Жизнь после жизни: между мирами

Глава 1. Смерть.

Сквозь пальцы смотришь ты на мир,

И не горишь — легка, беспечна.

Но вдруг разбудят струны лир,

И ты уйдёшь, ведь жизнь не вечна.

Сегодня, 19 марта, оборвалась моя жизнь.

С утра всё было как обычно: проснувшись, я умылась, затем легко позавтракала — кофе с тостом, оделась и отправилась на работу. Прошло некоторое время — казалось, часы тянулись вечность, — и настало обеденное время. Как всегда, мы с коллегой сходили в любимое кафе; плотно пообедали, говорили о чём‑то незначительном, так и пролетел перерыв. Вернувшись в офис, я снова села за компьютер и принялась за работу: нужно было составить пару необходимых таблиц. По заведённому порядку рабочий день заканчивается в шесть; так было и сегодня. Отчёты доделать не успела, однако рабочее время вышло — пора уходить. Выключив компьютер, я забрала сумочку и покинула офис.

На улице обнаружила, что телефона в кармане нет. Вернувшись и взяв со стола забытую вещь, я направилась в сторону дома. Торопилась: сегодня день рождения сестры. Дом от офиса отделяет оживлённая дорога. Не знаю, судьба это или случайность: я могла перейти её чуть раньше, если бы не забыла телефон, или чуть позже, прояви я чуть больше служебного рвения. Но случилось то, что случилось. Дорогу я не перешла; на ней кончилась моя жизнь.

Мне было тридцать четыре года. Не думала, что уйду так рано. А может, и не рано: вряд ли я когда‑нибудь изменила бы образ жизни. Я никого не любила по‑настоящему, а замужество считала верхом безумия. Не собиралась заводить детей, хотя мама требовала внуков. В моей жизни не было ничего интересного: работа — дом, дом — работа. Какие‑то мужчины то появлялись, то исчезали; ухаживания не были редкостью, но и фантазией не отличались. Да и встретив достойного мужчину, не думаю, что ухватилась бы за этот шанс. Нет, не хотелось ничего менять, не находила смысла. Может, не находила, потому что не искала?

Я умерла 19 марта, в день рождения сестры.

Не завидую сестрёнке: теперь каждый её день рождения мама станет плакать. Знаю, это будет раздражать Лию — так зовут сестру. Не то чтобы она ненавидела меня, но и особой любви не испытывала. Наверное, это семейное: отец никогда никого не любил, хотя и не заявлял об этом открыто — и так было ясно: он прозрачен, как стекло.

Не знаю, чего я ждала. В нашем мире говорят о рае и об аде: ад — для плохих, рай — для хороших. Я не отношусь ни к тем, ни к другим: не сделала ничего полезного, ничем не жертвовала, никому не помогала. Дурных поступков тоже не совершала: не убивала, не воровала и тому подобное.

Не узрела блаженного света, пронизывающего горизонт, — не приблизиться к небесам; но и чертей не увидела. Лишь тело, лежащее посреди дороги. Моё тело. Множество людей стоит вокруг; женщина кричит: «Доктора, доктора!» Из толпы выходит пожилой мужчина небольшого роста: он наклоняется надо мной, щупает пульс и качает головой.

Действительно страшно — умереть. Страшно, потому что не знаешь, что будет дальше. Ждёт ли воздушное, пористое облако или же жаркое, всеобъемлющее пламя, прожигающее кожу и пронзающее внутренности, проникая в тебя до костей… или глубже. Только одно чувство способно перебить страх — любопытство. Вдруг становится безумно интересно, что же будет дальше, что станет теперь, когда душа покинула оковы плоти. Я простояла над бездыханным телом несколько секунд, пока не услышала за спиной глухой, ровный голос:

— Анна.

Обернулась: предо мной была крупная фигура в чёрном плаще, который словно плыл по асфальту. Человек не шагал — он будто летел. Он снял капюшон, и я увидела красивое лицо: широкоглазого мужчину с жёстким, словно нарисованным профилем и всезнающим взглядом. Широкоплечий — пожалуй, таких широких плеч я раньше не видела, — незнакомец протянул руку. Что‑то в его облике успокаивало. Я словно провалилась в его бездонные, сухие глаза; всё исчезло: перебивающие друг друга чувства, рвущие на части мысли, всепоглощающий страх. Захотелось довериться. Вернее, даже не так: у меня просто не осталось других мыслей. Нельзя не довериться человеку, появившемуся ниоткуда, — если, конечно, он человек.

— Идём, Анна.

Подумалось, что он ангел. Своим обликом этот узкобёдрый мужчина завораживал, погружая в состояние нереальности. «Ему нельзя не доверять», — снова пронеслось в голове. Я подала руку, ничего не спрашивая.

Вмиг мы оказались в гигантской светлой зале, переполненной людьми, — будто очутились на вокзале. Люди расположились везде: на скамейках (их было около сотни), на полу — присаживаясь на маленькие коврики, на многочисленных стульях и даже на столах. Вид у большинства был усталый и измученный, они были избиты ожиданием и неизвестностью.

Я подняла голову. Внимание привлекла грандиозная хрустальная люстра, окаймлённая алмазами размером с кулак. Они отражали резкий свет ламп, заглатывая острые бесцветные лучи, и переливались тёплыми и холодными оттенками, разливая свет по необъятному пространству, наполняя каждую молекулу воздуха ощущением царственного величия. Хотелось получше разглядеть эти немыслимые, неогранённые камни, но меня отвлёк голос спутника, которого я, как мне казалось, уже не увижу в зале.

— Садись, Анна, и жди.

— Чего ждать?

— Приглашения.

— Куда?

— Приглашения войти, — сказал он, указывая на двери.

Двери были невероятной величины — они начинались от самого потолка. Их рельефные поверхности были выточены и украшены драгоценными камнями; искусный рисунок покрывал каждую деталь. На дверях были выведены непонятные знаки — наверное, какая‑то молитва на неизвестном живым языке. Зал наполнил безразличный голос: прозвучало чьё‑то имя. Человек, сидевший на коврике, поднялся и двинулся к дверям. Он встал у порога — двери открылись. Он вошёл, и они вновь закрылись.

— А что там, за дверьми? — спросила я у спутника.

— Суд.

— Кого будут судить?

— Тебя.

По телу прошла дрожь.

— Когда я пойду?

— Как только услышишь своё имя.

Я отвернулась и взглянула на двери. Суд. Значит, правда: всех в конце жизни ждёт суд. Страшно. Вдруг отправят в ад? А может, всё иначе? Может, и нет никакого ада? Да что я гадаю…

— А что там… — начала я говорить, но, повернувшись, поняла: мой «ангел» исчез.

Видимо, и не мой он ангел, раз не может посидеть со мной, пока я жду такого важного… не в жизни, нет. Такого важного в смерти — жду суда. Боже… Когда я в последний раз молилась? В детстве? Да, лет в девять. Точно, как сейчас помню: ходили в церковь с мамой, молились. А что потом? Папа убедил маму, что это пустая трата времени. Мог ли отец знать про суд? Да он и в Бога не верит. Я его не осуждаю. Он не верит, потому что никогда не видел настоящего горя. Когда станет по‑настоящему больно или когда он окажется в этой зале, тогда поверит — это лишь вопрос времени. Многие говорят: «Не верю», но всем однажды становится безумно страшно, и тогда они обращаются к высшим силам, потому что больше не к кому. Может быть, даже здесь все становятся верующими — чтобы смягчить приговор грешной душе.

А что, если не пойти?

Я огляделась. Другого выхода не было — только эти гигантские двери. Ждать. Ждать, когда закончится реклама, ждать, когда подействует снотворное, ждать, когда закончится рабочий день. Ждать, когда пройдёт очередь в магазине, ждать, когда освободится общественный туалет, ждать, когда закончится жизнь. Ждать суда после смерти. Похоже, мы вечно вынуждены пребывать в ожидании. Может, оно дано для раздумий, для осознания ошибок? В любом случае ожидание утомительно и явно даруется не во благо, а в наказание.

Почему здесь нет часов? Наверное, здесь нет времени. Я мертва, вокруг люди, и они мертвы. Для нас больше нет минут, но почему же они так тянутся? Я жду уже долго — чувствую это. С каждой минутой мыслей становится больше, а тревога только нарастает. Надеюсь, скоро всё закончится. Закончится ли когда‑нибудь? Вечных мук я не заслуживаю, а вечного покоя не хочу. Вечность — страшное слово. Скорей бы решилась судьба: невыносима эта неопределённость.

— Анна Кларенс.

Моё имя. Нужно двигаться. Я подошла к дверям суда. Зачем я боюсь? Ничего уже не изменить. Рано или поздно это случилось бы — все когда‑нибудь умирают. Но то все, а то я. Хотя чем я отличаюсь от всех? Для себя я особенная, а в действительности — всего лишь частичка толпы, ничтожный муравей на лоне Господа.

Глава 2. Судный час.

Ты можешь наживаться на других,

На их печали, на слезах и на их горе,

Но рано или поздно из живых

Уйдёшь. И судный час настанет вскоре.

Двери открылись. Перед глазами предстала великолепная, необъятная зала. Я взглянула под ноги: чёрные мраморные полы светились от чистоты и от света, падавшего из витражей. Посмотрела направо: несколько рядов длиннейших скамеек, расположенных на различных высотах, начинались от стены. На них сидело множество мужчин в оливковом одеянии и в треугольных уборах. Я повернула голову: впереди возвышалась площадка, состоящая из ступеней двух уровней — выше посередине и две по бокам. На каждой ступени стоял квадратный стол, за каждым столом сидел мужчина. Все трое были необыкновенно одеты: двое — в изумрудных мантиях и в плоском квадратном уборе того же цвета. А тот, что посередине, — в белоснежной одежде с посеребрёнными узорами. На голове у него был высокий прямоугольник серебристого цвета, по краю обложенный безупречными, чётко огранёнными бриллиантами. Они переливались от контрастных лучей красного светила, отражённых витражом: камни будто пульсировали собственным солнечным соком, разливая сильными волнами насыщенные цвета, отражая яркие и тонкие полосы света, источаемые пунцовым сердцем, многочисленными гранями.

Окна особо привлекли моё внимание: громадные, с платиновыми рельефными рамами, они отпечатались в сознании, словно внутренний фотограф, подмечающий колкие моменты, вышел из оков будничного и принялся упиваться красотой — бесцельной, но возвышающей. Витражи с безумно сложным рисунком, невероятной тонкостью и грациозностью линий завораживали: стекло каждого окна имело особый, только свой рисунок. А окон здесь было двенадцать.

Тут были ангелы. Серьёзные и несколько грустные, они представали в обличье детей. Нагие, лишь тонкая лента ткани обвивала полную ножку или ручку. Их белые небольшие крылышки были сложены за спиной.

На другом окне был изображён огромный чёрный ангел, вокруг него — множество тёмных, страшных существ: бесы или ещё кто — не знаю. А вот это было увлекательнее: на третьем окне изображён огромный шар. Шар покоился на горе. Или вовсе не покоился: несколько десятков маленьких человечков толкали его на гору. С другой стороны шара также стояли люди — только они толкали шар вниз, с горы. Кроме того, огромное множество человечков — около сотни тысяч — стояли у подножия горы и смотрели вверх, на борющихся сородичей. Интересно, кто же победит?

Следующий витраж изображал человека. Он был разделён на две части: одна — чёрная и уродливая, другая — красивая и светлая. Между половинами была перегородка. Казалось, она движется…

— Анна.

Мужчина, сидевший на высшей ступени, обратился ко мне. Наверное, судья. Я посмотрела в большие синие глаза — слишком чистые и спокойные для человеческих.

— Вы бог? — спросила я.

Ровный басистый смех разнёсся по зале, наполняя величественное место глубокими монотонными звуками. Мужчина ответил нежной улыбкой.

— Нет, я не бог. Лишь слуга Господа.

Хотелось спросить, где же бог; я даже слегка приоткрыла рот, но мелькнувшая мысль остановила порыв: не стоит задавать много вопросов. Ещё с секунду я смотрела на Судью, а потом опустила глаза.

— Анна. В зале решается судьба людей. Я и совет, — широким движением руки он указал на длинные скамьи, переполненные мужчинами в оливковом одеянии, — решаем, куда попадёт человек после смерти.

Нет, не может быть реальностью подобное. Сон. Точно, сплю. Всё ненастоящее. Ущипну себя за руку, сильно ущипну — и проснусь. Ай! Больно. Как же больно? Я мертва! Нет тела. Я видела, как бездыханное оно лежало на дороге и истекало кровью. Ничего не понимаю. Похоже, загробный мир — за пределами того, что я привыкла считать нормальным. Не сон, всё происходит на самом деле. Не фантазия: всё реальнее, чем когда‑либо. Мир новой действительности, открывающейся только после смерти. Что это?

— Почему я чувствую запах лилий?

Я произнесла это вслух? Не нарочно. Неожиданное ощущение, необычное для нынешнего положения, неподходящее к месту. Не надеялась на ответ, но ждала его. И получила.

— Потому что душа ещё частично привязана к телу.

— Я жива?

— Нет. Ты мертва. Некоторое время после смерти души имеют ветхую связь с плотью. Один услышит шёпот родных над ухом, другой осязает последний поцелуй любимого, третий почувствует слезу, упавшую на поверхность кожи. Кого‑то обожгут слёзы ненависти. Ещё возможно ощутить запах цветов, положенных на могилу.

— Значит, меня похоронили… так скоро?

— Время здесь идёт по‑другому, Анна.

«По‑другому», — отдалось в голове. Моё тело сейчас под землёй. Лилии — любимые цветы, никаких сомнений: мама положила их на гроб. Мама. Осознание того, что я не увижу больше добрых тёмно‑карих глаз, не возрадуюсь светлой улыбке, не прижмусь к тёплой груди, заставляет жалеть о смерти. Не могу представить, какую боль чувствует теперь мама — единственный человек, по‑настоящему любивший меня.

— Я попаду в ад?

Мужчина улыбнулся. Нет, он не человек. Слишком отличался. Другой. Я чувствовала что‑то, исходящее только от него. Может, и не бог, но явно ближе прочих к нему.

— Нет, — ответил он тем же низким, спокойным голосом, — ты не сделала ничего плохого.

«…Ничего плохого», — отразилось в голове. Действительно, не сделала ничего плохого. Не потому, что была правильной, религиозной или что‑то в этом роде. Просто не хотелось. Да и не помню, правда, хотелось ли чего‑нибудь. Всё как пеленой покрыто. Жизнь — не жизнь, жизнь — туман.

— Значит, я попаду в рай?

Судья нахмурился и провёл пальцами по гладко выбритому подбородку.

— Нет. Ты не сделала ничего хорошего. Посмотри назад, Анна.

Я повернулась. Двери, открытые передо мной несколько минут назад, исчезли. На их месте была гладкая матовая стена. Недоумевая, я обернулась.

— Обрати внимание на весы.

Я взглянула снова. На месте, некогда пустом, расположились большие, с меня длиной, медные весы — они представляли собой две чаши, висящие на цепях из огромных звеньев. Одна чаша была из платины, другая — из множества чёрных крупных жемчужин, непонятно как склеенных вместе.

— Весы решают судьбу души. Перевешивает тёмная чаша — душа отправляется в ад. Светлая чаша полна — место души в раю.

Я подошла ближе, чтобы заглянуть в чаши; увиденное не удивило, но огорчило. Сделалось неловко, даже стыдно. Я вдруг особенно сильно почувствовала, что хочу уйти куда угодно, лишь бы всё решилось скорей: слишком уж утомительно ждать, пока душе вынесут приговор.

— Но они пусты, — произнесла я, сделав шаг от весов и взглянув на мужчину.

— В том‑то и дело.

Судья посмотрел в сторону и прищурился. О чём он думает? Почему молчит?

— Послушай, Анна, — наконец нарушил он тишину, — может, ты хотела бы вернуться в свой мир? Изменить жизнь или хотя бы попытаться. Что скажешь? Редко предлагаю людям подобное.

Неожиданный вопрос. Знала ли я ответ? Хотела ли возвратиться? Продолжить серую, пустую жизнь. Снова погрузиться в бессмысленную работу, в никому не нужные отчёты, документы… Конечно, нет. Одно «но»: мама. Я хотела бы вернуться к ней. Но для чего? Чтобы порадовать успехами на работе? Я ждала повышения восемь лет. Для чего? Чтобы порадовать внуками? А ничего, что за тридцать четыре года жизни я не встретила ни одного нормального мужчины, ни одного, с которым получилось бы построить полноценную семью? И, наконец, для чего? Если пройдёт каких‑то пятнадцать лет, я вновь её потеряю. Я твёрдо решила и ответила:

— Нет. Не хочу. Ничего не изменится.

— Иного ответа я и не рассчитывал получить от тебя.

Мужчина отвёл взгляд, видимо, снова погрузившись в раздумья. На несколько секунд в зале воцарилась тишина. Я оглядела скамьи и заметила, что выражения лиц сидящих изменились. Неожиданно послышался негромкий голос — кажется, говорили на латыни. Точно, латынь. Я изучала её в университете. Из услышанного разобрала только: «Закон для всех, почему сомневаетесь?». Это произнёс мужчина, сидевший на второй по высоте ступени.

— No. Differt ab eis, — последовал громкий и отчётливый ответ. Судья приподнялся, пронзая взглядом мужчину, который подал голос.

Слова означали: «Она отличается».

Защищает? Но зачем? Кто я и кто он? И кто всё‑таки он? Вдумчивый, рассудительный, добрый… Ангел? Да что я всех кличу ангелами. Слишком узко мыслю, чтобы понять. Ведь что я могу предположить? Лишь то, что слышала при жизни.

Другие подняли шум — видимо, согласились с тем, кто говорил «за закон». И на лице защитника появилось сомнение. Похоже, меня ждёт что‑то страшное. Ну вот, он уже не колеблется… Что же он решил? Как много острых голосов… Умерла бы от ужаса — да я и так мертва.

— Внимательно слушай, Анна.

Он решил! Только бы не ад, хоть бы что‑нибудь не слишком ужасное. Зачем я отказалась, когда он предложил воскрешение? Какая я глупая… Что же будет…

— Тебе даются три испытания. Не пройдёшь — гореть в аду. Но учти: за все времена лишь трое сумели возвратиться.

Сказав последние слова, он щёлкнул пальцами. Забилось сердце; неожиданный толчок первого удара дёрнул тело вперёд.

— На время испытания тебя воскрешают. С тобой будут и другие: не одна ты имеешь равное количество грехов и хороших поступков, но одна не имеешь ни того, ни другого.

Глава 3. Огонь.

Я каждой клеткою своей горю,

Горю — никак я не сгораю.

На долю, видно, выпало мою —

Гореть, я так себя караю.

— Удачи, Анна.

Что‑то заставило меня посмотреть под ноги. Тут же я провалилась вниз, по кривой грязной трубе. Пролетев, по ощущениям, метров двадцать, упала на кого‑то. Извинилась. Встала и огляделась: тёмный, вонючий подвал, переполненный людьми, предстал передо мной.

— Вы тоже упали сюда? — спросила я человека, стоявшего рядом. — Вопрос не из лучших, конечно, просто я не понимаю, куда попала и зачем.

— Вот уж действительно, упал, — посмеялся мужчина. — Нас ждут испытания, разве вам не объяснили? Три испытания.

— Вас, вижу, это не очень‑то расстраивает.

— А что мне, плакать? — улыбнулся он. — Как вас зовут?

— Анна.

— Меня — Диас.

Появились фигуры в чёрных плащах, с факелами. Огонь осветил приятное лицо собеседника.

Нас построили и затолкали в узкий коридор, от которого веяло смертью.

Языки пламени ударили светом в глаза, когда из тёмного полуподвала мы выбрались на участок свежей земли, пылающий с двух сторон. Устланное углями поле простиралось до следующего куска суши.

Из железных дверей с мощными затворами, тянувшихся вдоль прямой стены, выходили люди. Каждый получал на выходе по мечу. Около ста пятидесяти человек неподвижно встали в ожидании.

За нами закрыли. Теперь выход был один — перейти по углям до другого клочка земли.

— Нас ждёт смерть! — проревел человек из толпы.

— Мы уже умерли, идиот, — отозвался рыжеволосый мужчина. Группа людей посмеялась.

Я встала у границы земли и углей; кожа покрылась мурашками. Рядом стояла девушка лет двадцати; она тряслась и с опаской глядела на пламя, восходящее к небесам. Чувство собственного страха сменилось беспокойством за девушку.

«Совсем ребёнок», — подумала я. Захотелось поддержать, защитить, но я не знала как. Да и можно ли помочь в подобной ситуации?

— Слушай, — сказала я; она робко повернула голову, — держись ближе, я попытаюсь помочь, насколько смогу.

Девушка кивнула.

— Как тебя зовут?

— Ника.

— Меня — Анна. Не бойся, Ника. Верь, мы выберемся отсюда.

Один попробовал наступить на угли — мол, ненастоящие, — и с криком отпрыгнул. Подобных мыслей больше ни у кого не возникло.

— И где же ваши испытания? — длинноволосый человек с силой ударил по двери ребром сжатой ладони.

— Зачем мечи? Будем сражаться? С кем? — спрашивала женщина в возрасте то ли у тех, кто привёл нас сюда, то ли у окружающих.

— Может, выложить дорогу телами? — улыбнулся жирный мужчина.

— Тогда твоё будет первым, — со злостью крикнул длинноволосый и занёс меч. Началась схватка; видимо, оба были опытны в деле фехтования, хотя мечи — не шпаги, гораздо тяжелее. Рыжий мужчина разъединил их.

— Поберегите силы, ещё придётся сражаться. Если будем драться друг с другом, ничего не добьёмся, — сказал он.

Диас настороженно оглядывал просторы; будто знал, чего ждать, потому не терял ни бдительности, ни спокойствия. Он остановил взгляд на восходящем к небу пламени и замер. Я приблизилась к нему.

— Где же твой былой настрой?

— Исчез вместе с ними, — Диас указал на продолжавших драться жирного и длинноволосого мужчин. — Они не готовы. Не понимают, насколько серьёзно то, что предстоит.

— А ты понимаешь?

Диас не ответил. Он сосредоточил внимание на огне.

— Слышишь? Он идёт.

— Кто он? — недоумевая, я вгляделась в пламя. — Боже…

— Дракон! Спасайся! — прокричал тот же сеятель беспокойства — на этот раз по делу. Поднялась паника; люди бежали, двоих тут же затоптали.

— Что вы делаете! Так мы никогда не пройдём испытание! Остановитесь! — кричал Диас.

Внять праведным речам толпа не желала. Подбежав к пламени с противоположной чудовищу стороны максимально близко, одни останавливались, но другие, разогнанные страхом, давили на них — и два десятка человек сгорели заживо.

Ника по‑прежнему не отходила от меня, а я — от Диаса.

Дракон стоял перед нами, размахивая мощными крыльями. Десятка два человек рассыпались по всей длине земли — то ли не в силах пошевелиться, то ли выжидая чего‑то.

