Жизнь под цифрой

Глава 1. Гесперия

Солнце здесь никогда не встаёт и никогда не садится. Оно застыло на линии горизонта — багровый край огромного светила, наполовину скрытый скалистой грядой. Небо над Гесперией всегда одного цвета: густая смесь меди, охры и разбавленного кровью угля. Облака не плывут — они висят неподвижно, подсвеченные снизу вечным закатом, тяжёлые и плотные, как своды собора. 　　　Терминатор — узкий коридор жизни шириной в несколько сотен километров, опоясывающий планету. Он зажат между раскалённой пустыней дневной стороны планеты и ледяной тьмой ночной. Здесь нет времён года, нет рассветов, нет звёзд. Только бесконечный закат, под которым льётся кровь во имя справедливости, трескаются черепа во имя демократии и всего самого доброго. 　　　Раздевалка гудела, как старый трансформатор. Лампы под потолком моргали в такт невидимому генератору, и в этом рваном, дёрганом свете лица людей казались то живыми, то мёртвыми — в зависимости от фазы. Пахло потом, оружейной смазкой и хлоркой. 　　　Керес сидел на лавке, расшнуровывая ботинки. Шнурки намокли — на улице моросил конденсат, который здесь называли вечным дождём. 　　　Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица. В меру смазливый, как говорила мама. Щетина вторую неделю притворялась бородой, но никого пока не удалось убедить наверняка. Двадцать два года, а под глазами уже синяки. Профессия тяжёлая, нервная система ни к чёрту. Жилистый, юркий, с длинными пальцами, которые никогда не лежали спокойно. Сейчас они перебирали шнурок. 　　　Энкиду стоял у своего шкафчика, не зная, за что схватиться. Рыжий — такого рыжего ещё поискать, в рыжину уходили даже ресницы. Невысокий, но широкоплечий, с грудной клеткой, превращающей его фигуру в бочонок. Малец слегка набрал веса, но это не сплошной жир — скорее, перед нами молодой медведь, ещё не обросший мышцей в полной мере, ещё не раскрывший свой потенциал. Он переминался с ноги на ногу и старался не смотреть на Кереса. 　　　— Слышь, — сказал Кер, не оборачиваясь. 　　　Энкиду замер. 　　　— Не дрейфь. Всё когда-то бывает в первый раз. 　　　— Я не дрейфлю. 　　　— Дрейфишь. Это нормально. Хуже, когда не дрейфишь — значит, дурак. 　　　Керес поднялся, босыми ногами по холодному полу подошёл к шкафчику. Код — отпечаток большого пальца. Шкафчик пискнул, дверца отошла. Внутри, в специальных пазах, лежит снаряжение. 　　　— Смотри сюда. Это твой набор. Очки «Вердикт», модель гражданская, не светятся в темноте. Не как у патрульных — те сияют, как витрина. Нам не надо сиять. Мы не патрульные. Менеджеры справедливости. — Он хмыкнул. — Красиво звучит, да? 　　　— Да… 　　　Кер взял свои очки, надел. Перед глазами развернулся интерфейс: строки, цифры, шкала Рейтинга в углу. Экран моргнул, пошёл рябью. Он выругался сквозь зубы и хлопнул бледной твёрдой ладонью по дужке. Изображение стабилизировалось. 　　　Он стянул очки. 　　　— Ладно. Дальше. Бронежилет. 　　　Кевларовый жилет — тонкий, облегающий, без пластин. Тёмно-серый, почти чёрный. 　　　— Надеваешь под одежду. Поверх — гражданское. Мы не гвардейцы, мы не светим снаряжением. Идёшь по улице — ты просто прохожий. Понял? 　　　— Понял. 　　　— Кобура. 　　　Энкиду покосился на него. 　　　— А у вас две кобуры. 　　　— Вырастешь — и у тебя вторая отрастёт, — Керес поправил кожаную куртку. — У тебя рейтинг сто двадцать, ты плебей. У тебя нет права на ошибку. 　　　Керес достал свои пистолеты. Два револьвера, тяжёлых, воронёных, с удлинёнными стволами. Полметра — длинные, впечатляющие. Со стороны — антиквариат, музейное оружие. Вблизи — другое дело. Электронная начинка, биометрический предохранитель, индикатор патронов, связь с очками. 　　　— На хрена тут вообще экран, — пробормотал Кер, постукивая по рябящему экрану на револьвере. — Одна функция. Нет, им надо впихнуть карту, сводку, погоду, курс лойи. Кому вообще нужна погода и курс, когда ты целишься? 　　　— «Геката-М». Пять зарядов. Не спрашивай, почему старый. Старое — надёжное. Экран на рукояти показывает, сколько в барабане. 　　　— Видишь? Пять. А должно быть четыре. Но он показывает правильно только после того, как я постучу. 　　　Он постучал ногтем по экрану. Экран мигнул и показал цифру четыре. 　　　Он сунул револьверы в кобуру. 　　　— Оружие достал — проверил пальцем, не экраном. Палец не глючит. Запомни. 　　　Энки кивнул. Он уже надел жилет и теперь возился с кобурой. Широкие плечи мешали — он никак не мог пристроить ремень удобно. 　　　Керес молча подошёл, поправил. Помог, словно заботливый отец, только вот разницы между парнями было всего четыре года. Он помнил, как сам когда-то мучился с такой же паршивой дешманской кобурой. Только тогда некому было поправить. Он был таким же плебеем, как этот рыжий, и таким же зелёным — не в смысле Рейтинга, а в смысле опыта. Наверное, поэтому он с ним и возился. 　　　— Теперь главное. Слушай внимательно. На оранжевых не лезь. 　　　— Почему? — удивился Энки. 　　　— Потому что за них платят мало, а они, падлы, ещё и обороняться могут. У них право на самооборону. Они знают, что за ними придут, и сидят, как пауки, ждут. Могут и в стаю объединиться, вооружиться. Подстрелят — и ты не менеджер справедливости, ты просто труп с дыркой в башке. Оно тебе надо? Не надо. Оставь оранжевых идиотам-одиночкам. 　　　Он накинул кожанку, одёрнул рукава. 　　　— Мы работаем по красным. Красный — это мусор. Все за ним следят, лежит на дне. Вендомат не продаст ублюдку оружие, у него нет права на самооборону. Подходишь, стреляешь, получаешь деньги. Чисто, быстро. Понял? 　　　— Понял, — Энкиду шмыгнул носом. Сопляк в прямом и переносном смысле. 　　　Керес посмотрел на него строго. Мальчишка стоял, прижимая кобуру к боку, будто спасательный круг. Сто двадцать Рейтинга. Плебей с жёлтым статусом. Ещё одна ошибка — и оранжевый. Керес знал этот путь. Он сам прошёл его — от ста десяти до четырёхсот сорока. Это заняло годы. 　　　— Ладно, — буркнул Керес, кашляя в кулак. — Пошли. Босс ждёт. 　　　Он направился к двери. Энкиду пошёл следом, поправляя очки. Экран у него тоже моргнул. 　　　— Кер, — сказал он. 　　　— Что? 　　　— У меня экран… 　　　— Стукни по дужке. 　　　Энкиду стукнул. Экран выровнялся. 　　　— И не злись на него, — добавил Керес через плечо. — Он это чувствует. 　　　На стене висят портреты работников месяца — Кереса среди них нет. 　　　— Ба! Кого я вижу, — раздалось из коридора. — Кер и его новый хвостик. 　　　Анат стояла, прислонившись плечом к стене, и улыбалась — той самой улыбкой, которая не обещала ничего хорошего. Тёмные волосы уложены волосок к волоску, будто она из салона в салон, а не с убийства на убийство. Кожаная приталенная куртка, блестящие берцы, чёрные джинсы — облегающие, подчёркивающие длинные ноги. Глаза — тёмно-зелёные, звериные, хитрые, проницательные. Не глаза — дрель, сверлящая тебя сквозь кости, добирающаяся до самой души. 　　　— Привет, Анька, — сказал Керес. 　　　— Привет-привет. — Она оттолкнулась от стены и пошла навстречу. Берцы печатали шаг по бетонному полу. — Это и есть свежее мясо? 　　　Она смерила Энкиду взглядом — с головы до ног. Очки мигнули, выдали цифру. Сто двадцать. 　　　— Плебей, — произнесла она без выражения. Не пренебрежительно — скорее констатируя факт. Так смотрят на старую машину: ездить можно, но ожидать многого не стоит. — Рыжий… Это хорошо. Говорят, вы везучие. Ты в дверь проходишь боком или как? Широкий, как бочка. 　　　— Я... нормально прохожу, — выдавил Энки, потупив взор. 　　　— Нормально он проходит. — Анат хлопнула его по плечу — не сильно, но ощутимо. Энкиду качнулся. — Ничего, научишься. Кер плохому не научит. Он вообще у нас моралист. И сам из таких же, — добавила она, кивнув на Кереса. — Из грязи в граждане. Так что ты ему верь, рыжий. Он твой путь проходил. Только у него получилось. У тебя — посмотрим. 　　　Новичок ничего не сказал. Он, кажется, испугался и одновременно с этим влюбился. Ей было предначертано стать всадницей с рождения: отец — синий, мать — синяя, дом с видом на парк, частная школа, зелёный рейтинг порядочного гражданина с пелёнок. Она не презирала плебеев, а просто их не замечала. Как не замечают мелкие трещины на тротуаре — ну есть и есть, что думать об этих изъянах. 　　　При всём этом она лично ходила на охоту, в отличие от большинства других всадников, которые сидели в кабинетах. За это Кер её уважал. А на её снобизм просто не обращал внимания. 　　　— Ты сегодня без напарника? — спросил её Керес, почёсывая затылок. Там заживала ссадина. 　　　— Сегодня без. Мой придурок взял выходной. Говорит, у него стресс. — Она фыркнула. — Стресс у него. Жертву жалеет, небось, нытик. Вернётся потом со сниженным рейтингом за рефлексию и с запахом перегара. 　　　— Пойдёшь с нами? 　　　— С вами? — Анат снова глянула на Энкиду, на этот раз оценивая. — А он не обделается? 　　　— Я не обделаюсь, — сказал Энкиду. Голос прозвучал твёрже, чем раньше. 　　　— О, заговорил. Уже прогресс. — Она достала из кармана куртки пачку жевательной резинки, вытащила пластинку, закинула в рот. Протянула Кересу — тот мотнул головой. Энкиду тоже отказался. — Ну и зря. Освежает. Ладно, уговорил. Пойду с вами. Посмотрю, как ты, Кер, его мучаешь. Поржу хоть. В конце концов, — она хитро улыбнулась, — с плебеями почти всегда весело. 　　　— Мы не в цирке, — огрызнулся Кер. 　　　— В цирке, Керушка. В цирке. 　　　Она опять хлопнула Энкиду по плечу — теперь чуть мягче — и зашагала к выходу. Массивные каблуки берцев отбивали ритм. 　　　Энки потёр плечо. 　　　— Она всегда так? 　　　— Всегда, — сказал Керес. — Ты не обижайся. Просто она всадница, отличница академии, работник месяца, а ты плебей без опыта с рейтингом, приближающимся к оранжевому. Разные лиги. Привыкай, в столице ты встретишь отношение к себе в разы хуже. А она просто язвочка у нас, а внутри хорошая. Чуть позже поймёшь, когда узнаешь её получше. 　　　— А вы? Вы тоже были плебеем? 　　　— Да. А теперь я законопослушный уважаемый Гражданин. Когда-то мой зелёный рейтинг станет синим, и я стану как Анька. Нет, ещё круче. Но ты не думай об этом сейчас. Сейчас думай о красных. 　　　В дверях Анат обернулась: 　　　— Кстати, Кер. Ты Рейтинг свой после волны проверил? 　　　— Утром проверил. Норм всё. 　　　Она кивнула, развернулась и толкнула дверь плечом. 　　　— Что такое волна? — тихо спросил Энкиду. 　　　— Потом, — сказал Керес. — Пойдём. 　　　Лифт не работал уже вторую неделю, и никто не собирался его чинить — здание было старым, гесперитовый туф крошился под пальцами, бюджета на ремонт не выделяют, но вечно обещают. Керес поднимался по лестнице первым, перешагивая через ступеньку, — длинные ноги, жилистые руки, привычка экономить время. 　　　Кабинет Нуна находился на верхнем третьем этаже. Дверь — тяжёлая, обитая зелёным кожезаменителем, с табличкой «Слуги Фемиды. Старший менеджер справедливости». Ниже — приписка от руки, наклеенная скотчем: «Без стука не входить. Стучать громко. Я не глухой, но дверь толстая». 　　　Анька постучала. Громко. Послышался гул — голос босса. Непонятно, что вещает. Может, предлагает зайти, а может, посылает к чёрту. На свой страх и риск вошли. 　　　Кабинет Нуна был квадратным, как его лицо. Ничего лишнего. Стены покрыты красноватыми обоями, ничем не украшены. Нет фотографий, нет полок. Напротив двери — окно, но не панорамное, а узкое, как бойница, выходящее на внутренний двор. Сквозь него сочился вечный багровый свет — единственное освещение, не считая лампы на столе. Лампа старая, со стеклянным зелёным абажуром — светит узким конусом на бумаги. 　　　Стол — массивный, из клаверсового дерева, с вмонтированным экраном. Экран то и дело глючил так же, как и большинство экранов: по нему плыли цветные полосы, и Нун время от времени бил по краю стола ладонью, чтобы изображение стабилизировалось. На стене за его спиной висела карта города — бумажная, не цифровая, с наколотыми вручную красными булавками. Человек старой закалки любил бумагу и не доверял экранам. 　　　Сам Нун восседал в кожаном кресле с высокой спинкой. Ему под шестьдесят. Седые волосы зачёсаны назад и прилизаны гелем — старомодно, как на портретах Отцов-Основателей. Квадратное лицо, тяжёлая челюсть, глубокие складки от носа к уголкам рта. Глаза — самое страшное. Стеклянные, мёртвые, как у куклы. Он редко моргал и никогда не смотрел на человека дольше секунды. Этого хватало, чтобы получить болезненный укол от взора. Он редко смотрел на лица людей — всё больше на цифры над их головами. 　　　На столе одиноко стояла гесперитовая чашка с чаем. На ней горделиво красовался логотип их конторы: весы, на одной чаше гильза, а на другой — глаз. 　　　— Керес. Анат. Новенький. 　　　Имени Энкиду он не назвал. Может, не запомнил. Может, малец ещё не заслужил. Может, не хотел запоминать. У новеньких плебеев была особенность: они часто не доживали до конца недели. 　　　Нун отхлебнул холодный чай и поморщился. То ли от чая, то ли от того, что увидел в своих очках. Он носил старую модель — громоздкую, с двойной дужкой, но модифицированную. Говорили, что он видит не только Рейтинг, но и историю гражданина: все нарушения, все апелляции, все выстрелы за последние полгода. Никто не знал, правда ли это. Спрашивать боялись. 　　　— С него один устранённый преступник. — Нун кивнул на новичка. — Хоть оранжевый. Мне плевать. И он будет под твоим присмотром, Анат. 　　　Она скрестила руки на груди. Кожаная куртка скрипнула. 　　　— Харру… — прошептала она злобно. — А я думала, эта обуза лежит на Кере. Он у нас педагог. Ему не привыкать с плебеями возиться. 　　　Энки поджал губу. Хищники делили добычу, которой он вдруг оказался. 　　　— Спорить со мной вздумала, харру?! — Нун наконец поднял глаза. Стекло в стекло. — Керес пойдёт с вами, но новобранца ведёшь ты. Мне нужны результаты, а не разговоры. Керес в прошлый раз полчаса думал, надо ли цели умирать. Цель всё равно умерла. Но полчаса — это харру знает что такое. 　　　Кер молчал. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и бездумно пялился в окно. 　　　Нун развернул карту на общем экране — нажал кнопку. Красные точки рассыпались по Плебейским Кварталам, как сыпь. 　　　— Три цели были замечены в секторе семь. Один из них уже неделю в розыске. Это долго. Слишком долго. Либо затаился так, что не найдём, либо уже сдох где-нибудь в подвале, и тело не нашли. Проверьте. Если сдох — гильзу не получите, но закроем позицию. 　　　Он отпихнул чашку, и чай плеснул на бумаги. Нун выругался — тихо, без эмоций: 　　　— Харру. 　　　— После вчерашнего, — добавил он, сворачивая карту, — будьте аккуратнее. Волна прошла. Кто-то успел осознать, вооружиться, подготовиться. 　　　Он развернулся в кресле и устремил свой орлиный взор в окно, давая понять, что разговор окончен. 　　　Они вышли в коридор. Энкиду переминался с ноги на ногу. 　　　— Волна? — переспросил он. — Это что? 　　　Анька присвистнула. 　　　— Харру… А, точно! Ты же не местный. — Она хлопнула его по плечу. — Волна — это День тишины. Тринадцатое число. Ты в курсе, что такое День тишины, или в вашей дыре и этого не было? 　　　— Был, — обиженно пшикнул Энкиду. — У нас это Днём тишины и называли. Просто. 　　　— А у нас его кличут волной. 　　　— А почему волна? 　　　— Потому что накрывает, — сказал Керес. — Как прилив. Сначала тишина, а потом люди слетают с катушек. Рейтинги появляются вновь, начинается стрельба. В Элизии всегда так. В маленьких городках, — он покосился на Энки, — тишина и остаётся тишиной. А тут — волна. Почувствуешь ещё. Мы сёрферы, понял, харру?! 　　　Они спустились на первый этаж и вышли в главный холл к фонтану из чёрного мрамора. 　　　Официально День тишины подавался гражданам как санитарная пауза — необходимая, рациональная, даже заботливая. День без рейтингов и убийств. Система «Фемида» останавливала обработку Рейтингов. Очки переставали показывать статус окружающих, Вендоматы блокировали продажу оружия, а все текущие заказы на устранение замораживались. Даже красные в этот день могли выбраться из укрытий и сдаться властям. В этом случае их отправят на пожизненные работы на гесперитовых рудниках в Ку́рнуги. Многие предпочитали смерть. 　　　Нейросети нужно время для синхронизации. Миллионы записей, гильз, выстрелов, апелляций, перемещений — всё это накапливается в течение месяца, и неизбежны ошибки. Фантомные записи. Мёртвые души в реестре. Рейтинги, зависшие между старой и новой цифрой. Глючащие экраны — признак не справляющейся системы; в День тишины подлатают систему, проверят и распределят информацию на серверах, обновление на оборудование придёт. 　　　Власть называла День тишины праздником гражданского доверия. Граждане могут выйти на улицу, не боясь, что сосед проверит их Рейтинг. Могут гулять в парке, ходить в гости, разговаривать без оглядки. Могут быть людьми, а не цифрами. В пропагандистских роликах, которые крутили по утрам в Вендоматах, улыбающаяся семья шла по аллее парка Отцов, и голос за кадром говорил: «День тишины — день, когда мы слышим друг друга». 　　　Машину выкашляло с парковки. Сломанная выхлопная труба плевалась едкими выхлопными газами. «Пастух» пролетел над ними, остановившись на секунду и отсканировав путников. 　　　Энкиду прилип к окну. Он был из городка на северной границе терминатора — три улицы, один Вендомат, все друг друга знают в лицо. Там не было высотных башен, не было парков с озёрами, не было Первого Колумбария, нависающего над городом чёрным кубом без окон. Он смотрел на столицу и не мог привыкнуть. Каждый перекрёсток, каждый светофор, каждый прохожий в дорогой одежде вызывал у него смесь тревоги и восторга. Он помнил, как впервые увидел Элизий с автобуса — три дня тому назад, когда приехал поступать в частную фирму охотников «Слуги Фемиды». Тогда ему показалось, что он попал в другой мир. Ощущение всё не проходило. 　　　— И долго ты ещё будешь крутить головой? — спросила Анат, не отрывая взгляда от дороги. — Шею свернёшь. 　　　— Я просто... У нас такого нет. 　　　— У вас вообще ничего нет, — хмыкнула она. — Кроме скуки. Ладно, смотри. Только не высовывайся. И не привлекай внимания. У тебя Рейтинг сто двадцать. Если пастухи остановят — молчи. Я говорю. 　　　— А зачем им нас останавливать? 　　　— Харру их знает. Может, скучно. Может, план по проверкам. 　　　