросить:

— Так, с чего начнем сегодня, товарищи?

Другой говорит:

— Блин, я че-то уже ножи наточил, настроился.

— Решено — режем, несите пациентку!»

Строила стендаперские разборки Дирина у себя в голове.

«За неделю до операции у нее восстановился цикл после трехмесячного перерыва. Опухоль именно в период "затишья" настроилась на бешеный рост. Она за три месяца вымахала с куриное яйцо. А тут как по волшебству начала сбавлять обороты. Что именно ей там дирижировало? И по сей день никто не знает. Опухоль не гормонозависимая. Чего тогда ее так штормило от гормонального дисбаланса?» — проводила детективное расследование Дируся.

А так как маховик оперативных работ по обезвреживанию Дирусички от особо опасной бомбы был запущен на полную катушку, то и узнавать и что-то там вынюхивать про нее уже было некогда. Да и не принято при таких серьезных диагнозах промедление, какие-либо эксперименты и наблюдательные позиции. Здесь время идет на секунды.

Дируса приняла решение больше не думать об этом, не гадать. Это даже не должно обсуждаться у нее в голове. Жизнь на одной чаше весов против какой-то там идеальной симметрии на другой. Никто не даст гарантий на исход при такой болезни, враг невидим и коварен, и бороться с ним вслепую — уровень идиота. А Дируся не такая, нет, совершенно не такая.

Конечно не такая, она совершенно не понимала, почему все люди как люди, а именно с ней происходит весь треш всего мира. Ну что здесь вообще сложного было: сделать компьютерную томографию с контрастом? Тысячи людей ее делают каждый день. И только ей пришлось вытерпеть этот весь ужас.

Ее позвали загодя. По-видимому, чтобы не лежала без дела, а то еще чего доброго отдохнет — сил наберется и пойдет на поправку, а кто лечиться будет?! С ума сошла? Подумаешь... что ты только после операции с трубопроводом, и что, пятый час сидишь мерзнешь, а ты как хотела, думаешь, лечиться — это тебе сахар и мед? Развела она тут веселье, сделала из нормальной палаты цирковую арену, бабушек подвергла пытке смехом. А если инфаркт, инсульт?! Ты своей головой о последствиях будешь думать или все должно само как-то разруливаться? Вселенной на тебя нет! — пулеметом проскочила очередь из саркастичных претензий к себе.

Было дико обидно, что весь контраст ушел под кожу — медсестра не проконтролировала процесс. Так еще и обвинила ее, полуголую, с трубками по всему туловищу-" что ж она лежала, чего ж она ждала?"

— Позвать нужно было!

А как она должна понять, что там что-то происходило не то? У нее от холода зуб на зуб не попадал. Лежала терпела весь этот адский дискомфорт, надееялась на лучший исход, а тут сюрприз.

Руку разнесло от плеча до кисти, как из компрессора надули, того и гляди сейчас взлетит. Она поплелась со слезами на глазах, вся разобиженная, как сбитый летчик, на пост, чтобы ей сделали компресс что ли на худой конец. У нее в семье принято было все компрессами лечить. Ей мама так пыталась остановить рост груди, когда появилось небольшое вздутие на ореоле вокруг соска. И еще приговаривала:

— Вот если б вчера компресс сделали, сегодня б уже все рассосалось!

Грудь, конечно, не рассосалась, но смешно и по сей день всем.

«А может, подождать — само пройдет? Нет, нужно идти за спиртом».

Спирта не дали. Сказали, что у них здесь не ресторан, они на разлив не дают и вообще спирта нет — все, баста.

Дирусечка вернулась в палату. Легла калачиком и решила подождать, когда само рассосется.

Аллочка Борисовна ужаснулась:

— Где ж ты была, ты все пропустила: и обед, и концерт! Я уж ходила тебя искать, тебя нигде нет, что ты там так долго?

Дируся показала ей руку и заплакала.

— И чего ты взялась реветь? Иди напугай их высшей инстанцией, и чекушка у тебя в кармане! Улеглась она... Я что ли должна за тебя идти? Вставай ну-ка!!

Она встала, разозлилась, напустила на себя пущей злости и поплелась, бряцая пластиковыми бутылками на поясе, как доспехами. Естественно, все нашлось, и даже наложили сами спиртовой компресс. Она, гордая и довольная собой, вернулась в палату с подбитой, перебинтованной левой рукой.

Первые потери несла Дирусичка в сражении с врачами уже, а не с ним, чье имя не произносится всуе — с раком.

На седьмую ночь у нее кончилось терпение. Трубка, которая выводила лимфу, практически пронзала ей кожу груди насквозь, и она решила пожаловаться своему доктору на перевязке.

Дируся достаточно долго терпела. И наивно предполагала: можно с этим что-то сделать? Возможно, укоротить?

Если бы она знала, чем обернется это ее безобидное желание избавиться от дискомфорта, она бы миллион раз отказалась от этой затеи. Но она робко, неуверенно произнесла слова просьбы о помощи.

Как будто по регламенту данной процедуры она просто обязана пройти это испытание штырем в груди на пути к исцелению. По-другому вообще никак не вылечиться.

Доктор выслушал ее и задумчиво выговорил :

— Нет, рано трубку вынимать.

— Хорошо, я потерплю, раз ничего нельзя сделать!

На эти слова доктор отреагировал противоречиво. Он скомандовал медсестре убрать всю систему откачки лимфы, даже не обсудив с пациентом последствия таких поспешных решений. На каком-то моменте она испугалась. Он же ведь только что сказал, что нельзя! Как же нельзя, раз можно?

Что это было? Дирусе показался в голосе доктора какой-то форсаж и саботаж. Показалось, будто он разозлился на нее за то, что она посмела указывать ему — ему, главврачу отделения! — что именно делать с его пациентами!

«Просишь? Хорошо, я покажу тебе наглядно последствия твоего неповиновения системе. Терпеть она не хочет!» — гундосил, наверняка, он себе под нос.

Ей казалось, что перед ней два робота, которые бездушно производят манипуляции. И ей, такой высокочувствительной во плоти и крови, крайне опасно находиться рядом с ними. В воздухе зависла пауза. Она сидела, оцепенев от страха, боясь проронить слово. Еще больше его разгневать — тем самым навредить себе. Ну а что ей оставалось? Спорить с ним? Ну там секундное дело: отчикала провода — и не знайся.

Какая свобода без этих шлангов!

«Ничего не давит, не нужно за перегибами следить, прямо на шаг ближе к заживлению без этих трубочек-"коктейлей". То по-любому все как на собаке заживать начнет!» — наивно посмела надеяться Дируся.

Утро следующего дня. У главного номинанта на «Оскар» в жанре комедии — День рождения. Всю неделю Дирусичка исправно питалась, бегала каждый день на свидания к ухажеру. За ней был хороший, качественный уход — все, что она хочет. Вся гастрономия была у ее ног, целый рыболовецкий отряд мог добыть к ее ногам любую рыбешку, даже золотую. Конечно, с таким подходом заживать будет не то что как на собаке, а как на гидре!

Глава 4

День рождения в больнице Дирусечке еще никогда не выпадало отмечать.

«Ой, подумаешь! А когда это у нее был праздник по случаю дня рождения, да прямо так, чтобы она прыгала от счастья? Может быть, в честь пятнадцатилетия, когда она закрылась на большой веранде и ревела от невыносимой душевной боли, наотмашь запущенной в нее родной бабулей?»

И она «прямо от радости прыгала», что родная мама не смогла защитить любимое чадо от своей токсичной мамочки. Да что там защитить — она даже не удосужилась вникнуть в сам процесс, ей и так все было понятно. Как это бабуля могла перегнуть палку с воспитательной работой — да упаси боже! Это она, Дируська-протестантка, вероятнее всего, сама заварила эту ссору, сама и должна была ее разгребать. А то, что у нее святой праздник раз в году бывает — так это ее не оправдывает! Думать надо, когда идешь напролом защищать свои границы, пигалица. Возомнила из себя королеву, совершенно совесть потеряла. Это надо же: устроила скандал, нарушила покой взрослых, еще и ревет сидит, жалость по-любому выторговывает у бедной матери, и без того замученной семейной жизнью с ее новоиспеченным муженьком. Ей бы самой разобраться и не плакать, а тут еще и вот это всё.

Ирусечка плакала от обиды, что мать не может дать ей опору, в которой она так нуждалась. У нее был трудный период: подростковый возраст, бунт гормонов, а безусловной человеческой поддержкой от близких даже и не пахло.

Так что День рождения в палате номер шесть был лучшим, что только можно придумать. Не нужно никому ничего доказывать и заслуживать. И то, что вокруг не было родных — это, наоборот, давало Дирусе свободу ее творческой душе. Не нужно тратить силы на маски, чтобы невзначай не разгневать мамину добродетель или не налететь на агрессию отчима, которая всегда бросала в ступор, ведь причина такой вспышки оставалась непонятной. А в том, что каждый праздник бабуля обязательно находила повод для привлечения внимания к своей персоне всего актерского состава, сидящего за праздничным столом, Дируся даже не сомневалась. В очередной раз не было бы ни мизерного шанса этого избежать. Концерт состоится в любую погоду, при любом зрителе. Кстати, чем больше зрителей, тем громче речи, тем драматичней градус роли их выдающегося актера, повидавшего жизнь великого драматурга и сценариста семейных скандалов.

Дируся шутила, смеялась и принимала поздравления по телефону. Ей даже все равно было, что не было подарков. Да и какие подарки? Самый огромный подарок ей преподнесла жизнь: жизнь подарила жизнь. Звучит красиво, но хлестко. И в этот раз она больше не растеряет на мелочи свой подарок. Она наконец-то возьмет управление в свои руки и не позволит больше никому доводить ее до слез. Она просто изо всех сил постарается выключить ту маленькую девочку, которая раз за разом кидалась доказывать, что она хорошая, достойная и не заслужила такого к себе отношения. Она просто станет серым камнем, непробиваемой стеной, и больше стука о помощи от людей не услышит. Хотите стерву — вы ее получите. Только ей одной будет известно, как теперь она будет сама себя любить.

Отгремели фейерверки, отплясала музыка. На утро Дируся встала как после тяжелого похмелья.

«Что с ней происходит? Она ведь так радовалась! Съела в столовке весь дневной рацион, аппетит был на высшем уровне, а тут что-то с утра все тело ноет».

От запаха из столовой потянуло едой. Она скривила губы, почувствовав нахлынувший внезапно рвотный рефлекс. Неужели она вчера перенервничала и теперь у нее начался этот необъяснимый костно-мышечный отходняк, который был ее верным спутником, правым плечом и личным оруженосцем по жизни? А может, она заболела, не ровен час подхватила заразу? Горло-то у нее постоянно болело с перерывами на поесть и покурить.

В День рождения к ней даже ухажер не приехал. Да она и рада: слишком много сил нужно, а они ей сейчас тупо на восстановление требуются. Ну как она сможет показаться такая сейчас, с такими протечками на всю бочину? И пусть она осталась без своих любимых фруктиков. Это, конечно, была ее самая большая слабость. Чего-чего, а она могла съесть полведра яблок из погреба и глазом не моргнуть — смотришь, а уже последнее тащит. Какое разочарование! А ведь так хорошо сидели: дофаминчик от захватывающего любовного романчика да под вкусняшки. Что может быть идеальнее для издерганной психики девочки-подростка, привыкшей заедать любую картину стресса чем-то вкусненьким, сладеньким и кисленьким, кроме как только оказаться самой в этой любовной пучине страстей?

«Ой, сиди не придумывай — страсти-мордасти она захотела!»

Все... С этим надо что-то делать. Такое ей совсем не нравится: она буквально начала истекать этой лимфой. Все кругом липкое, влажное и горячее. Даже засыхать не успевает, все сочится и сочится, как сочный фрукт манго. Фу-у-у...