Никогда бы не подумала, что драконы настолько величественны. Голова чудовища, соразмерная с крупным слоном, с громадными раздувшимися ноздрями и ободком золотистой кости, словно короной, мягко переходила в янтарное туловище, покрытое чешуйчатой кожей. Будто мантия, от спины до хвоста дракона тянулась малиновая лента гигантской толстой чешуи, отражавшая свет. Чёрные полосы украшали тело гиганта, обвивая шею и расписывая бока, — словно рука мастера коснулась прекрасного, ужасающего животного. Вишнёвые крылья, сквозь которые проглядывали кости и жилы, взмахами создавали ветер силой урагана. Короткие сальные ноги с острыми когтями жёстко и резко ступали. Лимонного цвета глаза глядели на нас, как на куски свежего мяса.

— Что же, просто сдадитесь? Он из плоти и крови, как и мы, значит, уязвим.

Дракон нагнул голову и изверг пламя; все отпрыгнули, включая меня и Нику.

Диас же, проскочив мимо огня, воспользовался моментом: подбежал к чудовищу и проткнул огромный жёлтый глаз мечом. Животное закрыло пасть и издало пронизывающий звук. Диас быстро перекатился и нанёс второй удар — в другой глаз.

— Видите, теперь дракон слеп! Не так уж сложно ранить его! — прокричал он, встав у углей.

Дракон проревел, поднялся и изверг пламя в место, где стоял Диас. Тот, кувыркнувшись, оказался возле нас. Вот, оказывается, зачем Диас встал у края. Чудовище шагнуло на звук голоса и наступило на угли. Правда, затем, повернувшись, ударило Диаса хвостом, сбив героя с ног.

Я поняла: нужно что‑то предпринимать. Больно ущипнула себя, чтобы победить чувство нереальности, подняла меч и с криком бросилась на чудовище. Примеру последовали Ника, рыжеволосый, жирный, женщина в возрасте, длинноволосый, а чуть отдышавшись — и сам Диас.

Не сразу удалось ранить дракона. Услышав крики атаки, чудовище дыхнуло огнём — мы спрятались за камнями.

Быстро поднявшись, я подбежала к янтарному телу. На этот раз — без крика. Замахнувшись, воткнула меч в поверхность тела дракона, похожую на змеиную кожу, по самое основание. В удар я вложила всю силу, что имела.

Животное застонало и дыхнуло огнём. Я отпрыгнула, но всё же не избежала ожога плеча.

Другие наскоро выбрались из укрытия и напали на чудовище: кто‑то отвлекал гиганта криками, кто‑то ранил. Я поднялась и нанесла новый удар — по ноге животного. Оно застонало и попятилось.

Наша удачная атака вдохновила и других. Вскоре уже каждый бился с драконом. Мне, не без помощи Диаса, конечно, удалось проткнуть горло животному. Чудовище бездыханно упало, вызвав всеобщую радость и восторженные крики.

— Как зовут тебя, спасительница? — спросил кто‑то из людей.

— Анна.

— Анна! Анна! Анна!

— Не я вас спасла… — ответила я, но не была услышана.

Диас тронул меня за плечо.

— Не нужно, Анна.

— Но это ты герой! — воскликнула я. — Ты ослепил дракона, ты нанёс первый удар, и зверь убит не без твоего участия.

— Если б не ты, никто не осмелился бы. Одно дело — я: ловкий и быстрый, в миг ослепивший дракона и всё же сбитый с ног. Другое дело — ты: хрупкая женщина, собравшая силу воли в кулак и с криком понесшаяся на огромное чудовище. Раненная, но вновь поднявшаяся. Сегодня ты совершила подвиг.

— Говори что хочешь, я останусь при своём, — я мельком взглянула на тело дракона. — Он мёртв. Что теперь? Препятствие по‑прежнему то же — угли до следующей земли.

— Не спешите бросать оружие! — прокричал рыжеволосый. — Разденем дракона! — он приблизился к чудовищу и воткнул в него меч. — Пора закончить испытание.

Диас улыбнулся и повёл руками.

— Вот и ответ, — сказал он.

Трудно снимать кожу с дракона, однако несколькими часами позже все мы стояли на холодной твёрдой земле. Проложить путь драконьей чешуёй я бы, по правде сказать, сама вряд ли додумалась.

И, надо полагать, это было чудо: как только последний человек перешёл угли, они исчезли. Мы очутились на чудесном острове; его окружала самая настоящая вода. Несколько человек решили искупаться, кто‑то даже попробовал воду на вкус.

— Солёная! Вода солёная!

— Я бы не пил на твоём месте, — крикнул рыжеволосый.

— Зря вы зашли в воду. Наверняка в ней водятся твари вроде акул или пираний.

Многие тут же поспешили к берегу. Диас улыбнулся.

— Алик, — представился рыжеволосый, протянув руку для рукопожатия.

— Диас, — кивнул герой.

— А ты, спасительница — Анна, — Алик потёр покрытый щетиной подбородок и улыбнулся, — ловко ты отсекла дракону голову. Но я‑то видел, что вы работали в паре. — Он посмотрел на Нику. — А как зовут прекрасное создание?

Девушка засмущалась и робко назвала имя.

— Рука! Рука! Все смотрите на левую руку! — закричал человек из толпы.

Я взглянула: тонкая чёрная полоса браслетом обвилась вокруг запястья.

— Что это? — спросила я.

— Знак, — бросил Диас. — Испытание пройдено.

Глава 4. Возрождение.

Не оживала чудом, воскресала делом,

Мне приходилось умирать не раз, не два.

Ну как же воскресала? Только телом.

А что душа? Давненько уж мертва.

После схватки с драконом нас стало значительно меньше: около ста человек разместились на берегу. Красивый остров успокаивал прекрасными видами. Многим казалось, что испытаний больше не будет: вроде как мы достигли цели, дойдя до райского острова, и, если не будем идти дальше, не пострадаем.

Купавшиеся — те, что ослушались Диаса, — продолжали радоваться приятной прохладной воде и вскоре обнаружили маленьких рыбок разного цвета, показавшихся забавными и милыми. Мне удалось разглядеть трёх из них — ударом волны их выбросило на берег. У рыбок было удлинённое тело, крохотные плавники, короткий хвостик, а ещё — несоразмерно большая голова, делавшая их похожими на головастиков. Блестящая чешуя влекла к себе, и я потянула руку к бирюзовому тельцу…

— Не трогай! — крик Диаса заставил меня отдёрнуть руку в тот самый момент, когда рыбка прыгнула, на секунду открыв и закрыв зубастую пасть. Могла откусить руку! — Живо все из воды! Иначе купание станет последним в вашей… смерти!

Послышались крики: зубастые рыбёшки напали. Спастись успели только те, кто плавал у самого берега.

— Спасибо, — кивнула я Диасу и упала в обморок.

Очнулась на руках у Ники. Она рассказала, что, пока я лежала без сознания, группа мужчин под руководством Бориса — которого до того я называла жирным — отправилась на охоту: все страшно проголодались. Не обошлось без жертв, однако мужчинам удалось убить нескольких небольших и одного крупного зверя. А десяток человек пошли за сучьями для костра. Далеко не ходили: боялись натолкнуться на животных, собирали у края леса.

— Но не только животных, как оказалось, следует бояться, — говорила Ника. — Листья некоторых деревьев, подобно лезвию, рассекают кожу. Женщина, пройдя сквозь острые длинные листья, порезала горло. Но не бойся, Анна, она жива.

— Где же костёр? Ты говоришь, ходили за сучьями.

— Внимание! — крикнул длинноволосый мужчина, встав на большой камень и привлекая всеобщие взгляды. (Вообще камней на острове достаточно; один я нашла, пока рисовала на песке, слушая рассказ Ники.) — Я не Прометей, но дарую огонь! — Он достал из кармана два камня и поднял их к небу.

— Не выйдет, — улыбнулась Ника. — Ни у кого не выходит.

— Давай без представлений, — отозвался Алик. — Можешь добыть искру — так дерзай. Не можешь — вали отсюда, иначе почувствуешь судьбу Прометея на собственной шкуре.

— Не горячись, друг, — улыбнулся тот, нагнулся над сучьями и сухими листьями и потёр камень о камень. Вскоре ветви объяло пламя. Люди захлопали, послышались восторженные возгласы.

Борис, стоявший неподалёку и явно негодовавший из‑за лёгкой славы длинноволосого мужчины, поспешил напомнить об ободранных тушках пойманных им животных:

— Кушать сегодня будем, аль как?

Сразу началось торопливое движение. Заранее сооружённая Диасом и Аликом конструкция — из одной длинной и двух толстых палок с раздвоенным концом — была установлена над огнём: на длинную палку насадили мясо и поместили её в раздвоенные концы двух палок, вкопанных в землю.

— Твоё имя, добытчик огня? — Алик подошёл к длинноволосому мужчине вплотную, бросив на него резкий взгляд.

— Рудольф, — смазливые черты расплылись в улыбке.

— Значит, буду звать Руди. Не отзовёшься — пеняй на себя.

— Руди так Руди, в чём проблема?

— Вот и хорошо. Можешь идти.

Бросив на меня скользкий взгляд, он отошёл. Я подошла ближе к Алику.

— Зачем ты так с ним? Он же помог, — сказала я.

— Я хотел остановить, но подумал, у Алика есть объяснение столь грубому обращению, — проговорил Диас, вопросительно глядя на него.

Алик вздохнул.

— Вы будто и не жили в нашем мире. Я таких людей насквозь вижу — глаз намётанный. Уж не знаю, как Руди попал сюда, а не прямиком в ад: может, ошибка небес, а может, шуточки дьявола. Но поверьте, он ещё удивит.

— Нельзя грубить человеку только из‑за того, что он тебе не нравится.

— Одно дело — не нравится, милая, и совсем другое — знать, что человек собой представляет, — он повернулся к Диасу. — Ладно, она, но, друг, куда ты смотришь? Хотя вы правы. Зря нагрубил: он пока ничего не сделал. Убью, если осмелится.

Настала глубокая ночь, когда тушка животного на огне покрылась золотистой корочкой. Мы с Никой сидели на сухой листве, которую принесли Диас и Алик. Мужчины также принесли нам и себе по хорошему куску жирного горячего мяса. Диас сел подле меня. Довольная Ника присела возле Алика и бросала на него чувственные взгляды, чему я очень удивилась: поначалу я считала девушку недотрогой.

— Жаль, Анна, ты не застала животное, когда на нём была шкура. Уверена, ничего подобного нет в нашем мире. Такие огромные лапы, такие мощные клыки!

— Жаль. Непонятно, почему я лишилась сознания. Неужели рыбка напугала больше дракона? Да и сколько я отсутствовала?

— Часа три‑четыре. Мне тоже непонятен обморок.

— Всё стресс, он накапливается. Ты и умерла, наверное, как‑то неожиданно? Думаю, это тоже считается, — добро улыбнулся Алик.

— Не думала, что машина меня собьёт, это точно. А как умер ты?

— О, очень забавно. Поссорился с девушкой, когда принимал ванну. Она сушила волосы. Обиделась и кинула в меня включённый фен. Он упал в воду — и вот я здесь. Ради реакции эмоциональной глупышки стоило умереть: вы бы видели её лицо! — Алик засмеялся.

— Боюсь спросить, какие слова заставили пойти на отчаянный шаг? — улыбнулся Диас.

— «Это ничего не значило, всего лишь секс. Будь добра, захлопни входную дверь, когда будешь уходить».

— Ого, — улыбнулась я. — Тогда ты заслуживаешь подобной участи.

— Все мы не без греха. А как умерла ты, красавица? — обратился он к Нике.

— Упала с балкона, — спокойно сказала она. Заметив наши неудовлетворённо‑вопросительные взгляды, продолжила: — Поливала цветы на балконе. Мы переехали на новую, ипотечную квартиру. Думала: «Ура, теперь у нас есть балкон!» Только почему‑то никто не предупредил о том, что на балконе больше одного человека находиться не может. Отчим подошёл ко мне, и — оп! — балкон полетел вниз.

— Он умер тоже?

— Нет, живой, ушибся немного.

— Печальная история, — сказала я. Ника улыбнулась.

— Да, точно. Жаль, нельзя вернуться и плюнуть в лицо строителям дома. А ты, Диас, как умер?

— Ничего интересного. Я падший ангел, влюбился в человека и пошёл за ней, — сказал он. Мы громко рассмеялись.

— Да, — протяжно произнёс Алик, — умеешь разрядить обстановку.

Он вдруг вспомнил про недоеденное мясо в руке и с удовольствием оторвал кусок зубами.

— Пусть живём последние часы, но в одной руке — вкусная еда, а в другой — прекрасная женщина. Чего ещё желать? — Алик приобнял Нику, но, увидев мой грозный взгляд, убрал руку. Диас заметил это и улыбнулся.

— Да будет тебе, Анна, она не ребёнок, — сказал он.

— О чём вы? — Ника светло улыбнулась и прижалась к Алику. — Холодно становится.

Алика заметно тронул её чистый, невинный взгляд, устремлённый на него. И я поняла, что беспокоиться тут излишне: Алик не думал ничего дурного, Ника ему нравилась. Я улыбнулась и вдруг зевнула. Сон волной прошёл по телу.

— Хочешь спать? — спросил Диас. Я кивнула. Он снял рубашку, постелил на листву и отодвинулся. — Ложись.

Я улыбнулась, легла и накрылась его рубашкой.

Вскоре огонь потушили, и все легли. Большинство прижалось друг к другу: холодный ветер не оставлял нас всю ночь, как и огромная бледная луна, от которой тоже веяло холодом. Алик спал в обнимку с Никой. Диас спросил, холодно ли мне. Я ответила, что холодно, и он пододвинулся ближе, обвил мою талию большой тёплой рукой. Я растаяла.

Прилив нежности заставил меня проснуться. Я повернулась: он лежал с закрытыми глазами. Подумала, что спит, и стала разглядывать его лицо. Внимание поочерёдно привлекали чёрные брови, щетина, прямой нос, загнутые ресницы, мягкие губы… Губы, губы, губы. Я приблизилась к ним… Нет, не буду, не нужно, неправильно. Хотела отвернуться, но он сильной рукой задержал меня, прижал к себе и поцеловал. Затем, чуть отстранившись, посмотрел на меня тёмно‑карими глазами — словно видел и понимал больше других, — приблизился и поцеловал снова. После позволил отвернуться и обнял сзади. Так я и уснула.

Всю ночь мне представлялись сильные руки, касающиеся бёдер, большие глаза, видящие и понимающие больше других, губы, мягко и нежно целующие лицо и шею. Ночь пробудила меня. Я вновь могла жить: дышать, чувствовать, мечтать. Разочарования прошлого растворились в надеждах настоящего. Теперь есть за что бороться. Есть за что держаться. Каждая минута бесценна, ведь мы на краю гибели. И пусть я не дойду до конца, пусть не пройду испытания, я проживу оставшееся время, а не просуществую. Буду проживать каждую секунду как последнюю.

Я, Анна Кларенс, умершая, но воскресшая из мёртвых, возродившаяся и ставшая во много раз живее и сильнее, чем когда‑либо.

Глава 5. Гостеприимный остров.

Мы рай нашли, доверились ему,

Обличаем, приятным, обманулись,

Чему открылись, вверились кому?

Наивные, на дьявола наткнулись.

Сон прервали крики. Я открыла глаза: Диаса нет. Алик тоже исчез. Взбешённые люди бегают по берегу взад‑вперёд, прыгают, ругаются, некоторые плачут. Ника вскочила и подняла меня. Тут же подбежали мужчины.

— Вас не укусили? Вы их видели? — кричал Диас.

— Нет. Кого? Что происходит?

Тут‑то я и увидела подползающее мерзкого вида оранжевое существо с большим количеством кривых тонких ног и с плоским прямоугольным тельцем. Насекомое резко расправило прозрачные острые крылышки и пошевелилось. Я вскрикнула.

— Не бойся, они не летают, — Алик занёс камень и рассёк существу голову. — Сюда твари только‑только пришли. Мы отозвались на первый крик — в двух десятках метров от нас. Там десяток укушенных.

— И что с ними?

— Парализованы ноги, слабость, жар. Боюсь, будет хуже. Нужно уходить отсюда. Хорошо ещё, что атаковали не ночью, а на рассвете, — Диас задумался.

— И куда пойдём?

— В лес. Многие будут против, но уверен: люди пойдут за охотником, добытчиком огня и победительницей дракона. — Алик улыбнулся.

— Ай! — мы повернули головы, обратив внимание на Нику: девушка неподвижно стояла, глядя на насекомое, сидевшее на её ноге.

— Не двигайся, оно кусается, когда видит опасность. Не двигайся, — Алик медленно приближался к ней. Побледневшая Ника тряслась.

Девушка не дождалась действий рыжеволосого мужчины и быстрым движением скинула существо на землю. Диас раздавил его.

— Ой, милая, это ты зря. Реакция твари быстрее, — проговорил он.

Ника упала, и я разглядела вмиг покрасневший след укуса.

— О нет… — я опустилась и взяла в руки ногу подруги. — Можно как‑то извлечь яд?

— Понятия не имею, — Алик схватился за волосы, лицо исказилось. — Я же говорил: не двигайся, говорил! Что теперь станет?! Неужели так трудно послушать?! Нельзя шевелиться, когда тварь ползёт по тебе! Я знал, как правильно… Что ты наделала?!

— Успокойся, Алик, пожалуйста, — Ника заплакала.

Алик продолжал кричать:

— Попробуй только умереть! Попробуй! Никогда не прощу, никогда не прощу себе! — Он упал на колени и затрясся сильнее её; слёзы полетели из глаз мужественного, крупного, рыжеволосого мужчины.

Вскоре мы шли по лесу. Строй вёл Борис, вызвавшийся руководить походом. Никто не противился: жирный мужчина, показавшийся поначалу неуклюжим (как утверждали Диас и Алик), замечательно руководил людьми и внимательно относился к лесу, где опасности таились на каждом шагу. Он также ловко управлялся мечом и довольно быстро двигался для человека с избыточным весом.

Добытчик огня, которого Алик звал Руди (впоследствии длинноволосого все так звали), безумно раздражал Бориса ещё с первых минут знакомства. Поэтому современный Прометей получил место не менее важное — в конце строя: он следил, чтобы никто не отставал, и поторапливал людей. Вообще, Руди с удовольствием держался подальше от охотника: антипатия была взаимной.

Я держалась посередине, идя нога в ногу с Диасом. Алик, наконец успокоившись, нёс Нику на руках. Временами он отпускал чёрные шуточки о нынешнем положении вещей. Ника, превозмогая боль и усталость, смеялась, оживляя всех силой и волей.

Долго пробирались сквозь колючие кусты и густо растущие деревья и наконец выбрались на большую лесную поляну‑овражек. Как же красиво! Огромный каменный бассейн принимает чистую, прозрачную воду, подобную слезам ангелов, из невысокого аккуратного водопада и через маленькое, высоко расположенное отверстие выпускает её мощной струёй. Та, стекая по жёстким гранитным ступеням, превращается в тонкую линию речки, скользящую между камнями и заходящую в крошечную пещерку. Чистое голубое небо проглядывает сквозь верхушки высоких деревьев, слепя светом перистых облаков, пропитанных золотом светила — тонким льном оно покрывает светом влажный, холодный воздух. Мягкая зелёная трава укрывает огромную площадь, словно бархатный ковёр застилает землю, прячет от жарких лучей, от ситцевых прикосновений упавшего листа, от томных взглядов неба. Здесь и кусты ягод различных цветов и форм — правда, сортов совсем мне незнакомых.

Люди упали на землю, не дождавшись обращения Бориса.

— Хорошо, можете отдохнуть, — важно проговорил он, поморщив лоб и оглядев усталых спутников.

Многие подошли к речке, чтобы утолить долговременную жажду.

— Не торопитесь пить. Пусть кто‑нибудь попробует, потом все пейте, — прокричал охотник и улыбнулся. Никто не слушал.

— Ай, чёрт с вами, — Борис нагнулся к речке, помыл руки, умылся и вдоволь напился сырой прозрачной воды. Он не заметил, как мы приблизились. Охотник поднялся и вздрогнул.

— Зачем так пугать? Следите за мной, что ли?

— Диас, можно? — Я чувствовала: герой знает больше других. Он улыбнулся и кивнул. Тут же я опустилась на корточки, утолила жажду и умылась. Алик спустил Нику; они последовали моему примеру.

— Даже вы не устоите перед жаждой, — произнёс Диас.

— Я лишь человек, друг мой. Да, умён, организован, да, красив, — охотник посмеялся. — Да и лучше умереть, напившись, чем от жажды.

— Лучше не умирать, — улыбнулся Диас. Вздохнул. — Набрать бы воды, да некуда.

— Так точно. Некуда. Может, и не уходить отсюда?

— Вы бы не расслаблялись. И на берегу ведь остаться хотели. Что‑то здесь не так. Передохнуть можно, оставаться нельзя.

Диас заметил, как несколько человек потянулись за синими ягодами, и тут же подбежал к злосчастным кустам.

— Нет, эти есть нельзя. Красные можно, красные кушайте… Да, я знаю, что говорю. Не раз видел ягоды, они называются ксихалона… Конечно, вы не слышали: очень редкий сорт.

К счастью, красные ягоды переполняли овражек. Напившись и наевшись, люди ложились спать: никто не выспался в прошлый раз из‑за нашествия насекомых. Единицы продолжали бодрствовать; среди них — герой и я.

— Что будет дальше, Диас? Второе испытание — лес? — спросила я, сев рядом с моим задумчивым спутником, вглядывавшимся в речку.

— Откуда мне знать, Анна? — улыбнулся он.

— Понятия не имею. Вижу, что знаешь, и всё.

Герой повернул голову и взглянул из‑под длинных чёрных ресниц. Затем улыбнулся и приблизил меня к себе.

— Так что ждёт нас?

— Не хочу, чтобы ты знала. К тому же, я должен быть уверен, чтобы рассказывать, а всё меняется, Анна, меняется на глазах.

Я тронула его руку и тут же одёрнула: увидела на дереве, метрах в трёх, существо, похожее на обезьяну со смесью кошки, — с острыми треугольными зубами и красными дикими глазами. Редкая длинная шерсть поднялась, тело выгнулось: оно готовилось прыгнуть. Мы огляделись: сотни похожих существ выглядывали отовсюду. Диас медленно поднял меч, я сделала то же.

— Может, они безобидны, — шёпотом проговорила я.

— Боюсь, ты не права. Это одни из самых кровожадных тварей. Не нападают, ждут, когда поднимем крик: любят, зверушки, поиграть перед трапезой. Сейчас могут атаковать и без предупреждения — нас слишком много.

— Что делать?

— Кричать.

— В атаку! На нас напали обезкисы! — крикнула я что есть мочи. Многие вмиг вскочили, подняв оружие. Животные напали. На человека пришлось по три твари.

— Обезкисы?! — Диас замедлил удары из‑за смеха, и тут же животное вцепилось ему в спину. Резким ударом я срубила твари голову.

— Обезьяны и кошки — чего непонятного?