Город тянулся мимо — серый гесперитовый туф, мокрый от вечной мороси, тёмные окна, редкие прохожие. Улицы Элизия никогда не просыхали: конденсат оседал на камнях, на стёклах, на одежде. Горожане давно перестали это замечать. Они ходили, слегка втягивая головы в плечи, — привычка, выработанная поколениями. Город под вечным закатом жил с опущенным взглядом. 　　　На перекрёстке стоял Вендомат — алтарь столичных жителей светился багровым неоном. Возле него топтался человек в потрёпанной джинсовой куртке, смотрел на экран, не решается что-то купить. Палец завис над кнопкой. Анат даже не взглянула в его сторону. Трусливый нищеброд-плебей. 　　　— Люди проверяют Рейтинг и не верят. Думают, что глюк. — Анат вещала спокойным рассудительным тоном. — Перезагружают очки, стучат по дужке. А это не глюк. Это привет от «Фемиды» после волны. 　　　— У меня утром тоже дзинькнуло минус пять, — тихо сказал Энки. — Я не понял за что. 　　　— Могло быть минус пятьдесят. Радуйся. — пробурчал Керес. 　　　Анька покосилась на него, но ничего не сказала. 　　　Выехали к центральному парку. И вот показался один из двух необъятного размера прудов, он блестел в багровом свете — зеркальный, неподвижный, как ртуть, разлитая по чёрному стеклу. Берёзы с белой корой свесили уныло свои зелёные кудри прямо над гигантскими папоротниками — такое соседство казалось невозможным, но здесь, в вечных сумерках терминатора, растения мутировали и приспосабливались. Пальмы склоняли перистые листья над лианами толщиной в человеческую руку. Ели с синими иглами тянулись к небу, но не увидят ясного небосвода никогда — только плотные облака, подсвеченные закатом. Всё это сплеталось в единый тёмный живой массив зелени. Над кронами поднимался лёгкий туман — испарения от тёплой воды. Озёра подогревались геотермальными источниками. 　　　По дорожкам гуляли люди — парами, поодиночке, некоторые с детьми. В обычные дни здесь было людно, но сегодня — особенно. После Дня тишины примерные горожане, проверив утром свой рейтинг, со спокойной душой выходили в парк, как выходят из убежища после бури. Парк был единственным местом в Элизии, где Рейтинг не имел значения. Нет, безусловно, красным и оранжевым вход был запрещён, — но для всех остальных это был райский сад нейтралитета. Очки здесь не носят, на входе проверяют рейтинг и пускают всех: от нищего жёлтого нарушителя до патриция с золотым статусом. Люди общаются, знакомятся, иногда создаются семьи. Место удивительное. Это парковая традиция, которую не решались нарушить даже самые рьяные сторонники Системы. 　　　— Красиво, харру, — выдохнул Энкиду. 　　　— Харру?! Ругаться начал? Ты хоть знаешь, что это слово значит? — фыркнув, кинула ему Анька. 　　　— Нет… — растерянно промямлил он в ответ. 　　　— Харру его знает. — Керес хмыкнул. — Из древнего языка. Какого — никто не помнит. Осталось вот это слово, и все его используют. Как кашель между слов проскакивает. Что ты умничаешь, Анька? Сама что ли смысл знаешь? 　　　Машина обогнула парк, проехала по широкому проспекту минут десять и нырнула в улицы плебейских кварталов. 　　　Здесь было по-другому. Дома ниже, серее, окна без стёкол — только ставни, да и те держались на честном слове. Дороги убитые — колёса запрыгали по ухабам. Лужи стояли прямо посреди дороги — не вода, а маслянистая жижа неизвестного происхождения. Стены домов исписаны баллончиками: «Проверь Рейтинг», «Не верь соседу», «Сегодня ты — завтра тебя». Граффити не закрашивали — в плебейских кварталах не было коммунальных служб. Здесь вообще ничего не было, кроме Вендоматов — они стояли на каждом углу, сияя багровым адским светом, иногда мигая, когда случался очередной сбой. 　　　Люди на улицах шарахались от машины, прятались за углами. После вчерашней волны многие увидели свой новый рейтинг — и не всем он понравился. Большинство здесь были плебеями — жёлтыми, иногда оранжевыми. Зелёных почти не встречалось. Синих — тем более. 　　　Анат притормозила у перекрёстка. Тормоза лязгнули, машина со скрипом встала. Она нежно коснулась дужки своих очков. Её примеру последовали другие. Перед глазами та же картинка: улица, дома, прохожие, но над головой каждого — цветная метка с числом. У бабушки с сумками — зелёный, триста двадцать. Примерное поведение, гражданка, а живёт среди плебеев. Видимо, просто бедная, интересно, что за судьба у неё. У парня в драной куртке — жёлтый, сто восемьдесят, получше, чем у Энки. У старика на углу — оранжевый, сорок три. Дед с бутылкой в руке смотрел на них, и в его глазах был страх пополам с надеждой: может, пронесёт. 　　　— Чисто, — сказала Анат. 　　　Она нажала наушник. В левом ухе зашуршало, и женский голос — спокойный, почти ласковый, как у диктора прогноза погоды, — произнёс: 　　　— Оператор на связи. Добрый день, группа. 　　　— И тебе не хворать. Сектор семь. Что там у нас? 　　　Все трое слышали голос оператора в своих наушниках. Это была стандартная процедура: оператор видел базу, охотники видели улицу. У каждого своя работа. 　　　— Сектор семь, дом двенадцать, — повторил оператор, сверяясь с экраном. — Цель номер один: красный, Рейтинг минус шестьдесят. Последняя фиксация — вчера, дом двенадцать, второй этаж. Осторожно: возможно, не один. Отметки о вооружении нет. 　　　— Принято, — сказал Керес. — Что ещё по сектору? 　　　— Рядом, дом восемь — оранжевый, рейтинг четыре, уже почти красный. Позавчерашняя фиксация. Можно взять по пути, если не найдёте основную. 　　　— Оранжевых не трогаем, — сказала Анька. — У нас новенький. Не хочу, чтобы он обделался. 　　　В голове были и другие мысли, которые она не стала озвучивать: «Оранжевые, апельсины эти, часто вооружены, убить нас имеют право при обороне, и рейтинг свой ещё могут исправить, ещё не совсем потеряны, а значит, может возникнуть сочувствие у новобранца. Тем более он сам чуть ли не оранжевый уже, бедняга харру. Да и я сама апельсинов не трогаю». 　　　— Принято. — Оператор не обсуждал решения, только фиксировал. — Тогда по основной: второй этаж, окна во двор. Чёрный ход через подвал, но подвал завален мусором — скорее всего, цель сидит наверху. Если затаилась — аккуратнее с дверью. Могли поставить растяжку. 　　　— Поняли, — сказала Анат. — Веди. 　　　Оператор видел то, чего не видел менеджер справедливости: историю перемещений, давность фиксации, пометки других групп. Но главное — список красных с ранжированием по рейтингу. Охотник был руками, которые нажимали на курок, он в очках видел лишь рейтинг окружающих его людей. Но никто в этой системе не знал, за что жертва попала в список смертного приговора. 　　　— Анька, — сказал Керес, не поворачиваясь к ней лицом. 　　　— Чё? 　　　— Если цель живая и не шибко вооружённая, я его на мушку возьму и дам новичку выстрелить. Сам прикрою. 　　　— Добрый ты, Кер. Прямо отец родной. — Она покачала головой. — Возишься с плебеями, как с детьми. 　　　— Я сам был плебеем. — огрызнулся он. — Да и первый выстрел — самый трудный. Если Энки упадёт в оранжевый — это не только ему наказание, это нам минус охотник. А мусора в городе много под истребление. 　　　— Ладно, — сказала Анат после паузы. — Но если цель будет злая, я вмешаюсь. Не хочу потом рапорт писать про твой труп. Я вообще писать, знаешь, не люблю. Я больше другим делам, — она подняла дуло вверх и чмокнула пистолет в мушку прицела. 　　　Дом стоял в глубине двора — серый, приземистый, с открытыми ставнями на втором этаже. Окна первого были заколочены досками. Подъездная дверь болталась на одной петле. Никого. Тишина — такая, какая бывает только в плебейских кварталах после волны: неестественная, густая, как вата. Даже собаки не лаяли. 　　　Керес достал один револьвер, проверил барабан пальцем — не экраном, так привычнее. Энкиду вытащил свой пистолет, снял с предохранителя — корпус из прочного пластика, внутри железо, всего шесть патронов, точность и дальность очень низкие. Такие выдавали новичкам из плебеев, поэтому их называли пушечным мясом. Руки дрожали. Он надеялся, что никто не заметит. 　　　Анат заметила и хмыкнула — но промолчала. 　　　— Не дрейфь, — сказал Керес тихо. — Красные — мусор. У них нет права на самооборону. Им достать оружие сложно. А если и достал… нас больше. 　　　— Понял. 　　　Они поднялись на второй этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта — узкая щель, за которой не было света. Керес толкнул её носком ботинка. Внутри — пусто. Перевёрнутый стол, разбросанные бумаги, матрас на полу, пятно на стене неопределённого происхождения. Пахло плесенью и старым табаком. Никого. 　　　— Чисто, — сказала Анат, опуская пистолет. — Либо сдох, либо ушёл. 　　　— Проверим соседей. — предложил Кер. 　　　Вышли на площадку. Керес постучал в дверь напротив. Тишина. Постучал ещё раз — громче. 　　　Дверь приоткрылась на цепочке. В щели показалось лицо — мужчина лет сорока, небритый, с бегающими глазами. Очки на нём были старой модели, без дужки — держались на скотче. Над головой горела оранжевая метка. Рейтинг двадцать четыре. 　　　— Чего надо? — голос дрожал. 　　　— Соседа вашего ищем, — сказал Керес. — Из двенадцатой. 　　　— Не знаю его. 　　　— Врёшь. 　　　Мужчина попытался закрыть дверь, но Анат вставила ботинок в щель. 　　　— Слушай сюда, апельсин, — сказала она тихо. — Мы менеджеры справедливости. Если ты что-то знаешь — говори. Если покрываешь красного — сам станешь красным. Ты этого хочешь? Сдохнуть как собака, харру?! 　　　Глаза у мужчины забегали ещё быстрее. Он посмотрел куда-то вглубь квартиры — и Керес перехватил этот взгляд. 　　　— Он там, — сказал Кер. — Анька, дверь. 　　　Анат выбила дверь плечом. Цепочка лопнула. Мужчина отшатнулся к стене и сполз по ней на пол, закрывая голову руками. Из его руки выпал пистолет. Простенькая модель «Плебей-10», как у Энки. Керес взял его на прицел и остался сторожить. 　　　В комнате, за диваном, прячется красная цель. 　　　Он был молод, лет восемнадцать. Худой, с чёрными кругами под глазами, в рваной рубашке. В руках он держал старый дробовик — видимо, хозяин квартиры припрятал на чёрный день. Ствол дрожал, как и руки, которые его держали. 　　　— Не подходите, — сказал красный. Голос сорвался на шёпот. — Я выстрелю. 　　　— Энкиду, — сказал Кер, не оборачиваясь. — Давай. 　　　Энкиду поднял пистолет. Рука ходила ходуном. В голове билась мысль: «Это я. Я мог быть на его месте. Мой рейтинг сто двадцать. Одна ошибка — и я оранжевый. А потом ещё немного, и красный». 　　　— Стреляй, — сквозь зубы процедила Анька. 　　　Энки нажал на спуск. Пуля попала в спинку дивана, но не в тело. Надо было выпалить всю обойму, от одного патрона нет смысла, когда не видишь цель. Дробовик мелькнул над диваном и выстрелил. Заряд прошёл мимо, разнеся штукатурку над головами. 　　　Анат, даже не дрогнув от дроби, пролетевшей рядом, выпустила очередь из своего автомата в дробовик прежде, чем громыхнул второй выстрел. Дробовик дёрнулся, враг упал. Рывком она обогнула диван и одиночным выстрелом в голову закрыла первую цель на сегодня. Анька, довольная, выполнила гражданский долг, очистила общество от очередной мрази. Она улыбнулась и пошла собирать гильзы. Парень распростёр руки в луже крови, такой же красной, как и он сам. 　　　— Новичок, ты как? 　　　Энкиду стоял, опустив пистолет. Его трясло. Он смотрел на труп и не мог отвести глаз. Первый красный. Первый выстрел. Промах. Потраченная пуля. Спишут один балл. 　　　— Н-нормально, — сказал он. — Я в порядке. 　　　— Врёшь. — Анька посмотрела на него — и впервые без насмешки. — Все промахиваются в первый раз. Это не стыдно. Стыдно — не стрелять вообще. 　　　На полу, у стены, сидел оранжевый хозяин квартиры и тихо плакал. Он смотрел на труп своего соседа, на лужицу крови, которая медленно ползла по щербатому полу, и слёзы текли по его небритым щекам. 　　　— Я не хотел, — шептал он. — Он попросился переночевать... 　　　Падшие до оранжевого уровня не могут официально устроиться работать. У них есть три пути. Первый — убивать красных, покупая оружие и патроны в разы дороже граждан и плебеев. Второй — пойти на гесперитовые шахты и горбатиться там несколько лет; в случае если выживешь, получишь жёлтый уровень. Третий — нелегальные подработки, бандитизм, алкоголизм. Правда, в последнем случае часто случается, что тебя убивает за пару жалких баллов рейтинга твой сосед, такой же алкоголик. Охотникам, тем более из агентств, а не одиночкам, ты не интересен. Дешёвка. 　　　— Ты укрыватель. Это минус пятьдесят. Ты красный, приятель. — прошептал еле различимо Керес на выдохе. 　　　— Что мне делать? — всхлипывая, просипел преступник. 　　　— Оператор, долго сейчас обновление идёт?! Записи происходящего с очков уже поступили на сервера? Жду изменения статуса. 　　　Анька собрала патроны, зафиксировала датчиком отсутствие пульса убитого и позвонила в СУМ. Это подструктура МВД — министерства вендингов и демократии. 　　　— Что с ним будет? С телом… — уточнил Энки, редко моргая, глядя на труп. 　　　Оранжевый плакал в углу и то и дело поглядывал на свой пистолет на полу. Был шанс схватить его и забрать кого-то с собой. 　　　— Тебе пять лет? У вас в деревне ничего не знают? СУМ — это служба утилизации мусора. Красного кремируют и развеют. От них ничего не должно оставаться. 　　　Керес повернулся к сидящему на полу и воскликнул: 　　　— О! Другое дело! Энки, сюда. Живо! 　　　Энки подошёл и увидел в очках новый красный статус жертвы. Он сглотнул, и слюна крупным комом покатилась мимо кадыка. 　　　Кер вздохнул и понял, что новичок не решится. Тогда он взял его за правую руку, в которой сидел пистолет, сам поднял её, прицелился в лоб. 　　　Красный, рыдая, принялся кричать и молить о пощаде. Ждать нельзя, Энки может поддаться эмоциям, поэтому Керес заорал: 　　　— Стреляй! Стреляй! А то в тебя выстрелят! Стреля-я-яй, плебс! 　　　— А-а-а! — Энкиду заорал, слёзы брызнули из глаз, он зажмурился, но нажал на курок. 　　　Плач стих. Дырка зияла во лбу. Новобранец боялся открыть глаза. 　　　— Бинго! Молодец! Хоть так… — Анька захлопала. 　　　Кер вздохнул, будто даже совестливо слегка стало. Заставил мальчишку впервые убить. Так грубо заставил… 　　　— Идём, — сказала Анат с порога. 　　　Энки вышел первым на лестничную клетку и, взглянув на них красными глазами, просипел: 　　　— Вам это так легко даётся… Убивать. 　　　— Мы не убиваем. Мы исполняем приговор, очищаем общество от отбросов. Ты же хочешь, чтобы развивалась медицина, летали ракеты в космос, работал интернет. А они мешают развитию. Красные — не люди. 　　　«Но можно же ограничить их от общества, посадить в тюрьму. Зачем убивать. Я теперь убийца». — такие мысли роились в голове бедного Энки. Он не озвучил их, потому что лишь за слова уже потерял бы рейтинг, а в его случае это фатально. Впрочем, устранением красного он поднимет его и станет на шаг ближе к статусу гражданина. 　　　На улице царит вечный закат. Багровый край солнца висел над горами, наполовину скрытый скалистой грядой. Небо над Гесперией всегда одного цвета: густая смесь меди, охры и разбавленного кровью угля. Облака не плыли — они висели неподвижно, подсвеченные снизу вечным закатом, тяжёлые и плотные, как своды собора. 　　　В этой полосе вечных сумерек, зажатой между раскалённой пустыней дневной стороны планеты и ледяной тьмой ночной, жило всё, что называло себя человечеством. Терминатор — узкий коридор жизни шириной в несколько сотен километров, опоясывающий планету. Здесь не было времён года, не было рассветов, не было звёзд. Только бесконечный закат, под которым люди рождаются, убивают, умирают и снова рождаются — уже не помня, было ли когда-то иначе. 　　　Столица стояла у подножия горного хребта, там, где терминатор расширялся, давая место для города. Элизий. Белый и чёрный камень, стекло и металл — вдавленные в скалы. Центр города прорезали высотные башни — тяжёлые, монументальные, с широкими основаниями и ступенчатыми шпилями, похожие одновременно на древние зиккураты и на забытые имперские дворцы. Их фасады — смесь серого гранита и тёмного стекла, которое не отражало небо, а поглощало его, становясь медным, ржавым, кровавым в зависимости от плотности облаков. Эти здания врастали в сумерки, массивные и незыблемые, как сама власть, которая их построила. 　　　В тени башен жались друг к другу кварталы низкой застройки. Какие-то из гесперитового туфа, какие-то сплошь из металла и стекла. Здесь, в центральных районах, живут граждане, всадники и патриции. Улицы никогда не просыхали до конца — конденсат оседал на стенах, мостовые блестели в багровом свете. 　　　Над городом, на скальном выступе, нависало здание без окон — чёрный куб, вмурованный в гору. Первый Колумбарий. От него к центру спускалась широкая лестница, стёртая миллионами ног. Каждый гражданин хотя бы раз в жизни поднимался по этим ступеням. Некоторые оставались там навсегда. 　　　Спустившись по этим ступеням, ты попадаешь в центральный парк. Он настолько огромен, что уйдёт около двух часов, чтобы пройти с одного конца до другого. Два пруда размером в несколько жилых кварталов каждый, острова, мостики, дорожки из белой крошки, спортивные площадки и море зелени. Деревья сюда свозили со всей планеты — и с влажных низин терминатора, и с границ дневной пустыни, где жизнь цепляется за последние капли воды. От парка ведут ступени к чёрному огромному строению на скале — Первому Колумбарию. На противоположной стороне парка — здание Сената. Самое дорогое жильё раскинулось по бокам от парка, из квартир открываются прекрасные виды. Всадники и патриции должны жить с комфортом. 　　　Запах Элизия — влажный камень, озон от климатических установок и сладковатый аромат листьев из парка. 　　　Гесперийская федерация не знала ночи. Вечный закат. 　　　Конденсат оседал на плечах, на волосах, на револьверах. Керес бросил взгляд на Энкиду — бледного, с трясущимися руками, с расширенными зрачками. Таким он сам был когда-то. Стоял над первым трупом и не мог понять, кто он теперь — менеджер справедливости или банальный убийца. 　　　— Ты делаешь мир лучше, братишка. Ещё и рейтинг поднял, и пару сотен лойов получишь, купишь себе что-нибудь классное на них. Второго устранить будет легче. Третьего вообще не заметишь. 　　　— Это и страшно, что не замечу, — прошептал Энки. 　　　Машина снова закашляла и понеслась вон из зловонного переулка. Кересу ещё нужно выполнить план по красной цели на сегодня. Отцы-основатели демократического порядка Гесперии рассчитывают на него.