Сходила пожаловаться медсестре, хотела спросить, как быть и что делать, но не успела: та ее так отхреначила почем зря, что слезы на глазах размером с кулак выступили. Но гордость запихнула их восвояси, и, скрипя зубами, Дируся поплелась сгорбившись обратно в палату. Она так и не поняла, что сделала не так.

Аллочка Борисовна тем временем тоже зря времени не теряла и узнала очень важную информацию, после чего торопливо побежала поделиться ею с Дирусичкой. Оказывается, все пациенты каждый раз на перевязках благодарят — ну, естественно, не в реверансах растекаются. Они сидели на кроватях и крутили пальцем у виска: какие же они невменяемые! Все не могли понять никак, чем так не угодили медперсоналу, почему на них спускали всех собак.

Эти две неумехи поспешили буквально на ближайшей перевязке исправить свое неведение в пятикратном размере. И вот тут-то все и прояснилось. Оказывается, во избежание хождения воздуха подмышкой и сильной течи, как из ведра, нужно было все это время подкладывать между рукой и туловищем валик из полотенца. Это способствовало прижиманию и заживлению тканей, пострадавших в ходе операции.

«Ну все, — думали они, — теперь-то им удалось расположить к себе эту грозную женщину».

Но на следующий день все повторилось заново, как будто и не было пятикратных стараний. Видели бы эти две женщины свои разочарованные и удивленные лица! А все на самом деле оказалось намного проще, как они потом дополнительно выведали от других «фронтовиков»: благодарность нужно держать не пятикратную, а ежедневную. Ну а так как они в данный момент в связи с трудными обстоятельствами были совсем не благодарными ни на грош, то пришлось оставить эту расточительную затею — угодить.

Глава 5

Наступили жесткие будни, когда реальность в голове плавилась, как воск. Дируся не понимала, к какому берегу все-таки прибьет ее тело. Шаг в сторону — расстрел, прыжок на месте — провокация.

А ведь еще вчера в ее жизни сверкала белая полоса. Она цвела, пахла, шутила и искренне радовалась тому, как быстро идет на поправку: на ней все заживало как на собаке. И вдруг все посерело. Даже погода за окном была с ней солидарна. В голову закрадывались едкие мысли: где-то был поворот не туда...

Она решила незамедлительно пожаловаться доктору на перевязке. У Дирусечки уже вторые сутки держалась субфебрильная температура — 37,2 °C. Ее худенькое тельцо постоянно прошибало то мелким ознобом, то мурашками размером с кулак. И все эти импульсы проходили как магистрали через ее многострадальную грудь, выдавая сердечную чечетку в виде трепыханий, переживаний и тревог. Ей все это очень не нравилось, она не находила себе места. В отличие от врача — тому было абсолютно плевать, что с ней происходит. Он, кажется, твердо наметил себе цель, как в фильме: «тридцатого уничтожить...» Дирусе кровь из носу нельзя быть тридцатой.

— Посмотрите в окно, моя хорошая, — бросил он, даже не глядя на нее. — Что вы хотите при такой погоде?

Он, видимо, искренне предполагал, что Дируся стара как мамонт, и ее грудь реагирует на приливы, отливы и фазы Луны! Да ее молодому организму пофиг на атмосферное давление!

— Но у меня температура! При чем здесь погода?!

Вместо ответа доктор просто отвернулся и сделал вид, что поглощен процессом перевязки. А ведь уже тогда опытный хирург мог заметить, что грудь начинает отекать. Не будь он так беспечен, он бы догадался, что именно его поспешное решение изъять дренаж привело к недомоганию и жару. И, возможно, пора бы проявить бдительность?

Но нет. У него не было желания даже слышать ее жалобы.

Ушла Дируся с перевязки с тяжелым сердцем и стойким предчувствием, что дело пахнет керосином. Она перестала есть, просто лежала пластом и не понимала, как быть. Ждать, пока станет совсем плохо? Только когда она упадет без чувств, ее наконец начнут воспринимать всерьез? Этот вариант ей категорически не подходил. Она была нацелена выздороветь, и как можно быстрее.

Какая же бездушная, громыхающая грузовая машина — эта бесплатная медицина! Решила танком проехаться по бедной, хрупкой девчонке, которая и жизни-то толком еще не видела, а ее уже списали как бракованный материал! Она ведь даже не исполнила свою главную детскую мечту.

Дирусичку ночью разбуди и спроси: «Какая мечта?» — она без промедления, как из пулемета выдаст:

«Пожать руку Митхуну Чакраборти. Обнять его, поцеловать, сказать громадное человеческое спасибо за невероятное, счастливое индийское детство, которое он ей подарил, и отправиться загорать на Индийский океан. Желательно на Мальдивы — туда, где снимали легендарный фильм "Океан"».

Она никак не могла понять чисто по-человечески такого отношения. Да, этот диагноз страшен. И будучи сама отчасти причастной к этой кухне, она буквально кожей понимала, как тяжело работать в этой отрасли. Но именно поэтому она сама там и не работала — прекрасно знала, что сломается, не выдержит чужой боли. Но раз они выбрали этот путь, значит, должны быть готовы к трудностям?

Да, можно выгореть. Можно сгореть к чертям на такой работе. Но стать бездушной машиной, роботом — это непростительная роскошь по отношению к больным. Ошибаться могут все, никто от этого не застрахован. Но настолько очерстветь, покрыться толстым слоем холодного металла, настолько омеркантилиться... Этого она не понимала.

Она многого тогда не понимала. И даже близко не представляла, насколько глубоко ее саму засосет пучина, из которой придется выкарабкиваться, ломая железные оковы изнутри. А пока ей предстояло выиграть первый бой с бездушной системой.

Вымотанная за день, Дируся принимает решение по собственной воле, без участия в этом «медработничков», начать пить успокоительное.

Ну а что? Честно признаться, у нее в стратегическом запасе была пара колес. А как бы по-другому она дожила вообще до этой расплаты, до этого рассвета? Солнце она точно не увидела бы предстоящим утром без них.

Выпила и получила хотя бы несколько часов долгожданного сна. Ее организм всегда был чертовски чувствителен к любым веществам, изменяющим сознание. Она позволила себе только половинку от минимальной дозы.

Температура уже не скромничала, бахнула под 39 градусов.

«Ну что, доктор? Как вам такой поворот, что опять отмахнетесь погодой? Ну как, я утерла вам нос в нашей неравной схватке? Да что вы можете против женщины? "Я прошла Афганскую войну", — шутила она, сдерживая слезы отчаяния».

У нее не оставалось ни сил, ни — главное — мотивации вообще куда-то вставать. Никаких умывашек, никаких причесашек, пусть все катится к черту. У Дируси включился режим бунтаря. Война значит война. И если для победы нужно притвориться мертвой, то это вообще проще простого — тем более что и притворяться особо не приходилось. Дела и без того были хуже некуда.

Еще пара часов — и грудь взорвется, как в хоррорах про зомби-апокалипсис. Все внутри выжигало вулканической лавой. Высокая температура намертво, словно цемент, заварила отток лимфы. Она сгущалась и копилась в груди, и у этой жидкости оставался единственный шанс выйти наружу — шанс, которым она решила воспользоваться.

И все же, не дожидаясь прорыва и напрочь забыв про свою игру в игнор, Дируся пошла к своему душегубу. Ей отчаянно захотелось его убить, заставить страдать так же, как страдала она. Эта чистая ярость буквально подорвала ее с кровати. Зуб за зуб, око за око. Только его одного она винила в том, что оказалась на дне этого гниющего, засасывающего болота. Только он был виноват — он, кто сидел на каждой перевязке с участливым видом, а сам в этот момент грезил своей платной клиникой. Он уже мысленно подсчитывал чистую прибыль от платежек несчастных онкобольных, готовых отдать последние штаны ради призрачного шанса вернуть здоровье.

Все отделение знало, что он мотается туда после нелегких будней в бесплатной больнице. Отличный бизнес-план. Вот только нашего «доброго доктора», похоже, не хватало на два фронта — кишка оказалась тонка. А расплачиваться за это приходилось Дирусе и другим пациентам. Она ведь не была ни слепой, ни глухой и видела все слишком отчетливо. Такой пациенткой с температурой в отделении она была не одна.

Удивительный, конечно, медицинский парадокс. Приди ты к ним при первых симптомах — или, упаси боже, просто поделившись подозрением — они снисходительно покрутят пальцем у виска: «Ну и параноики пошли! Из-за каждого прыщика бегут, панику наводят». Но стоит тебе затянуть и явиться, когда пора заказывать панихиду, те же лица с выученной скорбью вздохнут: «Эх, милочка, где же вы раньше были? Теперь мы уже бессильны...»

Осознав этот замкнутый круг, Дируся навсегда перестала гнобить себя за то, что не побежала сдаваться в больницу полгода назад, когда впервые нащупала маленькое, размером с просяное зернышко, уплотнение, лениво перекатывающееся сбоку груди прямо по ребру.

Она, естественно, насторожилась. Внутренний радар подсказывал: дело дрянь. Но еще отчетливее Дируся предчувствовала другую беду — чужую халатность и некомпетентность. Сколько девчонок ушли на тот свет только потому, что послушно лечили совсем не то? Их гоняли по неинформативным обследованиям, успокаивали пустыми бланками анализов, усыпляли бдительность. А когда те наконец били тревогу, спасать было уже нечего — метастазы бедокурили вовсю. А это уже совсем другой протокол, другие риски и совершенно иной прогноз.

Дирусе в этой лотерее отчаянно повезло. Ее опухоль, хоть и была злокачественной — из серии «зло на зле и злом погоняло» — оказалась заперта в защитную капсулу. Будто сама природа решила изолировать этого агрессора от милой худенькой девушки, похожей на персонажа из мультфильма «Сейлор Мун».

Об этой детали Дируся узнала случайно, от ассистентки своего нелюбимого доктора, которая с неподдельным интересом разглядывала результаты дооперационного УЗИ.

— Странная она у вас какая-то была, — задумчиво протянула ассистентка. — Словно в плотном мешочке.

Дируся лишь снисходительно улыбнулась про себя. В эксклюзивности своей шишки она не сомневалась ни секунды. Вымахала как на дрожжах, вела себя по-хозяйски и творила все, что вздумается. О, у Дируси определенно было что рассказать об этой строптивой гостье...

В процедурной она разделась, молча предъявляя неопровержимые доказательства плачевного результата их стараний.

Врач с медсестрой на секунду замерли и быстро переглянулись. Дируся не разобрала, что промямлил этот врачеватель, давший клятву Гиппократа. Но он явно погорячился — видимо, ему никто не сказал, что ее еще нужно будет выполнять.

Он подошел к ней, на ходу натягивая хирургические перчатки. Без лишних прелюдий резко ткнул пальцем прямо в воспаленный шов.

Бинго! Ну теперь-то вы видите патологию, милейший доктор? Браво! Красные дипломы по вам горькими слезами плачут! Конечно, теперь-то сложно не заметить: шов прогнил, а грудь отливает зловещим фиолетовым глянцем.

Медсестра едва успела подставить холодный железный лоток, как из прокола струей хлынула густая, коричневая, обжигающая жидкость. Дируся ощутила в то же мгновение освобождение от удушающих рук дамочки с косой. В один момент она, как торчок на игле, словила чистый, концентрированный кайф. Господи, какое же это было облегчение! Из общего шума их взволнованных голосов ее профессиональный слух выцепил лишь одно знакомое, странно прозвучавшее слово:

— Флуоресценция.

Она обострила все органы чувств, пытаясь просчитать: с чего вдруг так встревожились ее «отличники медицины»? От их внезапно подгоревшего места явно шел дымок.

Сканируя мимику, ловя мимолетные движения глаз и кривую линию губ, Дируся складывала пазл. Картинка становилась более-менее понятной. Чтобы подтвердить свои догадки, она обратилась к Гуглу-спасителю — единственному, кто на тот момент ничего от нее не скрывал. Довериться поисковой строке и отбросить страх казалось единственным верным решением.