— Гениально. Никогда бы не додумался, — усмехнулся герой и тут же убил нёсшуюся на меня тварь.

— Пойдём ближе к Нике и Алику.

Подойдя к друзьям и убив нескольких животных, мы поняли, что окружены.

— Ох, и сочный будет ужин, — облизалась я, проткнув ещё одну тварь мечом.

— У них или у нас, — рассмеялся Алик.

— Аву! Ау‑ау‑ау! — послышалось за спиной. Я не оборачивалась: мартышки ни на секунду не давали о себе забыть.

— Что там, Диас? Неужели ещё звери? Молю, скажи: нет, скажи: нет!

— Нет.

— Уф. Господь всё же не оставил нас.

— Не звери. Хуже. Мы только что слышали клич‑нападение флаумбергов.

Глава 6. Пленение.

Скитались; голодали и устали,

Свободны были, сильно не страдали,

Когда же нас связали и поймали,

Действительно несчастными мы стали.

В секунду кучи мартышек бездыханно попадали на землю, проткнутые наточенными кинжалами и деревянными упругими стрелами — с перьями разного цвета и с наконечниками, острыми, как лезвие.

Я обернулась: сотни две красивых мужчин и женщин — все с заплетёнными волосами, с телами, расписанными чёрными узорами, в одеяниях из различной кожи, прикрывающих лишь интимные места и спину, а у женщин ещё и грудь, — стеной стояли вокруг. Каждая женщина натянула лук, каждый мужчина занёс кинжал.

— Ис тана! — сверкнула белыми зубами женщина, выйдя вперёд. Дикари посмеялись.

Затем подошёл высокий, плотный мужчина с квадратным лицом. На нём была такая же одежда, но с белыми рисунками на теле и высоким убором из цветных перьев.

— Ноне, дере каста! — крикнул он. Но, завидев некоторых из наших, державших мечи наготове, добавил: — Кен ни солоно миаз.

— Ене! Ис солоно миаз! — крикнул Диас. — Бросьте мечи! Иначе убьют всех!

На траву посыпалось оружие.

— Поклонитесь! Перед вами вождь племени Флаумбергов! — Многие в недоумении переглянулись. — Поклонитесь! За неучтивость они отрубают руки!

Люди опустили головы и согнулись в спине.

— Оне. Оне, — заулыбался вождь. — Де яремен про шип? Волпе де карта. Жим, а вон годил.

— Эне си каине, Ене, — рассмеялся Диас и вышел вперёд, перед этим больно сжав мою руку. — Ночью. Будь готова.

Нас связали и повели протоптанной дорогой через лес. Каждого вели мужчина и женщина. Мне досталась весьма противная и злобная дамочка: периодически она толкалась или угрожала кинжалом. Молодой человек, шедший рядом, бросал на девушку раздражённые взгляды. Они очень походили друг на друга внешне — видимо, брат и сестра.

Очередной толчок, видимо, взбесил парня.

— Ки сабане, дюна майна!

— Ми дюна майна? Ни флёр.

— Лаи! — прикрикнул мужчина сзади — тот, что вёл Алика. По‑прежнему рыжеволосый крепыш нёс Нику.

— Ни флёр, ни флёр! — шептала девушка, улыбаясь.

— Лаи, дюна майна.

— Ни флёр!

Сзади послышался рык, и девушка вдруг получила палкой по голове.

— Ай!

— Лаи! Дюна майна, — раздался бас. Парень рядом рассмеялся — и тоже получил удар. — Лаи! Ни флёр.

«Так им и надо», — подумала я и улыбнулась. Девушка хотела отреагировать, но, видимо, вспомнив реакцию отца, решила промолчать и потёрла затылок в месте удара. Парень добродушно улыбнулся мне, а сестре показал язык. Та сощурила глаза.

Вскоре мы вышли на широкую песчаную дорогу. Я обратила внимание на следы колёс тележки. Не думала, что Флаумберги знакомы с колесом: похоже, они не такие уж и дикари. Только по наличию кинжалов и наконечников стрел видно, что эти люди развиты в определённой степени.

Нас провели за высокий забор — из деревянных, хорошо наточенных пик, плотно посаженных в землю. На некоторые из них были насажены головы обезкисов — наверное, чтобы отпугнуть животных. Затем мы прошли мимо грядок и цветочных клумб. На грядках росло множество невиданных доселе овощей. В глаза бросилось нечто похожее на тыкву — только фиолетового цвета и продолговатой формы. Море цветов, в основном больших и ярких, источало дивный запах, от которого вскоре разболелась голова — похоже, с непривычки.

Затем нас ввели в крупную арку — толстого ручного плетения, из лиан и будто бы ивовых веток. Пройдя несколько шагов по ярко‑зелёной шелковистой траве, мы смогли увидеть всю деревню Флаумбергов. Поселение красивых людей располагалось в огромном овраге, обросшем зеленью: здесь были каменные пещеры и грандиозный, величественный водопад. Ловко пробираясь сквозь скалы, вода торопилась слететь с обрыва в широкое синее озеро, роднившееся с глубокой голубой рекой, ровным кольцом окружающей деревню. Множество тонких струек бежали к пещерам — спешили, неслись, чтобы укрыться от света в прохладных каменных глыбах. Несколько деревянных мостиков перекидывались через тонкую ленту кольцевидной реки, давая возможность свободного передвижения. Виднелись и тупоносые лодки ромбовидной формы; маленькие портики были выстроены у берегов узкой речки — деревянной пристройкой.

Непосредственно деревня представляла собой множество одинаково выстроенных деревянных домиков. Я разглядела также колодцы, сараи, стадион…

— Эль наев! — крикнула моя надзирательница, толкнув меня вновь.

Мы спустились в овраг по весьма приличным ступеням. Дети и старики глядели на нас без особого любопытства: похоже, привыкли к людям из другого мира. Даже отличная одежда и иная внешность не удивляли Флаумбергов. Я же, напротив, очень заинтересовалась ими и с жадностью разглядывала смуглых, синеглазых, тонкокостных людей — отчего снова получила тычок от злобной девицы.

Все Флаумберги заплетали волосы, и все — по‑разному. Подобных плетений нет в Европе или Азии, я уверена. Цвет волос дикарей колебался от пепельного до светло‑русого. Носы у них были прямые; у мужчин часто с горбинкой, губы — плоские, лоб — высокий. В общем, внешность Флаумбергов отличалась не только своеобразностью, но и особой притягательностью.

По выпуклому мостику мы перешли неширокую реку. Проходили мимо домов — двухэтажных сооружений. Первый этаж — закрытая небольшая комната с крохотным окошком в расписной рамке. Второй — подобие беседки со столом и стульями. Спиралевидная лестница шла снаружи, вплотную к дому. Четыре стойки поднимали треугольную крышу; впрочем, крыши ничем не отличались от большинства крыш обыкновенных деревенских домов.

Часто мы проходили мимо плодовых деревьев. Фрукты, похожие на персики, только кубической формы, заваливали ветки. Удалось увидеть и часть домашнего скота: баранов с прямой шерстью и вишнёво‑красную лошадь. О, дивное животное заставило меня споткнуться — я загляделась. Белоснежная грива, заплетённая в косы, как у хозяина, сияла, подобно луне в беззвёздном небе. Словно приветствуя нас, лошадь ринулась рысью от человека, желавшего её запрячь.

— Эль наев! — снова крикнула неугомонная девушка.

Я задвигалась живее. Нас довели до огромного сарая, развязали руки и затолкали в светлое помещение. Все, к удивлению, вместились.

Множество пожилых женщин зашли в сарай с глиняными кувшинами, полными пресной воды, и с глубокими тарелками каши, по структуре похожей на пшённую.

— Бик ам, — говорили они, — бик ам.

Насытившись и утолив жажду, мы благодарили их, как могли. Старик целовал руку той, что подала пищу; некоторые протягивали цепочку, кто‑то — крестик. Я же, посчитав подозрительной неожиданную благотворительность, лишь кивнула старушке, протянувшей долгожданную еду.

Пожилая женщина подсела к совсем ослабшей Нике, тронула место укуса и залепетала что‑то непонятное полушёпотом. Затем покопалась в сумке, перекинутой через плечо, и, достав небольшой глиняный сосуд, открыла его и заставила девушку отпить. Алик не противился, Ника тем более: боли замучили обоих.

Вскоре Нике стало намного лучше: ноги задвигались, жар спал. Алик не знал себя от радости: то и дело он шутил, напевал что‑то, обнимал Нику. Очень осчастливило выздоровление подруги и меня.

Однако на сердце было неспокойно: я чувствовала, что беда впереди. Да, нас накормили, напоили, кого‑то подлечили, но не стоило забывать: привели нас в верёвках и завели в сарай, подобно скоту. Мы были пленными. Многие ещё не осознали этого из‑за усталости и голода, но факт оставался фактом: теперь мы были собственностью Флаумбергов, и они могли делать с нами всё, что пожелают.

Глава 7. Жестокие игры.

В жестокие игры играет судьба,

Куда же, злодейка, ты, нас занесла?

Туда где страданья, где вечна борьба,

Прошу, верни счастье, что вмиг унесла.

Глубокая ночь. Разбудил звук снятия затвора. Вошёл Диас. Шёпотом велел ступать следом; мы покинули сарай. Несколько Флаумбергов спали возле помещения. Бесшумно пройдя несколько домов, мы наткнулись на маленькую девочку с куклой. Руди предложил убить малышку: мол, она выдаст. Я воспротивилась и предложила связать ребёнка. Диас перекинулся с девочкой парой слов и отпустил её.

— Не расскажет, — сказал он.

Руди решил по‑своему: кинул кинжал в уходящую девочку. Малышка вскрикнула. Проснулось множество Флаумбергов. Острыми кинжалами они кололи нас, быстрыми стрелами пронзали тела. Я держалась рядом с Диасом, Аликом и Никой. Долго сражались мы с ловкими дикарями голыми руками, и вот стрела попала в сердце Ники. Секунда — и её бездыханное тело падает на землю. Ещё секунда — и Алик, получив удар кинжалом в сердце, повторяет её судьбу. И вот все перебиты; лишь я и Диас держимся из последних сил. Но вот кинжал пронзает и героя. Кровь хлещет из раны; он падает на землю. Я падаю рядом, плачу и кричу:

— Нет! Диас! Нет!

Я открыла глаза; солнце ослепило острыми лучами. В глаза бросились профили двух Флаумбергов, стоявших у окна снаружи, возле сарая. Я огляделась: всё по‑прежнему. Часть людей спала, часть разговаривала. Все были живы и даже здоровы. Я вздохнула. «Сознание, хватит путать. К чему столь глупый сон? Ни идеи не подал, как сбежать, ни оптимизма не прибавил. Сознание, ты за кого — за меня или за них? Побег, девочка, смерть Алика, Ники, Диаса… Бессмыслица».

Диас… Где же он? С Флаумбергами? Откуда он знает, кто они? Откуда знает их язык? Неважно. Сейчас неважно. Главное, что герой вошёл в доверие к дикарям. Герой всех спасёт. Но когда? «Ночью, будь готова», — прогремело в голове. Ночью. Надеюсь, у него есть план.

Вдруг открылись двери, и дикарь с агрессивным выражением лица втолкнул в сарай Диаса.

— Ки цене Кане, ирмос! — крикнул высокий Флаумберг и хлопнул дверью.

Диас поднялся и огляделся.

— Что случилось? — Ника встревоженно приподнялась. Люди ошарашенно смотрели на героя; многих разбудил неожиданный крик.

Я хотела подойти к Диасу, но он опередил меня: быстро приблизился и сел вплотную. Алик пододвинулся ближе.

— Проявил неучтивость, когда просил отложить игры.

— Давай по порядку, Диас, — нахмурился Алик. — Откуда ты знаешь язык дикарей?

— Я историк. Флаумберги — одно из древнейших племён. Ещё в университете я достаточно изучил их традиции и язык. Хотя… недостаточно, раз прокололся на столь простом моменте.

— Так, хорошо, — вздохнул Борис, тоже подсевший к нам. — Что за игры просил отложить?

— Игры в честь богов. Каждый год Флаумберги устраивают соревнования и игры с «другими людьми», то есть с нами. Я просил отложить действия до завтра: ночью я бы обезвредил слабую охрану, — он указал на людей у окна, — и вытащил вас. Далее можно уйти в пещеру: долгой погони ждать не придётся — дикари считают пещеру проклятым местом.

— Не самый лучший план, — съязвил Руди.

— И не самый худший, — Борис прожёг взглядом длинноволосого мужчину. — Значит, игры сегодня. Во сколько?

— Когда солнце встанет над головой вождя. В двенадцать.

— И что нас ждёт? — спросила я.

— Смерть.

Вскоре пришли Флаумберги и вывели нас, снова связав руки. Провели заросшей тропой на огромную площадку, которую я видела ещё до спуска в овраг и назвала стадионом. Большую прямоугольную площадь из перекопанной и выровненной земли окружило несчётное количество дикарей: вся деревня пришла взглянуть на кровавый праздник.

Нас построили в ряд, и каждому поочерёдно протянули мешочек с разноцветными камнями. Диас пояснил: лиловый камень — игра, ультрафиолет — соревнования, белый — смерть. Белый камень попался двадцати одному человеку. Несчастных вывели вперёд и поставили на колени. Я хотела сделать что‑нибудь, но Диас шепнул, что помочь никак нельзя. Кинжалы занеслись над головами обладателей белых камней. Ком сжал горло: я не могла дышать. Пыталась сдержаться — не хотелось плакать здесь, — но слёзы пересилили.

— Тише, тише, — говорил Диас. — Враги не должны видеть твою слабость.

Я закивала и взяла себя в руки. Взглянув на лиловые камни в моей руке и в руке Диаса, я подняла глаза.

— Что за игра, Диас?

— Не время ещё. Сейчас будут соревнования. К тому же у Флаумбергов есть переводчик, который разъяснит намного лучше меня.

Нас повели к длинным деревянным скамьям, расположенным несколькими рядами у края стадиона. Лиловый камень попался сорока из нас, включая Бориса и Алика. Нике же попался ультрафиолет, как и Руди, и немногим другим.

Переводчик, он же ведущий, действительно присутствовал. Громко он объявил сначала на родном, а затем на нашем языке, что начинаются соревнования, взял крупный железный молот и, замахнувшись, стукнул по выпуклой разукрашенной тарелке, повёрнутой боком. Тарелку и молот приносили и уносили низкорослые мужчины перед и после каждого соревнования.

Ведущий — стройный широкоплечий молодой человек — говорил по‑русски не хуже меня, правда, с небольшим акцентом. Он сказал, что соревноваться будем друг с другом и что проигравшие тут же умрут. Я, недоумевая, посмотрела на Диаса.

— Нужно что‑то предпринять. Нельзя просто сидеть, ожидая прихода смерти!

— Их слишком много, Анна, не сбежать.

— В лесу ты сказал, что нас убьют, если не сдадимся. Чем лучше то, что имеем сейчас?

— Надеждой, Анна. Надеждой.

Со скамей подняли десяток человек, среди них была и Ника. Красавица улыбнулась и гордо зашагала навстречу опасности.

Первым соревнованием было прохождение по тянущемуся канату от одного столба к другому. Канат — длинная толстая зелёная верёвка — поднимался на высоту двух метров; концы закреплялись на столбах. Периодически столбы шатали: человек на канате крутился в разные стороны, весом растягивал зелёную верёвку и, наконец, падал в яму, полную змей. Так погибло девять человек.

Настала очередь Ники. Окрепшая после лекарства девушка уверенно и быстро двигалась. Лёгкая, как пушинка, она не давила на канат слишком сильно и не попадалась змеям. Когда столбы зашатали, девушка перевернулась на верёвке, чем страшно напугала меня и Алика, но благополучно добралась до столба, вызвав восторженные крики не только наших людей, но и Флаумбергов. Нику усадили на скамью.

Второе соревнование — бег — также унесло несколько жизней. Десять человек встали в ряд. Удар по тарелке. Люди побежали. Бежал и Руди. Добывший огонь прибежал первым и возвратился на скамью.

— Лысая овца не дохнет, — бросил Борис.

— Ох, жаль, ты не бежал, — улыбнулся Руди. — Не то что деревня — галактики бы сошлись, ведь не каждый день увидишь летающего поросёнка.

— Что?! — Борис поднялся. Я тронула его руку и попросила успокоиться. Алик толкнул Руди.

— Страх потерял?

— А я мертвяков не боюсь, — ухмыльнулся недоделанный Прометей.

— Прекратите, — зло бросил Диас, сжимая кулаки. Вены проступили на лбу героя, кожа покраснела. Даже мне стало страшно. Все замолкли.

— Неужели не понимаете, что ругаться друг с другом сейчас — верная смерть? Ты! Добытчик огня! Победил? Молодец. Только не думай, что теперь отпустят…

— Как же…

— Нет! Тебя принесут в жертву богам. Алик, Борис! Вам уготована та же участь, если здесь не умрёте.

— И что же делать? — все вопросительно смотрели на Диаса.

— Выживать. Держаться вместе. Ночью выберемся, но далеко не убежать, если разъединимся. Не спастись, если будем одержимы иными идеями, кроме свободы. Помните: идёт лишь второе испытание. Мы нужны друг другу сейчас как никогда. И если уж ненавидите кого‑то и записываете во врагов, то заключите временное перемирие до конца данного испытания.

Слова Диаса подействовали как нужно: никто не ставил вражду выше собственной жизни.

Объявили третье соревнование. На стадион притащили два мощных бочонка. Подняли со скамьи двух мужчин небольшого роста и велели залезть внутрь. Цель каждого — продержаться как можно дольше под водой. Кто вынырнет первым, тот — мертвец. Звон тарелки. Мужчины под водой. Наступила тишина. Минуту спустя один не выдержал и вынырнул. Тут же его убили. Второй не показывался ещё минуты полторы; мы уж подумали, что он утонул, но нет. Он выпрыгнул из воды, глотая воздух ртом. Радостные возгласы полетели с разных сторон. Обаятельный молодой человек, сев на скамью, пожал плечами и мельком показал обрезанное пёрышко в форме трубочки.

— Славный он: не скрывает обмана и не гордится, — улыбнулся Алик. Все согласились.

Четвёртое соревнование — подтягивания. Десять конструкций на десять человек. Правило простое: подтянешься больше всех — возвращаешься на скамью. Самый мощный и крепкий подтянулся семьдесят раз. Большинство не сумело и двадцати. Крупный человек вернулся на место. Диас огляделся и нахмурился.

— Что? Что случилось? — Меня стало дико раздражать его постоянное молчание. Он явно знал больше других, но почему‑то не удосуживался поделиться. Он знает, что меня, как и остальных, безумно пугает неопределённое будущее. Мы должны хотя бы приблизительно знать, что за игра впереди. И этот постоянно задумчивый взгляд… Мне что, в голову ему залезть, чтобы прознать, о чём он думает? Всё понимаю: герой, сложный внутренний мир и тому подобное. Но сколько можно молчать! Умру же в догадках, а причину волнения не пойму. Наверняка размышляет об игре, продумывает всё, а делиться… Да зачем, с простыми‑то людьми.

— Похоже, играть также придётся друг с другом. Хм. Можно было догадаться, ведь нас сорок.

— Что за игра? Ты можешь популярно объяснить? Что значит — сорок?!

— Полегче, полегче, Анна, — усмехнулся Алик. — Так кричишь — сейчас все дикари разбегутся.

Я взглянула на него исподлобья. Он сразу замолк и продолжил мило беседовать с Никой.

— Игра называется Тракот. «Тра» — кровь, «кот» — мяч. В игре только одно правило: не заходить за линию площадки. Три попадания в ворота противника — и команда побеждает. Проигравших казнят: не убьют, как участников соревнования, а подвергнут мучительной смерти как растоптавших свою честь. Нас сорок, значит, играем двадцать на двадцать.

Пока Диас говорил, площадка очистилась. В противолежащих сторонах прямоугольника установили кольцевидные ворота, приподнятые на железных палках. Двадцать человек встали; среди них были я, Алик, Борис. Диаса не подняли. Он попытался заменить кое‑кого, и тот даже согласился, но дикарь не позволил, толкнув героя. Диас воспротивился и получил тяжёлый удар по животу.

Я не отрывала глаз от героя. Неужели придётся играть в разных командах? Как нелепо, как глупо! Это же Диас, мой Диас, ослепивший дракона, пробудивший меня от глубокого сна. Диас, знающий странный мир лучше всех. Храброе сердце, ясный ум, светлая душа. Нет, не может быть. Глаза наполнились слезами, вновь сдавило горло. Он что‑то шепчет, говорит…

Не заметила, как мне повязали цветную ленту вокруг талии. Теперь не спутаем свою и чужую команду. Свою и чужую. Почему нужно играть со своими? И что значит только одно правило? Боже… То и значит: хоть бей, хоть убивай — всё по правилам.

Команда Диаса поднялась. Он идёт. Ведущий что‑то выкрикивает. Диас подходит и тянет за руку.

— Я с тобой, не бойся. Мяч тяжёлый, я буду катить.

Зачем он сказал это? Он будет играть против моей команды! С ума сошёл!

— Диас, Диас! — Он нарочно отошёл подальше, чтобы я не спорила.

Мяч несут, мяч несут! Его положили в центр. Всех отвели за линию. Удар в тарелку. Все понеслись за мячом. Не буду, не буду играть. Умру, но не буду.

— Анна, живо к воротам! — кричит Алик. Вот сам пусть и бежит. Ой, как страшно дерутся за мяч! Навалились друг на друга. Жуткая схватка. Мяч выкатился… Диас! Пнул мяч прямо к моим ногам. Все несутся на меня. Господь, не будь так беспощаден…

Не знаю, что щёлкнуло во мне, но, быстро подняв мяч, я побежала к воротам. Вратарь тут как тут. Я ударила его ногой по самому больному месту; он свернулся калачиком и упал. И — оп! — мяч пролетел в вертикальное кольцо.

Крики, вопли. Вот вратарь очнулся и сбил меня с ног. Вот Диасу хорошенько досталось от команды соперников. Бедняжка, и всё из‑за меня. Вратарь скрутил мне руки: я не могла пошевелиться. Он занёс над головой камень: сейчас сделает дырочку в голове. Вовремя подбежал Алик и вырубил мужчину. С ним подбежали и многие другие. Снова все дрались за мяч. Борис прикрыл меня большим телом, отбивая удары и отражая нападение.

— Вылезай, милая. Скорее, скорее.

Игрок из команды противника наконец вырвал мяч и бросился к нашим воротам. Диас подставил несчастному подножку и пнул мяч мне.

Вновь я подняла тяжеленный булыжник, обшитый толстой кожей, который называли мячом. Я по‑прежнему стояла у ворот противника и забросила мяч в круглые ворота. Вновь послышались радостные крики.

Обозлённая команда соперников напала на меня. Борис, Алик и Диас бросились защищать. Снова все дрались, забыв о мяче; я не могла выйти — меня зажали в схватке.