---

Теперь глава полная, до конца.

Глава 2. Единство

Раздевалка гудела, как старый трансформатор. Лампы под потолком моргали в такт невидимому генератору, и в этом рваном, дёрганом свете лица людей казались то живыми, то мёртвыми — в зависимости от фазы. Пахло потом, оружейной смазкой и хлоркой.

　　　Керес сидел на лавке, расшнуровывая ботинки. Шнурки намокли — на улице моросил конденсат, который здесь называли вечным дождём.

　　　Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица. В меру смазливый, как говорила мама. Щетина вторую неделю притворялась бородой, но ей никого пока не удалось убедить наверняка. Двадцать два года, а под глазами уже синяки. Профессия тяжелая. Нервная система ни к черту. Жилистый, юркий, с длинными пальцами, которые никогда не лежали спокойно. Сейчас они перебирали шнурок.

　　　Энкиду стоял у своего шкафчика, не зная, за что схватиться. Рыжий — такого рыжего ещё поискать, в рыжину уходили даже ресницы. Невысокий, но широкоплечий, с грудной клеткой превращающей его фигуру в бочонок. Малец слегка набрал веса, но это не сплошной жир — скорее, перед нами молодой медведь, ещё не обросший мышцами в полной мере, еще не раскрывши свой потенциал. Он переминался с ноги на ногу и старался не смотреть на Кереса.

— Слышь, — сказал Кер, не оборачиваясь.

Энкиду замер.

— Не дрейфь. Всё когда-то бывает в первый раз.

— Я не дрейфю!

— Дрейфишь. Это нормально. Хуже, когда не дрейфишь — значит, дурак.

Керес поднялся, босыми ногами по холодному полу подошёл к шкафчику. Код — отпечаток большого пальца. Шкафчик пискнул, дверца отошла. Внутри, в специальных пазах, лежало снаряжение.

　　　— Смотри сюда. Это твой набор. Очки «Вердикт», модель гражданская, не светятся в темноте. Не как у патрульных — те сияют, как витрина. Нам не надо сиять. Мы не патрульные. Менеджеры справедливости. — Он хмыкнул. — Красиво звучит, да?

　　　— Да…

　　　Кер взял свои очки, надел. Перед глазами развернулся интерфейс: строки, цифры, шкала Рейтинга в углу. Экран моргнул, пошёл рябью. Он выругался сквозь зубы и хлопнул бледной твердой ладонью по дужке. Изображение стабилизировалось.

　　　Он стянул очки.

　　　— Ладно. Дальше. Бронежилет.

　　　Кевларовый жилет — тонкий, облегающий, без пластин. Тёмно-серый, почти чёрный.

　　　— Надеваешь под одежду. Поверх — гражданское. Мы не гвардейцы, мы не светим снаряжением. Идёшь по улице — ты просто прохожий. Понял?

　　　— Понял.

　　　— Кобура.

　　　Энкиду покосился на него.

　　　— А у вас две кобуры.

　　　— Вырастешь и у тебя вторая отрастет — Керес поправил кожаную куртку. — У тебя рейтинг сто двадцать, ты плебей. У тебя нет права на ошибку.

　　　Керес достал свои пистолеты. Два револьвера, тяжёлых, воронёных, с удлинёнными стволами. Полметра длиной — впечатляюще. Со стороны — антиквариат, музейное оружие. Вблизи — другое дело. Электронная начинка, биометрический предохранитель, индикатор патронов, связь с очками.

　　　— На хрена тут вообще экран, — пробормотал Кер, постукивая рябящий экран на револьвере. — Одна функция. Нет, им надо впихнуть карту, сводку, погоду, курс лойи. Кому вообще нужна погода и курс, когда ты целишься??