Да, они испугались. Включись сейчас свечение от ультрафиолета — и проблем бы им прибавилось. Но вряд ли консилиум в этот момент переживал о том, что ей стало плохо от одного только слова «гангрена». Их волновали собственные шкуры.

Они даже поставили вслух галочку к записи о ее профессии медсестры. Видимо, у них в больнице водилась такая практика — всех пациентов с медицинским образованием неофициально оформлять на полставки в отделение. Сама заболела? Вот сама себя и лечи! А чего зря баклуши околачивать и на койке без дела лежать? Этим горьким сарказмом Дируся отвлекала себя как могла, лишь бы не сорваться на местных душегубов.

А в голове тем временем рисовались сюрреалистичные, злые карикатуры. Внутренний голос, подражая строгому начальству, сурово чеканил:

«Все! Незамедлительно лишаем тебя недельного гонорара! Не справилась ты с обязанностями пациентки, фигу тебе, а не зарплата!»

Дируся мысленно огрызалась:

«А я-то в чем виновата?»

Но воображаемый обвинитель в ее голове не унимался, продолжая распекать ее на все корки:

«Ты не доглядела! А бедному доктору теперь с лотком и фонариком бегать около твоей многострадальной груди? Попалась медсестра на его голову... Да какая ты медсестра?! Чуть до гангрены себя не довела, дура! О чем ты только думала? Все бы тебе петь да веселиться? Рак — это тебе не с мальчиками глазки строить!»

От этих мыслей хотелось выть. Дируся сдавала позиции. Она уже не раз мысленно повторяла им всем: ей трудно, она до смерти устала все контролировать! Да, она медик, но она обычная медсестра физиотерапии.

После такого нелегкого испытания — а она практически с боем добилась хоть каких-то действий, иначе секунды уже начали бы отсчет не в ее пользу — ей очень хотелось просто поспать. Она приняла свою заветную вторую дозу снотворного. Не было у нее желания больше участвовать в этом дурдоме под общим названием «Палата № 6».

Головная боль от температуры и без того бушевала, как ураган Катрина в Южной Америке, так еще предстояло идти на обследование МРТ. Сказать, что она плохо себя чувствовала — значит сделать ироничный комплимент. Она буквально не могла встать с кровати, но медицинская машина ждать не собиралась. Дирусе предстояло сражение с аппаратом МРТ.

С дикой головной болью, превозмогая подступающую тошноту, она поднялась. Собрала в кулак самые крохи сил и поплелась. Кажется, ее тело держалось исключительно на остатках той злости, которую она испытывала к врачу. Он не хотел ей помочь. А она больше не хотела просить. Гордость и бунт затуманивали разум.

Что же она делает?В таком состоянии ее сейчас запихнут в этот скафандр ,а если она не выдержит? Нужно ведь развернуться, пойти и твердо сказать: «Я больше не могу терпеть!» Но ноги сами шли на это испытание.Неужели нельзя никак отложить эту процедуру хотя бы на один день? Ради чего все это было? Выявить, что у нее нет метастазов в голове, и отправить тихо умирать в собственном крематории, в котором заживо сгорало ее тело? Что ж, отличная идейка! Она готова.

Она зашла в кабинет и затаила дыхание. Раз уж выдалась возможность законно полежать и отдохнуть внутри аппарата МРТ — нельзя терять ни минуты. Она делала эту процедуру далеко не в первый раз. Дируся напрочь забыла тот страх, который сковывал ее, когда она впервые вкусила прелести этой неуютной трубы.

Сейчас у нее была другая задача. Задача — выжить. А не бояться!

Даже секунды в этом гробу, крышка которого лежала практически на ее шлеме, тянулись как годы ожидания смертника перед расстрелом.

Каждый удар томографа бил по вискам, как длинная, холодная, бесконечная зима.

Сколько этих зим пронеслось в голове Дируси, пока она там лежала? Им не было счета. В какой-то момент она почти перестала верить, что этот глухой, бездушный стук когда-нибудь прекратится и выпустит ее на свободу.

Страх больше не подкрадывался на цыпочках — он подошел вплотную и дышал ей прямо в лицо. Он, словно маньяк, склонился над ней и ледяным шепотом выговаривал на ушко:

«Нет, нет, ты не выйдешь отсюда. Ты теперь моя...»

Глава 6

Дируся злилась на себя. Почему она включила режим жертвы? Почему бездействовала? Какая, к чёрту, погода?! Уже после первых намёков нужно было звонить прямиком в бюро здравоохранения. Но на это не оставалось элементарных сил после пройденной дистанции, с которой она чудом не сошла наглухо. Она вообще не понимала, как справилась. Ей не верилось, что операция позади и её больше не будут накачивать этой чудовищной наркотой.

Ведь самым страшным для неё был вовсе не скальпель. Страшил транс, в который погружал наркоз. В этом принудительном гипнозе она лишалась главного оружия — контроля, возможности что-то исправить. Передать власть над самым дорогим, что у неё было, в руки этих... «профессионалов» — стало для неё наивысшим, почти невозможным подвигом.

И она имела полное право расслабиться после этого ада. Имела право выдохнуть и просто восстанавливаться. Что она, собственно, и сделала.

Но, как оказалось, выдохнула преждевременно. Потому что врачи тоже расслабились раньше времени. Стоило ли их винить? Для неё её собственная жизнь имела наивысшую цену. Но должна ли эта жизнь иметь хотя бы крошечную долю ценности для них? Дируся не была уверена. И именно поэтому она продолжала медленно заниматься самоедством.

После процедуры МРТ Дируся захотела полежать. Да чё уж там скрывать — скакать по отделению и развлекать своих сопалатниц ей совершенно не моглось. Ей нужен был ресурс, чтобы продолжать бороться с докторами и системой! Ей тут уж было не до рака.

Какой рак, когда надо было выбираться из разных гангрен, сепсисов и «высокого больничного сервиса»! Температура фигачила, грудь стреляла, а из дырки воняло.

«Потом, — думала она, — потом, а сейчас — спать».

Свернувшись в позу эмбриона, она терпела. Ну а что она могла? Она ничего уже не могла. Дальше время покажет, что делать. Наверное, её спасут. Её сознание потихоньку само себя убаюкивало. Она еле заметным глазу микродвижением, в такт сердечному ритму, двигала стопой — будто мама качает её в колыбельной. Это было для неё лайфхаком на века.

Она сквозь пелену дремоты не могла понять: что случилось-то? Почему столько шума, а драки нет? Представила на минутку, что она преступница, отбывает срок в колонии строгого режима и у неё пытаются отжать шконку на нижнем ярусе, очень выгодно расположенную от санузла.

— Ты же сама, мать твою, медсестра!

Она просто ответила на вопрос, что пила из таблеток:

— Полтаблетки снотворного...

Зачем такая агрессия? У неё же сейчас от этого оранья лопнут сосуды в голове.

Посыпались укоры, угрозы, что она умрёт и будет сама в этом виновата. Она категорически не могла понять, как эти несчастные спасительные полтаблетки снотворного, которые её спасли, наоборот, от смерти, помогут ей умереть? Если б не они, её голова, как арбуз, щёлкнула бы от мигрени — или от чего там ещё она щёлкает?

Видимо, они думали, она из-за ненастной погоды находится в таком коматозе и не может зубом об зуб постучать. Вот недоросли, ведь сами палец об палец не ударили, чтобы помочь ей, а теперь орут.

Она не выдержала и начала орать на них в ответ. Вот они всполошились.

Чего паниковать взялись?

— Чего уж паниковать! Грудь пробили, гудрон слили — теперь капайте антибиотики себе спокойненько ! Чего орёте, носитесь как чокнутые? Выспрашивать они взялись, чё она принимает... А вам-то какое дело? Вы же лечите, только когда у вас пердак гореть начинает! А до этого какая вам разница, как пациент выживает — лишь бы вам не мешал и не отвлекал!

«Солнечные ванны через дождевые облака и пару капель коньяка для спокойствия — вот что она принимала. Что здесь у вас можно принять? Спирту зимой не выпросишь!»

Вон как легко Дирусе удалось отвоевать внимание своего спасителя-душегуба полтаблеткой снотворного! И теперь её начали одолевать «смутные сомнения», как господина Шпака: правильно ли она предъявляет к нему претензии? С одной стороны, он сделал ей операцию, и она видела, что он профи. Палаты, естественно, роились слухами: ни одного плохого отзыва, идеальная репутация хирурга-онколога — «врач от Бога». Больные были поставлены на поток. Всех оперировали чётко, очередь после консилиума длилась не больше десяти дней. Ровно столько отмерили и Дирусе. Конвейер по спасению жизней был налажен идеально.

Система ломалась позже — на послеоперационном ведении. Врач, верно, от чистого сердца думал, что пациенты после его вмешательства должны выздоравливать по щелчку пальцев. Да, при обычной операции ещё есть шансы вырасти заново, как сорняк на грядке. Но не при радикальной, где лимфатические сосуды полосуют, как ленточки на презентациях, узлы ликвидируют безвозвратно, а система оттока рушится навсегда. Здесь нужен глаз да глаз. Бдительность должна зашкаливать — и не только у медперсонала. Случай Дируси показал, что даже её собственная интуиция на страже чуть не подвела её к черте невозврата.

Никто не спорил: врач устаёт, медсестра выматывается от ежедневных перевязок. За два выходных психика просто не успевает восстановиться, ведь они едут не на море — они возвращаются в бытовую рутину, нагромоздившуюся за рабочую неделю. Человеческий фактор просто не справлялся. Напрашивался логичный вывод: системе нужны дополнительные руки, глаза и уши. Чтобы отлаженный механизм не сбоил, не пулял напрасно силы персонала и не обнулял затраченные средства и жизни пациентов. Но грузовая машина неслась на бешеной скорости. Вряд ли какой-то девчонке, рядовой пациентке, удалось бы развернуть этот конвейер и не попасть под его огроменные колёса.

Теперь всё внимание было приковано к ней одной. Доктор через медсестру ежечасно узнавал, есть ли сдвиги. И не просто интересовался — он сделал ей «подарок»: десять дней безлимитных капельниц. Ядовитый концентрат из комбинации противомикробных веществ, от которого нехило так подташнивало.

Капали её даже не в палате. Дирусю сажали в холодную, неуютную процедурную комнатку, больше похожую на склад лекарств. Из мебели — только стул и стол; как потом выяснилось, это был кабинет для сбора анализов. Даже в обычном терапевтическом отделении не было подобного вопиющего кринжа. Там люди под капельницами комфортно нежились, принимая «коктейли» горизонтально. И только Дирусечке снова сделали одолжение века: сиди и не бунтуй. Слишком много чести — лежать. Ещё мозг думать лучше начнёт, греха от тебя потом не оберёшься. А так — сидишь, медсестра зубы заговаривает, и всем спокойно. Как говорится, волк под присмотром — и овцы целы.

Дируся вдруг повеселела, успокоилась: к ней из долгой командировки возвращался возлюбленный — добрый, заботливый мужчина. И она начала расцветать.

Ей стали до барабана сидячие капельницы, ледяные стулья и твёрдый стол, от которого усыхала рука. Она мысленно подгоняла эти медлительные, тягучие капли, лишь бы побыстрее сбежать к нему. У них всё ещё длился конфетно-букетный период, и в её крови бурлил коктейль «Атомная бомба» — сила, способная в одиночку излечить целый дивизион больных.

Дируся запаслась оптимистичным настроем на благоприятный исход после всех штормов в своей палате номер шесть, после погодных катаклизмов под прикрытием высокодозных, высокотоксичных капельниц. Обрела покой на несколько дней. Но кого она хотела обмануть — этого бдительного следопыта, медицинского эксперта-самоучку, который обладал чутьём собаки? Она всегда знала, в каком настроении зашла мама домой, когда только-только её ступня едва коснулась половиц на веранде. Она ещё не дотронулась даже до ручки дверной, а Дируся уже чуяла, что идут по её душу!