На этот раз игрок команды соперника воспользовался моментом: ударил вратаря камнем по голове и два раза подряд забросил мяч в вертикальное кольцо. Затем мяч у него выхватил Диас, еле державшийся на ногах из‑за побоев, но всё же вырубивший бойкого паренька.

Алик выбежал навстречу, готовый принять пас, но получил удар по затылку и обессиленно упал. Борис тоже выбежал, но двое скрутили его. Я же была зажата между драчунами.

Диас размахнулся и кинул мяч через всё поле. Никто и подумать не мог, что огромный булыжник можно закинуть так далеко. Диас попал в кольцо. Мы победили.

Глава 8. Спасение.

И не надеялись, но вдруг, случилось чудо,

Спасение явилось нам с небес,

И светлый ангел вышел ниоткуда.

И восвояси ринулся злой бес.

Обессиленный герой упал на землю. Подбежала команда — жаждала мести. Я ринулась к Диасу; Алик и Борис тоже. Игра закончилась, но драка продолжалась. Дикари с трудом разняли озлобившихся людей, заставить же замолчать не сумели. Проклятья и оскорбления источали девятнадцать человек из команды Диаса.

Переводчик‑ведущий подошёл. Только теперь я узнала парня: он вёл меня в деревню на пару с сестрой.

— Вождь велит узнать, что случилось, — обратился он к Диасу. — Почему ты играл против команды? Почему играл против себя?

— Победительница дракона ослепила его! — крикнул мужчина, тот, что доселе защищал ворота.

— Я обратился не к тебе. Ни флёр. Только сумасшедший верит в драконов, — сказал светловолосый парень. Герой улыбнулся.

— Ответь, Диас. Ответь не вождю, ответь мне. Может, жалеешь о содеянном? Может, хочешь переиграть?

— Не жалею. Я сделал всё так, как велело сердце, — герой не отрывал от меня взгляда, — и голову на отсечение с радостью положу, только бы ты жила, Анна.

Парень улыбнулся.

— Я помогу бежать, — внезапно сказал он, — всем вам, если возьмёте с собой.

Мы замерли от неожиданности. Диаса не удивили слова Флаумберга. Оба они переглянулись и засмеялись.

— Зачем тебе? Здесь ты на высоте, а среди нас будешь обычным человеком. Даже не так: с нами ты не жилец, — сказал Алик.

— Я не жилец здесь. Моя, мягко сказать, нелюбимая жена умирает. По традиции супруги ложатся в одну могилу. Не сегодня, так завтра заживо закопают. Всё лучше подобной участи, — он улыбнулся. — Давно народ не видел подобной игры — хороший дар богам. Вождь перенесёт ваш отход в мир иной до полуночи, когда победители праздника возносятся к небесам.

Сейчас вы пойдёте в сарай. Вечером я напою охраняющих вас, и вы тихо и быстро, подобно змее, найдёте потайную дверцу в полу. Впрочем, Диас знает. Не смотрите так на него: он не мог спрятать вас раньше — без продуманного до мелочей плана не сбежать от хитрых и умных людей моего народа.

Итак, вы спрячетесь в подвале под полом. Когда за вами придут, обнаружат пустой сарай. Будут искать, опрашивать живущих рядом Флаумбергов. Я подкуплю мальчишку: он скажет, что видел, как вы бежали к подножию гор. Также подкуплю два десятка людей, попрошу полить мои овощи ночью. Подобная традиция не нова, потому вопросов не возникнет, а если и возникнут — положу лишние монеты в их руки. Люди возьмут факелы и начнут подниматься из оврага. В темноте Флаумберги не различат количества людей — лишь увидят движение. Начнут погоню как бы за вами.

В это время прихожу я, открываю сарай и выпускаю вас. Далее, как договорились с Диасом, переходим реку и идём в проклятую пещеру.

Забыл представиться: меня зовут Бемби.

Глава 9. Побег.

Взбесившиеся черти лезут отовсюду.

Кричат, поют, и скачут на хвосте.

Мы всё бежим. А зло, оно повсюду.

И прячемся. Но смерть найдёт везде.

Поверить не могу: Диас обо всём знал! Знал, что бояться нечего — Бемби поможет, — и молчал. Как можно? Сердце чуть не разорвалось: я думала, потеряю моего героя, считала, что все умрём. А что оказывается? С самого начала Диас врал. Нарочно проявил неучтивость и был брошен в сарай, чтобы вовремя спрятать нас.

Флаумберги не могли перенести игры: традиция не позволяла. Необходимо играть в день взятия пленных. А что Диас? Да ну, подумаешь, половина из нас сгинет на турниках и на других чёртовых состязаниях.

Я видела: герой беспокоился. Ход игры, всё же, ослепивший дракона, предугадать не мог. Но Диас знал: многие умрут. Нарочно нас распределили в разные команды. Играющий против себя вместе с командой так же приносится в жертву богам ночью. Какой же грандиозный спектакль устроил!

Я ведь верила каждому движению, каждому взгляду. Он не сказал командам: люди могли всё испортить. Ещё перед первым испытанием Диас говорил: «Они не готовы». Конечно. Все перессорились бы из‑за мест на игре, играли бы ненатурально — и план был бы сорван! И всё же как Диас мог молчать столь долго?

Остальные недоумевали, подобно мне, но гениальность плана Бемби и актёрский талант Диаса не оспаривались. На деле, правда, всё вышло не совсем по задумке.

Действительно, нас вновь повели в сарай и закрыли. Принесли пищу, воду. Мы оживлённо говорили. Естественно, нас стало вдвое меньше! Пусть убитые не были близки нам, однако они были одними из нас — такие же люди, товарищи, сородичи, нещадно убитые на наших глазах, безоружные, беззащитные… Смерть их лишь укрепила жажду свободы и жизни. И мы, полные надежд, ждали наступления вечера.

После разъяснения Диаса, последовавшего за возвращением в сарай, всем стало намного легче. Герой думал за нас — это понял каждый, а потому простили ему молчание и ложь. Люди любят тех, кто решает за них. Свалить ответственность на другого человека, как и вину в случае провала, — что может быть лучше? Никто не хочет решать сам. Рвётся оспаривать и протестовать? Да. Но взять на себя ответственность, придумать план, решить судьбу людских масс — нет, это удел избранных, подобных герою. Были бы все вершители судеб такими благочестивыми.

Итак, наступил вечер. В окне мы углядели Бемби: он весело говорил с охраняющими сарай Флаумбергами, протягивая мужчинам золотистый кувшин. Невероятно: все охранники одинаковые — и в нашем мире, и в чужом. Никогда не откажутся выпить.

Вскоре они обессиленно свалились на землю. Бемби пролез через узкое окно — в которое, наверно, только он мог пролезть. Диас раскопал землю в одном из углов и открыл потайную дверцу.

— Скорее, — шепнул он.

Мы спустились по крупным ступенькам в большое сырое помещение. Бемби закрыл дверцу и засыпал её землёй.

В тайнике приходилось стоять, потому что помещение не имело пола. Садиться на голую землю опасно: хорошим уроком стала ночь на берегу. Правда, здесь ползали иные твари: жирные рыжие муравьи.

Прошло немного времени, и послышался звук поднимающегося затвора, затем шаги — около сотни пар ног, — волнующиеся голоса. Кричал Флаумберг — видимо, главный, отвечающий за пленных. Дикари ушли, не открыв дверцу: видимо, о ней знают немногие. Мы продолжали ожидать.

Вновь шаги. Бемби выпускает нас, рукой наказывая молчать. Быстро прошли мы по заросшей тропинке к реке. Но тут столкнулись с кучкой Флаумбергов. Мечей не было: сражались голыми руками. Да и Бемби, не желая вредить сородичам, бился врукопашную. Дикарей я насчитала пятнадцать.

Наскоро мы справились с ними и, взяв факелы и оружие, прошли по мосту, отделявшему нас от пещеры. Подожгли за собой мост, за что получили выговор от Бемби.

— Рядом лодки, глупые русские!

Сразу нас заметили. Кучи Флаумбергов налетели с разных сторон, переплыли неширокую реку и погнались за нами со стрелами и кинжалами. Однако оставались считанные шаги до проклятой пещеры, и немногих успели ранить и убить.

— Скорее! — кричал Диас. — В пещеру дикари не пойдут!

И действительно: только мы забежали в проклятое место, Флаумберги оставили погоню. Лишь крики их эхом доносились до нас, пробивая ночную тишину.

Глава 10. Проклятье пещеры Богов.

Ступив во тьму, вперёд идём,

Не солнцем путь, идём с огнём,

По грудь во мгле, но света ждём,

Мечтаем, молимся о нём.

— Флаумберги никогда не войдут в пещеру, и не зря: место проклято богами с давних времён. Множество опасностей таит туннель, продолжающий пещеру, — потонувший во мгле, что ждёт впереди. Держитесь друг за друга, и не дадут высшие силы отстать кому‑то. Отставший же вскоре потеряет разум, — сказал Бемби, когда прошли мы небольшой отрезок пути.

Долго продвигались по глубинам таинственной пещеры. Имея малое количество факелов, мы вынуждены идти вплотную, чтобы видеть, куда ступаем. Идём по голень в воде, потому особо ярко ощущается сырость и влажность воздуха.

Слова Бемби насторожили нас: если раньше многие посмеялись бы над речами о проклятии, то сейчас каждый принял хмурое выражение и настороженно вглядывался во тьму, прислушиваясь к каждому звуку. Мир, в который мы попали, не имеет границ, рисованных прежде обществом, родителями и тем, что считалось законом природы. Увидь мы сейчас гигантского змия, жаждущего сожрать нас, — и то не удивимся: настолько привыкли к ужасу и безумию.

Натянутые до предела нервы заставляют вздрагивать от каждого шороха, от звука упавшей капли, от покатившегося камушка. Я и многие другие расспрашивали Бемби, пытались выведать, что за опасность подстерегает, что за проклятие лежит на пещере. Мужчина долго отнекивался, перенося разговор на потом, но наконец сдался.

— Боялся, если скажу раньше срока, оно придёт быстрее. Думается мне, зло чувствует, когда о нём думают, и идёт на мысли, словно на зов. Но вижу: любопытство и страх совсем разъедают вас. Что за проклятие, спрашиваете? Отвечу. Пещера даёт слышать то, чего нет, видеть то, чего быть не может, ощущать присутствие того, кого вы и не надеялись увидеть снова. Здесь люди находят смерть и боль.

Лишь один Флаумберг вернулся из проклятого места и не сошёл с ума — мой прадед. Тогда, сотню лет назад, многие горели желанием побывать в пещере: ходил миф о несметных богатствах, затаённых в землях туннеля, продолжающего пещеру до земель самих богов. Но шли года, люди уходили десятками, сотнями, тысячами — никто не возвращался.

Тогда мой прадед, смелый и отчаянный Флаумберг, решился на опасный поход с небольшим отрядом друзей и знакомых. Мать его умерла за несколько дней до того, что, кстати говоря, и подвигло молодого человека идти навстречу приключениям.

Рассказывал он ещё отцу, что в пещере оживают мёртвые, но также добавлял, что оживают не по‑настоящему, а как галлюцинация. Вроде есть, и слышишь, и видишь, а нет — видение только, и слова все надуманные. Уж не знаю, как, но пещера видит раны — старые и новые, забытые и свежие, — видит и проходится по ним наточенным кинжалом, заставляя рану плакать.

Здесь вы увидите любимых, которых потеряли, ушедших в мир иной; увидите, но это будут не они, а ваши фантазии. Иллюзия сводит с ума, заставляет делать страшные вещи, идти против себя, родных, друзей. Прадед убил здесь друга и брата и, случайно порезав руку, пришёл в себя. Боль унесла фантом матери, разум вернулся. Он лицезрел трупы соратников, расплакался, хотел покончить с собой, но, порезав руку снова, нарочно, собрался с силами и вернулся, чтобы рассказать народу об опасности, чтобы предупредить других о том, что в пещере ничего не найти, кроме боли и смерти. С тех пор в пещеру вход закрыт, и ни один Флаумберг под пыткой не шагнёт сюда.

— И ты решил повести людей в проклятое место? Не боишься сгинуть так же, как те несчастные, в поиске богатств? — спросил Руди, нахмурившись.

— Флаумберги не знали, где правда, где ложь, — заступился Диас. — Мы же предупреждены. Слушайте все! — громче заговорил герой. — Если увидите мёртвых, а в нашем случае и живых — родителей, детей и тому подобное, — знайте: они не настоящие, обман пещеры. Здесь их нет и быть не может.

— Наши нервы на пределе, Диас, — начала я. — Многие не выдержат, увидев дитя, ставшее сиротой, мать, оплакивающую единственную дочь, сестрёнку, оставшуюся без родных.

— Значит, закроем глаза и уши! Мы должны пройти пещеру.

— Почему до сих пор не появилась вторая полоса? — закричал мужчина из толпы. — Неужели не прошли второе испытание? Или плен — это так, ерунда, сами виноваты?!

— Получается, второе испытание — пещера. И почему всё у меня спрашиваете? Я что, создатель? — Диас покачал головой.

Мы продвигались всё дальше и дальше. Туннель начал сжиматься, становясь всё ниже и уже. Я поделилась с Диасом опасениями о том, что, возможно, мы придём в тупик. Герой успокоил, сказав, что скорее туннель разойдётся на несколько ветвей и придётся выбирать, куда идти. Бемби подтвердил слова.

Долго мы шли; многие жаловались на судороги в ногах, усталость, жажду. Последнее оказалось не проблемой: «Вода в пещере чистая и пресная», — убедил Бемби, опробовав. Мы чуть подождали, думали, отравится, но нет: парень отлично себя чувствовал и бодро шагал по воде. Плюнули и стали пить тоже. Тонкими ручьями стекала прозрачная вода с вершины пещеры; хотя бы в ней не было нужды.

Бемби высказал опасения по поводу будто бы пропущенного поворота: «Давно пора наткнуться на место, о котором говорил прадед». Описанное место — круглая сухая площадь, возвышающаяся над остальными частями пещеры, — отсутствовало. Все утверждали, что поворот не пропущен: не прошли ещё ни одного поворота.

— Где же это место? Факелы скоро выдохнутся, нужно делать новые, — заявил Бемби.

— Из чего? — недоумевали люди.

— Увидите, — Диас улыбнулся. Снова загадки! Ну да, теперь он нашёл дружка, такого же всезнающего, не от мира сего. А сейчас мы не от мира сего — как же я могла забыть.

Вскоре мы наткнулись на возвышенность, описанную Бемби. Уставшие и обессиленные, мы свалились на землю. Многие просушивали одежду, выжимали обувь — что, в принципе, дело бесполезное: неизвестно, сколько ещё идти почти по колено в воде.

Странное дело: сухое место, чистое. Вот песочек, вот травка, цветочки даже. Здесь и низкорослые мощные деревья растут, к которым сразу подбежали Бемби и Диас.

— Самые смолистые деревья в мире, — улыбнулся Бемби.

— Бери выше, друг, бери выше, — Диас взял острый кинжал Флаумберга и стал подрезать ствол мощного деревца.

Вскоре у нас было десять новеньких факелов. Диас предложил жечь по два: вряд ли короткий путь впереди.

Отдохнув, мы собрались продолжить путь. Не торопясь, люди обувались, поднимались. Медленно, спокойно… Но тут начались первые галлюцинации — и, конечно же, у меня.

Увидела стоящую напротив маму. Сердце сильно сжалось, конечности онемели. Мама заговорила. Герой, занятый разговором с новым другом, отвлёкся из‑за прикосновения Алика, указавшего на меня. Никто не видел маму — только я, вставшая как вкопанная у края возвышенности, не в силах пошевелиться и оторвать глаз.

— Анна. Знаешь ли, как тяжело пришлась твоя гибель, дочка? Знаешь ли, как страдала мама? Я скучала, и вот я здесь. Покончила с собой, — мама… это мама… Боже, слёзы, не душите так сильно, иначе умру, прежде чем услышу, что она хочет сказать. — Я убила себя сразу после похорон. Дождалась, пока останусь одна, наполнила ванную, порезала вены. Нет смерти мягче, Анна. Нет, боли не чувствуешь, жизнь медленно покидает тело. Я тоже прошла суд, меня отправили сюда как великую грешницу. Ад здесь, Анна. Спасения нет. Я обречена на вечные муки из‑за тебя.

— Мама!

— Зачем покинула меня? Неужели заслуживаю подобной участи? Разве не любила тебя? Разве не жертвовала всем ради любимой дочки? За что ты наказала мать? За искреннюю и глубокую любовь? За доброту? За ласку?

— Мама… — Дышать не могу, больно… Ноги не слушаются. Я упала на землю, не сдерживая слёз. Диас, Ника и Алик подбежали.

— Анна! Анна! Что бы ни видела — это ложь, мираж, Анна! — Диас тряс меня, повернув к себе.

— Она покончила с собой, моя вина, — новая волна боли захлестнула, дышать не могу…

— Анна! Посмотри на меня! — Герой обнял, сильно прижав к себе, стал целовать лицо. — Тихо, я с тобой. Всего лишь глупый мираж, тихо, тихо. И ты не сходишь с ума — всё шутки пещеры.

Вспомнилось предупреждение Бемби. Я закивала и вскоре взяла себя в руки; Диас помог подняться.

— Вот видите, — сказал Бемби, указывая на меня, — это только начало. Худшее впереди.

Люди подняли шум, но Бемби продолжил:

— Не бойтесь! Анна забыла, перед ней мираж; вы же, удовлетворившись примером, не забудете.

Пещера замолкла. Мы двинулись в путь.

Два факела для сорока двух человек — маловато. Однако экономия давала значимый плюс: видения преследовали только шедших рядом с огнём, остальных же мучили лишь слуховые галлюцинации. И всё же люди кричали, плакали, затыкали уши.

Факелы держали самые уравновешенные: Диас и Бемби. Оба шли впереди: один справа, другой слева. Незажжённые факелы несли Борис, Алик, Руди и атлет, победивший в состязании на турнике. С ними Бемби и Диас провели профилактическую беседу и выяснили: о прошлом никто не страдает, грехов больших не помнит, да и не имеет, родных любит, но каждый точно знает, что их быть здесь не может.

Пещера будто заглядывала в подсознание: люди, которые казались мне железными, таяли на глазах. Пока таких было немного — лишь десяток ощутил на себе проклятье пещеры богов.

Прошло время, факелы прогорели, зажгли новые, освободив руки начавшего видеть то, чего нет, атлета. Галлюцинации распространились: теперь страдала половина из нас. Видения дошли и до Ники, которая, завидев братика, чуть было не утопилась в тридцати сантиметрах воды. Алик теперь не выпускал её руки, как и Диас — моей.

Борис и Руди снова стали ссориться, и снова на пустом месте: один будто бы задел рукой другого.

— Прекратите! Смерть ждёт вас обоих! — крикнул Бемби.

— Она что, реагирует на ссоры? — рассмеялись мужчины.

— Она — нет, а я и Диас — да. И, думается, вы надоели не только нам, — люди подтвердили. — Привяжем вас к большому камню, тогда уж ругайтесь сколько угодно.

Мужчины скорчили недовольные лица и успокоились, наглядно пожав друг другу руки.

Мы продвигались дальше, снова сгорели факелы. Теперь многие слышали голоса, и Бориса тронули видения. Не думала, что крупного мужчину можно столь сильно задеть. Охотник увидел фантом жены, заплакал и выбросил факелы, порученные ему, за что получил от Руди. Развязалась драка. Приняв резкий удар в голову, Борис пришёл в себя. Разъединили драчунов, и продолжили путь.

Вскоре Алика и Руди также схватил недуг. Ни с того ни с сего один напал на другого. Хорошо, у мужчин не было оружия, иначе живыми бы из схватки не вышли. Рыжеволосый мужчина чуть не удушил добытчика огня; остановил Алика плач Ники, боявшейся за любимого. К Руди же, раненому в ногу, также пришёл рассудок.

Более или менее вскоре люди смирились с галлюцинациями: уже мало кто обращал внимание на голоса и возникающие ниоткуда фантомы.

Я, забывшая про миражи, неожиданно снова увидела маму.

— Мне очень больно, Анна. И страшно. Что это за место? Давай уйдём отсюда, нужно только взять факел и поднести к себе…

— Ты не моя мать. Мама не хочет, чтобы я покончила с собой, — я сильно ущипнула себя; мама исчезла, но через несколько минут появилась снова.

— Можешь не видеть меня, но боль мою будешь чувствовать всегда, вот здесь, — она подняла руки и подвела их к груди. — Действительно, я чувствую, чувствую боль. Её боль. Мамочка, прости.

Снова ущипнула то же место на руке. Исчезла. Вот так, хорошо. «Не думай, Анна, это неправда, неправда».

Прошёл час, вновь взяты новые факелы. Люди стонут, плачут, но многие держатся. У меня же рука посинела: сколько можно… Диас держит другую руку, хорошо, не опускает огонь… Накаркала. Поднял синюю руку, сейчас будет говорить что‑то, что не хочу слышать, задавать вопросы. Ох уж эти слова и вопросы, когда сердце кровью обливается.

— Что она говорит?

— Правду.

— Анна.

— Правду: какая я плохая дочь, как эгоистично жила, что виновата в её гибели.

— Послушай, Анна. Твоя мать жива, её здесь нет.

— Знаю. Но ведь будь то фантом, мираж, призрак, галлюцинация — суть не меняется. Я слышу правду.

— Нет, Анна. Чувство вины иногда подводит. Ты ничего дурного не сделала. Ты ни в чём не виновата, а если и виновата, так по глупости, сгоряча, никак не со зла.

Мурашки пробежались по коже. Откуда он знает? Это было так давно и так мучало меня долгие годы, но сейчас, когда боль притупилась и я смутно помню… Откуда он… Может, к слову пришлось? Мало ли в чём я виновата. Я же не со зла, правда? Я никогда никому не желала зла и не хотела…

— Мама, — я вгляделась во тьму. — Господь, помилуй, только не это: девятилетняя девочка напротив меня. Нет, что угодно, но не то, что вижу, умоляю…

— Уйди! Ты не настоящая! — Все остановились и застыли. — Уйди! Ты мираж.

— Я знаю, и ты знаешь: я настоящая, вернее, могла быть настоящей, живой. Но ты не дала мне родиться, мама.

Воздуха не хватает, задыхаюсь. «Нет тебя, нет, нет!»

— За что убила? Что я сделала?

— Убирайся! Уходи! — Я сожгу тебя, и ты исчезнешь, пеплом разлетишься.

Я вырвала факел у Диаса и замахала в стороны. Люди окружили нас: меня и нерождённую малышку.

— Что сделаешь? Снова убьёшь?

— Прочь, убирайся! — кричала я.

Диас попытался вырвать факел. Нет уж, мне он нужнее.

— Анна, успокойся. Это мираж. Её нет, видишь, — он прошёлся рукой по месту, где стояла дочь. — Нет её.

— Нет меня, — мёртвой улыбкой сверкнула девочка. — Нет меня: ты не дала родиться. А я так хотела жить…

— Тебя нет, уходи! — Ноги не держат, как больно, сердце разрывается на кусочки…

— Поднимись, Анна! Спокойно, никто не паникует, все стойте на местах. Анна! Отдай факел.