　　　— «Геката-М». Пять зарядов. Не спрашивай, почему старый. Старое — надёжное. Экран на рукояти показывает, сколько в барабане.

　　　— Видишь? Пять. А должно быть четыре. Но он показывает правильно только после того, как я постучу.

　　　Он постучал ногтем по экрану. Экран мигнул и показал цифру четыре.

　　　Он сунул револьверы в кобуру.

　　　— Оружие достал — проверил пальцем, не экраном. Палец не глючит. Запомни.

　　　Энки кивнул. Он уже надел жилет и теперь возился с кобурой. Широкие плечи мешали — он никак не мог пристроить ремень удобно.

　　　Керес молча подошёл, поправил. Помог, словно заботливый отец, только вот разницы между парнями было всего четыре года. Он помнил, как сам когда-то мучился с такой же паршивой дешманской кобурой. Только тогда некому было поправить. Он был таким же плебеем, как этот рыжий, и таким же зелёным — не в смысле Рейтинга, а в смысле опыта. Наверное, поэтому он с ним и возился.

　　　— Теперь главное. Слушай внимательно. На оранжевых не лезь.

　　　— Почему? — удивился Энки

　　　— Потому что за них платят мало, а они падлы ещё и обороняться могут. У них право самооборону. Они знают, что за ними придут, и сидят, как пауки, ждут. Могут и в стаю объединится, вооружиться. Подстрелят — и ты не менеджер справедливости, ты просто труп с дыркой в башке. Оно тебе надо? Не надо. Оставь оранжевых идиотам-одиночкам.

　　　Он накинул кожанку, одёрнул рукава.

　　　— Мы работаем по красным. Красный — это мусор. Все за ним следят, лежит на дне. Вендомат не продаст ублюдку оружие, у него нет права на самооборону. Подходишь, стреляешь, получаешь деньги. Чисто, быстро. Понял?

　　　— Понял, — Энкиду шмыгнул носом. Сопляк в прямом и переносном смысле.

　　　Керес посмотрел на него строго. Мальчишка стоял, прижимая кобуру к боку, будто спасательный круг. Сто двадцать Рейтинга. Плебей с желтым статусом. Ещё одна ошибка — и оранжевый. Керес знал этот путь. Он сам прошёл его — от ста десяти до четырёхсот сорока. Это заняло годы.

　　　— Ладно, — буркнул Керес, кашляя в кулак. — Пошли. Босс ждет.

　　　Он направился к двери. Энкиду пошёл следом, поправляя очки. Экран у него тоже моргнул.

　　　— Кер, — сказал он.

　　　— Что?

　　　— У меня экран…

　　　— Стукни по дужке.

　　　Энкиду стукнул. Экран выровнялся.

　　　— И не злись на него, — добавил Керес через плечо. — Он это чувствует.

　　　На стене висели портреты работников месяца — Кереса среди них не было.

　　　— Ба! Кого я вижу, — раздалось из коридора. — Кер и его новый хвостик.

　　　Анат стояла, прислонившись плечом к стене, и улыбалась — той самой улыбкой, которая не обещала ничего хорошего. Тёмные волосы уложены волосок к волоску, будто она из салона в салон, а не с убийства на убийство. Кожаная приталеная куртка, блестящие берцы, чёрные джинсы — облегающие, подчёркивающие длинные ноги. Глаза — темно-зеленые, звериные, хитрые, проницательные. Не глаза — дрель сверлящая тебя сквозь кости добирающаяся до самой души.

　　　— Привет, Анька, — сказал Керес.

　　　— Привет-привет. — Она оттолкнулась от стены и пошла навстречу. Берцы печатали шаг по бетонному полу. — Это и есть свежее мясо?

　　　Она смерила Энкиду взглядом — с головы до ног. Очки мигнули, выдали цифру. Сто двадцать.

　　　— Плебей, — произнесла она без выражения. Не пренебрежительно — скорее констатируя факт. Так смотрят на старую машину: ездить можно, но ожидать многого не стоит. — Рыжий… Это хорошо. Говорят вы везучие. Ты в дверь проходишь боком или как? Широкий как бочка.

　　　— Я… нормально прохожу, — выдавил Энки, потупив взор.

　　　— Нормально он проходит. — Анат хлопнула его по плечу — не сильно, но ощутимо. Энкиду качнулся. — Ничего, научишься. Кер плохому не научит. Он вообще у нас моралист. И сам из таких же, — добавила она, кивнув на Кереса. — Из грязи в граждане. Так что ты ему верь, рыжий. Он твой путь проходил. Только у него получилось. У тебя — посмотрим.

　　　Новичок ничего не сказал. Он кажется испугался и одновременно с этим влюбился. Ей было предначертано стать всадницей с рождения: отец — синий, мать — синяя, дом с видом на парк, частная школа, зеленый рейтинг порядочного гражданина с пелёнок. Она не презирала плебеев, а просто их не замечала. Как не замечают мелкие трещины на тротуаре — ну есть и есть, что думать об этих изъянах.

　　　При этом всём она лично ходила на охоту в отличие от большинства других всадников, которые сидели в кабинетах. За это Кер её уважал. А на её снобизм просто не обращал внимания.

　　　— Ты сегодня без напарника? — спросил её Керес, почесывая затылок. Там заживала ссадина.

　　　— Сегодня без. Мой придурок взял выходной. Говорит, у него стресс. — Она фыркнула. — Стресс у него. Жертву жалеет небось нытик, вернется потом со сниженным рейтингом за рефлексию и с запахом перегара.

　　　— Пойдешь с нами?

　　　— С вами? — Анат снова глянула на Энкиду, на этот раз оценивая. — А он не обделается?

　　　— Я не обделаюсь, — сказал Энкиду. Голос прозвучал твёрже, чем раньше.

　　　— О, заговорил. Уже прогресс. — Она достала из кармана куртки пачку жевательной резинки, вытащила пластинку, закинула в рот. Протянула Кересу — тот мотнул головой. Энкиду тоже отказался. — Ну и зря. Освежает. Ладно, уговорил. Пойду с вами. Посмотрю, как ты, Кер, его мучаешь. Поржу хоть. В конце концов, — она хитро улыбнулась, — с плебеями почти всегда весело.

　　　— Мы не в цирке, — огрызнулся Кер.

　　　— В цирке, Керушка. В цирке.

　　　Она опять хлопнула Энкиду по плечу — теперь чуть мягче — и зашагала к выходу. Массивные каблуки берцев отбивали ритм.

　　　Энки потёр плечо.

　　　— Она всегда так?

　　　— Всегда, — сказал Керес. — Ты не обижайся. Просто она всадница, отличница академии, работник месяца, а ты плебей без опыта с рейтингом приближающимся к оранжевому. Разные лиги. Привыкай, в столице ты встретишь отношение к себе в разы хуже. А она просто язвочка у нас, а внутри хорошая. Чуть позже поймешь, когда узнаешь её получше.

　　　— А вы? Вы тоже были плебеем?

　　　— Да. А теперь я законопослушный уважаемый Гражданин. Когда-то мой зеленый рейтинг станет синим, и я стану как Анька. Нет, еще круче. Но ты не думай об этом сейчас. Сейчас думай о красных.

　　　В дверях Анат обернулась:

　　　— Кстати, Кер. Ты Рейтинг свой после волны проверил?

　　　— Утром проверил. Норм всё.

　　　Она кивнула, развернулась и толкнула дверь плечом.

　　　— Что такое волна? — тихо спросил Энкиду.

　　　— Потом, — сказал Керес. — пойдем.

　　　Лифт не работал уже вторую неделю, и никто не собирался его чинить — здание было старым, гесперитовый туф крошился под пальцами, бюджета на ремонт не выделяют, но вечно обещают. Керес поднимался по лестнице первым, перешагивая через ступеньку, — длинные ноги, жилистые руки, привычка экономить время.

　　　Кабинет Нуна находился на верхнем третьем этаже. Дверь — тяжёлая, обитая зеленым кожезаменителем, с табличкой «Слуги Фемиды». Старший менеджер справедливости». Ниже — приписка от руки, наклеенная скотчем: «Без стука не входить. Стучать громко. Я не глухой, но дверь толстая».

　　　Анька постучала. Громко. Послушался гул — голос боса. Непонятно, что вещает. Может предлагает зайти, а может посылает к черту. На свой страх и риск вошли.

　　　Кабинет Нуна был квадратным, как его лицо. Ничего лишнего. Стены покрыты красноватыми обоями, ничем не украшены. Нет фотографий, нет полок. Напротив двери — окно, но не панорамное, а узкое, как бойница, выходящее на внутренний двор. Сквозь него сочился вечный багровый свет — единственное освещение, не считая лампы на столе. Лампа старая, со стеклянным зелёным абажуром — светила узким конусом на бумаги.

　　　Стол — массивный, из клаверсового дерева, с вмонтированным экраном. Экран то и дело глючил так же, как и большинство экранов: по нему плыли цветные полосы, и он время от времени бил по краю стола ладонью, чтобы изображение стабилизировалось. На стене за его спиной висела карта города — бумажная, не цифровая, с наколотыми вручную красными булавками. Человек старой закалки любил бумагу и не доверял экранам.

　　　Сам Нун восседал в кожаном кресле с высокой спинкой. Ему под шестьдесят. Седые волосы зачёсаны назад и прилизаны гелем — старомодно, как на портретах Отцов-Основателей. Квадратное лицо, тяжёлая челюсть, глубокие складки от носа к уголкам рта. Глаза — самое страшное. Стеклянные, мёртвые, как у куклы. Он редко моргал и никогда не смотрел на человека дольше секунды. Этого хватало, чтобы получить болезненный укол от взора. Он редко смотрел на лица людей — всё больше на цифры над их головами.

　　　На столе одиноко стояла гесперитовая чашка с чаем. На ней горделиво красуется логотип их конторы: весы, на одной чаше гильза, а на другой — глаз.

　　　— Керес. Анат. Новенький.

　　　Имени Энкиду он не назвал. Может, не запомнил. Может, малец еще не заслужил. Может, не хотел запоминать. У новеньких плебеев была особенность: они часто не доживали до конца недели.

　　　Нун отхлебнул холодный чай и поморщился. То ли от чая, то ли от того, что увидел в своих очках. Он носил старую модель — громоздкую, с двойной дужкой, но модифицированную. Говорили, что он видит не только Рейтинг, но и историю гражданина: все нарушения, все апелляции, все выстрелы за последние полгода. Никто не знал, правда ли это. Спрашивать боялись.

　　　— С него один устраненный преступник. — Он кивнул на новичка. — Хоть оранжевый. Мне плевать. И он будет под твоим присмотром, Анат.

　　　Она скрестила руки на груди. Кожаная куртка скрипнула.

　　　— Харру… — прошептала она злобно. — А я думала, эта обуза лежит на Кере. Он у нас педагог. Ему не привыкать с плебеями возиться.

　　　Энки поджал губу. Хищники делили добычу, которой он вдруг оказался.

　　　— Спорить со мной вздумала, харру?! — Нун наконец поднял глаза. Стекло в стекло. — Керес пойдёт с вами, но новобранца ведёшь ты. Мне нужны результаты, а не разговоры. Керес в прошлый раз полчаса думал, надо ли цели умирать. Цель всё равно умерла. Но полчаса — это харру знает, что такое.

　　　Кер молчал. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и бездумно пялился в окно.

　　　Нун развернул карту на общем экране — нажал кнопку. Красные точки рассыпались по Плебейским Кварталам, как сыпь.

　　　— Три цели были замечены в секторе семь. Один из них уже неделю в розыске. Это долго. Слишком долго. Либо затаился так, что не найдём, либо уже сдох где-нибудь в подвале, и тело не нашли. Проверьте. Если сдох — гильзу не получите, но закроем позицию.

　　　Он отпихнул чашку, и чай плеснул на бумаги. Выругался — тихо, без эмоций:

　　　— Харру.

　　　— После вчерашнего, — добавил он, сворачивая карту, — будьте аккуратнее. Волна прошла. Кто-то успел осознать, вооружиться, подготовиться.

　　　Он развернулся в кресле и устремил свой орлиный взор в окно, давая понять, что разговор окончен.

　　　Они вышли в коридор. Энкиду переминался с ноги на ногу.

　　　— Волна? — переспросил он. — Это что?

　　　Анька присвистнула.

　　　— Харру… А, точно! Ты же не местный. — Она хлопнула его по плечу. — Волна — это День тишины. Тринадцатое число. Ты в курсе, что такое День тишины, или в вашей дыре и этого не было?

　　　— Был, — обиженно пшикнул Энкиду. — У нас это Днём тишины и называли. Просто.

　　　— А у нас его кличут волной.

　　　— А почему волна?

　　　— Потому что накрывает, — сказал Керес. — Как прилив. Сначала тишина, а потом люди слетают с катушек. Рейтинги появляются вновь, начинается стрельба. В Элизии всегда так. В маленьких городках, — он покосился на Энки, — тишина и остается тишиной. А тут — волна. Почувствуешь ещё. Мы сёрферы, понял харру?!

　　　Они спустились на первый этаж и вышли в главный холл к фонтану из чёрного мрамора.

　　　Официально День тишины подавался гражданам как санитарная пауза — необходимая, рациональная, даже заботливая. День без рейтингов и убийств. Система «Фемида» останавливала обработку Рейтингов. Очки переставали показывать статус окружающих, Вендоматы блокировали продажу оружия, а все текущие заказы на устранение замораживались. Даже красные в этот день могли выбраться из укрытий и сдаться властям. В этом случае их отправят на пожизненные работы на гесперитовых рудниках в Ку́рнуги. Многие предпочитали смерть.

　　　Нейросети нужно время для синхронизации. Миллионы записей, гильз, выстрелов, апелляций, перемещений — всё это накапливается в течение месяца, и неизбежны ошибки. Фантомные записи. Мёртвые души в реестре. Рейтинги, зависшие между старой и новой цифрой. Глючащие экраны — признак не справляющейся системы; в День тишины подлатают систему, проверят и распределят информацию на серверах, обновление на оборудование придёт.

　　　Власть называла День тишины праздником гражданского доверия. Граждане могут выйти на улицу, не боясь, что сосед проверит их Рейтинг. Могут гулять в парке, ходить в гости, разговаривать без оглядки. Могут быть людьми, а не цифрами. В пропагандистских роликах, которые крутили по утрам в Вендоматах, улыбающаяся семья шла по аллее парка Отцов, и голос за кадром говорил: «День тишины — день, когда мы слышим друг друга».

　　　Машину выкашляло с парковки. Сломанная выхлопная труба плевалась едкими выхлопными газами. «Пастух» пролетел над ними, остановившись на секунду и отсканировав путников.