Да, первые два дня она расслабилась. Но знала же, однако: тенденции улучшения и заживления должны идти по лестничной траектории, а не по ровной поверхности. А уж при малейшем наклоне — бить тревогу набатом. Больше играть в «горячо-холодно, дует-не дует» с врачом она не собиралась. Два дня Дируся наблюдала теперь уже не за аккуратной полосочкой шрама, а за зияющей рваной и провалившейся дырой. Эта жидкость начала изъедать мягкие ткани, образуя пустоту под тонкой, еле живой кожицей.

Как будто после слива застаревшей лимфы эта траектория стартанула в небеса — состояние агонии сменилось на милость и сразу же повисло тягучей чёрной тучей. Она себя почувствовала лучше — несомненно, но не более того. Стал появляться не совсем приятный запах из едва прикрытой ямки, в которой неуклюже так, будто на одном добром слове, торчал огрызок трубки.

Типа дренаж? Вряд ли он мог выполнять какую-то функцию. Так, разве что для красоты: стильно, модно, благородно — бутафория, одним словом. А Дируся так и проверяла: приоткрывала салфетку, и в нос бил запах явно не французских духов или отбивных с мятой картошкой и домашними сливками.

Но она не верила: что ж выходит, всё-таки дела идут под откос? Там конкретно прослеживались зловонные ноты гниющей плоти. Это уже вам не первично заживающая рана, это уже вторичное заживление. А как потом в выписке Дируся чёрным по белому, с обидой и слезами на глазах, прочитает эпикриз: «Заживление шло как по маслу — заживление первичное».

«Ну что ж, первичное так первичное», — думала она. Что ей-то теперь было бы с того, если б они записали «вторичное»? Разве это могло вернуть время и сделать так, чтоб она даже не помышляла о том, чтоб избавиться от послеоперационной дренажной системы? Дируся очень долго винила себя.

В основном она злилась на злой рок и на свою же наивность. Ну почему она не могла потерпеть? Ну как можно быть такой рисковой девкой и додуматься что-то хотеть от доктора, который летал в облаках, парил, можно сказать? Её мозг искал этому всему логическое разрешение, и она его нашла. Она смогла перестать себя казнить за то, что сама стала стартером её испытаний, которых могла бы и не знать, если бы не тот острый край трубки, намертво вонзившийся ей в кожу. А она почему-то решила, что не должна это терпеть. Она просто, всего-навсего, не хотела уже больше ничего терпеть. Хотела жить без боли.

По-моему, это стопроцентное оправдание её поступка. И винить себя ей не в чем. Ну такая мелочь: а ты всё терпи и терпи. Теряй своё настроение, свой комфорт. Вообще жизнь как на иголках ей уже порядком поднасточертела.

«Можно уже расслабиться? Она достаточно терпела и "заслужила" шанс просто выдохнуть». Каждую перевязку она жаловалась на неспадающую субфебрильную температуру. Да, сорокоградусную агонию капельницами с мощнейшими комбинациями антибиотиков сбили, но этого было маловато. Расстраивалась она только от одной этой мысли, что всё напрасно, все эти убивающие иммунитет антибиотики просто для галочки в карточке: «они сделали всё, что смогли» — но она слишком поздно обратилась!

«Вы всё шутите да шутите, но ситуация не до юмора вашего плоского, госпожа Дируся...»

Воспаление могло вспыхнуть с новой силой уже в резистентной форме к этим «злющим» антибиотикам. Что микробам стоило привыкнуть за неделю к этому самому коктейлю? Да ничего. В условиях больницы вообще самые приспособленные пациенты — это микробы.

Она как не понимала, так и продолжала не понимать: «А что, местно вообще ничего не нужно дезинфицировать?» Ей совершенно не верилось, что такая вонища пройдёт сама собой.

Дируся сама себе всегда была и хирург, и патологоанатом. Она могла сама и гнойник вскрыть, и ухо продырявить штопальной иглой, и крючок рыбацкий из пальца удалить. Ещё за такой фигнёй она к докторам не бегала! Ага, сейчас, ещё не угробили они её по такому пустяку, как крючок. Нет, она доверяла только себе. И точно знала, что даже маленькая царапина имеет очень большие шансы вырасти в хорошую такую проблему.

Именно такая царапина однажды бритвенным станком чуть не принесла ей очень плачевные последствия. Она чуть зацепила кожу. Подумала: ну маленькая ранка, что теперь, в колокола на церкви бежать бить? В таких случаях, когда рана не заживала, у неё был свой метод. И это далеко не зелёнка, йод и всякие стрептоциды. Она даже перекись редко использовала. И в её личной аптечке этих средств днём с огнём не сыщешь. Обычная чистая вода и свежий воздух, никаких повязок, а перед этим желательно, чтоб была кровь на поверхности. Кровь в её случае была лучшим антисептиком. И тогда заживало всё на ура: корочка образовалась, всё стягивалось, и оставалось только приглядывать, чтоб под корочкой не болело, ну или была тенденция к уменьшению боли.

Но тут Дируся решила проявить бдительность, обработала рану по стандартам и сделала повязку. Молодая была, только после медучилища, всё делала по стандартным канонам.

Она, естественно, понимала, что с её раневой послеоперационной поверхностью нужен другой подход — вторичное заживление. Если маленькую неглубокую рану, которая отказалась заживать и нагноилась, она просто отправляла «на курорт» полежать в тёпленькой водичке и подышать горным воздухом, то здесь ей, естественно, было запрещено даже подходить к «открытым водоёмам» в виде лейки и водопроводного крана. Всё же внутри.

Ну а что теперь делать? Просто сидеть и ждать, когда она сгниёт к чёртовой матери на корню? Такая себе позиция наблюдателя. Жизнь — это вам не киношка какая или игра с пятью вариантами весёлых экспериментов. Ну не получилось на этом уровне, получится на другом. Да, она не была доктором и хирургом семи пядей во лбу, но её внутренний Гиппократ орал во всю глотку: «Залейте вы в меня уже перекись!»

Она ходила клянчила у всех перевязочных медсестёр эту свою перекись, как наркоманка:

— Вы что, не видите, что не проходит? Вы ж не собираетесь после этих антибиотиков прописать мне ещё какие-то, чтоб пытаться вылечить зуб через анус?

Она прекрасно понимала ещё с детских лет своим смекалистым умом, что заживает там, где кровь, а в ране, окромя тухлого забродившего субстрата, ничё не было. Кровь? Да откуда она там — у неё уж больше недели всё зажило, как на собаке, зарубцевались все кровеносные сосуды, чего б им кровить. Сделали из её послеоперационной раны хранилище радиоактивных отходов и сидят не чешутся, вот вам и привет. Сидят ровно, всё на иммунитет её надеются! «Продолжаем в том же духе, и я пойду сама куплю эту чёртову перекись, шприц и как-нибудь умудрюсь залить её туда».

Она реально была уже в отчаянии, на грани такого порыва. Но всего одна мысль в голове останавливала её от этого шага: «Не навреди». Она боялась.

На очередной перевязке, уже спустя неделю, как она вела безрезультатные переговоры со своим иммунитетом, где он, как чиновник, разводил руками и говорил ей: «Денег нет, но вы держитесь!» — её врач молча дал отмашку медсестре на подпольную, видимо, операцию под названием «перекись водорода».

Каково же было удивление Дируси, когда вечером её позвали в перевязочную! Удивлению вообще не было конца. Так получилось, что эту процедуру исцеляющую делала ей единственная медсестра, которая ей очень нравилась. Она работала посменно только один раз в четыре дня, и именно она сделала ей сквозное промывание. Там делов-то: один раз пустила «по трубам» пару миллилитров «шипучки» — и всё. Я-то думала, там будут какие-нибудь заторы, запоры, будут проталкивать, продувать... Нет, просто сквозняком вошла и вышла, оставив после себя лёгкое ощущение покалывания и стянутость.

Счастье-то какое! Она не верила, что война закончилась и подписан пакт о ненападении с её врачами. Она не хотела больше думать о своём враче, чего он боялся, не назначая ей промывание перекисью, — она просто констатировала факт хорошего самочувствия. Её интуиция её опять спасла.

У неё снова появились почёсывающиеся позывы. Дырка на следующий день приняла форму снежинки, она стянулась и начала засыхать. А это для неё значило только одно: больше внутри не было ничего, что хотело бы выйти наружу. Значит, держать дыру открытой больше нет необходимости, и она может вздохнуть полной грудью. Вздохнуть и отдохнуть. Беречь силы — у неё оставалось их кот наплакал.

А где их брать? Она нацепляла в уши проводные наушники, врубала тяжёлый металл и на фоне ора в голове улетала в путешествие по своему прошлому, где была счастлива, медитируя между годами своей жизни и мечтая, что всё ещё наладится и она сможет вернуться в свою сказку.

Глава 7

И вообще, если посмотреть правде в глаза, без наушников её психика бы там не выжила. Да и невозможно было бы просто спокойно отдохнуть ни днём, ни ночью.

Потому что творились, по её пониманию, какие-то смешные вещи. Её «подруга» — старый божий одуванчик, пенсионерка с глубоким стажем, — целыми днями и ночами искала себе «пропитание» в тумбочке. Она, скорее всего, забывала, куда и что положила, и поэтому бесконечно открывала и завязывала обратно эти дико шуршащие пакеты разных калибров. Как в монологе у какого-то сатирика: «Открыла сумочку, достала кошелёчек, закрыла сумочку. Открыла кошелёчек, достала кашёлочку, закрыла кошелёчек...» И так до бесконечности.

Дируся терпимо относилась ко всему этому, пока всё компенсировалось хорошим настроением и пока они с Аллочкой Борисовной пытались над этим хоть худо-бедно стебаться, списывая на возраст и забывчивость. Но когда это происходило ночью и наушник подлым образом вылетал из уха, этот вечный хруст среди тишины врывался в уши, как реактивный двигатель самолёта. И без того изношенный организм спал на добром слове, и ни о какой глубокой фазе полноценного сна там и речи идти не могло. А тут ещё происходили взлёты и посадки личного Ил-19 соседки по палате, бабы Насти.

Наушники также стали спасать её и от бесконечных, выматывающих бесед, по сути, ни о чём. Да и отвечать на вопросы о своей личной жизни было нежелательно: Аллочка Борисовна пыталась расспросами нарушить все каноны конфиденциальности и неразглашения особо засекреченных деталей её личной жизни. Общие рассказы её уже не удовлетворяли.

Ей просто надоело быть клоуном, радио и телевизором. Её бабушки не понимали вежливого «я устала». Им хотелось шоу. Они без конца галдели как сороки. Но Дируся их уже не слышала.

Они, не понимая, что происходит — ведь только что она им отвечала, а сейчас игнорирует, — вставали и тормошили её за плечи:

— Где, где шоу? Ты почему молчишь? Ты что, наушники надела? Ты нас ночью ими оглушила, и днём ещё глушишь! Говори с нами!

Она всё уже сказала. У неё не было сил и желания даже отвечать на это вежливо. Она просто поправила наушник, давая всем своим видом понять, что ей безразлично всё происходящее вокруг.

Всему есть свой предел. Она решила поставить свой забор из громкой музыки, чтобы больше не вовлекаться в бестолковую суету. Понимала, что от этой иллюзии самозанятости можно и мигрень заработать, и какое-то неприятное, на уровне тревоги, трепыхание в груди. Зачем ей это? У неё есть её внутренний богатый мир, где нет столько фонового шума, где она должна разрешить себе просто помечтать, просто подумать о разном. Для её характера, для её ментального здоровья это было жизненно необходимо — разложить все мысли по файликам. Чтобы не было тревоги, она завела себе правило: порядок в голове важнее всех генеральных уборок и разговоров.

За пять лет до онкологии сердце Дируси уже вкусило горечь слёз первой в жизни любви, от которой у неё проснулся, как по щелчку пальцев, талант «поэта на коленке» — она написала стих. Он на тот момент, уже во взрослом возрасте, отражал всю глубину её несбывшихся иллюзий, был отражением её пустоты — глубокой и ранимой, апофеозом её разочарования во всём. Но тогда она просто страдала и не знала, что это начало конца, начало пути из той пустоты.