— Уходи! — Как хочется сжечь себя. Умру, и всё кончится: больше не увижу её. Пусть ад, пусть муки… Как хочется… Огонь ближе…

— Мама… — девочка движется, подходит.

— Нет! Не подходи! — Слёзы душат, как больно, не могу больше. Сжечь себя. Сжечь, сжечь… Вот же огонь, вот он…

— Анна, ты не убивала её! Выкидыш не спрашивает разрешения, — сказал Диас, нагнувшись над ухом. — Откуда он знает! Он не знает главного…

— Я не хотела её!

— Ты была обижена, напугана.

— Я говорила, что не хочу её…

— Ты сказала в чувствах! Приди в себя, наконец: ты не убивала её! Выкидыш — не аборт! Помнишь пустые весы? Помнишь?! Почему пустые? Потому что слова были сгоряча, потому что смерть её — не твоя вина. Ребёнок не мог появиться на свет. Помнишь её отца? Получился бы такой же ничтожный человек.

Речи Диаса были правдивы. Девочка исчезла, я немного успокоилась. Хотя там, где должно быть сердце, ощутила огромную дырку.

— Ребята! — крикнул радостный Бемби, незаметно отошедший и выбежавший из‑за поворота. — За мной, выход совсем близко!

Диас поднял меня, и мы последовали за Флаумбергом.

Глава 11. Магазин Дьявола.

Богатый, не глупый, загадка-властитель,

Не шут, и не плут, и не мира правитель,

Голов злых начальник он и повелитель,

А добрых и слабых людей погубитель.

Ярким, густым светом ударило солнце. Глаза противились открыться: свет разливался повсюду. Выйдя из тёмной пещеры, не пропускавшей ни луча, мы поначалу ничего не видели. Но вскоре привыкли. Обратили внимание на полосу, появившуюся на запястье параллельно первой. Хорошо, второе испытание пройдено — обрадовало. Что же дальше?

Огляделись. Вокруг лежала пустыня. Пустыня! Мало того что мы истаскались и изголодались, так ещё и бесконечные пески предстояло проходить. А ведь им конца-краю не видно! Люди отчаялись: все понимали, что пройти пустыню, не имея запасов еды и воды, невозможно, да и палящее солнце сожжёт тела без подходящей одежды за несколько часов.

Что за шум?

Подъехала крупная, богатая карета. Скрипнула дверца, вышел полный, хорошо одетый мужчина с доброй улыбкой, но недобрым лицом, подошёл. Мы не двигались; кто‑то предположил: «Мираж», — на этот раз общий. Но мужчина оказался настоящим.

— Доброе утро. Меня зовут Синап Абу, — мужчина снял бархатную шляпу. — Я купец нескольких миров, появляюсь только тогда, когда необходим. Желаете что‑нибудь купить?

— У нас нет денег, — ответила я за всех.

Купец усмехнулся.

— Ваши деньги — мусор, и даром не возьму. Вот если б предложили душу… — сверкнув жёлтыми глазами, купец улыбнулся шире.

«Не человек», — пронеслось в голове.

Я отпрянула, Диас сжал руку.

— И что дашь взамен? — из толпы вышел мужчина, тот самый, что дышал под водой через самодельную трубку.

— Большой замок, прекрасных женщин, вина вдоволь, еды какой угодно и сколько угодно.

— Глупец! Хочешь продать бесценное за минутные слабости? Одумайся! — крикнул Диас.

— Всё равно умру здесь, попаду в ад. Душа уже не моя. Так, напомни, что я теряю? Чудо, что ещё стою на ногах.

— Ты не понимаешь? Удовольствий на несколько лет, а расплачиваться — вечность!

— Значит, гульну напоследок, — улыбнулся молодой человек.

— Зачем отговариваешь, Диас? Я ваши дела не путаю, и ты в мою работу не лезь. Моя цель — соблазнить. А человек уж сам решает, поддаться соблазну или нет. Есть у тебя смысл, — желтоглазый бросил взгляд на меня, — так береги. А у кого нет — у меня ищет. Так помолчи же, всезнающий друг.

Диас кивнул. Про какие дела говорил купец, знал только герой.

— Желающий продать душу, получи награду, — желтоглазый хлопнул в ладоши, и мужчина исчез. Толпа ахнула.

— Не беспокойтесь, он получил, что хотел. Приятные годы ждут его, да пустые. Итак, душу, как я понимаю, продать больше никто не хочет?

Люди быстро завертели головами в разные стороны.

— Жаль. Ну что ж, продолжим. Может, кто‑нибудь хочет продать какое‑нибудь качество? Может, радость, совесть, доброту… — он ходил между нами, заглядывая в глаза и делая паузу после каждого сказанного слова. — Может, страх?

— Страх? Я хочу продать страх!

— И я.

— И я тоже! — лицо купца расплылось в улыбке.

— Не делайте этого! Да, сражаться будете храбро, но совсем исчезнет страх перед смертью, необходимый для выживания! Один безоружный не справится с сотней солдат, даже при специальной подготовке, а все мы — обычные люди.

— Не говори за всех, Диас! — оскалился желтоглазый мужчина. — Снова мешаешь. Знаешь же, без моей помощи не выжить и тёмно‑русой красавице.

Я бросила на героя испуганный взгляд. Он крепче сжал руку.

— Надеюсь, не собираешься делать глупостей? — шепнул он.

Я покачала головой. Он успокоился.

— Сколько человек желает продать страх, поднимите руки. Раз, два… — купец улыбнулся ещё шире. — Двадцать. Замечательно. Страх стоит верблюда, комплекта одежды, полной фляжки и буханки свежего хлеба.

Услышав слово «хлеб», многие облизались. Желтоглазый хлопнул в ладоши. Я с досадой взглянула на Диаса. Он нахмурился.

— Хочу продать совесть, — вышел добродушный паренёк, которого я несколько раз замечала прежде за милыми, но бессмысленными делами. То бабочку, прилипшую к цветку, отделял, то жучка, упавшего на спину, переворачивал, то цветочек за метр обходил, чтобы не испортить. В общем, хорошо, конечно, но в нынешнем положении очень глупо вести себя подобным образом. Когда люди умирают, когда страдания и боль на каждом шагу… Вот что сейчас делает, что пытается доказать?

— Очень хорошо. Что хочешь за столь важное качество? — купец приблизился к парню.

— Хочу верблюдов, тем, у кого нет, — всем по буханке хлеба, полные фляжки и одежду.

Ого, не ожидала от парня. И всё же глупость делает, глупость…

— Всё будет. Только, друг мой, — купец приобнял парня за плечи, — когда лишишься совести, вряд ли захочешь отдавать верблюдов, как и провизию.

— Тогда заранее отдаю каждому по верблюду, буханке хлеба и…

— Понял‑понял, — снова хлопок. — Желание исполнено.

— Очень заботливо с твоей стороны предупредить, — сказал Диас и даже улыбнулся.

— Мы же не звери, — оба посмеялись. Никто не понял, над чем, но я догадалась: теперь я знала, что Диас видел желтоглазого раньше и, возможно, не раз.

— Все довольны? — люди закивали. — Вот и чудесно.

Купец собрался уходить. Я одёрнула его. Он повернул голову. Диас насторожился.

— Чего‑то желаешь, красавица?

— А можно ли продать что‑нибудь осязаемое?

— Можно, — купец повернулся всем телом и приблизился. — Я решил не предлагать, подумал…

— Я хочу продать волосы, — прервала я.

Он посмеялся — и, похоже, не надо мной, а над Диасом, скорчившим неописуемое выражение.

— Как же, за твою косу полагается хорошая награда, — улыбнулся купец. — Провизии мешок. По рукам?

— По рукам.

Рукопожатие — и длинные локоны исчезли. Желтоглазый оставил каре; это очень порадовало — я думала, лысой буду.

Примеру последовали многие. Девушки и женщины гордо резали волосы, протягивая женскую красоту довольному купцу. Срезал хвост и длинноволосый Руди, сразу став неузнаваемым: длинные волосы являлись особой, выделяющей чертой серого человека.

Теперь у нас есть верблюды, провизия и одежда — можем смело продолжать путь, продвигаясь сквозь бесконечную пустыню. Предстоит долгая дорога, и, думаю, далеко не последняя, но уверена: мы пройдём и её. Не стоит думать дальше: одной цели достаточно, чтобы жить.

Глава 12. Надежды.

Бесконечны, бескрайны пески,

Ищем выхода в них и свободы,

Поднимаются жизни ростки,

Семена погибают невзгоды.

Долго шли мы навстречу горизонту, минуты тянулись как часы. Диас постоянно глядел вдаль. Часто я задавалась вопросом, что он видит там, на линии столкновения песков и неба. Хотелось понять, что чувствует мой глубокомысленный и таинственный герой, не отрывая глаз от мнимого конца света. Я стала глядеть так же. Горизонт манил; я слышала голос ветра, подобный шёпоту господа, затягивающий уши, заставляющий не слушать ничего и никого. Песок тянул глаза, будто всасывал мысли и чувства, опустошая, но в то же время успокаивая. Диас замечал мой отсутствующий взгляд всё чаще. Рвался говорить, но я не слышала, не хотела слышать. Пещера тронула старые раны: доселе забытое и терпимое стало невыносимой болью, давящей на грудь. Герой понимал: напомнить сейчас о пещере — значит ударить по самому больному. Поэтому заговаривал нейтрально, ни о чём, но оба мы были напряжены, как никогда.

Бемби стал душой компании. Искренний его смех разливался по пустыне, поднимая настрой многих. Совсем разговорившись, он без утайки отвечал на любые вопросы и весело шутил по поводу и без него. Никого не мог раздражать этот милый светловолосый мужчина; наоборот, без звука его голоса поднимались усталость и раздражение. Собеседников Флаумбергу искать не приходилось.

— А что означает твоё имя? — спросил Руди, весёлый от вина, которое, как оказалось, вместо воды наполняло фляжки.

— Доброе сердце. «Беме» — доброта, «би» — сердце. Вообще, имена Флаумбергам даются в десять лет, чтобы имя соответствовало содержанию. Народ верит: в десять мальчик становится мужчиной и полностью осознаёт поступки, отвечает за них. Так, одного звали Гибум, то есть «безмозглая горилла», другого — Ангер — «вселяющий надежды». А до десяти все зовутся «Нек» — «мальчик».

— Говоришь, в десять мальчик становится мужчиной, тогда и женится?

— Да. Родители выбирают невесту и насильно женят. Часто жена и муж не любят друг друга, а иногда и терпеть не могут, дерутся из‑за игрушек. — Бемби рассмеялся. — Зато у меня пятнадцатилетний сын.

— Сколько же тебе? — удивился Алик.

— Почему сына с собой не взял? — спросил Борис.

— Мне двадцать шесть. Не взял, потому что счастлив ребёнок. Разрешил я мальчику самому выбрать жену. Счастливая семейка вышла. У меня ведь и внук есть. Зачем ломать жизнь людям? Жена его здорова, всех нас переживёт. — Бемби вновь засмеялся.

— А откуда знаешь русский?

— Мама русская. Да, долгая история.

— Чего‑чего, а времени достаточно, — улыбнулся Борис.

— Давным‑давно появилась на острове светловолосая девушка…

Внимательно спутники вслушивались в каждое слово. Я же повернула верблюда и оказалась возле Диаса. Вечер опускался на бескрайние пески. Последние минуты заката медной осыпью рассыпались по небу, сбивая лазурные краски и сливаясь с янтарными кусочками облаков, пропитанных первыми солнечными лучами. Золотые песчинки, раздуваемые лёгким ветерком, поднимались на сантиметры и кружились у верблюжьих ног, затем медленно опускались, возвращаясь к братьям и сёстрам, оставшимся частью глубоких песков. Приближалась ночь, а с ней и тревога. Вспомнились сверкающие глаза купца.

— Что за создание продало верблюдов и хлеб? Почему фляжки наполняет вино, а не вода? — я вгляделась в лицо Диаса: он снова не отрывал глаз от горизонта.

— Купец и не говорил, что фляжки с водой, сказал лишь, что полные.

— Вино ослабит нас, Диас! Как сражаться пьяными? Вдруг наткнёмся на разбойников?!

— Наткнёмся — так долго сражаться не придётся.

— Что нас ждёт? Скажи, ты ведь знаешь.

— Новые горизонты.

— Снова говоришь загадками, Диас! — мой крик заставил всех замолчать. Встали верблюды, застыли люди. — Думаешь, легко ехать неизвестно куда, ожидая самого ужасного? Думаешь, вино и еда успокоят? Нет, Диас! Каждого разрывает тревога и мучает неопределённость. Может, птеродактиль сейчас свалится с неба и заглотит всех? Ты знаешь, что впереди, и молчишь, молчишь! Сколько ещё будет недосказанности и недоговорённостей, видимо, забавляющих тебя, пока мы окончательно не свихнёмся?!

— Анна, успокойся, — Алик двинулся и тут же застыл от звука моего голоса.

— Нет! Я не собираюсь успокаиваться. И так слишком долго молчала. Диас! Скажи, что ждёт нас? Скажи, кто ты?

Диас не реагировал на слова. Даже ни разу не взглянул на меня за весь разговор! Стукнул верблюда и двинулся вперёд, как и остальные.

— Диас! Ответь немедленно! — снова душат слёзы. Почему не отвечает? Сколько будет продолжаться молчание? Не могу больше, не могу! — Диас! — не реагирует. Плевать на меня прекрасному герою. Конечно, кто я такая…

— Анна, успокойся, что с тобой? — Ника слезла с верблюда, помогла спуститься и мне. Обняла и успокоила. Продолжили путь.

Вечер плавно переходил в ночь. Месяц становился ярче и толще, мгла быстро опускалась на небеса. Мрак украл волю солнца, остаток его сил. Волной ударив по свету, тьма накрыла пустыню. Ровное и холодное дыхание песков молчало: не хотели необъятные чужие земли говорить с заблудшими душами. Кричали звёзды — яркие и далёкие, но более близкие, чем путь до родины. Они кутали светом злые тени, резали глаза надеждой. Мы слезли с верблюдов, разожгли костёр. Многие сразу легли, прикрывшись одеждой, расположившись близко к верблюдам, чтобы было теплее. Я села у костра. Вглядываясь в языки пламени, я снова ощутила пустоту внутри. Как вдруг почувствовала дыхание приблизившегося и ощутила прикосновение. Диас! Дрожь пробежала по телу. Сел рядом, обнял. Целует плечо… Дьявол, зачем касаешься меня? Остановись, остановись! Не могу пошевелиться, тела не чувствую. Диас, перестань. Нет, нет, не прекращай, продолжай, пожалуйста.

Словно шёлковая лента обвила шею, бархатные губы покрывают кожу, отбирают остатки сопротивления, сжигают семена боли и бессилия, убивают ростки отчаяния. Упьюсь приливом бодрости, окунусь в порывы дерзкие, растворюсь в лучах света… Мурашки по коже. Сумею ли ощутить райское блаженство? Подобно ветвям изголодавшегося по солнцу дерева, я тянусь к твоим лучам. Подобно рыбе, избежавшей смерти и вновь попавшей в море, я вдохну твои воды. Что же, так и прощу? Так и забуду, как поступил сегодня? Так и забуду. Забыла…

— Нет меня, в тебе я растворилась, — я повернулась к Диасу.

— Нет меня, в глазах тону родных, — откуда знает строки, написанные мной пятнадцать лет назад?

— Нет меня, душа остановилась И ждёт прикосновений лишь твоих.

— Пусть плачет небо, и летят года, Мы связаны, больны в телах своих,

— И не догнать нам вечность никогда, И мир не существует для двоих.

— Но сердце бьётся, и живём пока, А дальше что? То смутное виденье… Пусть завтра мы исчезнем на века, Ну а сейчас устроим представленье…

Диас приблизился, любящие губы соприкоснулись. Горячие поцелуи сменили речи. Ночь была бессонной.

Глава 13. Неудачный день.

Неудачник простудится там, где тепло,

И на камень наступит там, где его нет.

Неудачник сгорит там, где солнце ушло,

И о шкаф спотыкнется, когда включен свет.

Честно говоря, с самого падения из зала суда в зловонный подвал я считала себя и остальных, обречённых на испытания, неудачниками. Вспомнить хотя бы, как мы подожгли мост, сбегая из деревни Флаумбергов: не только привлекли лишнее внимание, но ещё и лодки забыли объять огнём. Однако за всё время умопомрачительного путешествия я ни разу не ощущала себя настолько неудачливой.

Проснулась я от негромкого крика крупной птички, клевавшей мой хлеб. Чуть с ума не сошла. Хлеб — лишнюю крошку которого я боялась съесть, хлеб, ради которого потеряны прекрасные волосы, — ело увеличенное подобие уродливого коршуна. Я взяла сумку — из тех, в которых держали вино, — и стала бить животное. Оно истошно закричало, и тогда только я поняла, какую глупость совершила: на крик слетелось огромное множество птиц.

Люди, проснувшиеся из‑за обезумевших верблюдов, которые начали бегать, ринулись защищать пищу и вино. Куда там! Птички унесли припасы, размахивая огромными крыльями. Нас коршуны не тронули, однако это не сильно обрадовало, ведь птицы не оставили и корки хлеба. Не взяли лишь еду у продавшего совесть. Тот со словами «Моё — не ваше» прилюдно собрался скушать буханку хлеба. Не тут‑то было: отняли, побили несчастного. Я била так же: нечего продавать совесть.

Делать нечего — двинулись в путь. Час шли, два, три… Люди захотели пить, а нечего! Наткнулись на кактус. Кто‑то предложил остановиться.

— А ведь сок кактуса съедобен, — улыбнулся Руди.

— И я слышал, что съедобен, — подхватил человек из толпы.

— Да! Разрежем, разрежем!

Разрезали. Кактус попался большой — напились все, только я, Диас, Бемби, Ника и Алик не притронулись к растению. Диас сказал, что отравиться ещё успеем. Герой оказался прав (как всегда): люди отравились и с большим трудом держались на верблюдах. Диас усмехнулся: он ведь просил не пить. Так‑то — ослушиваться моего героя.

Несколько часов обошлось без происшествий, лишь солнце докучало нещадным жаром. Однако я заметила, как Ника стреляет глазами, кокетничая с Бемби. Что ж, молодой человек явно больше подходил на роль возлюбленного, чем сорокалетний Алик. Рыжеволосому мужчине также удалось уловить нескрываемые ниточки между ними. Алик остановил верблюда, поймав взгляд Бемби на улыбке Ники.

— А ну‑ка, слезай, дружок.

— Что? — улыбчивый Бемби еле оторвал глаза от светловолосой девушки.

— Слезай с верблюда. Сейчас говорить будем, — Алик спустился.

— Знаю, что значит «говорить» у русских, — Бемби спрыгнул на песок. — Осторожней, мужик, я — дикая смесь: Флаумберг и русский.

Алик усмехнулся.

— Аккуратней, мальчик. Я не в светленькой деревне вырос, играя людьми, как животными, в отличие от некоторых, — Алик разбежался и попытался ударить Бемби. Быстрая реакция спасла парня: Алик не рассчитал силу и упал. Бемби повёл головой.

— Ты неуклюжий, как медведь.

Алик поднялся и снова нанёс удар — опять мимо. Бемби рассердился.

— Я не играл людьми, а выводил их, как делал и отец.

— Ты не говорил, — рыжеволосый мужчина поднялся. — И всё же это не даёт права покушаться на чужое.

Алик свалил Флаумберга. Несколько раз мужчины перевернулись, покатившись по склону. Бемби душил Алика. Ника спустилась с верблюда.

— Перестаньте! Хватит!

Разъединить бы, но Диас в одиночку не в силах, а остальные за животы держатся — шевельнуться больно.

Я увидела вдали людей на верблюдах и снова совершила глупость, закричав:

— Смотрите, люди! Там люди!

— Эй! Сюда! Ура, теперь будет вода и еда! — люди замахали руками.

— Что делаете? Свихнулись? Звать людей Хана Мухаммеда? Прячьтесь скорее, пока не заметили! И прекратите драться! Хотите в плен к кровожадным мусульманам? О нет, поздно — идут сюда.

— Спасайся, кто может! — мужчина кинул верблюда и побежал навстречу горизонту. Две сотни мусульман надвигались.

— Сразимся, как мужчины! — крикнула женщина.

— Да, — подхватили двадцать человек.

— О господи, у них нет страха, — я закатила глаза и прижалась к Диасу.

— Теперь не выпутаться: будут сражаться, и нам придётся.

— Убежим, Диас!

— Некуда, Анна. Если б я знал о том, что мусульмане пойдут слева… Если б только знал…

Герой смотрел совсем отчаянно и обессиленно, и я поняла: шансов избежать пленения нет.

Глава 14. Великий Хан.

Сидит Мухаммед выше всех,

Во всем мужчину ждёт успех.

Так много знал наш Хан утех,

Не знаем где добро, где грех.

Страх… Кто бы подумал: столь мерзкое качество является таким важным. Двадцать человек погибли в схватке с мусульманами. Умерли, сражаясь. Десятерых же смерть унесла позже, в дороге: жуткие змеи заполонили пустыню. Сдавшимся завязали глаза, связали руки. Среди них и я — обессиленная, привязанная к верблюду. Страх… Сейчас я охотно продала бы, нет, отдала бы даром, даже заплатила — хоть совестью, плевать, — лишь бы избавиться от переполняющего чувства. Мы шли остатки дня, ночь, часть утра. И пришли.

— Ачыгыз!

— Яза коллар? Яхшы, — послышался скрип рычага. Кажется, поднялись ворота. Ощутила толчок — значит, нужно идти вперёд. Вошли куда‑то. Повсюду голоса, речи на татарском — ничего не понимаю. Конечно. Знаю пару слов — изучала язык в школе, — но говорить не умею. Да и с чего я взяла, что позволят слово сказать? Повели дальше… Похоже, площадь.

— Кем бу безде? Карабыз, — мужчина снял повязку с глаз. — А, матур кыз.

— Бик матур, — он поднял моё лицо за подбородок. Я осмотрелась: мы на рынке! Он что, продаёт меня?!

— Яхшы. Тагын?

— Кара, — он открыл лицо Ники.

— Бик яхшы. Нич? Йөз сум барсы өчендә, барамы?

— Хазер! Ике йөз! — Что? Вы с ума сошли? Неужели десять человек стоят всего две сотни?

— Инде! Бик кыйбат.

— Кыйбат? Яхшы комар! Мин…

— Яхшы, яхшы. Бара, — купил нас! Что теперь? Куда отправят? Может, на тяжёлые работы? Камни будем носить, землю копать? Диас, где Диас?

Обернулась. Вот он. Вот Алик, Ника, Бемби, Борис, Руди, ещё трое наших. Хорошо хоть вместе — не так страшно. Нас вывели с базара. Вышли на другую площадь — длинную, широкую. Люди резко смотрели: видели — не свои. Каменные улицы, переполненные прячущими лица девушками и женщинами, бородатыми мужчинами в красно‑зелёных одеждах и тюбетейках, протягивались на километры. Всё же куда мы попали? Диас говорил: «Люди хана Мухаммеда». Хана? Видимо, он правит миром пустынь.