　　　Энкиду прилип к окну. Он был из городка на северной границе терминатора — три улицы, один Вендомат, все друг друга знают в лицо. Там не было высотных башен, не было парков с озёрами, не было Первого Колумбария, нависающего над городом чёрным кубом без окон. Он смотрел на столицу и не мог привыкнуть. Каждый перекрёсток, каждый светофор, каждый прохожий в дорогой одежде вызывал у него смесь тревоги и восторга. Он помнил, как впервые увидел Элизий с автобуса — три дня тому назад, когда приехал поступать в частную фирму охотников «Слуги Фемиды». Тогда ему показалось, что он попал в другой мир. Ощущение всё не проходило.

　　　— И долго ты ещё будешь крутить головой? — спросила Анат, не отрывая взгляда от дороги. — Шею свернёшь.

　　　— Я просто… У нас такого нет.

　　　— У вас вообще ничего нет, — хмыкнула она. — Кроме скуки. Ладно, смотри. Только не высовывайся. И не привлекай внимания. У тебя Рейтинг сто двадцать. Если пастухи остановят — молчи. Я говорю.

　　　— А зачем им нас останавливать?

　　　— Харру их знает. Может, скучно. Может, план по проверкам.

　　　Город тянулся мимо — серый гесперитовый туф, мокрый от вечной мороси, тёмные окна, редкие прохожие. Улицы Элизия никогда не просыхали: конденсат оседал на камнях, на стёклах, на одежде. Горожане давно перестали это замечать. Они ходили, слегка втягивая головы в плечи, — привычка, выработанная поколениями. Город под вечным закатом жил с опущенным взглядом.

　　　На перекрёстке стоял Вендомат — алтарь столичных жителей светился багровым неоном. Возле него топтался человек в потрёпанной джинсовой куртке, смотрел на экран, не решался что-то купить. Палец завис над кнопкой. Анат даже не взглянула в его сторону. Трусливый нищеброд-плебей.

　　　— Люди проверяют Рейтинг и не верят. Думают, что глюк. — Анат вещала спокойным рассудительным тоном. — Перезагружают очки, стучат по дужке. А это не глюк. Это привет от «Фемиды» после волны.

　　　— У меня утром тоже дзинькнуло минус пять, — тихо сказал Энки. — Я не понял за что.

　　　— Могло быть минус пятьдесят. Радуйся. — пробурчал Керес.

　　　Анька покосилась на него, но ничего не сказала.

　　　Выехали к центральному парку. И вот показался один из двух необъятного размера прудо, он блестел в багровом свете — зеркальный, неподвижный, как ртуть, разлитая по чёрному стеклу. Берёзы с белой корой свесили уныло свои зелёные кудри прямо над гигантскими папоротниками — такое соседство казалось невозможным, но здесь, в вечных сумерках терминатора, растения мутировали и приспосабливались. Пальмы склоняли перистые листья над лианами толщиной в человеческую руку. Ели с синими иглами тянулись к небу, но не увидят ясного небосвода никогда — только плотные облака, подсвеченные закатом. Всё это сплеталось в единый тёмный живой массив зелени. Над кронами поднимался лёгкий туман — испарения от тёплой воды. Озёра подогревались геотермальными источниками.

　　　По дорожкам гуляли люди — парами, поодиночке, некоторые с детьми. В обычные дни здесь было людно, но сегодня — особенно. После Дня тишины примерные горожане, проверив утром свой рейтинг, со спокойной душой выходили в парк, как выходят из убежища после бури. Парк был единственным местом в Элизии, где Рейтинг не имел значения. Нет, безусловно, красным и оранжевым вход был запрещён, — но для всех остальных это был райский сад нейтралитета. Очки здесь не носят, на входе проверяют рейтинг и пускают всех: от нищего жёлтого нарушителя до патриция с золотым статусом. Люди общаются, знакомятся, иногда создаются семьи. Место удивительное. Это парковая традиция, которую не решались нарушить даже самые рьяные сторонники Системы.

　　　— Красиво, харру, — выдохнул Энкиду.

　　　— Харру?! Ругаться начал? Ты хоть знаешь, что это слово значит? — фыркнув, кинула ему Анька.

　　　— Нет… — растерянно промямлил он в ответ.

　　　— Харру его знает. — Керес хмыкнул. — Из древнего языка. Какого — никто не помнит. Осталось вот это слово, и все его используют. Как кашель между слов проскакивает. Что ты умничаешь, Анька? Сама что ли смысл знаешь?

　　　Машина обогнула парк, проехала по широкому проспекту минут десять и нырнула в улицы плебейских кварталов.

　　　Вонь ударила в нос ещё до того, как машина остановилась — гнилью, мочой и креозотом. Здесь было по-другому. Дома ниже, серее, окна без стёкол — только ставни, да и те держались на честном слове. Дороги убитые — колёса запрыгали по ухабам. Лужи стояли прямо посреди дороги — не вода, а маслянистая жижа неизвестного происхождения. Стены домов исписаны баллончиками: «Проверь Рейтинг», «Не верь соседу», «Сегодня ты — завтра тебя». Граффити не закрашивали — в плебейских кварталах не было коммунальных служб. Здесь вообще ничего не было, кроме Вендоматов — они стояли на каждом углу, сияя багровым адским светом, иногда мигая, когда случался очередной сбой.

　　　— У нас в деревне почти все были плебеи, — тихо сказал Энкиду, разглядывая обшарпанные стены. — Но улицы не были такими.

　　　Люди на улицах шарахались от машины, прятались за углами. После вчерашней волны многие увидели свой новый рейтинг — и не всем он понравился. Большинство здесь были плебеями — жёлтыми, иногда оранжевыми. Зелёных почти не встречалось. Синих — тем более.

　　　Анат притормозила у перекрёстка. Тормоза лязгнули, машина со скрипом встала. Она нежно коснулась дужки своих очков. Её примеру последовали другие. Перед глазами та же картинка: улица, дома, прохожие, но над головой каждого — цветная метка с числом. У бабушки с сумками — зелёный, триста двадцать. Примерное поведение, гражданка, а живет среди плебеев. Видимо, просто бедная, интересно что за судьба у неё. У парня в драной куртке — жёлтый, сто восемьдесят, получше чем у Энки. У старика на углу — оранжевый, сорок три. Дед с бутылкой в руке смотрел на них, и в его глазах был страх пополам с надеждой: может, пронесёт.

　　　— Чисто, — сказала Анат.

　　　Она нажала наушник. В левом ухе зашуршало, и женский голос — спокойный, почти ласковый, как у диктора прогноза погоды, — произнёс:

　　　— Оператор на связи. Добрый день, группа.

　　　— И тебе не хворать. Сектор семь. Что там у нас?

　　　Все трое слышали голос оператора в своих наушниках. Это была стандартная процедура: оператор видел базу, охотники видели улицу. У каждого своя работа.

　　　— Сектор семь, дом двенадцать, — повторил оператор, сверяясь с экраном. — Цель номер один: красный, Рейтинг минус шестьдесят. Последняя фиксация — вчера, дом двенадцать, второй этаж. Осторожно: возможно, не один. Отметки о вооружении нет.

　　　— Принято, — сказал Керес. — Что ещё по сектору?

　　　— Рядом, дом восемь — оранжевый, рейтинг четыре, уже почти красный. Позавчерашняя фиксация. Можно взять по пути, если не найдёте основную.

　　　— Оранжевых не трогаем, — сказала Анька. — У нас новенький. Не хочу, чтобы он обделался.

　　　В голове были и другие мысли которые она не стала озвучивать: «Оранжевые, апельсины эти, часто вооружены, убить нас имеют право при обороне, и рейтинг свой еще могут исправить, еще не совсем потеряны, а значит может возникнуть сочувствие у новобранца. Тем более он сам чуть ли не оранжевый уже бедняга харру. Да и я сама апельсинов не трогаю»

　　　— Принято. — Оператор не обсуждал решения, только фиксировал. — Тогда по основной: второй этаж, окна во двор. Чёрный ход через подвал, но подвал завален мусором — скорее всего, цель сидит наверху. Если затаилась — аккуратнее с дверью. Могли поставить растяжку.

　　　— Поняли, — сказала Анат. — Веди.

　　　Оператор видел то, чего не видел менеджер справедливости: историю перемещений, давность фиксации, пометки других групп. Но главное список красных с ранжированием по рейтингу. Охотник был руками, которые нажимали на курок, он в очках видел лишь рейтинг окружающих его людей. Но никто в этой системе не знал, за что жертва попала в список смертного приговора.

　　　— Анька, — сказал Керес, не поворачиваясь к ней лицом.

　　　— Чё?

　　　— Если цель живая и не шибко вооруженая, я его на мушку возьму и дам новичку выстрелить. Сам прикрою.

　　　— Добрый ты, Кер. Прямо отец родной. — Она покачала головой. — Возишься с плебеями, как с детьми.

　　　— Я сам был плебеем, — огрызнулся он. — Да и первый выстрел — самый трудный. Если Энки упадёт в оранжевый — это не только ему наказание, это нам минус охотник. А мусора в городе много под истребление.

　　　— Ладно, — сказала Анат после паузы. — Но если цель будет злая, я вмешаюсь. Не хочу потом рапорт писать про твой труп. Я вообще писать, знаешь, не люблю. Я больше другим делам — она подняла дуло вверх и чмокнула пистолет в мушку прицела.

　　　Дом стоял в глубине двора — серый, приземистый, с открытыми ставнями на втором этаже. Окна первого были заколочены досками. Подъездная дверь болталась на одной петле. Никого. Тишина — такая, какая бывает только в плебейских кварталах после волны: неестественная, густая, как вата. Даже собаки не лаяли.

　　　Керес достал один револьвер, проверил барабан пальцем — не экраном, так привычнее. Энкиду вытащил свой пистолет, снял с предохранителя — корпус из прочного пластика, внутри железо, всего шесть патронов, точность и дальность очень низкие. Такие выдавали новичкам из плебеев, поэтому их называли пушечным мясом. Руки дрожали. Он надеялся, что никто не заметит.

　　　Анат заметила и хмыкнула — но промолчала.

　　　— Не дрейфь, — сказал Керес тихо. — Красные — мусор. У них нет права на самооборону. Им достать оружие сложно. А если и достал… нас больше.

　　　— Понял.

　　　Они поднялись на второй этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта — узкая щель, за которой не было света. Керес толкнул её носком ботинка. Внутри — пусто. Перевёрнутый стол, разбросанные бумаги, матрас на полу, пятно на стене неопределённого происхождения. Пахло плесенью и старым табаком. Никого.

　　　— Чисто, — сказала Анат, опуская пистолет. — Либо сдох, либо ушёл.

　　　— Проверим соседей. — предложил Кер.

　　　Вышли на площадку. Керес постучал в дверь напротив. Тишина. Постучал ещё раз — громче.

　　　Дверь приоткрылась на цепочке. В щели показалось лицо — мужчина с бегающими глазами. Очки на нём были старой модели, без дужки — держались на скотче. Над головой горела оранжевая метка. Рейтинг двадцать четыре.

　　　— Чего надо? — голос дрожал.

　　　— Соседа вашего ищем, — сказал Керес. — Из двенадцатой.

　　　— Не знаю его.

　　　— Врёшь.

　　　Мужчина попытался закрыть дверь, но Анат вставила ботинок в щель.

　　　— Слушай сюда, апельсин, — сказала она тихо. — Мы менеджеры справедливости. Если ты что-то знаешь — говори. Если покрываешь красного — сам станешь красным. Ты этого хочешь? Сдохнуть как собака харру?!

　　　Глаза у мужчины забегали ещё быстрее. Он посмотрел куда-то вглубь квартиры — и Керес перехватил этот взгляд.

　　　— Он там, — сказал Кер. — Анька, дверь.

　　　Анат выбила дверь плечом. Цепочка лопнула. Мужчина отшатнулся к стене и сполз по ней на пол, закрывая голову руками. Из его руки выпал пистолет. Простенькая модель «Плебей-10», как у Энки. Керес взял его на прицел и остался сторожить.

　　　В комнате, за диваном, притаилась красная цель.

　　　Статья девять. Причина в деле не указана — обычная недостача баллов. В руках он держал старый дробовик — видимо, хозяин квартиры припрятал на чёрный день. Ствол дрожал, как и руки, которые его держали.

　　　— Не подходите, — сказал красный. Голос сорвался на шёпот. — Я выстрелю.

　　　— Энкиду, — сказал Кер, не оборачиваясь. — Давай.

　　　Энкиду поднял пистолет. Рука ходила ходуном. В голове билась мысль: «Это я. Я мог быть на его месте. Мой рейтинг сто двадцать. Одна ошибка — и я оранжевый. А потом еще немного и красный».

　　　— Стреляй, — сквозь зубы процедила Анька.

　　　Энки нажал на спуск. Пуля попала в спинку дивана, но не в тело. Надо было выпалить всю обойму, от одного патрона нет смысла, когда не видишь цель. Дробовик мелькнул над диваном и выстрелил. Заряд прошёл мимо, разнеся штукатурку над головами.

　　　Анат даже не дрогнув от дроби пролетевшей рядом, выпустил очередь из своего автомата в дробовик прежде чем громыхнул второй выстрел. Дробовик дернулся, враг упал. Рывком она обогнула диван и одиночным выстрелом в голову закрыла первую цель на сегодня. Анька, довольная, выполнила гражданский долг, очистила общество от очередной мрази. Улыбка у неё на секунду дёрнулась не в такт — Анат поймала это сама, зажмурилась и тут же растянула губы заново, уже как надо. Она улыбнулась и пошла собирать гильзы. Парень распростёр руки в луже крови, такой же красной, как и он сам.

　　　— Новичок, ты как?

　　　Энкиду стоял, опустив пистолет. Его трясло. Он смотрел на труп и не мог отвести глаз. Первый красный. Первый выстрел. Промах. Потраченная пуля. Спишут 1 балл.

　　　— Н-нормально, — сказал он. — Я в порядке.

　　　— Врёшь. — Анька посмотрела на него — и впервые без насмешки. — Все промахиваются в первый раз. Это не стыдно. Стыдно — не стрелять вообще.

　　　На полу, у стены, сидел оранжевый хозяин квартиры и тихо плакал. Он смотрел на труп своего соседа, на лужицу крови, которая медленно ползла по щербатому полу, и слёзы текли по его небритым щекам.

　　　— Я не хотел, — шептал он. — Он попросился переночевать…

　　　Падшие до оранжевого уровня не могут официально устроится работать. У них есть 3 пути. Первый — убивать красных, покупая оружие и патроны в разы дороже граждан и плебеев. Второй — пойти на геспиритовые шахты и горбатится там несколько лет, в случае если выживешь то получишь желтый уровень. Третий — нелегальные подработки, бандитизм, алкоголизм. Правда в последнем случае часто случается что тебя убивает за пару жалких баллов рейтинга твой сосед такой же алкоголик. Охотникам, тем более из агентств, а не одиночкам, ты не интересен. Дешевка.