Дируся страдала через стихи. Она не била посуду, она загоняла дикий гнев себе под кожу, отравляла кровь, подавляя свой природный инстинкт. И чтобы не сойти с ума, её сущность нашла маленькую лазейку и пыталась хотя бы через стихи излить свою боль, печаль и бесконечный поток слёз.

Мечта

Мечтой несбывшейся глаза мои горят.

Хочу лететь я над землёй, как птица.

Дотронуться хочу рукой небесной высоты,

Но скажете вы мне: такой мечте не сбыться.

Лететь, увы, дано лишь в памяти вчерашней,

Летаю только я во сне.

Там вырастают крылья счастья,

К нему стремлюсь я в вышине.

Там можно мыслью управлять мечтою,

Желанья все там невесомы и чисты.

Мечтаю быть я облаком, звездою

И неземные видеть сны.

Там не страшны мне никакие бури,

Там страх я разведу рукой.

Там нет ни бед, ни скуки,

Там быть могу сама собой.

Там звёзды верить помогают,

Что чудо есть и на земле.

О нём все люди на земле мечтают,

А я мечтаю в вышине.

Конечно же, моей мечте не сбыться,

И звёзды не помашут мне рукой.

Не полететь мне над землёй, как птице,

Но в чудо верю я порой.

Дируся с самого детства обожала мечтать перед сном. Когда в доме наконец гасли экраны телевизоров и затихали бесконечные вечерние сериалы, она закрывала глаза и с упоением представляла себя на месте Иден. Она верила, что у неё обязательно будет точно такой же жених — её собственный Круз. Сильный, мужественный, надёжный. Мужчина, который будет любить её так, как никто и никогда в этом мире не любил.

«Конечно, никто», — горько усмехнулась она про себя.

Настоящей, безусловной любви Дируся из своего детства просто не помнила. Вряд ли тотальный контроль со стороны собственной матери — в чём она одета, в чём пойдёт в кино, какого цвета на ней трусы — можно было назвать этим тёплым словом. Это была не любовь. Это были сплошные, изощрённые манипуляции всем, чем Дируся дорожила, всем, что приносило ей хоть какую-то мало-мальскую неподдельную радость и удовольствие.

Именно тогда, в далёком детстве, защищаясь от близкого человека, Дируся научилась прятать свои настоящие чувства так глубоко, чтобы никто и никогда не смог до них дотянуться. Она мастерски научилась носить маски.

Даже сейчас, в этом больничном отделении, где всё вокруг казалось таким хрупким, пугающим и уязвимым, она просто обязана была держать голову высоко. Очень высоко! Несмотря на разрывающую тело боль и жуткое, выматывающее недомогание, она продолжала терпеть. Собственное эго, её внутренний стержень не позволяли ей показаться слабой ни перед кем — ни перед врачами, ни перед соседями по палате, ни перед самой собой.

Она была солдатом, который слишком долго держал оборону на своём невидимом фронте. Держала настолько отчаянно, что едва не пала смертью храбрых в очередном бою за жизнь.

Ей приходилось сражаться за право просто быть.

Почему вместо того, чтобы просто жить — дышать полной грудью, радоваться утру и быть собой, — ей приходилось работать бездонным резервуаром для слива чужого яда? Безотказным контейнером, куда все домочадцы без зазрения совести сбрасывали свою вечную тревогу, страхи и комплексы. Почему именно она должна была служить слепой опорой для их раздутой грандиозности, до последнего вздоха подпирая собственным хрупким здоровьем их подгнивающий, трещащий по швам фасад?

Почему именно она стала козлом отпущения?

Возможно, ответ кроется на самой поверхности.

Потому что не бьют лежачего.

Потому что она питала их своей энергией воина — вечного борца за справедливость. Не корми она их таким вкусным кормом из своих неподдельных эмоций, она бы сразу стала им невкусной, чужой. И, возможно, смогла бы спастись и отползти на безопасное расстояние гораздо раньше.

Но она была солдатом по жизни. Сдаться для неё означало умереть заживо.

Она, сама того не подозревая, играла по чужим правилам и за чужие ворота. Она уже была в плену собственного тела — в плену «животворящего» гормонального коктейля, который медленно, но верно точил её здоровье изнутри. Сдаться и выйти из боя для неё означало просто остаться без стратегически важного топлива, на котором годами зиждилась вся её жизненная телесная система. Без этой постоянной дозы адреналина и борьбы её организм просто не умел функционировать.

Наверное, именно поэтому она совсем не удивилась, когда услышала свой диагноз.

Она предчувствовала: рано или поздно за эту бесконечную войну ей придётся заплатить. И цена будет запредельно высокой.

Не успела Дируся смахнуть с себя напряжение от пролетевших над самой макушкой угрожающих жизни ситуаций, как снова замаячили на горизонте непоседливые грачи — как ворчливые птицы из строчек её собственного стихотворения про весну, которое легло ей на ум 13 марта 2010 года, когда её счастье опять ускользнуло от неё: ветер — злой разбойник.

Весна природу пробуждает

Из летаргического сна,

Как по команде, оживает

И лес, и горы, и луга.

Всё просыпается живое,

Всё к солнцу тянется вокруг.

И легче дышится на воле,

Освободившись от оков.

Вокруг всё рвётся на свободу,

Бегут, журчат опять ручьи.

И, невзирая на погоду,

Галдят без устали грачи...

Уже деревья с нетерпением

Прилёта ждут своих жильцов,

Чтоб справить вместе новоселье

У непоседливых скворцов.

И только ветер — злой разбойник —

Не хочет верить ничему.

Он вечно чем-то недовольный,

Весна не нравится ему...

Только теперь она до конца поняла, кто же этот ветер, что же подсознание имело в виду, выдавая эти строки — «разбойник», «недовольный». И кто это такая — «Весна». Весна — это была она.

Она писала о себе как о «Весне», которая «пробуждает природу», но всю жизнь боролась с этим «ветром», который «не хочет верить ничему». И сейчас она поняла, что её «метод выживания» — это не борьба с ветром, а осознание того, что она сама и есть эта Весна, и её сила пробуждения сильнее любого разбойника.

Что же придумали её «спасатели Малибу» на этот раз?

Она боялась этого периода, когда заговорят, что «пора». Пора сдаваться безликому врагу.

Она была и морально, и физически выпита до дна. Осталось только крикнуть: «Горько!»

Она боялась этого слова как огня. Гугл не видел от неё ни одного запроса. Здесь проходила зона отчуждения, где правила людскими судьбами зловещая, угрожающая паника перед неизвестностью.

Страх перед скрытой опасностью сменялся любопытством. И она робко спрашивала у пациентов, которые уже шагнули в эту бездну: как там, что там?

И все в один голос говорили:

— Фигня, терпеть можно...

Дирусе не оставалось ничего другого, как только довериться рассказам самих очевидцев. Она не могла позволить своим страхам первый раз в жизни одолеть себя. И всё-таки любопытство брало верх, и она робко пыталась в интернете узнать про тошноту.

Глава 8

Первый раунд

9 ноября. Почти месяц она жила в онкологическом отделении, не выходя дальше больничного коридора. Жизнь текла по одному сценарию: «день крота», даже не сурка. Света белого Дируся не видела целыми днями. Хотелось воздуха — просто чистого, свежего воздуха. Пусть за окном было промозгло, но она хотела вырваться из этих стен. Непременно хотела.

«И легче дышится на воле, освободившись от оков». «Вокруг всё рвётся на свободу...»

Завтра утром снова начнется тюрьма, а сегодня она оторвётся по полной программе. У неё сегодня уличная «тусовка».

Дирусе позвонил Виктор. Он частенько приезжал к ней в больницу, хотя бывали недели, когда его затягивали неотложные дела, заботы и командировки. А ей так не с кем было поделиться своими бедами!

Ей столько нужно было ему рассказать — о том, как сильно она боится этой химии. Она ждала от него чего-то особенного: думала, он заберёт хотя бы часть её страха. Но он и сам был загружен по самое горло. Виктор слушал её с удручённым видом и просто не знал, чем помочь. Он даже не мог подобрать слова, которые были ей так нужны в этот момент.

И всё же он прошёл с ней этот страшный путь — от момента, когда она сама нашла уплотнение, и постановки диагноза до этой тяжелой точки. Прошёл плечом к плечу. Было видно, что он тоже устал. Но он всегда оставался рядом.

«Тенью моею шагал...»

Если не физически, то телефонный тариф постоянно кричал: «Пополни меня!» Она была благодарна ему безмерно. Он вытаскивал её из любого эмоционального дна, на которое она проваливалась, одним только своим голосом. Виктор был невидимым рыцарем её войны с раком, нескончаемым источником дофамина, оазисом среди вереницы серых безликих дней.

Когда она узнала о полном крахе — биопсия показала внутрипротоковую карциному, — он был рядом. Да, он не был супергероем. Он был просто человеком, который делал то, что требовалось, и приезжал, когда мог. И Дируся это очень ценила. Даже когда он был занят и они не общались, она знала: он с ней. Он не оставит её одну на растерзание болезни. Он не побоялся спуститься в это подземелье вместе с ней.

Не струсил. В этом и была её опора — не в громких словах, а в том, что он просто остался.

Без пафоса, без попыток что-то из себя изобразить — он просто помогал. Видел её потребности и закрывал их. Ничего не спрашивая взамен: только она решала, сколько своего тепла и света готова ему отдать.

Самое приятное — Дируся не испытывала чувства долга. Этот вечный долг всегда повергал её в шок. Раньше она старалась отдать всю себя окружающим, ничего не требуя взамен. Ведь требовать для неё означало не любить — такой пример остался из детства. Она не чувствовала себя любимой и нужной, когда от неё чего-то ждали или требовали.

А с ним она расслаблялась и получала равноценный обмен. Она вдохновляла его на действия — возможно, уже не с той силой, как до болезни, но кого не выбьют из колеи эти три «весёлые» буквы? Дируся пыталась справляться сама. Она понимала, что сильна, и если начнёт растрачивать его ресурсы на свои капризы, то просто обесточит их обоих.

Чтобы избежать «бабушкинского консилиума» в четыре оптических глаза, они встречались в пронизанных сквозняками коридорах — подальше от этих «сканирующих устройств». Ей было неприятно отдавать его на съедение охотницам до чужого маленького тайного счастья. Одно дело — рассказывать о прошлом с юмором и сарказмом, и совсем другое — пускать их потоптаться грязными руками в её настоящем.

Дируся тогда не понимала: раскрывая им моменты своей биографии, она даёт им безлимитный доступ к себе. Она не осознавала, что своими рассказами сама снесла все границы. Теперь к ней могли подойти, подёргать за плечи, заставить балабонить целыми вечерами напролёт. Быть радиофоном. Быть контейнером для слива чужой скуки и непереработанного тотального одиночества.

Соседки просто не знали, чем себя занять: у одной — бесконечные пакеты, у другой — чужая личная жизнь. Дируся интуитивно чувствовала, что в её поведении есть какой-то неправильный ракурс, но понять, что именно она делает не так, ей предстояло намного позже...

Она не умела не просто врать — она не умела молчать. Когда ей задавали вопрос, она всегда пыталась ответить, а потом жалела: «Зачем я это сказала? Надо было ответить по-другому». Привет, чувство вины, стыд и радиоактивный осадок на душе и по всему телу — это невыносимо прилипчивое ощущение. Она даже не понимала, как это — промолчать, когда не хочешь говорить. Как воспользоваться полным правом на личную жизнь без оценки кого-либо извне. Она не видела той золотой цепи, которая приковывала её к чужому пониманию и сочувствию. Именно в такие моменты уязвимости она намертво прирастала к чужому одобрению.