Действительно большой вопрос: почему татары, а не арабы? У меня до сих пор остаются вопросы. Почему не тигр, а огненный дракон? Почему не лагуна, а проклятая пещера? Пора уже свыкнуться со странностями. Да и почему бы не татары? Какая разница, у кого быть в плену: у Флаумбергов, у арабов, у татар — всё одно. Плен есть плен.

Нас вели всё дальше и дальше. Дикая усталость ломала тело: глаза не видели, голова раскалывалась. Всё — люди, прилавки, ткани, цветы, ковры, снова люди… Надоели нескромные взгляды. А всё потому, что голова не прикрыта — какие глупости!

Третью мечеть вижу. Сколько их здесь? Эта, похоже, самая большая. Никак не оторвать глаз. Контуры, описанные языком огня, тронутые цветным воздухом; чётче границы тени и света. Купола, подобные хрусталю, выточенные льдом и объятые небом, — ярче солнечных лучей и прозрачнее стекла. Прошла мимо — силы появились. Попала бы в город иначе — обязательно зашла бы… Размечталась. Рабство — моя участь, плен — судьба.

Проходим сады. Сладкий аромат пронизывает пески, поднимается по ногам, по животу, по шее, окутывает локоны и лижет их, трогает губы, ласкает горло, наполняет грудь. Нет, не я рабыня — все рабы цветочного рая. Вкусен каждый глоток, каждый вдох — как озарение, как утро, как купание в прохладных водах источника. Наш мир, я чувствую, совсем близко. Наши цветы разливаются подобным запахом, наш воздух всасывает каждое движение, наша земля несёт красоту и силу. Только бы найти выход из прекрасных земель, подобных родным лишь внешним обликом.

Вышли на гранитную тропу. Вокруг газон, по краю — цветы, только алые и такие короткие, будто в землю втоптаны. А впереди — огромный дворец из белоснежного мрамора: растёт до неба, сливаясь лазурными башнями с густой голубой высью. Длинные балконы второго, третьего, четвёртого этажей выходят на изумрудный пруд с белыми лебедями и цветочными клумбами вокруг. Солнечные лучи разливаются по ханскому двору, отражаясь от посеребрённых, гладких, как шёлк, колонн, и ползут по ровно подстриженному газону, заполняя светом каждую тень. Нет, не реальный мир — сказка. Не может быть такого дворца. Неужели введут внутрь? Вот и охрана перегородила дорогу.

— Кем син?

— Минем исемем Мансур. Яза комар безда.

— Кепме?

— Биш йөз сум барсы өчендә, — мужчина натянуто улыбался. Охранник осмотрел нас.

— Дүрт йөз.

— Яхшы, — ничего себе! Вдвое больше получил! Я говорила, мы стоим дороже. Мужчина ушёл, нас повели во дворец. Диас велел держаться и крепиться, пока он обдумает план побега. Нас разделили: меня и Нику отвели в гарем, мужчин увели — понятия не имею куда. Я же далеко не ас в татарском языке.

Меня и Нику помыли, переодели. Дали нам косметику — не помаду, тушь, румяна, конечно, но нечто подобное, а по качеству даже лучшее. В общем, привели в божеский вид наши мордашки и тела — теперь похожи на женщин. Платья девушки носят одинаковые, холодного зелёного цвета, — такие получили и мы. Платки повязывают отличные друг от друга; дали выбор. Я взяла бордовый, а Ника — салатовый. Длинные косы девушки как зарядку заплетали каждое утро и распускали каждый вечер. Мы же лишены подобного удовольствия. Не походили на остальных и другим: все хотели понравиться хану, мы — нет. Однако в новые игрушки властитель сразу захотел поиграться. Светлые волосы подруги заинтересовали Мухаммеда (все носили чёрный, тёмно‑русый цвет). Он не видел ни её, ни меня, но, услышав о блондинке, велел привести её ночью.

— Первая ночь в рабстве — и сразу в постель к хану? — Ника беспокойно ходила по комнате, не останавливаясь ни на секунду. Девушки завистливо поглядывали, не понимая: Ника металась не от радости.

— Не нервничай. Может, тебе понравится. Воспринимай как приключение.

— Да? А вдруг он уродливый и грубый? — Ника упала ко мне на колени и заплакала.

— Милая, ты что? Что такое? — Я подняла её лицо. — Ты девочка? А с Аликом не… Погоди, сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Да ты совсем ребёнок, — неожиданно ударила мысль. — Вставай! Живей, вставай! — Девушка, недоумевая, поднялась. — Ищи парик. Вон сундуки — ищи скорее! — Ника застыла, затем заулыбалась и зарылась в сундуках.

— Вот, Анна! — светлые локоны пробивались сквозь сжатые пальцы её руки.

— Тише, тише…

Могла ли я не выручить девочку? Просто представила себя на месте малышки — душа сжалась. Хотелось ли? Конечно, нет. Но я надеялась по дороге в покои перехватить взгляд Диаса или хотя бы глянуть долю секунды в глубокие тёмно‑карие глаза моего героя. Почему думала, что встречу его? Потому что Диас научил надежде — теперь я не оставляю её.

Настало время утех хана Мухаммеда. Все легли спать, Ника тоже, закрыв голову одеялом. Я надела парик, оделась, закрыла лицо салатовым платком подруги. Пришли, вызвали. Чувствую себя ночной бабочкой. Мерзко. Но как пережила бы Ника такое в первую ночь любви? Любви — именно любви. Не животные инстинкты, божественное влечение тянет друг к другу, связывает. Не получить истинного наслаждения, руководствуясь пустой страстью. Идя на поводу у минутного желания, опустошаем себя, а немногим позже чувствуем ничтожность и боль. Однако и животной страсти не могла предаться Ника — не опытна, в отличие от меня.

Внутренний монолог затянулся — не заметила, как довели до покоев хана. Так и не увижу Диаса? Может, к лучшему, а то не смогу.

Доложили обо мне.

— Бар, — провожающие сверкнули глазами и убежали.

Я вошла в расписные высокие двери. Огромная комната, прошитая белым золотом, сверкала в полутьме. Богатый мягкий ковёр простирался от порога до следующей комнаты. Никого. Прошла дальше. Другая комната, ещё более прекрасная, покрытая драгоценными камнями, пропитанная запахами лаванды и мёда, — тоже пуста. Следующая комната. Широкая кровать, застеленная шёлковыми простынями. Открыт балкон. Наверное, Мухаммед там. Прохожу в дверную арку. Холодный каменный пол ударил по ногам. Ледяной воздух наполнил грудь. Хан стоит спиной у края, глядит в окно.

Сбросила одежды. Не знаю их обычаев и не хочу знать. Сегодня предамся животной страсти, как делала много раз. Лети, душа, сегодня не понадобишься. Лети, отпусти меня. Почему держишься за плоть? Почему не хочешь дать свободы рабскому телу? Нет, не покинешь, будешь резать криком, плакать, стонать. Диас переполнил тебя светом, приклеил к чистоте. Не хочешь опороченной плоти и не дашь глотнуть мерзкой страсти. Будто я властитель судьбы своей: зачем терзаешь? Зачем проливаешь кровавые слёзы на светлый лик в тени? Не проси уйти — не могу, не могу… Хочешь удушить холодом, хочешь истязать плетью совести и любви к другому? Я не готова к мукам. Огромная полная луна кричит от холода, плачет. Подобно волку, воет душа. Отпусти сердце, что стонет в груди, закрой глаза разума. Улыбнись, дьявольское существо во мне, возрадуйся, желание, сокрытое в членах. Пеленой тьмы обернись, тело, и растворись в ночи. Почему же не приходишь, дьявольское желание? Или забыло путь, по которому ходило годами? Почему не приходишь…

Мухаммед повернулся. Лунный свет обрисовал правильные черты лица мужчины. Я почему‑то ожидала увидеть низкорослого татарина лет пятидесяти, с бородой, темноглазого, а этот — ровесник, светлоглазый, высокий. Он улыбнулся.

— Матур кыз, бик матур, — подошёл ко мне, тронул плечо. — Мин матур кызлар яратам, — обошёл, осматривая как товар. Тело сжалось — то ли от холода, то ли от чуждых прикосновений. — Барабыз, — он вошёл в комнату. Я последовала за ним. — Син татарча сөйләшәсең? — мы присели на кровать.

— Юк, — вообще, знание татарского языка ограничивается для меня десятком слов. Да и зачем разговаривать? Только оттягивать противное дело.

— Яхшы, — улыбнулся голубоглазый мужчина.

Я двинулась: хватит тянуть! Быстрей начнём — быстрей закончим. Надеюсь, он скорый в этом деле…

— Хватит болтать, пуп верблюдов.

— Мин синең телене аңламыйм, — он отпрянул. Каков баран. Может, он способен только говорить? Было бы неплохо.

— Синең исемең ничек?

— Анна.

— Матур исем, — нужно было столкнуть с балкона, пока задом стоял. Я опустилась на кровать. Хан засмеялся: подобная неучтивость не вызвала злости, как ни странно. Он нагнулся надо мной, тронул волосы… Волосы! Парик сдвинулся, но и это не разозлило хана.

— Ак матур — чак матур, кара матур, бик матур, — стал целовать меня, грубее, не как Диас. Закрою глаза, представлю героя… Закрою глаза…

Проснувшись и увидев красивое, но чужое лицо, захотелось уйти. Приподнялась, но рука хана вернула в прежнее положение. Он обнял, что‑то пробормотал — пришлось остаться. Затем захотел позавтракать со мной. Опять бормотал что‑то. Наконец разрешил одеться и уйти.

— Сау бул, матур кыз, Анна.

— Рәхмәт, тәмле иртә, — неважно, подумаешь, завтрак — утро. Один смысл: пока хан.

— Тагын килерсен, — звучит как «я тебе позвоню». Нет, спасибо.

Глава 15. Райский сад.

И поиск правды безнадёжен,

Ведь вымысел друг темноты,

Мир чуждый светом не тревожен,

И нет в нём чистой простоты.

Смазливый хан понравился бы мне, будь я лет на пятнадцать моложе (не говоря о Диасе, естественно), но теперь, когда тридцать четыре года знакомства с миром позади, не только не хочется связываться с «повелителем гарема», да ещё и грубость страсти опостылела, а самодовольные особи вызывают тошноту. «Мин матур кызлар яратам» — ну и склизкий тип.

Вернулась в общую комнату. Ника подбежала и зацеловала.

— Анна, Аннушка, Анечка! Спасибо огромное, любимая, жизнь за тебя отдам…

— Ну‑ну, не стоит, — я огляделась: девушки одеваются. — Куда собрались?

— Каждые три дня девушки ходят в малую мечеть, недалеко от дворца.

— А, вот как.

— Не понимаешь, Анна! Пройдём мимо сада. Утром я видела Бемби: его поставили помощником повара (оказывается, Флаумберг отлично готовит). Удалось поговорить. Он сказал, Бориса и Руди устроили конюхами, а остальных отправили в сад — там работы много: уход, сбор урожая, и всё на километровой земле.

— Что ты говоришь? Я видела сад, он крохотный.

— На внешней стороне — да. Но иди сюда, — она затолкала меня в сторону общего балкона и подвела к посеребрённым перилам. — Видишь?

— Не может быть… — балкон выходил на задний двор, хотя двором увиденное назвать сложно. Бесконечно простирались усеянные персиковыми деревьями поля.

— Как в пустыне возвели подобный сад?! Нам не привыкать к проклятиям, к ужасу, к злу, поджидающему на каждом шагу, но это…

— Чудо, — земли явно тронуты божественной рукой. Бескрайний сад настолько плодовит, что персиковый сок, я уверена, даётся животным вместо воды.

— Вы смотрите на Миас, — голос Диаса за спиной, — священный сад, дарованный Аллахом во славу мудрости первого хана пустыни Мустафы. Страшно поворачиваться — вдруг галлюцинация.

— Диас! — Ника прыгнула на шею герою. Он обнял её тепло, как дочку. — Как сюда попал?

— Чуть вранья и ловкости, — он улыбнулся.

— Я, пожалуй, пойду, — Ника засмеялась и убежала.

Я бросилась к Диасу. Он крепко обнял меня, покрыл лицо поцелуями. Не могу сказать ни слова. Стукнула мысль о хане. Заплакала. Лезвием прошлось по телу воспоминание: чувствую себя грузной, хочется отмыться. Жаль, вода не поможет, и мыло тоже. Диас нахмурился.

— Всего сутки не виделись. Неужели случилось что‑то?

— Случилось, — грусть полетела из глаз, слеза пала на твоё плечо. — А я паду в твоих глазах.

— Никогда не падёшь, — он вновь прижал меня к себе. Так тепло, так уютно. Почему руки такие родные, ведь узнала их только‑только? Почему сердце страстно бьётся, ведь вчера другой ласкал меня, холодную, как сталь?

— Диас… — я прижалась лицом к щеке. Кожа его пропитана запахом персика. Такой близкий и далёкий, таинственный герой, не покидающий грёзы, дарующий жизнь. Вдыхаю его, как воздух, всё глубже и глубже. Грудь переполняется, задыхаюсь, но не отпускаю. Не отпускаю…

— Пора. Сейчас пойдёте в мечеть. Пройдёте мимо сада, по каменной дорожке. Незаметно украдём вас с Аликом. Никто не заметит поначалу, а во время пятичасовой молитвы о вас и не вспомнят.

— Бежим?

— Нет. Есть план, но нужно время. Пока же будем видеться раз в три дня, когда идут молитвы.

— Сколько времени нужно?

— Недели, — я отпрянула и отошла к перилам. Он двинулся за мной. — Анна, пойми, это испытание. Так просто не уйти. Пустыни нет за последним деревом сада, — я резко обернулась. — Да, но нужны кони и оружие. К тому же высокая каменная стена ограждает мир пустынь.

— Люди же перелезают!

— Тише, тише. Перелезают… — он облокотился на перила. — Знаешь ли ты, как часто удаётся кому‑либо дойти до конца?

— Знаю, редко, — отмахнулась я. — Как дошли последние?

— Я откуда знаю, Анна? Другим был занят.

— Чем же?!

— Так мы ничего не добьёмся.

— Надоело молчание! Как перелезть стену? Как бежать отсюда? Ты же всё знаешь! Скажи, что знаешь, как выбраться? Диас! Не молчи! Скажи, что знаешь!

— Знаю! Не кричи, пожалуйста. Я понимаю, ты на нервах, но и я не привык к испытаниям. Лишь слышал истории от знакомых. Мне очень трудно, я не железный! Такой же человек, как ты! Знаешь, как сложно быть человеком?! — Никогда ещё Диас так не кричал. И что значат последние слова…

— Ты не всегда был человеком?

— Пора идти.

— Диас! Не уходи! Хватит убегать от разговора! Диас! — Он ушёл, спустился по стенам дворца — ловкий, как Аладдин. Снова я кричу, а он не реагирует. — Диас! — Ника прибежала.

— Опять поссорились?

— Он не человек, не человек!

— Да брось. Не забивай голову ерундой. Пора идти — девушки собрались.

Покинули дворец, вышли с другого выхода, не с главного. Бесконечный сад предстал перед нами.

Персиковый цвет, перебивая зелёный, покрывает свежую землю, восходя к небесам. Тонкие руки матери корней плода протягивают живые ниточки пальцев к солнечному свету, разливающемуся по небу золотистыми красками. Живые листья деревьев глотают сочный воздух, несущий влагу и покойный шёпот ветра пустынных земель. Идём всё глубже, глубже… Я и Ника — позади всех. Уйдём незаметно: лица кроют платки, а считать не будут. Вот показался Алик — сделал знак рукой. Скорей за деревья. Уф, не заметили. Отошли подальше.

— Алик! — Ника душила в объятьях рыжеволосого мужчину, он отвечал тем же.

— Как ты? Всё в порядке?

— Мы рабы, стена мешает пройти третье испытание, умрём — попадем в ад. А так, да, всё в порядке, — Ника улыбнулась и поцеловала Алика.

— Хоть одна оптимистка в наших рядах, — кивнул Диас, улыбнувшись. — Присядем?

Мы сели на свежую траву. Я и Ника тут же схватились за персики. Я по привычке вопросительно посмотрела на Диаса. Он кивнул.

— Нужно решать, как бежать, ребята, — начала Ника. — Что, если воспользоваться лестницей?

— Где же взять? Мы с Диасом надумали кое‑что. Стена начинается там, где кончается последнее дерево. Всего‑то нужна крепкая верёвка: выпуклости на вершинах стены помогут зацепить петлю. Но далеко не скрыться без лошадей. Сражаться тоже придётся — нужно оружие.

— Будет погоня?

— Ещё какая, — продолжил Диас. — Оружие возьмёт Бемби с кухни — не большая проблема. Провести лошадей за стену — вот задача не из лёгких.

— Плевать на лошадей, плевать на оружие. Бежим сегодня ночью? — сказала я.

— Твоя несдержанность ни разу не сыграла нам на руку.

— Но…

— Дракон не считается. Здесь люди, с ними намного сложнее.

— Можно ли обойтись без лошадей? — спросила Ника. Послышались шаги. — Кто это?

— Прячьтесь!

— Да не бойтесь, — из‑за деревьев вышли Борис и Руди. Ника вскочила и обняла обоих.

— Как хорошо, вы пришли!

Алик и Диас пожали мужчинам руки.

— Вы не поверите… — заулыбались охотник и добытчик огня. Мы заинтересованно вгляделись в выражения их лиц.

— Ну же, не томите.

Мужчины отказались говорить и повели нас в конюшню.

— Кроме меня и Бориса, девять конюхов. Каждый смотрит лишь за одной лошадью, потому как этим лошадям, — Руди раскрыл конюшню, — нужен особый уход.

Ахнули. Перед нами стояла кобыла шоколадного цвета, а за её спиной веером раскрывались крылья.

— Она не похожа на сказочного Пегаса, а по мне — так лучше, — улыбнулся Борис. — Рог бы красавице не пошёл.

Глава 16. Иблис.

Проросли семена, укрепили ростки,

Боли нашей и дьявола смеха,

Разрывая и душу, и плоть на куски.

Наши страхи для чёрта потеха.

Вернулись во дворец. «Сегодня бежим, сегодня бежим» — крутилось в голове снова и снова. Мужчины наказали быть готовыми и предупредить Бемби. Велели парню достать ножи из кухни. Флаумберг обещался лично вывести меня и Нику из дворца. Ловкий дикарь внимательно изучил расположение дверей и лестниц, которых, надо сказать, во дворце хана Мухаммеда несчитанное количество. Борис и Руди обещались привести лошадей в полночь; нас десять, поэтому Диас, Алик и ещё трое должны помочь.

С нетерпением ждём наступления темноты. Я и Ника стараемся не выдать себя. Возбуждение и страх бьют сквозь вены, не давая успокоиться и глубоко вздохнуть. Сердце бешено стучит, будто пытается покинуть тело, а грудь, словно стена, которую предстоит перелететь, мешает ему, не пуская кислорода. Кровь приливает то к лицу, то к ногам, а порой будто вовсе исчезает — и чувствуешь лишь сухие кости, объятые ужасом и восторгом от настоящего и ожидаемого.

Вечер настал. Как же долго тянется время в ожидании! Ожидание… Всегда приходишь к нему. В последний раз думала о том в зале суда, ожидая приговора душе. И снова тянется каждая минута, каждая секунда бесконечно долго. Занять себя, занять… Чем? Когда каждая клетка тела рвётся на свободу, когда каждая частичка души кричит и плачет, сопротивляясь рабству и болезненной связи с ханом Мухаммедом.

Сидим с Никой на узкой её кровати — сидим, не говорим, не молчим. Сражаемся с мыслями, пытаемся успокоиться. Подошла девушка, сказала: готовиться, ночью к хану пойду. Хотела я ей ответить, да слов таких на татарском языке не знаю — одно только, и то для неё и хана — комплимент. Необходимо сделать вид, что готовлюсь: краситься, одеваться. Ника помогала — отвлекает как‑никак. Идти велели в полночь, ну ничего, сбежим раньше.

Вышли с Никой на балкон. Девушки уже на кроватях, и дела до нас нет. Стоим у перил, прохладный воздух румянит щёки бледных лиц. Когда появится Бемби? Уже должен быть. Слышим — кто‑то карабкается. Флаумберг мягко прыгнул. Наконец‑то! Подбежали к нему.

— Почему так долго? Анну позвал хан. Ножи взял? — Ника бегала глазами по лицу молодого мужчины. Я заметила тревожный взгляд Бемби — душа сжалась.

— Забудьте про ножи. Я собрался уходить, когда к повару пришёл мужчина — такой взъерошенный, что я решил подслушать. Ничего не понял, кроме «ат» и «егетләр», потому как на кухне эти слова часто употребляют. Подумал: что‑то пошло не так. Спустился, вышел через боковой выход — и вижу: сарай, лампы горят, а Диаса, Алика и Бориса связали и плетью бьют!

— Что же это?! — Ника прижалась к Бемби и заплакала.

Я не могла ни шевельнуться, ни звука издать.

Безжизненная луна осветила проклятую ночь, вновь проведённую с нелюбимым мужчиной. Он целует, ласкает, обнимает… А я словно камень — не могу двинуться, не могу управлять телом. Голоса птиц прекрасного сада Миас доносятся до злосчастной спальни. Были бы крылья — взмахнула бы и полетела навстречу холодной ночи, забыв о раздирающей боли, пронизывающей всё существо. Лучше б бил меня хан Мухаммед, лучше б сосал кровь — может быть, тогда не чувствовала бы горячее чужое дыхание, может быть, тогда забыла бы о боли Диаса и собственных унижениях.

Глава 17. Лекарство.

В твоих глазах бы утонуть,

Забыть бы всё, и лишь уснуть

В их бесконечной глубине,

И на Яву, а не во сне.

Прошло долгих четыре месяца. Ни ночи без сухих глаз, ни дня без покойных мыслей, ни минуты без боли. Каждое утро, вставая из ханской постели, в которую я ложусь, подобно деревянной кукле, иду на балкон, смотрю вниз — хочется прыгнуть. Ад? Я жажду телесных страданий; душевных же, больших, чем имею, быть не может.

Диаса не видела с кровавой ночи. Тогда героя забили до полусмерти, а милого, добродушного толстячка Бориса — насмерть. Крылатые лошади оказались священными реликвиями: их не то что выводить — трогать голыми руками нельзя.

Алик явился, как только смог ходить, то есть через неделю. Перехватывал нас, когда шли на молитву. Я спрашивала, где Диас. Рыжеволосый мужчина не мог дать внятного ответа: то говорил про шрамы героя, то про загруженность работой. Я не отставала, спрашивала и спрашивала, но Алик мялся снова и снова и не говорил ничего конкретного о Диасе. Тогда я перестала пропускать молитвы. Ника хотела тоже, но из вежливости, из любви ко мне — и я убедила девушку не приносить жертв. Ведь и я бы пропускала их ради встреч с Диасом.