　　　— Ты укрыватель. Статья двенадцать. Минус пятьдесят. Ты красный, приятель. — прошептал еле различимо Керес на выдохе.

　　　— Что мне делать? — всхлипывая просипел преступник.

　　　— Оператор, долго сейчас обновление идёт?! Записи происхолящего с очков уже поступила на сервера? Жду изменения статуса.

　　　Анька собрала патроны, зафиксировала датчиком отсутствие пульса убитого и позвонила в СУМ. Это подструктура МВД — министерства вендингов и демократии.

　　　— Что с ним будет? С телом… — уточнил Энки, редко моргая, глядя на труп.

　　　Оранжевый плакал в углу и то и дело поглядывал на свой пистолет на полу. Был шанс схватить его и забрать кого-то с собой.

　　　— Тебе 5 лет? У вас в деревне ничего не знают? СУМ это служба утилизации мусора. Красного кремируют и развеют. От них ничего не должно оставаться.

　　　Керес повернулся к сидящему на полу и воскликнул:

　　　— О! Другое дело! Энки, сюда. Живо!

　　　Энки подошел и увидел в очках новый красный статус жертвы. Он сглотнул и слюна крупным комом покатилась мимо кадыка.

　　　Кер вздохнул и понял, что новичок не решится. Тогда он взял его за правую руку, в которой сидел пистолет, сам поднял её, прицелился в лоб.

　　　Красный, рыдая, принялся кричать и молить о пощаде. Ждать нельзя, Энки может поддастся эмоциям, поэтому Керес заорал:

　　　— Стреляй! Стреляй! А то в тебя выстрелят! Стреля-я-яй, плебс!

　　　А-а-а! — Энкиду заорал, слезы брызнули из глаз, он зажмурился, но нажал на курок.

　　　Плач стих. Дырка зияла во лбу. Новобранец боялся открыть глаз. Живот скрутило рвотным спазмом, руки затряслись крупной дрожью, а в ушах противно зазвенело — будто внутри черепа щёлкнул тумблер.

　　　— Бинго! Молодец! Хоть так… — Анька захлопала.

　　　Кер вздохнул, будто даже совестливо слегка стало. Заставил мальчишку впервые убить. Так грубо заставил…

　　　— Идём, — сказала Анат с порога.

　　　Энки вышел первым на лестничную клетку и, взглянув на них красными глазами, просипел:

　　　— Вам это так легко дается…Убивать.

　　　— Мы не убиваем. Мы исполняем приговор, очищаем общество от отбросов. Ты же хочешь, чтобы развивалась медицина, летали ракеты в космос, работал интернет. А они мешают развитию. Красные — не люди.

　　　«Но можно же ограничить их от общества, посадить в тюрьму. Зачем убивать. Я теперь убийца.» — такие мысли роились в голове бедного Энки. Он не озвучил их потому что лишь за слова уже потерял бы рейтинг, а в его случае это фатально. Впрочем, устранением красного он поднимет его и станет на шаг ближе к статусу гражданина.

　　　На улице царит вечный закат. Багровый край солнца висел над горами, наполовину скрытый скалистой грядой. Небо над Гесперией всегда одного цвета: густая смесь меди, охры и разбавленного кровью угля. Облака не плыли — они висели неподвижно, подсвеченные снизу вечным закатом, тяжёлые и плотные, как своды собора.

　　　В этой полосе вечных сумерек, зажатой между раскалённой пустыней дневной стороны планеты и ледяной тьмой ночной, жило всё, что называло себя человечеством. Терминатор — узкий коридор жизни шириной в несколько сотен километров, опоясывающий планету. Здесь не было времён года, не было рассветов, не было звёзд. Только бесконечный закат, под которым люди рождаются, убивают, умирают и снова рождаются — уже не помня, было ли когда-то иначе.

　　　Столица стояла у подножия горного хребта, там, где терминатор расширялся, давая место для города. Элизий. Белый и черный камень, стекло и металл — вдавленны в скалы. Центр города прорезали высотные башни — тяжёлые, монументальные, с широкими основаниями и ступенчатыми шпилями, похожие одновременно на древние зиккураты и на забытые имперские дворцы. Их фасады — смесь серого гранита и тёмного стекла, которое не отражало небо, а поглощало его, становясь медным, ржавым, кровавым в зависимости от плотности облаков. Эти здания врастали в сумерки, массивные и незыблемые, как сама власть, которая их построила.

　　　В тени башен жались друг к другу кварталы низкой застройки. Какие-то из гесперитового туфа, какие-то сплошь из металла и стекла. Здесь в центральных районах живут граждане, всадники и патриции. Улицы никогда не просыхали до конца — конденсат оседал на стенах, мостовые блестели в багровом свете.

　　　Над городом, на скальном выступе, нависало здание без окон — чёрный куб, вмурованный в гору. Первый Колумбарий. От него к центру спускалась широкая лестница, стёртая миллионами ног. Каждый гражданин хотя бы раз в жизни поднимался по этим ступеням. Некоторые оставались там навсегда.

　　　Спустившись по этим ступеням ты попадаешь в центральный парк. Он настолько огромен, что уйдёт около двух часов чтобы пройти с одного конца до другого. Два пруда размеров в несколько жилых кварталов каждый, острова, мостики, дорожки из белой крошки, спортивные площадки и море зелени. Деревья сюда свозили со всей планеты — и с влажных низин терминатора, и с границ дневной пустыни, где жизнь цепляется за последние капли воды. От парка ведут ступени к черному огромному строению на скале — Первому Колумбарию. На противоположной стороне парка — здание Сената. Самое дорогое жильё раскинулось по бокам от парка, из квартир открываются прекрасные виды. Всадники и патриции должны жить с комфортом.

　　　Запах Элизия — влажный камень, озон от климатических установок и сладковатый аромат листьев из парка.

　　　Гесперийская федерация не знала ночи. Вечный закат.

　　　Конденсат оседал на плечах, на волосах, на револьверах. Керес бросил взгляд на Энкиду — бледного, с трясущимися руками, с расширенными зрачками. Таким он сам был когда-то. Стоял над первым трупом и не мог понять, кто он теперь — менеджер справедливости или банальный убийца.

　　　Машина снова закашляла и понеслась вон из зловонного переулка. Кересу ещё нужно выполнить план по красной цели на сегодня. Отцы-основатели демократического порядка Гесперии рассчитывают на него.

　　　— Ты делаешь мир лучше, братишка. Еще и рейтинг поднял и пару сотен лоев получишь, купишь себе что-нибудь классное на них. Второго устранить будет легче. Третьего вообще не заметишь.

　　　— Это и страшно, что не замечу, — прошептал Энки.

Глава 3. Смерть на колесах

Утро выдалось самым обыкновенным. Вечный закат всё так же висел над крышами — багровый, неподвижный, равнодушный. В комнате полумрак. Светит настольная лампа. Наспех сваренный крепкий кофе залит в глотку не в целях получения удовольствия, а лишь для удовлетворения аппетита дракона лени и усталости.

— Ты чего не поел, Керечка?! — взволнованно воскликнула Алетейя.

— Мам, я не хочу пока. Я же говорил сотни раз, что я не люблю есть по утрам. Я ем спустя часа четыре.

— Это вредно. Иди кушать

— Мне 22 года! Я взрослый и могу решать сам когда мне есть. Не обижайся, я благодарен за еду, просто я другой

Один строгий взгляд и вот спустя минуту Керес сидит и ест кашу с калантовыми ягодами.

Послышалось шарканье старых тапочек. На кухню зашел его отец Эрра в бордовом халате. В руках газета, на носу очки, глаза тонут в буквах, не отвлекаясь на домочадцев.

— Я думал уже не печатают бумажных газет. И зачем их вообще читать, только время теряешь, ты же не влияешь ни на что… — проворчал Керес лениво.

— Молодой человек, а ну ка не хамить мне! Я между прочим хоть и на пенсии, но менеджер справедливости со стажем, человек уважаемый, со связями, на что-то может и влияю! — он поправил очки и поднял подбородок — Да и руку на пульсе надо держать, вдруг враг активизируется, тогда я автомат в руки возьму и пойду в бой. А газеты бумажные это отличная штука, приятнее в руках держать, чем ваши планшеты. Будешь умничать, когда станешь всадником как я. — он стукнул по столу и нахмурился.

— Ладно пойду я. Спасибо, ма. — он с шумом отодвинул стул и пошел одеваться.

Керес вышел на улицу и потянулся. Еще хотелось спать. Его ужасно злило, что всё не изобретут таких таблеток, чтобы забыть об этом чувстве, чтобы не хотеть никогда спать.

Фиолетовый спорткар, ревя мотором, подлетел к дому. Приземистый красавец с хищным прищуром фар и тонированными стёклами, за которыми не было видно ничего. Синие номера — привилегия всадников, им позволен повышенный скоростной режим, открыты некоторые дороги закрытые для обычных граждан.

— Запрыгивай, гражданин! — крикнула ему из окна улыбающаяся во всю ширь, пышущая бодростью Анат.

Кер сел на пассажирское сиденье. Салон велюровый, частично отделка выполнена премиальным гесперитом. Это ее личное авто, а не служебная колымага, на которой они перемещались вчера. Такой красоткой рисковать нельзя, а то шмальнут из дробовика ненароком. В салоне пахло кожей и её жевательной резинкой. На приборной панели горел экран — никогда не глючил, в отличие от конторских. Всё-таки синие могли позволить себе дорогую технику.

— Хорошо выглядишь. Волосы такие… — сказал Керес, слегка покраснев.

— Какие?

— Красивые

— Кератин сделала, — ответила Анька, сияя ослепительно белой улыбкой.

И тут она рассмеялась увидев полное непонимания лицо товарища. Он свою девушку по салонам красоты не водит, слов таких не знает. Парнишка пока может себе позволить лишь бижутерию или жиденький букетик в качестве знака внимания своей пассии.

— Скажи, почему ты вообще просыпаешься рано утром и мчишь в контору, а потом на охоту? Могла бы в кабинете сидеть, с твоим то рейтингом. Зарплата, стабильность, безопасность.

— Ты сам ответил. Вот эти три головы гидры меня и пугают. Тьфу на это всё. — Она повернула голову и стрельнула в него своими зелёными очами из-под длинных ресниц, обильно удобренных тушью.

— Эх, сейчас бы на море… В Тиамат, — сказал он, зевая.

Глаза Кера щурились, он зевал, прикрывая рот бледной ладошкой.

— Дорого там. Жилье дороже в Тиамате, чем у нас в столице, а шашлык из желтого вепря?! Цены такие, чтобы для пары недель беспечного отдыха потребует выкосить целый квартал красных.

— Ну… — Анат хотела ответить, что можно заработать и не на такое, просто он еще слишком молод, но не стала вступать в споры.

Кичиться богатством она не любила и глупо имея всё читать нотации бедному приятелю. Бесчеловечно это. У неё машина стоит целое состояние, а он живет с родителями, но и неудивительно он младше на 10 лет, меньше накопил рейтинга, меньше заработал лоев*, да и семья попроще.

Сноска: Лойя — это валюта Гесперийской Федерации, обеспеченная ценным ресурсом геспероном. Название отцы-основатели взяли от слова «Loyalty» — лояльность. Жители о смысле названия не догадывались и языка такого не знали, откуда позаимствовано слово.

Они проезжали мимо центрального парка имени Отцов-Основателей. Анька настежь открыла окна и сделал голубой вдох.

— Цветы…Класс! Нюхай. Нюхай говорю! — она зевнула и, насупившись, осудительно посмотрела на зевающего напарника, заразившего её этой страшной хворью. — Жрать хочу. Заедем в «Сибарис».

Желания кушать не было, мама накормила кашей, но спорить с Анат бесполезно. Иначе тебя сожрет. Пришлось согласится.

Подъехали. Длинное приземистое здание из стекла и гесперитового туфа, подсвеченное мягким золотистым неоном. Никакого багрового — только тёплый, почти солнечный свет. Вывеска над въездом в «Сибарис Авто» гласила: «Позволь себе роскошь».

Окошки обслуживания светились ровным светом. Очередь была небольшой — три машины: зелёный седан, жёлтый грузовичок и автобус с желтыми номерами. Семейка плебеев приехала пожировать.

— Что будешь? — спросила она, поворачиваясь к Кересу.

— Мне всё равно.

— Мне тоже. Тогда два «Сибарис-меню».

Очередь двигалась быстро. Через пару минут они оказались у окошка электронного заказа.

— Добрый день! Добро пожаловать в «Сибарис»! — пропел экран высоким женским голосом. — Что желаете?

— Два «Сибарис-меню» с сыром, — сказала Анат. — И две летейских воды.

— Большие или стандартные?

— Стандартные.

— С вас сорок Лойя.

Анат приложила палец к сканеру. Экран мигнул зелёным. Через минуту из окошка выдвинулся поднос с двумя картонными коробками и двумя стаканами.

Внутри коробки лежал Сибарис-бургер — здоровенные котлеты из сочного мяса, расплавленный сыр, местные овощи и фирменный соус, рецепт которого держался в секрете. Говорили, что в соус добавляют щепотку гесперитовой пыли — не ради вкуса, а чтобы еда слегка светилась в темноте. Это была неправда, но легенда жила.

Рядом с бургером лежали гесперит-фри — толстые ломтики пропината, обжаренные в масле и посыпанные красноватой приправой, отдалённо напоминавшей паприку, но более острой. И Летейская вода — ледяная газировка с лёгким привкусом чего-то неуловимого, не то цитруса, не то мяты. Пара глотков — и правда становилось легче. И правда магия. Или химия.

— Благодарим за заказ! Приятного аппетита!

Покатили. Анька на ходу жевала бургер.

— Один харру. — Она прожевала. — Вкусно, зараза. Всегда вкусно. Хоть и химоза.

Керес открыл свою коробку. Откусил. Жирно, горячо, нечестно вкусно для мира, в котором они жили. Может, в этом и был смысл «Сибариса»: дать плебею почувствовать себя патрицием на десять минут. Нет, это не стейк под соусом из подземных грибов, но для плебея, особенно оранжевого уровня, жрущего пресную баланду, фастфуд казался мечтой. Соленая жирная горячая пища которой никогда не наедаешься, хочется еще и еще. Богатые всадники и даже патриции иногда тоже сюда заезжают, на них химия тоже действует, хоть они и могут позволить себе любую еду, даже завезенную с других планет.