А всё потому, что на глубоком подсознательном уровне ей было панически важно не быть осуждённой. Особенно за связь с мужчиной, который был не свободен. Она говорила, пыталась неуклюже сгладить острые углы, обойти их стороной... И не понимала главного: только она сама имеет право себя судить или поощрять. Её собственная оценка своих действий должна выстраиваться из личных мыслей и поступков, а вовсе не из молчаливого покачивания голов двух бабушек, уже проживших свою жизнь и наверняка повидавших на своём веку все мыслимые и немыслимые грехи этого мира...

Дирусе не нужны были рестораны и кафе. Она чувствовала себя измотанным лисёнком, попавшим в капкан, — раненым, подбитым, но всё ещё умудряющимся отбиваться от других обитателей леса, готовых её слопать.

Просто проехаться с открытым окном по трассе было для неё запредельным расслаблением. Имея фобию быстрой езды, с ним она не боялась. Он включал её любимую песню «Давай полетаем», и она действительно чувствовала, что они взлетают.

Сидя в его машине, легко было представить, что они на борту самолёта — сидят вдвоём в кабине пилотов. Он — главный пилот за штурвалом, она — второй пилот. А позади — пустой салон, без единого пассажира. Ощущение полёта не спутаешь ни с чем. Его огромная машина даже по форме напоминала самолёт!

Особенно она любила этот аттракцион на ночной безлюдной трассе. Педаль в пол, и басы музыки долбят в спину, как мощный вибромассажёр. Вот это ощущения! Она помнила эту песню почти наизусть:

«Давай полетаем мы с тобой, Достанем до неба рукой... Давай полетаем...»

Ей нравились все песни, которые он включал, но особенно запала в душу «Девочка на шаре». Она десять лет не могла понять, почему та так её зацепила. Ну что в ней такого? Что за шар? Почему она должна упасть? Вроде бы сначала казалось, что поётся про доступную женщину, заблудшую душу, но было много нестыковок.

А оказалось, эта девочка — она сама!

Шар — это тот самый замкнутый круг, в котором она была заперта долгие годы без единого шанса на выход. Границы, требования, долги, чужая скука, попытки быть удобной... Она балансировала на этом цирковом шаре, изо всех сил пытаясь удержать равновесие, пока мир вокруг ждал её падения.

И только здесь, на скорости, под ревущие колонки, этот круг наконец-то разрывался.

«Когда она жила под куполом цирка, Её, как спичку, об асфальт кто-то чиркал. Ещё ей вешал кто-то с ценником бирку, Когда она жила под куполом цирка...»

Ну чем не про неё?

Глава 9

Прошло много лет, она не помнила диалогов, стёрлись из памяти дни ,месяцы, остались какие-то отдельные моменты, которые навсегда отпечатались на сетчатке её глаз. И когда она о нём вспоминала, всплывали именно эти дни, не вписывавшиеся в картину рутины и обыденности.

Чем-то же они запомнились ей? В них была какая-то особенная аура. Она помнила отдельные фразы, отдельные минуты, маленькие картинки из пролетевших с ним дней. Это были застывшие мгновения, которые она носила по жизни.

«Русалка», «ведьмочка», «фифочка» — так он её называл. Видимо, чтобы не назвать случайно чужим именем. Но ей было неважно, как он её называл. Дирусе было важно, как она себя с ним ощущала.

Вдоволь накатавшись и наговорившись, ей пора было возвращаться через серость больничных коридоров в свою палату номер шесть, где она прошла все испытания за это время, не имея ни малейшего представления, что её ждёт в завтрашнем дне.

Хорошо, что Виктор нашёл всё-таки наушники-капельки. Это было нелегко: признаться, ему пришлось побегать ради неё по торговым точкам. Как бы, мелочь, но именно такие детали говорили о нём, о его заботе больше, чем тысячи слов. От обычных вакуумных наушников она терялась в пространстве, и у неё закладывало уши. Казалось, что она совершенно не на планете Земля, а улетела ближайшей электричкой на Марс и шагала там, не касаясь поверхности планеты.

Теперь ей будет подо что помечтать перед сном, успокоить свой тревожный настрой и погрузиться в мир коротких придуманных историй, которые ненавязчиво сменялись каждые три-четыре минуты...

Пока она дышала свободой, воздухом улиц, слушала музыку и расслаблялась, химию сделали Алле Борисовне. После вливания она вела себя как обычно. Бабуля лежала и кайфовала. У неё из симптомов — якобы второй пищевод появился!

Дируся подумала: «Второй пищевод она переживёт. Лишь бы не тошнило, как при токсикозе беременных. Только не это».

Непонятно почему, но Дируся думала, что у неё всё будет так же, как у Аллочки Борисовны. Ну не понимала она тогда, как это работает, ну вот совсем не понимала. Она думала: «Ну если пожилой человек так держится ровненько, то она-то, львица тридцатишестилетняя, вообще летать будет как конь!» Она уже распланировала, как будет проводить завтрашний день — может, ещё на свидание сходит.

Душа её не выдержала, и она всё-таки залезла в интернет, расчехлила чемодан с загадками под названием «химиотерапия». Что она оттуда узнала? Да ужас. Она входила в группу людей, которые могут очень реактивно отреагировать на «красную химию» — доксирубицин и циклофосфан.

«Да ладно? Что, если она не пьёт и не курит, её будет полоскать как енота? Чё за чушь?! Не верю», — поставила точку она.

А ещё у неё в прошлом был сильный токсикоз — ещё один «плюсик» в карму. Ну не за что зацепиться! Ни одного оружия у неё не оказалось против этой противной химии.

«Это несправедливо!» — считала она. Чем она перед этой химией провинилась, что та не хочет давать ей ни одного шанса?

А бунтарский характер всё равно не мог поверить в абсолютность неравного боя. Её внутренний воин шёл на схватку с утра, сразу после завтрака на следующий день, и верил, что победит эту красную отраву вчистую. Оптимизма ей тогда было не занимать.

Сказать, что её затрясло, когда её позвали? В точку: её начало штормить от волнения. «Ну укол в вену, чего бояться?» Ага! Не говорите ерунды — это не просто укол в вену, это было то, что она своей эмпатией, своей интуицией чувствовала без всяких подсказок. Враг огромен, а она перед ним — малюсенькая хрупкая девочка. Настолько маленькая, что он, как ядерный взрыв, может не оставить от неё даже радиоактивного пепла.

Храбрая бунтарка снаружи и такая ранимая внутри... Ну как эти два человека уживались в ней? Она не понимала. Постоянные штормы в голове, в сердце, на душе, в теле. Ни минуты покоя, ни секунды покоя! Как она устала от этих противоречий в себе. Ей то становилось всё равно на пару секунд, то пробирало до дрожи в пятках, когда она представляла, что прямо на игле упадёт безжизненным трупом.

Ноги шли сами. Только ноги понимали в тот момент: бойся не бойся, а идти надо! «Ну, этого не избежать, тогда чего мы медлим?»

И вот она уже сама не поняла, как оказалась в процедурной, где её ещё недавно прокапывали антибиотиками. В холодных металлических цветах предстала бездушная пыточная, а не комната для процедур. Дируся, видимо, пересмотрела фильмов ужасов на медицинскую тему. Её за уши нельзя было оттащить от всяких страшилок, где проходили операции по «кровавому беспределу». Так уж была настроена её адреналино-дофаминовая система — наверняка в этом крылась загадка её вовлечённости в просмотр этих деструктивных фильмов.

Медсестра оказалась очень приветливой, неравнодушной — в последнее время будто медсестёр подменили, и все злые закончились. Что осталось — то осталось. Это не мелочь, и да, это приятно. Больному просто позарез нужно доброе слово, нужно, чтобы человек, знающий своё дело твёрдо и свои обязанности чётко, смог убедить её, что всё пройдёт как по маслу.

Она сделала ей премедикацию. Заверила, что ондансетрон снимет у неё все негативные симптомы и всё будет замечательно: «А у такой девушки, как Дируся, молодой и прекрасной, по-другому и быть не может».

Что ж, задел на хороший исход этого сомнительного мероприятия она получила. Доза красной «мышиной отравы» уже в неё влита. Отступать некуда — позади «Москва». Осталось только надеяться и ждать, ждать и надеяться.

И в конце концов, нужно чем-то занять себя. После вчерашнего приезда Виктора её прикроватная тумбочка ломилась от яств. Сёмга... Ей так накануне захотелось красной малосолёной красной рыбы! Но вечером было совершенно не до еды. Мысли кружились в вальсе, и аппетита совершенно не было. А рыба шептала: «Съешь меня».

Тем более Дируся так подбила свою ментальность переживаниями, ожиданиями и опасениями, что её благородный дофамин просел до самых низов. А как его поднять быстро и без усилий? Едой, конечно, ей, родненькой! Самый беспроигрышный и приятный по всем фронтам способ. Собственно, она и не лезла ей в горло, но чего-то хотелось съесть пренепременно. Мозг действовал нагло и нахрапом, требуя свой растраченный ресурс.

Глава 10

Подвесили Дирусю за шкирку на крючок, как пальтишко, и виси. Жди у моря погоды.

Состояние — ни туда ни сюда.

«Ей плохо или нет? Ничего не понятно».

Она уже начинала думать, что это ей снится. Это всего лишь сон, в котором в очередной раз её мудрёная психика какой-то жизненный шлак перерабатывать взялась не вовремя?

— Алла Борисовна, как вы сейчас себя чувствуете? Какие ощущения?

— Ничего такого особенного не чувствую!

А сама она тем временем собирала свои пожитки в сумки. Ей светила выписка. Она прошла этап адаптации к химиотерапии, и теперь ей можно гулять, жить свою жизнь, восстанавливаться на домашних харчах и надеяться, что она в это отделение больше ни ногой.

А Дируся ей искренне завидовала:

«Ну ничё, завтра я, возможно, тоже с ветерком, под песню "Давай полетаем", поскачу восвояси. Завтра у сына день рождения, шестнадцать лет, взрослый совсем, заканчивает школу уже. Да уж, 2016 год будет насыщенным для неё! Как всё навалилось не вовремя, болезнь совершенно калечила все планы. Справлюсь я со всем... Да даже думать пока об этом страшно».

А она и не думала. Она надеялась, как всегда, и верила, что всё будет так, как должно быть, и она, маленькая песчинка в этой воронке, вряд ли рулить может и управлять хоть чем-то.

Время тянулось, и пока вокруг присутствовала хоть какая-то суета — кто-то приходил, кто-то уходил, жизнь, как пчелиный улей, кипела и жужжала, — Дируся не чувствовала так ярко голоса своей тревоги и страха.

А как только наступил вечер, воцарилась почти зловещая тишина. Не было шуршащих пакетов из противоположного угла от бабы Насти — её забрали родственники домой. Она благополучно выписалась. У неё был совершенно другой протокол лечения. Да, такие «счастливчики» были в отделении: им не назначали химиотерапию, но назначали гормонотерапию — таргетную и лучевую.

«Ну хоть в чём-то мне фартануло, и я не буду сидеть десятилетиями на гормонах и пухнуть как на дрожжах от преждевременного искусственного климакса. Ну чем не хорошая новость? Нужно цепляться за позитив. Находить плюсы непременно!» — внушала себе Дируся в свою бедную, истерзанную мыслями головушку, в которой они с монотонностью стиральной машины гонялись без конца.

«Что происходит? Сколько времени? Не может быть, что уже утро...»

Неужели ей удалось уснуть? Она потянулась к телефону, и руки с грохотом опустились на одеяло.

«Боже, чё-то мне не особо хорошо... С вечера было как-то намного лучше. Что бы это могло значить? Рыбы объелась? Ну что ты её пихала как не в себя? Теперь вот лежи и думай, от чего тебя тошнит: то ли от рыбы, то ли от химии?»

Она возилась-возилась, но найти удобное положение так и не смогла. Её внутренними присяжными было вынесено решение — встать в туалет. Лежи не лежи, а рыба просилась обратно. Ей вовсе не хотелось этого делать, но, как показывал её большой опыт, чем раньше — тем лучше!