Видя, как я с каждым днём затухаю всё больше и больше, становлюсь замкнутой, ухожу в себя, Ника решилась серьёзно поговорить с Аликом, а затем донести весь диалог‑допрос.

— Диас с ним не говорит. Диас ни с кем не говорит. Ходит как зомби. Лишь однажды бросил: «Анна несчастна, без меня ей будет лучше», — начала она доклад.

Я ощутила резкую боль в груди.

— Сердце остановилось.

— Анна, может, тебе прилечь…

— Мне бы только увидеть, Ника. Встреча всё прояснит.

— Тебя трясёт. Принести воды? — Ника обеспокоенно тронула мой лоб.

— Всё хорошо. Устрой нам встречу, обещай, — слёзы выпали из глаз. — Обещай!

— Обещаю, Анна, только не плачь, пожалуйста.

Нике удалось устроить встречу. Алик сказал, где искать Диаса; я пришла во время молитвы. Герой сидел на траве: не задумчивым взглядом глядел, как прежде, а пустым. Я не выходила из укрытия несколько минут — смотрела, думала, мечтала. Нет, больше ждать невозможно…

— Диас! — Он так резко поднялся. Видимо, не ожидал.

— Анна? Что ты здесь делаешь? Как нашла…

— Диас, — я подошла совсем близко, заметила шрамы, тронувшие мужественное лицо, — зачем мучаешь себя и меня? Хочешь убить нас?

— Ты можешь забыть меня и быть счастливой… с Мухаммедом. Знаю, он красив, добр… Он…

— Тебе больно говорить, ещё больней — слышать! Между нами миллиметры… — Я подошла совсем близко и посмотрела в глубокие карие его глаза. — Снеси стену, разделяющую нас, порви причину тревог и страданий. Унеси в райский сад объятьями и нежностью. Забудем про мир — этот и иной, забудем тела, тяжёлые, не по силам, забудем слова — горячие и несказанные. Ничего нет. Всё — иллюзия. Есть лишь миллиметры…

И их не стало.

Снова забилось сердце, тепло разлилось по телу. Исчезла деревянная кукла: она сожжена, брошена в огонь страсти — божественной, а не животной, самой величественной и настоящей, самой дорогой. Страсти, заставляющей рисковать жизнью, и страсти, ради которой стоит жить.

Глава 18. Стимул.

Мало несчастья чтобы подняться,

Нужно немного толпу подзадорить,

Взбесится — и, не сможет уняться,

Больше вершинам нас не опозорить.

— Мин сине яратам, Анна. Минем хатаным бул.

— А? С ума сошёл, повелитель верблюдов?!

— Мин сине анламыйм.

— Я знаю. Думаешь, я бы так говорила? Женись на верблюде. А что, равный брак.

— Син мине яратасыңмы?

— Очень сильно. Обожаю просто.

— Җавап бир.

— Юк! Калдыр мине.

— Нирсә?

— Килдер мине!

— Хизер! — смеётся.

Шутит. Ну и слава богу.

Однако хан не шутил. В полдень в комнату (мне дали отдельную комнату ещё месяц назад; я взяла Нику к себе) принесли белое платье. Сказали: мерить, свадьба, мол, завтра утром. Завтра утром! Нет, нет, нет! Попрошу драгоценного хана разрешить погулять, возьму сумку, наполню персиками — и прыгну через стену: разбегусь и прыгну! Диас! Нужно увидеть Диаса, срочно! Ника? Почему так смотришь?

— У тебя‑то что? Стой, стой, стой! Чего плачешь? А ну перестань, прекрати сейчас же! Умер, что ли, кто? Да что же ты молчишь?! Что случилось?

— Я… я…

— Говори же!

— Я беременна.

Зачем так шутит? Нет, милая, тебе кажется. Ты же девочка.

— Я беременна!

— К чему этот розыгрыш?!

— Беременна, беременна я! — Ника упала на колени и разрыдалась.

— Как же… Здесь нельзя. Ты уверена?

— О да.

— Когда же вы с Аликом успели? Когда я ходила в мечеть? Так… Она что‑то не договорила. Только не говори… Ребёнок же его?

— Не знаю.

— Та‑ак! Посчитай по срокам, что ли.

— Не знаю, Анна! С Аликом только попробовала, а с Бемби…

— Остановись… — помутилось в глазах. Вот уж чего не ожидала. Ну, вряд ли сорокалетний мужчина такой идиот. Значит, Бемби. Хотя кто же знает… Ты говорила кому‑нибудь?

— Ты первая.

— Хорошо.

— Что делать, Анна?

— Бежать.

Выпросив разрешение на прогулку, я с Никой вышла в сад. Неожиданно встретили Бемби.

— Что вы здесь делаете?

— Гуляем. Девичник перед свадьбой, развлекаемся. Ты откуда?

— Что за свадьба? Помогаю со сбором. — Как на Нику‑то смотрит… Хочет обнять, стесняется.

— Пойдёшь с нами, — толкнула парня вперёд. — Где Алик, Диас, остальные?

— Я проведу. Что‑то случилось?

— Случилось.

— Свадьба?! — мужчины раскрыли рты.

— А ещё Ника беременна.

— Что? — одновременно спросили Алик и Бемби, переглянулись.

— Ах ты, гад! Ещё в пустыне покушался, ну сейчас я тебе покажу… — Алик набросился на Бемби.

— А она не против покушений! — улыбнулся Флаумберг, отражая удары.

— Остановитесь! Я не знаю, чей ребёнок, — обоих парализовало, вытаращились на Нику. — Но ему нужен отец — здоровый, способный защитить…

— Как не знаешь, чей ребёнок? — Ника подняла плечи и улыбнулась.

— Разберётесь позже, хорошо? — вступила я. — Нужно бежать. Вы как хотите, а мы — я и Ника — ночью по верёвке переберёмся через стену и убежим, пока я не вышла замуж, а она не родила.

— Мы слишком долго думали над планами побега, чтобы вот так спонтанно бежать, — сказал Диас.

— Можете не бежать.

— Ты не дослушала. Мы слишком долго думали над планами побега, чтобы спонтанно бежать. Однако пройдут годы, прежде чем мы придём к достаточно мудрому решению. Нужно действовать, и действовать незамедлительно. Если побежим ночью, останемся незамеченными до утра. Есть лишь одна проблема: хан. Анна, можешь придумать что‑нибудь, чтобы не приходить к нему ночью?

— Да. Скажу, что жду свадьбы и хочу подождать до первой брачной ночи.

— Настолько ли хорошо знаешь язык?

— Поднатаскалась за месяцы рабства.

— Хорошо. Будьте на балконе в полночь. Бемби придёт, поможет вам спуститься. С верёвкой проблем не будет: здесь она повсюду. Крылатых животных не трогаем — шуму не оберёшься. Идём налегке: берите немного воды и еды, желательно нож. Пора покинуть гостеприимный дворец.

Глава 19. Месть.

Душит рабство, невыносимо,

Ранило сердце, изрезало душу,

Но стремление неуязвимо,

И новую ринусь искать сушу.

— Уж полночь близится, а Бемби‑то всё нет, — проговорила я.

— А Анна в хорошем настроении, — улыбнулась Ника.

— Кроткая ночь, помнишь, как в прошлый раз?

— Не скажи, и теперь сердце колотится.

— Потому что Бемби дожидаешься, — усмехнулась я. — Значит, он теперь по нраву?

Ника улыбнулась шире.

— Спасение подходит: там‑там‑татам, — поднялся Бемби с верёвкой в длани.

— Тише ты, — улыбнулась Ника; они поцеловались. — Скорее, привязывай к балке.

— Руки больно будет — схватите прихватками, я с кухни принёс… — Бемби протянул мне и Нике толстые прихватки.

— Ножи взял? — Флаумберг улыбается и раскрывает кофту: десять ножей закреплены ремешками на одежде.

Мы спустились по верёвке. Не так‑то легко, между прочим: с трудом я сползла, не производя лишних звуков. Впрочем, охранники не услышали прыжка — в большей степени из‑за птичек в саду Миас, поющих исключительно после полуночи. Осторожность сработала.

Охранники стоят лицом к саду. Благо, освещение совсем слабое, и татары не крутят головы в стороны, а, как солдаты по стойке смирно, слепляют руки с телом и подбородок к небу тянут. Бесшумно продвигаясь сквозь густые деревья, мы добрались до стены. Все в сборе, нет Диаса и Алика. А, вот и они — несут крепкую длинную верёвку.

Диас забирается на крайнее дерево (с земли петлёй зацепить пилястр невозможно — слишком высока стена) и пытается пристроить петлю. Раз кинул, два кинул — не попадает. Новое усилие: капли пота текут по лбу. Получилось. Верёвка одним концом на стене, другим — на земле.

Мужчины без особого труда поднялись, цепляясь за верёвку сильными руками, отталкиваясь ногами от стены. И Ника не приложила много усилий: вмиг поднялась и спрыгнула на другой стороне вслед за всеми.

Диас подозрительно взглянул на меня. Откуда, чёрт возьми, знает?! Никогда не умела подниматься по верёвке: руки слабые. Ещё при земной жизни, в юности, часто избегала физкультуры: ни дай бог отжимания или лазание по канату…

— Диас, — не люблю, когда так смотрит. Только бы доверился. — Я не полезу.

— Я подтолкну тебя.

— Я не полезу, — так, сейчас нужно быть твёрдой, не принимать возражений. Только бы доверился.

— Тогда и я не полезу.

— Нет, ты поднимешься и будешь ждать. Пожалуйста, Диас, сделай, как прошу. Хоть бы понял и ничего не спрашивал.

— Не нравятся мне твои мысли, очень не нравятся. Не отпущу, и не проси.

— Диас, доверься. Я знаю, что делаю. Ну же, поднимайся, ну же.

— Буду ждать на той стороне. Не будешь через десять минут — смотри…

Позволил! А ведь знает, что задумала. Поцеловала и, радостная, убежала.

Сейчас главное — не волноваться…

Я подбежала к конюшне, мокрая от листьев деревьев и переполняющих страхов, вытащила нож, подошла вплотную к конюху, занесла руку… и — пьян. Твоё чудо, мужик. Убила бы, не пожалела — вот до чего рабство доводит. Пьяный сон глубокий, не проснётся. Открываю конюшню…

— Выходи, Зыйнаб, выходи. Хорошая кобыла, иди ко мне… Молодец, — белоснежная лошадь покинула стойло и приблизилась. — Дай развяжу тебя, красавица со снежной гривой.

Я понравилась прекрасной Зыйнаб. Сняв кобылу с привязи, повела сквозь деревья.

Можно ли судить меня? Рабыню, не видящую солнца и света в объятьях нелюбимого мужчины, плачущую месяцами, тянувшимися словно годы, когда каждая минута пронзала болью плоть и душу, когда жизнь высасывалась из груди сухими поцелуями и чуждыми прикосновениями. Пелена льда покрывала сердце, и пелена эта становилась толще с каждой последующей секундой близости с чужим и далёким.

Видел ли хан страдания рабыни? Видел, как я, деревянная, ложусь в постель, как плачу, прячась в ночи? Не хотел видеть. Любил? Да разве любовь — когда насильно держишь, когда знаешь, что жизнь — в мученье, и продолжаешь, истязаешь всё больше и больше? Золотые комнаты мне дешевле камней, что валяются под ногами; смазливая внешность Мухаммеда противней уродливого лица, обожжённого языками пламени. Я — игрушка для хана, а не любимая; боль ему — наслаждение, рабство — забава. Так отплачу же за ласки против воли.

Часто говорил Мухаммед, лёжа в шёлковых простынях, про Зыйнаб — величественную кобылу, жемчужину жизни и источник счастья: «Мин матур ак ат бик яратам, ул минем бер хатыным», — говорил хан. Много я слышала про лошадь: за четыре месяца не проходило и дня без упоминаний о белокрылой драгоценности. Возрадуйся же, повелитель пустынь! Две твои «любимые» женщины сбегают вместе под покровом ночи от ненавистного рабства и самодовольства хозяина.

Взмахом крыльев лошадь поднялась к небесам, в секунды перелетела высокую стену и приземлилась рядом с удивлённо‑недоумевающими моими спутниками.

— Что наделала, Анна! Вас могли увидеть!

— Ненормальная! Кобыла повелителя…

— Можете говорить что угодно, о содеянном не жалею. Я не умею лазить по верёвкам, как не умею и оставлять безнаказанными издевательства над собой и дорогими мне людьми, — последние слова приятно удивили сородичей: они улыбнулись, бросили ещё пару упрёков — и успокоились. Никто из татар не заметил бесшумных взмахов крыльев и слепящей фигуры прекрасной кобылы в ночной мгле.

Мы двинулись в путь: я и Ника — на лошади, мужчины — подле нас. Перебираясь через крупные камни по мокрому, густому песку, мы шли всю ночь. Под утро, уставшие и убеждённые в том, что есть время на отдых, мы заснули в небольшом леске из лиственных деревьев и пихт, жутко напомнивших родной лес у Волги.

Глава 20. Погоня.

Во тьме густой кричим, дрожим,

Блестит далёко белый свет.

Мы на него летим, бежим,

Спасенья нет уж сколько лет.

— Тише, не разбуди, шум поднимут.

— Говорил, не нужно здесь, прошли бы ещё километр — там пещеры.

— Это не пещеры, а камни, дуб ты…

— Что происходит? — спросила я, открыв глаза. Вмиг Диас закрыл мне рот рукой и опустил голову.

— Карагыз.

— Үзе кара!

— Яхшы…

— Тс, выжидай, Алик, выжидай.

— Получи! — Диас и Алик уложили на лопатки двух татар, затем подбежали семеро, и с ними справились мужчины — общими силами. Ещё тридцать приближались.

— Бежим!

— Где Зыйнаб?!

— Анна, сзади! — Обернулась, увидела хана, гордо восседающего на кобыле. Такая злость взяла, захотелось столкнуть. Белоснежная красавица будто почувствовала моё желание и резким движением сбросила Мухаммеда; понравилась воля белогривой кобыле.

— Минем ап‑ак Зыйнабем… — успел произнести хан, прежде чем потерял сознание от удара Диаса.

— Это за мою женщину, — герой дунул на разгоревшуюся руку. Я улыбнулась, с чувством поцеловала мокрую кобылью морду, прыгнула на седло и пустила Зыйнаб рысцой, прихватив Нику. Мужчины ринулись следом.

Сырая земля хлопьями разлетается в стороны, кобыла летит вперёд. Ветер отвечает дерзкому порыву заблудших душ, несётся, забивая уши плотным воздухом, ободряя прохладой, оживляя утренней свежестью. Мужчины не отстают от лошади; вот что творит жажда свободы — каждый крылья обретает, завидев надежду на спасение.

Тонем в собственном безрассудстве? Давно пора. Не жили до смерти, не понимали радости, не видели счастья, скуку считали болью и ведь верили своей лжи и фальши, не видели правды, не хотели видеть. Бежим на рассвет, а значит — к новой жизни. Не нашли себя в старой, не искали, не знали как, всегда были в плену у предрассудков, жаждали печали, просили пожалеть. А что имели? Всё. Жизнь лежала у ног, дышала, смеялась, плакала, а мы игнорировали, пропускали, сидя за бездушным, отдаваясь нелепому. Будет ли новая возможность, будет ли новое начало? Может, когда‑нибудь, в далёком будущем. Как хочется перемотать время, изменить всё, вернуться к прежнему. Другой стала: не будет больше нытья, не будет пустых желаний, только бы вернуться…

Татары гнались за нами по земле и по воздуху. Два десятка крылатых лошадей летели над головами бесшумно, подобно далёким птицам, а летели совсем близко. Лучники на конях натянули стрелы, готовы стрелять на поражение. Смерть мелькает перед глазами, ускоряется; всё быстрее и ближе. Нет, Господь не с нами в проклятом месте: он остался в земном королевстве, помогает, отвечает на молитвы, но только не здесь. Надежду выдавливают по капле всё ярче доносящиеся голоса погони, давят на сердце, бьют, словно молотом по крепости духа, спасают страх от храбрости, гнетя благородное чувство.

Что молчишь, воинственная душа, или покинула грешное тело? Может, потеряла силы, отчаялась? Не паду к ногам дьявола, знаешь, потому молчишь; стонешь, плачешь, скучаешь по дому, даже по вредной сестрёнке. Небеса научили вере, но чужие земли по кусочку крадут её, топят в водах диких океанов, сжигают в огненном мире.

Татары прошли иным путём и перегородили дорогу: бежать некуда — слева скалы, справа пропасть. Хоть под землю провались! Где же выход? Где конец испытанию? Стоим, смотрим на них, а они на нас, и все ждём.

— В горы! — кричу и карабкаюсь на камни. Летят стрелы, но все мимо. Камни густо стелятся, я быстро спряталась. Словно ступенями скалы, будто нарочно, чтобы лезть по ним, избегая опасности. Все попрыгали следом, укрылись — стрелы мимо. Зыйнаб стоит, не знает, куда деться.

— Лети, Зыйнаб, лети вниз! — кричу. Полетела. К нам нельзя, так с пропасти крыльями взмахнула и исчезла. Татары злятся, а сделать ничего не могут: в скалы не полезут. Позиция выше — быстро растолкаем.

— Күзәтегез! — разверзся крик хана.

Разошлись татары, но, думается, не последняя наша встреча.

Солнце опустилось на горизонт, когда, карабкаясь по скалам, мы добрались до вершины: плоской, сухой земли с длинными тонкими деревьями, подобными соснам. Жидкий лес лежит двумя сторонами, впереди — дорога. Может, пройдя по ней, наткнёмся на выход из дьявольского мира?

Поужинав хлебом и персиками, найдя кусты наиболее густые и тёплые, мы легли. Страшная усталость пульсирует в мышцах, вены раздулись, тело жаждет сна, мозг — отдыха. Прижалась поближе к обессиленному герою, тронула губы. Чувство прошло по телу волной огня, обожгло грудь и бёдра; дрожь леденящим холодом, словно ответом на объятие пламенных языков, убила остатки усталости и проникла куда‑то глубоко, за пределами рассудка.

— Анна, — шепнул он. Я подняла глаза.

— Ты открыла предо мной другой мир. Не было тех горизонтов, тех дорог, что открылись с твоим появлением.

— Ты принял много страданий.

— И не жалею. Лучше познать великое счастье и великое горе, чем никчёмно просуществовать отведённое время. Там, откуда я, нет любви иной, кроме любви к Богу.

— Из монастыря сюда попал? — Я посмеялась.

— Не смейся надо мной, я слишком стар, — он улыбнулся.

— Ничего о тебе не знаю. Сколько тебе — тридцать пять, тридцать шесть?..

— Зато я знаю о тебе достаточно. Не гадай о моём возрасте, не угадаешь.

— Диас, — я приподнялась, — раскройся, я не кусаюсь. Я уже догадалась: ты не человек. Так кто же ты?

— Правда хочешь узнать? — Диас улыбнулся.

— Боже, да, да!

— Я ангел. Только ты родилась, поставили следить за тобой. Каждому человеку даётся ангел при рождении, но также даётся падший ангел. Чёрный и белый ангелы до смерти плоти пребывают рядом, затем даются новорождённым. Задача белого ангела — направлять на верный путь, задача чёрного, падшего ангела, — навязывать греховные мысли, подталкивать к аду. Я сильно привязался к весёлой малышке, однако время шло, малышка становилась грустнее и грустнее, тёмный ангел побеждал. Мыслями и чувствами ты раздувала тоску, пропитывала ей душу и тело. Да, не всегда мир добр, не всегда наступает светлое завтра, и ты боролась, неоспоримо. Но нельзя бросать борьбу, как только солнечные лучи потянулись к молящему, холодному лику.

— Я не видела солнца тогда.

— Оно пряталось за тучами. Иногда нужно терпеливо ждать, чего ты никогда не умела. Как бы я ни старался, ты не находила пути. Долго ты шла по тёмному лесу, устала ступать на ощупь, и вдруг жизнь оборвалась.

— Как? Ты не знал, что я умру?

— Не знал. И падший брат удивился. Ты умерла раньше срока, думаю, потому что тянулась к смерти. Помнишь последние мысли? Я помню каждое слово, обжёгшее ангельскую грудь.

— Помню только усталость после рабочего дня, мысли о прошлом, о будущем.

— «Всё опостыло, ничтожная жизнь, хочу уйти», — сказала ты, переходя дорогу.

— Как глупо. Я, понятно, захотела уйти — ушла. Ты как здесь оказался?

— Я последовал за тобой. Светлые силы не пускают в пространство между мирами, поэтому я отрезал себе крылья и стал человеком, затем покончил собой. Самоубийство убивает все ангельские заслуги, поэтому я здесь.

Он улыбнулся.

— А лет тебе сколько? — спросила я.

— Тысячи. Ты и представить не можешь, сколько раз я видел мир на грани апокалипсиса. Пару раз, правда, история начиналась сначала…

— Кто же устраивает апокалипсис?

— Бог. Когда люди особо портятся. Создатель гениален, но излишне эмоционален, — Диас улыбнулся и посмотрел в сторону.

— Скучаешь по дому?

— С тобой не соскучишься. Давай спать, неизвестно, удастся ли завтра сомкнуть глаза.

— Не пришлось бы сомкнуть навсегда, — я прижалась к тёплой груди и уснула.

Проснулась я раньше остальных. Румяное светило только‑только тронуло бирюзовое небо розовыми и оливково‑золотистыми лучами, словно распускало волосы, рассыпая свет по бесконечной голубизне, покрывающей верхушки деревьев. Вдруг ощутила до смерти знакомый запах, такой близкий и привычный, настолько забытый в кровавом мире, что дыхание перехватило… Одуванчики! Спали на них, а я и не заметила, как соскучилась по незатейливым цветам, изголодалась по простой траве. Вот бы снова увидеть поля, усеянные полевыми цветами, лечь вот так, как сейчас, только не боясь за жизнь: друзей и собственную, за жизнь любимого.

Да что же спят, давно пора проснуться, пора в путь. Спать совсем не хочется. Вот и Зыйнаб встала, щиплет травку. Когда успела прилететь, как нас нашла? Ну, кушай, кушай, не отвлекайся. И я съем что‑нибудь, например, сочный персик. Всегда любила, а сейчас тошнит, как представлю мягкую структуру фрукта; то‑то, четыре месяца на них. Диас шевелится, проснулся, меня ищет.

— Диас! — крикнула шёпотом. Он идёт. Покажу рассвет герою…

— Давно проснулась?

— Только что. Смотри, какое небо, — показываю. Да что я, в самом деле? Он за тысячи лет и не такое видел.

— А Зыйнаб откуда?

— Не знаю. Проснулась: стоит, травку щиплет.

— О нет, нужно было отдать лошадь! Татары наверняка видели, куда она летела.

— Почему…

— Тихо, пригнись! Слышишь хруст? Приближаются. — Сквозь кусты мелькнула фигура полного человека.

— Кара, коллар!