— Знаешь, что самое харру? — сказала Анат, запивая бургер летейской водой. — В «Сибарисе» на вынос не проверяют Рейтинг. Ты можешь быть хоть оранжевым, хоть красным — если есть деньги, тебя обслужат. Я один раз видела, как красный заказывал через окошко. Настоящий красный. Минус двадцать. У него, видимо, заначка была. И они ему продали. Без вопросов.

— И что с ним стало?

— Харру его знает. Может, доел. Может, его через час подстрелили. Но «Сибарис» не отказал.

Она усмехнулась и откусила ещё. Капля жира от котлеты злодейски рухнула на её черный топик.

Керес молча доел бургер. За окном проплывали серые дома, башни центра, чёрный куб Колумбария над городом.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За еду.

— На здоровье, гражданин. — Она бросила пустую коробку в пакет, вытерла руки салфеткой. — В конце концов, не всё же тебе новичков-плебеев кормить.

Машина свернула к конторе.

Энкиду сидел в холле на железном стуле, прижимая к груди стакан с остывшим чаем, и смотрел в одну точку. Вчерашний красный всё ещё стоял у него перед глазами. Он плохо спал. Это было заметно по налившимся кровью белкам, взлохмаченным волосам и серой коже.

— Доброе утро, — сказал Керес, подходя.

— Доброе. — новичок встал, покачнулся. — Я готов.

— Готов он. — Анат хмыкнула, проходя мимо. — Сначала переоденься. И умойся. На тебя смотреть страшно.

Энки потёр лицо ладонью и поплёлся в раздевалку.

Переодевшись все трое встретились в коридоре. К ним подошел высокий, сутулый человек лет сорока. Звали его Нехо. Он был из зелёных, с Рейтингом около пятисот, и работал в конторе уже лет десять. Молчаливый, исполнительный, без фантазии — идеальный напарник для Анат, которая фантазировала за двоих.

— Нехо, — представился он, хотя Энкиду его уже знал. — Идём?

Нун уже ждал их, и выражение его квадратного лица не предвещало ничего хорошего. На столе, рядом с корзиной клаверсовых фруктов, горел экран. На экране — лицо. Мужчина лет пятидесяти, седой, с усталыми глазами, в которых застыло что-то, чего Керес не мог понять. Не страх. Не злоба. Скорее — печаль.

— Зовут этого урода Асклепий. Бывший всадник. Рейтинг до убийства — тысяча двести сорок. Ведущий хирург Центральной больницы Элизия. Двадцать три года стажа. Спасённых жизней — больше двух тысяч. Награды, грамоты, благодарности от Сената. Портрет в галерее лучших граждан.

— И что случилось? Нам медаль ему доставить очередную надо или что? — спросила Анат.

— Вчера он пришёл на приём к патрицию Квирину. Квирин — советник по здравоохранению, золотой Рейтинг. О чём они говорили — неизвестно. Но через двадцать минут Асклепий вышел из кабинета, держа в руке скальпель. Чиновник убит. Рейтинг Асклепия рухнул до минус четырёхсот.

В кабинете повисла тишина. Анька присвистнула.

Минус четыреста. Это не просто красный. Это цель, за которую дадут столько лойов и рейтинга, сколько некоторые плебеи не зарабатывают за год.

— Он сбежал? — спросил Керес.

— Он исчез. Камеры не зафиксировали его ни в одном районе. Наши операторы всю ночь мониторили. Он будто сквозь землю провалился.

— Куш какой! Думаю другие агентства тоже активно ищут. Может, уже устранили… — предположил Энкиду.

— Если бы он был мёртв, его гильза уже была бы в Колумбарии. Он жив. И он где-то прячется. — Нун обвёл их взглядом. — Ваша задача не просто найти его и уничтожить, но так же и выяснить мотивацию. Анат, вы с Нехо едете опрашивать его соседей и родственников. Адрес в базе. Керес, ты и новенький — за город. У него была старая дача в двух часах езды от города, на севере.

— Понял, сделаем в лучшем виде — сказал Керес строго.

Служебная машина Кереса была полной противоположностью фиолетовому суперкару. Старый седан цвета мокрого туфа, с вмятиной на заднем крыле и вечно потеющим лобовым стеклом. Но двигатель работал исправно и корпус бронированный — это главное в рабочей лошадке.

Керес сел за руль. Энкиду — на пассажирское.

— Пристегнись, — сказал Керес.

— Тут ремень не работает.

— Знаю. Просто хотел проверить, заметил ли ты.

Машина выползла с парковки и покатила по серым улицам Элизия. Керес вёл молча. Мысли крутились вокруг одного: бывший всадник, врач, двадцать три года стажа — и вдруг убил патриция. Что такого сказал ему Квирин? Что могло заставить человека, который посвятил жизнь спасению других, взять скальпель и перерезать горло советнику Сената?

— Слушай, — сказал он, не отрываясь от дороги. — Ты когда-нибудь думал: почему люди становятся красными?

Энки помолчал.

— Думал. Вчера, когда тот парень… — Он осёкся. — Я не знаю. Наверное, они просто ошибаются.

— Ошибаются, — повторил Керес. — Да. Наверное. Но этот — бывший всадник. Уважаемый гражданин. И тут убийство патриция! Это тебе не ошибочка…

Анат тем временем подъезжала к дому Асклепия в центре города. Небоскрёб «Башня N6» — одно из тех зданий, что врастали в сумерки массивными ступенчатыми шпилями. Серый гранит, тёмное стекло, фасад, который в багровом свете заката казался то медным, то кровавым. Здесь жили всадники: врачи, инженеры, ученые, старшие офицеры, управленцы и прочие нужные государству люди. Те, кто мог позволить себе вид на парк и консьержа в холле.

Консьерж — пожилой жёлтый с Рейтингом сто восемьдесят — встретил их подобострастным поклоном. Нехо молча показал удостоверение.

Частная организация справедливости «Слуги Фемиды». Аккредитованы государством, лицензия N696…

Старик не стал дочитывать.

— Двадцать четвёртый этаж, — сказал он. — Квартира двести сорок один. Но там никого нет.

— Мы знаем, — сказала Анат. — Мы не к нему. Мы к соседям.

Лифт оказался скоростным — через 10 секунд они уже стояли в длинном коридоре, устланном ковровой дорожкой. Стены были украшены репродукциями старинной живописи: пейзажи с голубым небом и жёлтым солнцем, которых никто из ныне живущих не видел. Анат задержалась у одной картины — поле, река, густые леса, сплошь голубое небо. Интересно, каково это — жить под таким небом? У нас сплошь голубого даже на юге нет, и растительности там меньше.

— Анат, — окликнул её Нехо. — Нам сюда.

Квартира двести сорок. Пойдем к тому соседу. Анат нажала кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу — будто, их ждали. На пороге стояла женщина лет шестидесяти, в строгом синем платье, с аккуратной причёской. Над головой горел синий Рейтинг — 1152.

— Здравствуйте. Кто вы? — спросила она сухо.

— Менеджеры справедливости. Ищем красную цель — Ваш сосед Асклепий. Показать документы?

— Что вы, что вы. Я уважаю сознательных граждан, а уж тем более настолько идейных, что собираются вместе и работают коллективом. Пройдете?

— Нет, спасибо. Поговорим здесь, — ответила Анат, вздыхая.

Квартира была обставлена с тем особым вкусом, который даётся только старым деньгам. Клаверсовая мебель, гесперитовые светильники, ковры ручной работы, скульптуры. На стенах — дипломы и грамоты. Женщина, представившаяся как Исида, была профессором университета.

— Исида, Вы хорошо его знали?

— Знала. Десять лет жили через стенку. Он был прекрасным человеком. — Исида поправила очки. — В это трудно поверить, но он был прекрасным человеком.

— Вы не замечали за ним ничего странного в последнее время?

— Странного? — Она задумалась. — Он стал молчаливым. Где-то с месяц. Раньше мы иногда пили чай, обсуждали поэзию, он рассказывал о своих пациентах. А потом перестал. Замыкался, уходил в себя. Я думала — нагрузка. У него была огромная нагрузка.

— А в день убийства? — спросил Нехо. — Вы что-нибудь подозрительное видели или слышали?

Исида покачала головой.

— Ничего. Он ушёл утром, как обычно. Я видела его в лифте. Он выглядел уставшим, но спокойным. Поздоровался. Больше я его не видела. Тут камеры везде. Не проскочишь.

— Где он может скрываться?

— Вот этого я не знаю. Насколько мне известно у него лишь одно жилье. И родственников мало. Сестра и дочка.

— Дочка? Она жила с ним?

— Нет. Увы, нет. Развелись с женой и она забрала девочку.

Анат сделала пометку в планшете.

— Спасибо, — сказала она, поднимаясь. — Если что-то вспомните — свяжитесь с нами. Вот наша визитка.

Следующая дверь — квартира двести сорок два. Сосед слева. Анат нажала звонок. Тишина. Нажала ещё раз. За дверью послышались ленивые медленные шаги, потом щелчок замка, и в проёме показался мужчина лет пятидесяти, небритый, в расстёгнутой рубашке. От него пахло перегаром. Над головой горел зелёный — четыреста пятьдесят. Гражданин. Но живет здесь, это странно. Видимо пошел по кривой дорожке и потерял синий рейтинг.

— Чего надо? — буркнул он.

— «Слуги Фемиды. Частное агентство справедливости.», — сказала Анат. — Мы насчёт вашего соседа, Асклепия.

— А что Асклепий? Асклепий — всё. — Мужчина икнул. — Я всё сказал вашим, когда они приезжали в первый раз. И во второй. И в третий. Сколько можно?

— Мы не приезжали. Мы впервые у вас.

— Значит, из других контор приезжали. Вы же любите бабки. Какая разница? Я ничего не знаю. Он был тихий. Я его почти не видел. Отстаньте.

Он попытался закрыть дверь, но Анат вставила ботинок в щель — движение, отработанное до автоматизма.

— Послушайте, гражданин. Мы расследуем убийство патриция. Если вы что-то скрываете, ваш Рейтинг может пострадать. Вы этого хотите?

Мужчина побледнел.

— Я ничего не скрываю. — Он замялся. — Был один разговор… Недели за две до того, как он… ну, вы знаете. Я встретил его в лифте. Он был сам не свой. Я спросил: «Что случилось?» А он сказал… — Мужчина замялся. — Сказал: «Ты когда-нибудь думал, сколько стоят наши жизни? Сколько стоят жизни детей?». Я не понял. А он вышел из лифта и ушёл. Больше я его не видел.

Анат закрыла планшет.

— Спасибо. Если что узнаете — звоните. И бросайте пить, это до добра не доводит. Если рейтинг рухнет до желтого, то вас выселят из центрального района.

Сосед буркнул что-то злобное себе под нос и, закрыв дверь, пошаркал прочь. Наверняка, опять к бутылке.

В коридоре было тихо, только где-то далеко гудел скоростной лифт. Анат подошла к окну в конце коридора и выглянула наружу. Город лежал под багровым небом — серый, влажный, бесконечный. Где-то там, на окраине, Керес и Энкиду ехали к даче.

— Дети, — сказала она задумчиво. — Опять дети.

— Думаешь о тех словах про стоимость жизни детей? — спросил Нехо.

— Он мог видеть то, чего не видим мы. Какие-то списки. Квоты. Может, детей забирали в шахты или списывали по Рейтингу?

— Это незаконно. На детей не распространяются рейтинговые санкции первого порядка.

«Конечно, незаконно…» подумала про себя Анат и усмехнулась. Говорить лишнее — опасно. Очки ведут запись и передают всё на сервера Фемиды. В тело каждого гражданина так же зашит чип, который мониторит пульс, выработку гормонов и другие медицинские показатели. К записанному голосу приплюсовывают эти данные, и вот тебе преступление! Мед. показатели служат дополнительным доказательством вины инакомыслия.

Энкиду сидел на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к стеклу. Молчал.

— Два часа езды, — сказал Керес. — Можешь поспать.

— Не хочу.

— Как знаешь.

Дорога нырнула в горный проход. Скалы с обеих сторон поднимались серыми уступами, и Элизий за спиной быстро превратился в скопление огней, зажатое между хребтами. На выезде из ущелья стоял блокпост Гвардии — два бронированных джипа, один гвардеец в полном обмундировании и несколько пастухов парящих рядом. Пастух подлетел и проверил документы, скользнул лучом фонаря по салону и мигнул зеленым. Керес молча кивнул и нажал на газ.

По трассе неслись на полной скорости. Навстречу ехали фуры. Везут что-то из Туле. К сотому километру закат потускнел: солнце опустилось ниже, небо стало тёмно-фиолетовым. Похолодало — не до мороза, но всё равно неприятно. Деревья вдоль дороги сменились приземистыми кустарниками с жёсткими тёмными листьями, прижатыми к земле. Ветер дул с севера ровными порывами.

— Зачем мы вообще туда едем? — вдруг спросил Энкиду. — Дача эта. Её наверняка уже проверили другие охотники.

— Возможно.

— Не возможно, а точно. За голову Асклепия дают столько, что каждое агентство в Элизии выслало своих людей.

— Скорее всего, — согласился Керес.

— Тогда зачем? Мы потратим два часа на дорогу, ещё час на обыск, и два часа обратно. Пять часов коту под хвост. Да и слишком было очевидным прятаться на своей же даче. Он ведь доктор, из умных.

Керес помолчал. Он думал о том же самом, но вслух говорить не хотел. Нун приказал — он поехал. Так было проще.

— Смотри, — сказал он наконец. — иногда преступники прячутся в соседнем доме от дома жертвы. Там редко ищут, ведь это глупо прятаться под самым носом ищеек. Да и потом, вдруг другие менеджеры справедливости не обыскали все уголки дома.

— И где он затаился? Под половицей?

— Может, и под половицей. А может, под землёй. Я слышал бункеры с войны остались в тех краях.

Энкиду повернулся к нему.

— Думаешь, у Асклепия есть бункер?

— Не знаю. Но если я прятался бы от правосудия, я бы…Впрочем, я бы никогда не стал врагом государства.

Они замолчали. Впереди, у горизонта, темнела полоса деревьев — старая лесополоса. За ней начинался участок Асклепия.

Дача стояла на отшибе — старый дом с покосившейся верандой. Кое-где ещё виднеются грядки — видимо, когда-то здесь что-то выращивали. У ворот стоит ржавый почтовый ящик. И даже он не рад гостям.

Керес заглушил двигатель. Тишина. Только ветер гудел в проводах. Они вышли из машины. Кер достал оба своих здоровенных револьвера, а Энкиду, завистливо на него поглядывая, вцепился бледными толстыми пальчиками в свой жалкий пластиковый пистолет. Воздух пах пылью и чем-то сладковатым — то ли сухой травой, то ли гниющим деревом.