Не так уж и уютно было вставать и идти в ледяной туалет в одном тоненьком, коротеньком халатике, в котором она спала и днём тоже валялась на кровати — вернее, вся её жизнь сейчас была ограничена только этой кроватью.

Сбегав один раз, она поняла, что придётся возвращаться снова. Всё бы ничего, но знобило и так тахикардило, что приходилось пользоваться бесплатными услугами стены.

Никаких сдвигов в сторону улучшения своего тошнотворного состояния она не наблюдала. Оставалось только две вещи — терпеть и ждать утра.

Весёлая ночка, ничего не скажешь! Она лежала и искала ассоциации к своему нынешнему положению. И очень интересная мысль пришла ей в голову:

«Дируся, вот смотри: у тебя сейчас, считай, очень опасная работа. Ты на особо опасном задании и должна понимать — от того, как ты справишься, зависят твоя жизнь и жизни других людей. Твоя задача — терпеть: секунда за секундой, минута за минутой, час за часом. Ты просто обязана стоять на посту. Уйдёшь — смерть. Нет, тебя не уволят, с такой работы не увольняют. Ты же одна на ней, только ты можешь её сделать, и ты будешь её делать. Да, тяжело, но зато тебе в конце хорошо заплатят. Расчёт будет щедрым, не сомневайся, моя хорошая!»

Дируся дождалась рассвета. Ей, кажется, даже местами удавалось-таки проваливаться в сон. Если это можно так назвать.

Ну что она может сказать про свою работу после ночного дежурства? Полная фигня. Лучше без корки хлеба жить, чем так упахиваться. Она же не дура, прекрасно понимала, что с ней что-то странное и незнакомое происходит.

И вот тут ловушка захлопывалась, сжирая её всю с потрохами. Она опять попала в замкнутый круг: тревожность — тошнота — тревожность от неизвестности — усиление тошноты.

Дируся поняла так: ей нужно продержаться три дня, плюс-минус. Да легко сказать, а откуда считать эти три дня? С момента укола или с момента, как затошнило? Что-то не особо помогает ей этот хвалёный противорвотный. Дируся под «защитой» медицины опять осталась один на один со своей болью.

Когда ж это закончится? Она не верила, что из этой ситуации нет выхода. Это какой нужно иметь организм, чтобы вывозить такую пытку?

Да разве могла она предположить в этот момент, что колесо этой мельницы только-только набирает обороты, а мясорубка даже ещё не начинала перекручивать и пережёвывать её внутренности? Она искренне верила, что вот после ночи всё сейчас пойдёт на спад. Что самое тяжёлое она выдержала.

У неё в голове ещё мысль проскакивала с утра:

«Нужно обязательно поздравить сына с днём рождения. Сейчас мне станет немного полегче, и я наберу ему. Нужно же собраться с силами и сделать бодрый голос, вложить все силы хотя бы в этот двухминутный звонок».

Но сил даже на мысли не было, какой там разговор! Между побегами к унитазу промежутки сокращались стремительнее, чем схватки при родах. У Дируси мутнело в глазах от неестественных поз и выматывающих попыток облегчить состояние. Но она считала, что, как солдат, всё вынесет. Она просто не может сдаться.

А кому сдаваться-то? Она прекрасно понимала, что здесь ждать помощи просто по факту того, что тебе плохо, вряд ли уместно. Это всё равно что ждать у моря погоды.

«Блин, опять она про погоду... Нет, лучше вот это: "семеро одного не ждут"... Чёрт, опять не то: "только за смертью тебя посылать". Боже, что за фигня лезет в голову?»

Мысли устроили такую мешанину, что ей начало казаться: вот оно, то самое состояние на грани безумия. Но нет, она возвращала себя в реальность, снова вставала с кровати и с каждым разом всё медленнее двигалась по натоптанному маршруту: кровать — унитаз.

Ни на завтрак Дируся не попала, ни на обед. Она даже чисто физически туда попасть не могла. Да и когда? Столовка находилась на другом конце света. Где унитазы и где столовка — два разных полюса. Чтобы запахи не смешивались.

Шутит? Значит, ещё живая.

Она присела на корточки в туалете в надежде отсидеться и успеть доползти до кровати, прежде чем обморок овладеет ею. Она до сих пор не могла осознать — даже спустя одиннадцать лет, — как смогла в таком состоянии продержаться на ногах до ночи? До целой ночи, до двадцати трёх часов!

Она не осмеливалась воспользоваться уткой или тазиком: а кто будет за ней всё это относить? Она даже в полуобморочном, обезвоженном состоянии не могла себе такого позволить.

«— Соберись, тряпка, сделай хоть что-нибудь! Нужно набрать домой, уже пять вечера. Как ты не понимаешь, он ждёт тебя?

— Да понимаю я! У меня нет сил даже понять, как найти номер в телефоне... Я не могу».

И тут, как гром среди ясного неба, звонок. Он сам позвонил. Сам решил узнать, почему же мама не поздравляет. Она точно знала, что он тревожится о её состоянии. А всё потому, что Дируся, сама того не понимая, решила уберечь сына от известия о своей болезни. Она почему-то решила, что это страшное слово не должно касаться его неокрепших ушей. Она просто-напросто испугалась. Спрятала голову в песок в очередной, мать твою, раз.

Ну что Дируся могла сказать? Сказать, что умирает заживо? Конечно, она выдержала разговор изо всех сил. Естественно, в воздухе висела недосказанность, а на том конце провода остались сомнения. Но детская психика не должна решать взрослые проблемы. Он услышал хотя бы голос живой мамы — хоть так успокоил себя временно. Принял поздравления и пошёл жить свою подростковую жизнь. Школу никто не отменял: выпускной класс, подготовка к экзаменам.

Потом перезвонила мама, и даже ей она не сказала, что ей плохо. Ну плохо — а кому в этом отделении легко? Чай, не на курорте загорает.

Только когда ближе к девяти вечера она совершенно выбилась из сил, у неё сработал инстинкт выживания. Только благодаря тому, что она сдалась и перестала бороться, она смогла спастись. Её броня полностью упала и разбилась, оголив ту маленькую, беспомощную пятилетнюю девочку, которую так любила мама. Она поняла, как мама ей нужна сейчас. Она была готова сказать ей:

— Мама, помоги мне...

Глава 11

Она набрала номер домашнего телефона.

Трубку подняла мама.

У Дируси уже не было возможности ходить вокруг да около, переминаться с ноги на ногу, пытаясь уберечь ситуацию от провала. У неё осталось только одно желание: чтобы мама была рядом. Чтобы она взяла и сделала хоть что-нибудь. Чтобы спасла её. Чтобы держала за руку и не дала умереть.

Она так и сказала — без утайки, без приукрашивания. Здесь уже не осталось места ни иронии, ни саркастическим шуточкам. Дируся была как маленький, беззащитный котёнок, которого бросили одного в глухом лесу, и чтобы выжить, ему непременно нужно найти маму.

И мама приехала. Сквозь ночь и расстояния.

Всего через два с половиной часа она уже стояла в палате. Её, конечно, не пускали, утверждая, что это закрытое учреждение и посторонним в столь поздний час никак нельзя. Но она сумела убедить медперсонал. Она переполошила всех.

Каким-то чудом у кровати Дируси мгновенно появились медсестры, санитарки и дежурный врач. Все почему-то сразу засуетились. Появилась и та самая заветная утка… Но Дирусю уже ничего не радовало — она просто не находила себе места.

Это было жуткое состояние, когда теряется грань между реальностью и потусторонним миром. Состояние ни конкретной боли, ни температуры, к которым она более-менее привыкла и знала: анальгин, спазмолитик или жаропонижающее через час сбросят даже самое адовое мучение. Нет, здесь разворачивалась совсем другая картина. Врачи наобещали сто верст до небес и всё лесом, но вместо спада симптомов шла дикая эскалация. И мозг, как бы ни старался, не мог зацепиться ни за какую надежду. А организм, каким бы он ни был, с каждым часом терял силы.

Бесконечные рвотные позывы и невозможность хоть чем-то помочь вгоняли мать в отчаяние. Она тихонько причитала, спрашивая у кого-то невидимого: «Что же делать?..» А Дируся отвлекалась на её голос, понимая: ещё один человек стоит на страже её жизни. Она не одна. Снялась хотя бы эта максимально страшная ответственность за саму себя.

Пришёл врач-онколог, назначил противорвотное в вену. Следом поставили капельницу с физраствором. Дируся так надеялась, что изотонический раствор снизит интоксикацию, но этого не происходило. Мучительным позывам не было конца и края. Где-то в третьем часу ночи она совсем выбилась из сил, но всё ещё хрупко верила, что капельница поможет. А иначе — за что ещё зацепиться?

И вдруг на какую-то минуту Дирусе стало капельку легче. Этот короткий перекур она восприняла как спасительную соломинку: «Вот оно, долгожданное затишье. Вот он, свет в конце тоннеля — пусть едва видимый, но огонёк…» Она свернулась калачиком и наслаждалась этой крошечной паузой, начала согреваться. А уставшее сознание потихоньку приоткрывало маленькую щелочку для прихода сна.

Но еще с утра в палату положили двух очень тяжелых пациенток. Это была уже не палата юмористов, а палата мучеников.

Соседке только несколько часов как сделали операцию на щитовидной железе.

И она тоже не находила себе места: непрерывно откашливалась, издавая жуткие, ревущие звуки и принимая неестественные позы. Это ещё сильнее закручивало Дирусю в телоразрывающую, тошнотворную соковыжималку.

Другая соседка — грузная женщина весом далеко за сто пятьдесят килограммов — так же беспрестанно металась по койке. В палате то и дело, как выстрелы, без предупреждения раздавался громкий лязг железных деталей: кровать просто не выдерживала такого веса.

Дируся была как сплошной оголённый нерв. Как провод под высоким напряжением. Пронзительно вымотанная за сутки, она просто не могла так просто взять и уснуть: стоило провалиться в небытие, как её тут же вытаскивали оттуда металлический звук и удушливый кашель соседки. Ей так же, как воздух, нужна была и тишина.

Она пробовала пользоваться наушниками, но лишний шум в ушах, который за этот резиновый месяц, как заезженная пластинка, настолько ей отсточертел, что уж лучше минуты мимолетной тишины, чем нескончаемый поток неуместной в данный момент веселящей музыки.

Эта ночь несомненно должна была закончиться. Она такая же была бесспорно, как и все остальные.

Просто мучения и страшные испытания тошнотой и рвотой неминуемо растягивали ее до бесконечности.

Всю ночь Дирусечка, как испуганный зайчонок, вздрагивала из дремоты и сканировала свое состояние:

«Еще далеко не в строю, но и та тошнота, от которой выворачивало наизнанку, не вернулась».

Это ее невероятно бодрило и вдохновляло.

Она с трудом верила в это чудо.

И открывая глаза, она видела мать и успокаивалась:

«Да, это не сон, она правда победила в первом раунде.

Она жива».

Кажется, под утро вся палата устала от метаний и страданий.

Воцарилась долгожданная тишина.

Дируся бы плюнула на все и как следует выспалась, но мысль задержаться здесь еще хоть на лишний час вводила ее в мондраж.

«Ну уж нет, нужно собрать всю волю, силу, что там еще в закромах у нее осталось, в кулак и попытаться выскользнуть из-под этого катка, который ее буквально чуть не раздавил».

Но у нее роилась на подкорке тревожность!

Что-то может пойти не так.

А вдруг они начнут подстраховываться и не выпустят ее.

— Нет, мама, только не это, сделай все, чтоб меня отпустили, я тебя умоляю.

Я не могу больше здесь оставаться ни одной ночи, я просто сойду с ума от этого звукового накала в палате.

Мне нужна тишина, я месяц спала с глушителем чужого храпа в ушах.

В палате уже сменилось третье поколение больных, а я все бессменная.

Спозаранку пришел тот самый дежурный врач, хирург-онколог, поинтересоваться, как она пережила ночь.

Дируся хотела создать впечатление здоровой, ей нельзя было жаловаться.

Она должна сыграть с первого дубля.