— Коллар! Коллар! — татары с криками понеслись, наши вскочили. Я сумела сбить с ног несущегося мужчину, отобрала оружие — крепкий меч, но заколоть не смогла: человек как‑никак. Кинула Диасу. Тот без промедления уложил обоих, но так же не убил.

— Бежим! — крикнул Диас, но без толку: окружили. Пришлось сражаться. В отличие от меня и Диаса, милостивыми к врагам друзья, особенно Руди, Алик и Бемби, не были. Беспощадно рассекая плоть татар, они, словно бешеные, отбивали атаку. Вдевятером выиграв схватку с двадцатью татарами, кинулись мы в сторону леса; тут же показались новые желающие побороться.

— Скорее, бежим по дороге! — крикнул Алик. Я и Ника прыгнули на лошадь. Кобыла понеслась вперёд, все за нами. Пробежали километр, остановились: стоим на краю обрыва, чуть вниз не полетели с разбегу. Татары прибежали, деваться некуда: лес с обеих сторон закрыт, враги впереди, сзади — обрыв. Снова завели в тупик, хитроумные татары. Из толпы вышел хан.

— Утерегез аны! Кәферләр белән нәрсә эшләтүне белсеннәр.

Меня убьют? Я не готова…

Двадцать стрел натягиваются лучниками. Наши ожидают смерти. Закрываю глаза…

Стрелы отпущены. Я жива? Открываю глаза. Зыйнаб! Лошадь истекает кровью, ноги животного подгибаются, мокрая морда падает на землю, взгляд полон боли, жалости… Бессердечный хан! А говорил, любит; дешёвые слова дешёвого человека. Белоснежная кобыла убита, нам же уготована худшая участь…

— Бежим, — Диас схватил руку и двинулся в сторону обрыва.

— Но мы умрём…

— Доверься мне. — Я кивнула. — Все к обрыву, не бойтесь, я знаю, что делаю.

— Диас, ты свихнулся?! — крикнул Руди.

Стоим на краю.

— Ты готова?

— Нет!

— На счёт три.

— Нет, нет!

— Раз… — он толкнул меня и полетел следом. Алик, Бемби, Ника и остальные последовали примеру. Пролетев секунду, мы упали грудью на землю. Я быстро встала и взглянула на вершину скалы.

— Ты же сказал, на счёт три!

— Татары убили бы раньше.

— Как мы не разбились? — недоумевал Бемби.

— Русская кровь, — посмеялся Алик.

— Пьяные русские и выше летали, — усмехнулась Ника и переглянулась с Аликом.

— Что вы переглядываетесь?! Мой ребёнок в чреве, не забывайте.

— А это ещё не известно, — Алик толкнул Флаумберга.

— Мы упали с неба, мы упали с неба…

— Ника, успокой своих мужчин. Анна, не начинай истерику.

— Ника моя, ни флёр!

— А ты меня на «ни флёр» не бери, ни флёр!

— Мы упали с неба…

— Лошади летят, бежим! — крикнул Диас.

Десятки коней и кобыл летели вниз со скалы. Мы ринулись по берегу ниоткуда взявшейся реки. Татары снова наступали на хвост. Вдруг мы увидели избушку.

— Выход! Выход! — закричал Диас. Мы кинулись к избе, стрелы свистели за спиной. Забежали внутрь и захлопнули дверь.

Глава 21. Шуточки Демона.

Впереди туман,

Теперь куда бежать?

Видение обман;

Наш мир нельзя собрать.

— Почему так темно? — спросила Ника полушёпотом. Послышался чирк спички, языки пламени жёлтым светом лизнули лицо старухи.

— Пришли, я уж и не ждала.

— Здравствуй, бабуля, света‑то чего нет? — Алик осмотрелся, все последовали примеру: нет ни свечей, ни ламп; за окнами чернота.

— Нет, милок, последний коробок жгу.

— Что же так?

— А воск из людей делается, а людей давненько не видать. — По коже пробежали мурашки. — Уж и не помню, когда проходили в последний раз, — все отпрянули, Руди потянулся к двери.

— Руди, не надо. За дверью ничего нет, — сказал Диас. — Скажи, где выход, и не тронем, мерзкая тварь.

— Невежливо с бабушками говоришь, невежливо, — засверкала глазами старуха. — Много у вас секретов друг от друга, — она смотрела, будто видя насквозь. Я почувствовала любопытный взгляд, проникающий в мысли.

— Анна знает, кто ты? — она показала гнилые зубы и посмотрела на меня. — Похоже, знает.

— Не твоё дело, — Диас сжался. Что‑то новенькое. Храбрый герой боится?

— Чувствую запах крови. Не расскажешь красавице? — мерзкая старуха хочет запутать, или…

— Скажи, где выход, или уничтожу, — Диас приставил нож к ссохшейся шее.

— Думаете, после всех убитых вами, после всего вранья, воровства найдёте путь назад? Смерть здесь — прямая дорога в ад. Встретимся там, — старуха улыбнулась.

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti.

Перерезал ей горло!

— О чём говорила старая ведьма? — я встревоженно сжала руку Диаса, сердце замерло в ожидании.

— Дверь, — кинул он, тяжело сглотнув. Почему так дышит? — Дверь за занавеской.

Алик кинулся к названному месту, с Никой и остальными.

— Что с тобой? Присядешь?

— Да, — я усадила героя на стул.

— Что с тобой, Диас? Кровь… Диас ранен! Алик, Руди, помогите! — мужчины подошли. Поднимаю майку… Господи… Стрела пронзила грудь. Губы его блеснули кровью. — Нет, только не умирай, не можешь оставить меня… Диас! Не закрывай глаза, — молю: — Помоги, Господи, помоги. Возьми мою жизнь, мою душу, прошу. Да, я дешевле, но хочешь — в огне пылать буду, хочешь — вечность?

— Анна, — Алик покачал головой. Что значит? Ничего ты не понимаешь, он будет жить! Сколько крови… Что же делать? Что же они стоят? Почему не перевязывают героя?

— Анна, нагнись, — Диас взял руку, не сжимает, как обычно, чтобы я прислушалась; не может. Я приблизилась.

— Я умираю, — словно лезвием по сердцу. Почему так говорит? Хочет удушить слезами?

— Нет, нет! — я качаю головой, будто поможет. Что же за место? То надежду дарует, то душу высасывает до последней крупинки. Собрался уходить? Замечательно, уйду с тобой. Где нож…

— Ты должна быть сильной.

— Я убью себя, и мы не расстанемся, — я замахнулась, с силой понёсся нож к животу. Алик и Руди остановили в последнюю секунду. Ослабленный Диас приподнялся.

— Не смей, я рисковал ради твоей жизни! — Как же давит горло, душа рвётся на части… — Ты должна идти, должна вести людей и дойти до конца. Ты больше прочих вслушивалась, знаешь, где доверять, где сомневаться. Испытания окончены — впереди дорога истины. Более всего понадобится сердце. Не поддавайся слабым мыслям, — закашлялся, кровь…

— Почему не двигаешься, почему не моргаешь? Диас!

— Диас, Диас! — Я поцелую, и очнёшься. Придёшь в себя, обнимешь, успокоишь… Герой, проснись, герой, герой…

— Анна, — Алик, Руди, что вам? Отпустите! Не останусь здесь, не останусь. Нужно идти.

— Шагайте! — Они не понимают, не понимают, что я испытываю. Конечно, что им — резиновые куклы.

— Аннушка, умоляю, я без тебя не дойду, — Ника подбежала, моя Ника. Истина: не дойдёт, с такими‑то балбесами. Не могу оставить, с первого дня поручилась, совсем ребёнок. Да и что за мужчины остались? Силы полно, раздумий на грош. Не оставлю, не имею права. Волю в кулак, Анна Кларенс, ты сильная, дойдёшь до конца. Могущественный Диас, победитель дракона, отдал крылья и жизнь за твоё существование — не подведи.

— Поторопимся, — сказала я, поглядев на третий браслет, появившийся на запястье и распрямлявшийся. Испытания пройдены, но Диас сказал — путь не кончен. Пойдём за занавес, но и там, где окажемся, не расслабляйтесь.

Люди закивали. Мы прошли в проход, указанный героем.

Глава 22. Дом Истины.

Нам быть собою не дано,

Ведь кто мы есть, не знаем сами.

Не ведаем: свято ль, грешно,

Что чувства управляют нами.

Открылась дверь — предстала гостиная из тех, что наживают олигархи: большая, светлая, полная кожаной мебели и музейных экспонатов. С опаской ступили вперёд, поглядели вокруг: окна огромные, открывается вид на мегаполис. Нет, не наша страна. Переглянулись. Алик рассмеялся и рухнул на мягкий диван.

— Вот и конец, Диас ошибся чуток, — сказал он.

— Встань, не у себя в квартире, — я поглядела хмуро; рыжие волосы шевельнулись от резкости тона.

Взгляд привлекла квадратная плоская шляпа, выступающая из‑за спинки обращённого к окну кресла. Человек, точно ощутив подозрительный взгляд на уборе, поднялся, обратив к нам довольное лицо и показав белоснежные зубы.

— Чувствуйте себя как дома, дорогие гости. Нечасто старый холостяк удостаивается визита человека, — сигара блеснула в деснице. Мужчина мягко опустился в бежевое кресло. — Устали с дороги? Могу предложить виски, — он достал из‑под прозрачного низкого столика бутылку дорогого напитка и пару хрустальных стаканов.

— Нет, спасибо.

— Анна, не отвечай за всех, — Алик раскинулся на диване, улыбнулся незнакомцу и развёл руками. — Женщины.

— Понимаю, понимаю. Оттого ведь и холост, — золотисто‑коричневая жидкость струится по стенкам стакана. Мужчина недобро смотрит, будто змей: пережидает, дабы выбросить яд.

— Не пей, Алик! — Что кричу — упёртый, как баран, разве послушает? Тянется за напитком, облизывается.

— Когда ещё настоящий доведётся пить. Расслабься, Анна. Понимаю, горе, но испытания позади — время отдыха. Ну, — поднял хрусталь, — за победительницу дракона, — улыбнулся, приставил к устам. Стукнул пустым стаканом по столу, закашлялся. — Горло… Воздуха мне! Что в бутылке? — вопросительно глянул на незнакомца, в ужасе отпрянул. Сверкнули зелёные глаза, исчезли богатые одежды. Вмиг пропали и человек, и Алик. Все оцепенели.

— Видите? Нельзя поддаваться слабостям. Теперь хоть внимайте словам: добра вам хочу, — произнёс голос. Мужчины закивали, Ника вцепилась в мою руку.

— Анна, думаешь, придём к чему‑то, или будем вечно скитаться?

— Конечно, придём, — я сжала её руку, как Диас сжимал мою. — Слушайте сердце, не поддавайтесь инстинктам — тогда выйдем на свет из жуткого мрака.

— Анна, дверь! — крикнул Бемби.

— Идём.

Толкнули дверь — перед нами кухня: длинная, узкая, уставленная разными яствами. И привычные мясные и печёные блюда, и пикантные салаты, и овощные кушанья, и необыкновенные десерты из мягкого шоколада и нежного бисквита предстали взору. Манящие запахи свежеприготовленной пищи пропитали воздух, потянулись к голодным устам, тронули сладкими языками губы и горло, наполнили грудь медовым ароматом и заставили многих остановиться.

— Жестоко, — облизался Бемби. Тяжело оторвать взор от желанных лакомств, однако под тяжёлым моим взором люди ускорились, нехотя, тяжело вздохнув и закатив глаза. Превозмогая голод, двинулись дальше.

Открыв новую дверь, очутились в золотой пещере: драгоценный металл покрывал стены, переполнял пространство, даже дорога до следующего хода ложилась платиной. Кучи драгоценных посуд, сосудов, элементов одежды слепили глаза. И подсвечники горели золотом, перебивающим свет огня. Полутьма пещеры кричала блеском и богатством, душила мысли, сбивала с толку. Руки людей потянулись к сиянию украшений, переливающихся от прикосновений света лимонного пламени — тонкими лентами взметающегося вверх, ласкающего воздух.

— Не трогайте! — мой крик порвал тишину, приводя в сознание Нику и мужчин.

Почему меня не тянули богатства? Почему не влекли золотые горы? Уверена, и я бы потянулась к блеску, да только чужой мир и любовь ангела научили желать другого, ценить иное, мечтать не о том. Да и к чему золото, когда сердце потеряно? Пустоту не заполнит, лишь на время отвлечёт.

Шагнули дальше — попали во дворец. Вот трон, вот королевские одежды, вот народ: стоит, ждёт правителя. Прекрасно, дорого помещение; желание власти наполняет воздух. Голоса шепчут, просят прислушаться, проникают в голову и бьют, бьют властными мыслями, западают преданные интонации в сердце — оно само тянется к глупости, к воле дьявола: «Хочешь, чтобы голосу твоему внимали, подобно божьему? Хочешь подчинять, хочешь исполнения фантазий, ещё с детства не дающих покоя воображению? Тогда, пожалуй, правь, властвуй».

Несколько человек потянулись к короне. Трудно справиться с непомерной гордостью: душит желание стать выше. А можно ли подняться выше головы?

— Не притрагивайтесь к трону! — но двое не слышали. Развернули драку за несуществующее королевство — и исчезли оба. Осталось нас пятеро. Грустно за товарищей, да что сделаешь: страшна гордость.

Следующая комната открыла спальню. Мужчины облизнулись: полуголые красивые девушки раскинулись на огромной низкой кровати, манят, улыбаются. Я и Ника посмеялись: соблазн явно не для нас. Попадётся ли кто? Не велика награда за душу.

Всё же один поддался угодному телу, приблизился к кровати.

— Что делаешь? — на этот раз заговорили мужчины. — Хочется, но стоит ли вечных мук?

— Уйдите, — отмахнулся он. — С моей внешностью в жизни такого не повидать. Хоть напоследок… — Он прыгнул на кровать, ничего не слушая.

— Добровольный выбор. Что ж, оставим его, — я двинулась к двери, поредевший отряд — следом.

Двери распахнулись: впереди железная дорога в форме креста, ведущая к следующему ходу. Вот он, выход! Пройти недолгий путь — и всё: окончена затянувшаяся игра в страдания, закончены испытания. Огонь под нами… Интересно, к чему? Линия железа слишком широка, чтобы упасть.

— Что ж, идём.

Дошли до середины. Я вздрогнула и замерла: две девочки лет восьми привязаны верёвками к столбам — справа и слева. Ника и Бемби встали также.

— Что остановились? — Руди вгляделся в тёмные головы детей и застыл, всматриваясь в лица.

— Нужно их развязать, — я сделала шаг.

— Свихнулась?

— Руди, Анна права: нельзя оставлять так. Они живы — вон, шевелит рукой бедняжка, — Бемби показал на девочку справа.

— Сами рискуйте из‑за ребёнка дьявола. Не для того я прошёл столько грязи, — Руди двинулся к двери.

— Так нельзя, им больно! — крикнула Ника. Добытчик огня не реагировал. Ещё секунду смотрели вслед — и внезапно железо провалилось, и Руди полетел в пылающую бездну, успев издать лишь короткий, пронзительный крик.

Мы приблизились к девочкам, развязали их. Дети улыбнулись, сверкнули глазами и тронули наши руки.

Глава 23. Жизнь.

Жила в светлом мире, а видела мрак,

Мельчайшая трудность казалась тревогой,

Сама не знавала, я собственный враг,

Нельзя проходить несчастливой дорогой.

И снова я там, где всё началось, — в зале суда. Появление здесь подводит черту под проделанным путём. Получила ли урок в жестоком мире? Безусловно: проживать каждую минуту, дарованную Господом, прочувствовать секунды ускоряющимися ударами сердца, поливать ростки надежды: однажды вырастет дерево. Научилась ценить родной мир: в нём есть недостатки, но громадны достоинства. Полюбить, когда потеряешь, — как по‑человечески.

— С возвращением, Анна, — вновь ложится басистый голос на сознание, наполняет воздух, пропитывает мысли невнятными очертаниями. Жажда света или веры заставляет слушать низкие звуки, вникать в грудные нотки, когда душа разрывается от жажды истины, когда миллионы вопросов рвутся из груди, когда сердце торопится, бежит к свободе, покидает бездыханное тело и снова стучит назад, дабы услышать последний зов шёпота близкого.

Смотрю на него, а будто и не вижу: нет его, только голос да пеленой застелённое солнце витражей, плачущий мрак, всепоглощающий свет. Лучи рождаются из тьмы, проникают в плоть, плачут от смерти, летающей слишком близко, радуются остаткам жизни — избитой, но живой, говорящей на языке жестов, отдающейся еле слышными отголосками.

— С тобой беременная женщина и Флаумберг? — мужчина рассмеялся. Смех разнёсся ударами по коже: добрый, но очень глубокий; ровный, но крайне чувственный.

— Что с нами станет? — спросил смелый Бемби, бесстрашно глядя на судью.

— Ки не демос раса. Эйделэ кос нэрв, — ответил он. Флаумберг улыбнулся и исчез вместе с Никой.

— Что вы сделали? — спросила я.

— Девушка хочет жить, а забрать две жизни — живого Флаумберга и нерождённого ребёнка — приказов не поступало.

— Где же остальные? Борис, Алик, Руди…

— Там, где заслуживают. Видишь ли, смысл испытаний не в том, чтобы до конца добраться, а в том, чтобы раскрыться: каждый показал, чего стоит. Так, Борис улетел домой, думает, что приснилось страшное путешествие, — счастлив. Рудольф горит в адском пламени: ты не знала, но Борис погиб из‑за него — подставил приятеля. Алика же совет решил проучить: хороший человек, да ветреный.

— Как? — недоумеваю. Судья вгляделся в мои глаза; всё исчезло: я увидела Алика, стоящего в туалете с обиженным выражением лица. «За работу, ещё двадцать тысяч», — доносится голос из‑за двери. Алик начинает чистить унитазы, передразнивая говорившего человека. Видение исчезло, я улыбнулась.

— А где Диас?

Судья улыбнулся глубокими глазами и переглянулся с сидящими по сторонам мужчинами.

— Отправьте в ад? Отправьте и меня.

— Что? Ты прошла испытания и желаешь участи грешников? — Я кивнула. Низкий смех залил пространство залы. — Ты выше, чем ожидали коллеги, и я рад этому, — широко улыбнулся он. — Пустите Диаса.

Герой появился у дверей, я подбежала. Родные руки объяли тело, собрали остатки рассудка, поглотили боль и растворили её в нежности и покое, вернули сердце в бездыханное тело: снова бьётся жизнь в венах, снова душа ликует, снова тепло наполняет грудь. Прижалась сильнее: нет, не отобрать им жизни, не вырвать Диаса из любящих рук, не отнять обретённого смысла, сколько бы ни пытались.

— Подобных Диасу единицы: не каждый отрежет крылья ради женщины, — судья оглядел длинные скамьи, словно советуясь одним взглядом с сидящими вокруг мужчинами. — Не знаю, что и делать. Ведаю, заслужили вы счастье, да можно ли? Ангелам семья с ангелами полагается, неизвестно, чем обернётся эта связь.

— Диас, ты снова ангел? — недоумеваю я.

— Крылья вернули, как только попал сюда, — шепнул он и громко обратился к судье: — Я готов отвечать за последствия.

— Отвечать придётся и ей, — кивнул мужчина в мою сторону.

— Я сделаю всё, чтобы не пришлось, — ответил Диас.

Так твёрд герой, так крепок; нет, не оставит, зубами будет держаться, а не отпустит. И я не отпущу, не освобожу из объятий, пусть с плотью отдирают друг от друга.

— Тогда вперёд, — судья щёлкнул пальцами.

Открываю глаза. Где я? Мягкая подушка, тёплая постель… Оглядываюсь — моя комната! Смотрю на календарь: 20 марта. Неужели утро после смерти? Мне вернули жизнь? Как же… Где родные? Комната Лии: голубые стены, скомканные вещи… Сестра! Вот она, лежит на животе, спит, спит сестрёнка!

— Лия! — от неожиданного крика вскочила лохматая фигура в длинной большой футболке. — Лия, как же я соскучилась!

— Анна, с ума сошла? Который час… — она оглядывается в поиске часов, не видит ничего спросонья.

— Сестрёнка, как же рада тебя видеть! — обнимаю её, она отталкивает.

— Восемь утра, врагов позже будят.

— Бурчишь ерунду, как раньше. Так давно не слышала твой бессмысленный лепет, так давно! А где мама?

— Встали? Рано сегодня, — сказала мама, войдя в комнату. Мама, настоящая, не галлюцинация, любимая моя! Не надеялась увидеть вновь! Целую, обнимаю. Рано расставаться, не пришло время, а придёт — легко отпущу: суд в загробном мире неподкупен, в рай попадёт.

— Анна, — ухмыляется сестра, — совсем свихнулась.

— Да что с тобой, — улыбнулась мама. Говори, мама, изголодалась по звукам твоего голоса — много говори, что угодно, сколько угодно.

— Проснулась, начала обниматься. Может, заболела, — съязвила сестрёнка.

— Удивительно: уставшая и загруженная вчера была. Я хотела поговорить, но день рождения пришлось отложить.

— Всё замечательно! Я живу, вижу вас.

Стук в дверь.

— Странно, звонок есть, — мама улыбнулась и развела руками, пошла к двери. Я ринулась вперёд.

— Куда так несёшься? Будто двадцать снова.

— Тридцать четыре — не сто, поживу ещё, — я улыбнулась. Скрипнула дверь: предстал Диас, с цветной коробкой и букетом в руках. Бросаюсь на шею, обнимаю, целую — остановиться не могу.

— Анна, Анна, — смеётся, — впустишь?

— Входи, конечно.

— Доброго утра, Ольга Ильинична, это вам, — герой протягивает белые розы.

— Ой, спасибо! Да вы проходите, не стесняйтесь.

— Доброго утра, Лия, с прошедшим, — он подаёт коробку; та открывает сразу.

— Спасибо, — сестра улыбается и аккуратно достаёт огромную энциклопедию. — Большое спасибо! Откуда знаете, что я увлекаюсь вексиллологией?

— Анна рассказывала, — улыбнулся Диас. Обманывает ведь: в жизни бы не выговорила такого слова.

— Идём, Лия, на кухню, чайник поставим, — сказала мама. Ушли. Я и Диас вошли в комнату.

— Что делать теперь? — я вгляделась в весёлые глаза героя.

— Жить, — улыбнулся Диас, хлопнул длинными ресницами и поцеловал меня.

Неужели кончены испытания? Не станет терзаний, пыток судьбы, боли? Конечно, нет: проверки жизни бесконечны. Существуют проблемы, не редкость — несчастья, вечны соблазны. Дело лишь в том, какое значение вкладываем в горести. Если принимаем — не боремся. Можно быть несчастной, можно счастливой — выбор есть всегда: сражаться или сдаваться. Только я способна решить. Я, Анна Кларенс, бесцельно промотавшая часть жизни, отдавшая годы жалобам и пессимизму, не нашедшая, не искавшая свой путь, собираюсь прожить остальное время, а не просуществовать. В конце концов, 34 — не такая уж большая цифра. И в семьдесят можно начать жить.