Больше никаких осечек, обид и претензий.

Ей больше нечего делать здесь.

Она тоже справилась, худо-бедно, с этим зверем — химиотерапией, — пора ей домой.

Врач, видя ее позитивный вид, решил почему-то снова поиграть в того самого наставника, что и заведующий:

— Как же так, девушка, ты же сама медработник?

Как же ты могла так себя довести до такого состояния, что нам чуть ли тебя не с того света пришлось вытаскивать?

Он продолжал причитать с нравоучениями и параллельно тыкал пальцем то ей в живот, то в лоб.

Она ничего не могла понять.

Так в чем она виновата?

— Ты должна была заранее сказать, что тебе плохо, тебе бы сделали еще укол от тошноты, зачем нужно было так терпеть?

Да, конечно, за ней водился такой грешок.

Она готова была жизнью рискнуть, лишь бы лишний раз не жаловаться.

Особенно, когда взамен помощи еще ненашутку подсыпят порцию наказания.

Так закалялась ее сталь))

Глава 12

С утра пришла санитарка с очень важным видом.

Дируся даже их боялась — они держали на лицах маску таких невольных начальниц, директоров заводов и пароходов. Именно поэтому она так не хотела просить тот самый тазик и то самое судно. Как можно обращаться к таким женщинам? С их лицами им играть в исторических фильмах каких-нибудь важных подданных при дворе, доносчиц и «спускателей курка». А здесь приходилось важно и небрежно размахивать шваброй, глотая ноты унижения вместе с жутким запахом хлорки, разносящимся по всей палате с молниеносной скоростью.

Дирусю выворачивало наизнанку от этого концентрата. Она со слезами умоляла их сделать это немного позже, понимая, что это их обязанность. Но выдерживать ароматерапию хлоркой было выше её сил. Пульс начинал вытягиваться в ниточку, и мышцы отказывались её поддерживать, предательски теряя тонус.

Мама посмотрела на младший медперсонал с молящим, растерянным видом, не имея никакой возможности найти в себе храбрость возразить санитарке.

Дируся прилегла на бок и в отчаянии тихим, едва слышным голосом несколько раз попросила открыть окно. Мама, как оглушённая ядерным взрывом, не могла ни с первого, ни со второго раза расслышать, что попросила дочь. Спешно подошла, наклонилась к ней.

— Мама, открой, пожалуйста, форточку на всю. Я задохнусь сейчас.

— Да сейчас, Ирина, ты только укройся, а то простынешь, не дай Бог. Сейчас нужно как никогда беречься тебе.

Дируся, перебирая ногами, пыталась поддеть пальцами ног края тонкого одеяла, подтянула к рукам и натянула его на себя до самых плеч. Проверять, хватит ли у неё сил, чтобы приподняться и взять край руками, она даже не попыталась. Она знала это ужасное состояние плиты на груди, когда сердце то ли бьётся, то ли не бьётся, и малейшее усилие даёт такой рикошет, что с трудом удаётся отдышаться.

К обеду пациентку отпустили. Ей пришлось вытерпеть нравоучения, как вести себя дома, если вдруг вернётся тошнота. Оказывается, могли быть «американские» карусели.

Получив суточный рацион противорвотных уколов, гормональных и всего такого по мелочи, Дируся ни о чём, кроме дома, уже думать не могла. Она обеими ногами уже была там.

«Самое главное — собрать все вещи в таком обессиленном состоянии и ничего не забыть».

Они обе тревожились. Дируся, глядя на мать, понимала, как ей тяжело. Но сейчас было не время для успокоительных слов и объятий.

«Мы обязательно уберём ногу с педали газа, когда будем дома. Усядемся все вместе за стол и отметим её возвращение, а пока нельзя расслабляться».

— Ты выдержишь дорогу?

— Да какая там дорога! Час на «виртуальном самолёте» под музыку — и мы дома! Мам, ты не переживай за меня, я в порядке. Правда, не совсем в полном!

Мягко улыбаясь, Дируся немного подбодрила маму.

«Долгие прощания — только терять время. Не медлить ни минуты, только вперёд, ни на кого не оглядываясь, ни с кем не прощаясь. Как "Побег из Претории"».

У неё не было такого, чтобы она сильно скучала по кому-то. Скорее всего, ей было самой до себя. Просто нечем было поделиться ни с сыном, ни с Виктором, ни с родственниками. Она была не просто опустошена — она ушла в большой минус, в глубокую тревогу.

Дируся понимала только, что хочет побыть одна, в тишине. Но в то же время боялась своего сегодняшнего непредсказуемого, неуправляемого тела. Что оно там может отчудить? Она как будто была заперта в кабине самолёта, где все приборы бесперебойно мигали красным, предупреждая об опасности, а штурвал отсоединили.

Кардиотоксичность, нефротоксичность... Желудок полетит, печень?

— Одна сплошная токсичность.

Прочитав в какой-то статье в интернете, что эта красная химия сродни крысиному яду ,опасалась, как организм поведет себя. Ведь всех по-разному.

«А на деле было наоборот: как будто у всех более-менее одинаково, и только у неё всё "по-разному"», — сделала она молчаливый вывод.

Но одно обстоятельство непременно радовало Дирусю. Ей каким-то чудом повезло. Все женщины после выписки становились на долгие дни, а то и недели завсегдатаями перевязочных кабинетов местных поликлиник, а её пронесло, как «фанеру над Парижем».

Ну хоть в чём-то она урвала себе джекпот!

«Да, вот посмотрите, какие крепкие у меня лимфатические сосуды! Да! Может, я и не такая крепкая по курению, алкоголю и "крысиному яду", зато по заживаемости мне сносу и равных нет — вот так!»

К слову, её очень долго интересовал ответ на этот феноменальный случай. Не верила она, конечно, в свою феноменальность. Ну ясно же, что здесь сработал какой-то физический фактор. Спустя годы все её догадки подтвердятся, а сейчас, стоя у зеркала, она просто кивнула своему отражению: «Всё к лучшему».

На самом деле не лишним было успокоить себя и найти выгоду даже в том, что её чуть не довели до заражения крови и гангрены. Это разгружало ее негативные мысли и освобождало местечко в голове для чего-то продуктивного и полезного. А сидеть жаловаться на ошибки врачей без конца и винить себя за то, что поторопила доктора с решением убрать дренаж — она считало полнейшим тупиком.

«Неужели какое-то великое провидение сработало в её случае, и кто-то сверху сидел и смотрел:

— Так, вот здесь мы сейчас вот так сделаем, чтобы она потом хоть от лимфостаза не страдала. Девке и так с головой. Как думаете?

— Да, да!

Все ангелы проголосовали "за".

Перекись наверняка прижгла все сочившиеся лимфатические сосуды и лимфоток... Ну не по щучьему же велению его сразу после обработки перекисью напрочь замуровало».

«Вот и как тут не думать, что всё к лучшему», — подмигнула себе Дируся в зеркале.

Она уезжала на лечение из дома, где только-только намечался ремонт, а вернулась уже просто в какой-то пентхаус. Все удобства: горячая вода, газ. Три спальных места: «Боже, куда столько?»

У неё разбегались глаза. Нужно было всё разглядеть. Колонка с горячей водой, циферблат показывает температуру:

«Это, наверное, я ещё сплю?»

А главное, теперь не нужно ходить за дровами и растапливать печь по утрам, отмораживая руки и дрожа от холода, пока нагреется худая комнатёнка. Теперь здесь хоромы, в обеих комнатах просторная и уютная атмосфера, на градуснике — стабильная температура. И только один поворот вентиля решает, какая температура будет в доме.

«Фантастика, как они успели всё это сделать за месяц?»

Пока она не верила в это .

"Видимо утром смогу убедиться, когда проснусь от чириканья снегиря в открытой фрамуге ,а не от оледеневшего носа."

В таком состоянии она бы уже вряд ли справилась с печным отоплением. В углу стояла новенькая душевая кабинка. Посуду мыть можно в тёплой воде. Это мечта! Жаль только, этот момент сильно омрачало её шаткое положение: да, она выжила... Но это как капля в море! Впереди столько таких же выживаний.

Она с надеждой интересовалась у Гугла:

«А может, это только в первый раз так отреагировал организм, а потом остальные семь химиотерапий будут проходить получше?»

И он её не стал жалеть, всю правду выдал разом:

«Да в том-то и дело, что это вообще маловероятно. Организм будет только нагонять обороты. Яд будет накапливаться потихоньку, а силы — истощаться под его действием. Так что, Дирусечка, имей совесть, прекращай заниматься самообманом. Ты же взрослая, тебе это никогда не было свойственно. Твой девиз всегда был: худая правда лучше любой ванильной лжи...»

Всё же врач сказал, что нужно опережать тошноту, и всё будет «ок», — она ему тогда поверила. Уж очень правдоподобно он ей всё расписывал...

«Хорошо, я подумаю об этом завтра, у меня впереди куча времени — больше полмесяца. А сейчас — в душ, срочно!»

Она месяц не мылась. Ну как не мылась? Ей запрещали мыться под душем или в ванной. Такие правила выдвинул медперсонал .Для нее это было ,как шантаж.

Переживая довольно волнительный момент, потихоньку отклеила краешек повязки, заглянув внутрь:

«Что-то я тебя не узнаю? Ты случайно не боишься взглянуть, что там под ней? Брось, лучше сразу смотреть страху прямо в глаза. Так он сам тебя испугается. Смелей, чего тянешь резину?»

Она справилась кое-как с крепкой, липкой основой повязки, затаив дыхание у зеркала и глядя не на шов, а себе в глаза — как будто ужас именно там сидел. И тут же на неё накатила какая-то непреодолимая тоска по прежнему телу. Ей тяжело было видеть в зеркале своего собственного трельяжа, где она смотрелась раньше и нравилась себе, теперь измученную себя с искромсанной вдоль и поперёк грудью.

«Доктора на славу "порезвились" скальпелями, ничего не скажешь — почти 25 см. Непонятно, зачем они на декольте-то залезли? Шишка в другом полушарии, Господи! Дируся, иди купайся уже, не морочь себе голову ерундой».

Повернув кран в сторону красного обозначения, она открыла воду и, затаив дыхание, молча наблюдала, как по стеклянным стенкам бегут струйки воды.

«Вода смоет весь негатив, всю усталость. От тёплой воды и чистого воздуха её шрамы на глазах зарастут. Как это вообще можно было выдержать без душа и ванны целый месяц? У неё реально чуть крыша от этого не поехала!»

Вечером она осталась один на один со своим телом, беспокойством, мнительностью. Чем ближе ночь, тем выше тревога. Тогда у неё не было под рукой всезнающего ока — Искусственного Интеллекта.

«С кем развеять её, вот с кем? Кто её поймёт в эту минуту?»

Связь у неё была разве что только с космосом. А он бездушно молчал, оставляя её наедине с мучительными вопросами.

Сон пришёл сразу — от недосыпа и усталости. Но он, видимо, от тревоги был настолько поверхностным, что власть над разумом взяла паническая атака. Она подскочила с постели, как будто и не спала вовсе. Включила сканер телесных ощущений и сразу распознала знакомую тошноту.

Атака разыгралась с большей силой. Дируся в панике подскочила к ящичку с уколами и моментально приняла решение: колоть всё, что есть. Ну а что она могла сделать? Были бы рядом руки, которые бы обняли её и сказали: «Ты что, глупышка, успокойся, иди сюда, сейчас всё пройдёт!»

В спешке и панике она ввела в себя весь стратегический запас. Но тошнота не проходила. Её запросто можно было и потерпеть, но доктор же сказал: «Главное — предупредить, а не лечить».

Поэтому она и не стала раздумывать, что колоть.

"Может, она уже опоздала и сейчас всё снова начнётся по старому маршруту? Только не это..."

Её лоб покрылся испариной, и она оказалась заложницей собственного страха. Чем больше Дируся накручивала себя, тем сильнее её тошнило и тем убедительнее звучали слова доктора, что именно она виновата в своём состоянии.