В доме было пусто, и эта пустота ощущалась почти физически — густая, застоявшаяся, как воздух в помещении, которое давно не открывали. Гостиная, кухня, спальня — всё носило следы торопливых и безрезультатных обысков: ящики комода были выдвинуты и брошены как попало, дверцы шкафов распахнуты настежь, матрас на кровати вспорот чьим-то ножом, и из него торчали клочья пожелтевшей ваты. Кто-то искал тщательно и без стеснения — возможно, не один человек и не одна бригада.

Следы вели в подвал, и Керес, спустившись по скрипучей деревянной лестнице, сразу понял, что здесь тоже уже побывали: пол был истоптан десятками ног, бочки, провода, стеллажи с банками, старый котёл.

— Я же говорил, — сказал Энкиду, и в его голосе звучала смесь разочарования и мрачного удовлетворения — удовлетворения человека, который оказался прав в своих худших ожиданиях. — Пусто.

Керес не ответил. Он стоял посреди подвала, опустив голову, и разглядывал пол под ногами — вернее, не сам пол, а то, что было на нём. Следы. Много следов — хаотичных, наложенных друг на друга, оставленных разными людьми в разное время. Но среди этого хаоса его взгляд зацепился за одну деталь: половина подвала была заставлена старыми деревянными ящиками, и стояли они слишком плотно, слишком правильным рядом, как будто их специально выстроили в линию, чтобы скрыть что-то за собой. Один из ящиков — крайний слева — был сдвинут с места, и сдвинут недавно: на полу осталась свежий след.

— Помоги-ка, — бросил Керес, берясь за край ящика.

Они оттащили ящики в сторону, и под ними открылся люк. Тяжёлый, металлический, вмонтированный в бетонное основание — такие ставили ещё во время Великой Войны за Терминатор. С тех пор прошло больше ста лет, но металл держался крепко — только кое-где пошли ржавые разводы. На крышке люка было массивное кольцо, а сбоку — кодовая панель с одиноким красным огоньком, который горел ровно и безжалостно. Заблокировано.

Энкиду схватился за кольцо обеими руками, упёрся ногами в пол и дёрнул изо всех сил — бесполезно, люк даже не шелохнулся. Он выпрямился, тяжело дыша, и вытер пот со лба.

— Кодовый замок. Харру. Всё, тупик. Мы проехали два часа впустую.

Он опустился на корточки и стукнул кулаком по металлу, и звук получился глухой, тяжёлый — было ясно, что люк толщиной в добрых три сантиметра, военный стандарт, такой не вскрыть ни ломом, ни монтировкой. Теперь остается только звонит в Гвардию.

Гвардейцы не ищут и не карают преступников, это делают обычные граждане — одиночки и агентства. Но когда дело пахнет жареным, когда вспыхивает народный бунт и менеджеры справедливости не справляются или когда требуется задействовать самолеты, танки, подрывников, то зовут Гвардию Федерации.

— Не ной, — сказал Керес.

Энкиду поднял на него глаза и замер. Керес стоял, уперев руки в бока, и улыбался — не криво, не саркастично, а широко и беззаботно.

— Ты чего? — осторожно спросил Энкиду. — Мы в тупике. Чему ты радуешься?

— Тому, что люк заперт. Понимаешь, в чём дело? Скорее всего он там прячется. Значит мы близки к цели.

— И что мы будем делать?

— Ты — ничего. Ты останешься здесь и будешь держать люк на мушке. Если он попытается открыть замок и выйти — стреляй без предупреждения. А я сейчас вернусь.

Керес выбежал из подвала, перепрыгивая через ступеньки, и через минуту наверху хлопнула входная дверь. Энкиду остался один в полутьме, навёл пистолет на люк и стоял, стараясь дышать ровно, хотя сердце колотилось где-то у горла.

Керес вернулся минут через пять, неся в руках армейский рюкзак. Он поставил его на пол с осторожностью, но звук получился глухим и плотным, как будто внутри лежали кирпичи. Керес расстегнул молнию и начал выкладывать содержимое: чемодан с серыми брикетами в пластиковой обёртке, небольшой электронный детонатор с цифровым дисплеем, моток проводов, таймер.

— Это что? — спросил Энкиду, хотя ответ уже был очевиден.

— «Геката-плюс», армейский стандарт, усиленная, — спокойно ответил Керес, разматывая провод. — Отойди-ка подальше.

— И ты возил её с собой в машине?!

— Ну да. Всегда с собой беру, полезная штука. А у тебя нет что ли?

Он установил брикеты на крышку люка тремя плотными слоями, стараясь, чтобы они лежали ровно и не смещались. Затем подсоединил детонатор, проверил контакты, выставил таймер на две минуты. Все его движения были чёткими, выверенными, почти автоматическими.

— Всё. Уходим. Быстро. У нас две минуты, и я не знаю, насколько прочные здесь перекрытия.

Они выбрались из подвала, пересекли двор и укрылись за машиной. Керес пригнулся и прикрыл голову руками; Энкиду машинально повторил его движение.

— А дом не рухнет? — спросил он, стараясь перекричать шум ветра.

— Скорее всего, рухнет.

— И мы не знаем, есть ли там газовые трубы?

— Знаем. Есть.

— И ты всё равно…

Закончить он не успел. Взрыв ударил по ушам — глухой, подземный гул, от которого земля под ногами пошла ходуном, а с деревьев посыпалась сухая листва. Из дома вылетели все стёкла разом, и воздух наполнился хрустом и звоном. Часть веранды просела и рухнула внутрь; за ней, как карточный домик, начала складываться крыша — сначала над кухней, потом над гостиной, и наконец вся центральная часть дома с тяжёлым, почти звериным стоном осела вниз, подняв огромное облако серой кирпичной пыли, смешанной с чёрным дымом. От дома остались только две внешние стены и покосившаяся печная труба, которая теперь сиротливо торчала из груды обломков, подсвеченная багровым закатом. В крыше зияла рваная дыра размером с автомобиль, и сквозь неё в небо поднимался густой чёрный столб дыма, медленно расползающийся в неподвижном воздухе Терминатора.

— Харру, — прошептал Энкиду, когда гул стих и звон в ушах немного унялся. — Ты псих, Кер. Ты полный псих. От дома вообще ничего не осталось.

— Нам важно то, что под домам. А дом это как вершки у морковки — ненужный мусор, — сказал Керес, поднимаясь и отряхивая пыль с куртки.

Они двинулись к дому — вернее, к тому, что ещё недавно было домом, а теперь представляло собой груду битого кирпича, деревянных балок и искореженного металла. Идти приходилось осторожно, перешагивая через обломки и уворачиваясь от свисающих с уцелевших стен кусков штукатурки. В воздухе стояла густая взвесь из пыли и дыма, от которой першило в горле и слезились глаза. Лестница в подвал чудом уцелела, хотя несколько бетонных ступенек разломались на куски. Сам подвал был завален обломками рухнувшего перекрытия — доски, кирпичи, куски бетона громоздились повсюду, и потребовалось добрых двадцать минут, чтобы расчистить проход к тому месту, где был люк.

Перед их глазами зияла рваная дыра, из которой тянуло холодом.

— Я первый, — сказал Керес, доставая револьверы. — Ты за мной. И смотри под ноги.

Это оказался не подвал и не обычное убежище, а полноценный бункер, заботливо обновлённый уже в мирное время. Узкий коридор с бетонными стенами, на которых не было ни трещин, ни разводов — их покрывал ровный слой свежей краски, светло-серой, с лёгким голубоватым отливом. Под ногами — не голый бетон, а резиновое покрытие, гасящее шаги. Вдоль стен тянулись аккуратные кабель-каналы. Над головой, под потолком, горели не тусклые лампочки, а ровные светодиодные панели, заливавшие коридор мягким белым светом. Асклепий обустроил убежище на славу — видимо, готовился загодя, предчувствуя, что однажды оно ему понадобится.

Первая растяжка ждала их на четвёртой ступеньке: тонкая, почти невидимая проволока на уровне щиколотки. Керес заметил её в последний момент и замер, схватив Энкиду за плечо. Проволока тянулась вдоль стены и уходила за угол — там, примотанная скотчем к трубе отопления, висела старая армейская граната. Через три шага обнаружилась вторая — с дымовой шашкой. Третья, у самой двери в основное помещение, была хитрее: рыболовная леска, натянутая на уровне груди, соединялась с чекой ещё одной гранаты, подвешенной к потолку.

Они обезвредили их одну за другой — Керес работал пальцами, осторожно, как сапёр, перекусывая проволоку и снимая гранаты с креплений. Энки стоял рядом и светил фонариком, стараясь не дышать. Когда последняя граната была аккуратно положена в угол, Кер выпрямился, вытер пот со лба и подошёл к двери.

Это была не хлипкая деревянная створка, а стальная плита. Керес подёргал ручку — заперто изнутри.

— Отойди, и ушки закрой — бросил он Энкиду.

Он поднял револьвер — тяжёлую «Гекату-М» девятого калибра с удлинённым стволом, — прицелился в район замка и выстрелил. Грохот в узком бетонном коридоре ударил по ушам, как молотом; Энкиду зажмурился. Пуля пробила сталь навылет, замок разлетелся на куски, и дверь медленно, со скрипом, отворилась внутрь. Из проёма пахнуло теплом и свежесваренным кофе.

— Асклепий! — крикнул Керес, не входя. — Выходи! Ты окружён!

Вместо ответа изнутри прогремел выстрел — и пуля ударила в бетонную стену в сантиметре от его плеча, выбив облачко крошки. Керес отшатнулся за косяк.

— Харру! У него ствол!

— Я заметил! — Энкиду уже прижался к противоположной стене, тяжело дыша.

Кер осторожно выглянул из-за косяка, оценивая обстановку. Основное помещение бункера было куда больше, чем можно было ожидать, — метров тридцать квадратных, не меньше, с высоким потолком и качественной отделкой. Стены, обшитые светлым клаверсовым деревом с характерным маслянистым блеском, мягко отражали свет. На полу лежало ковровое покрытие глубокого тёмно-бордового оттенка. У одной стены стоял массивный письменный стол из тёмного дерева с бронзовой лампой и аккуратной стопкой книг; у другой — книжный шкаф, забитый медицинскими справочниками и старыми бумажными романами в потёртых обложках. В углу расположился кожаный диван, накрытый шерстяным пледом, и журнальный столик с недопитой чашкой кофе, от которой ещё поднимался пар. Убежище было обставлено с той особой заботой, какую может позволить себе только состоятельный человек, привыкший к комфорту и не желающий от него отказываться даже под землёй.

Асклепий прятался за каменным старинным перевёрнутым столом в дальнем конце помещения. Он успел соорудить баррикаду, и теперь из-за неё торчал только ствол — старый, но ухоженный автомат с воронёным стволом.

— Уходите! — голос у него был хриплый, но твёрдый. — Я не хочу вас убивать! Вы просто пешки, вы не понимаете, на кого работаете!

— А ты объясни! — крикнул в ответ Керес, подавая знак Энкиду обходить слева, вдоль книжного шкафа. Тот кивнул и начал осторожно пробираться, пригибаясь к полу. — Объясни, на кого мы работаем! Ты убил патриция — ты знаешь, что за это бывает!

— Знаю! — доктор коротко, зло рассмеялся. — Смерть. Никакого суда, никакого разбирательства — просто смерть. Потому что красных не судят, красных убивают. Это и есть ваша демократия. Красивое слово, под которым прячется обыкновенный террор!

— Ты убил человека. Ты стал красным.

— Я стал красным задолго до этого! — голос Асклепия сорвался на крик. — Я стал красным в тот день, когда впервые увидел, что патриций делает с десятилетней девочкой, и написал рапорт. Я стал красным, когда мой рапорт порвали и выбросили, а мне сказали: «Не лезь, у него золотой Рейтинг». Я стал красным, когда моего сына застрелили из-за сбоя в системе и упавшего на время рейтинга. Гильзу просто потеряли. Её нет в Первом Колумбарии, будто никогда и не жил такой человек! Ты понимаешь?! Мой сын! Ребенок!

Энки замер на полпути к шкафу и обернулся. Керес стиснул зубы. Очки на его лице продолжали записывать — каждая секунда, каждое слово. Он знал, что в центре обработки этот разговор уже видят операторы. Знал, что слишком пристальное внимание к словам красного может быть расценено как нелояльность. Но он не мог заставить себя не слушать.

— Что именно делал Квирин? — спросил он тише.

Из-за баррикады донёсся звук — то ли всхлип, то ли сдавленный смех.

— Он выбирал детей из приюта. Советник по здравоохранению, неприкосновенный, — и выбирал. Девочек, мальчиков, неважно. Тех, у кого нет родителей. Тех, кто не может пожаловаться. Некоторых привозили ко мне в больницу. Некоторых — доставляли в морг. И никто ничего не делал. Потому что у него золотой Рейтинг. Потому что его слово против слова ребёнка, который даже не гражданин.

— А Сенат? — спросил вдруг Энкиду, и голос его дрогнул. — Сенат не знал?

Асклепий выглянул из-за баррикады, и Керес увидел его лицо — серое, осунувшееся, с лихорадочно горящими глазами.

— Сенат? — переспросил он с горькой усмешкой. — Да Сенат на три четверти состоит из таких же, как Квирин. Ты думаешь, как получают золотой Рейтинг? Ты думаешь, можно просто хорошо работать — и тебя заметят? Нет, мальчик. Золотой Рейтинг получают не за работу. Золотой Рейтинг получают за связи. За знакомства. За умение закрывать глаза на то, что делают другие золотые. Карабкаясь по дороге к статусу патриция ты станешь таким же как они. Если не извращенцем, то вором, если не вором то безжалостным убийцей. Среди них есть и нормальные люди, но это исключение из правил. Это не меритократия. Это клуб. Закрытый клуб, куда пускают только тех, кто доказал свою готовность играть по их правилам. А главное правило — никогда не свидетельствовать против своих.

Керес почувствовал, как холод поднимается откуда-то изнутри. Всё, что говорил Асклепий, было опасно. Не просто опасно — смертельно. Если он продолжит слушать, если он позволит себе поверить… Очки записывают. Очки всегда записывают. И где-то там, в центре обработки, алгоритм уже, возможно, помечает его Рейтинг к понижению. Слишком долгий контакт с красным. Слишком много сочувствия в голосе. Слишком много вопросов.

— Асклепий, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты можешь говорить что угодно. Это ничего не изменит. Ты красный. У меня приказ. Брось оружие, и я обещаю — это будет быстро.

— Быстро? — врач рассмеялся, и смех этот был страшен. — Ты думаешь, я боюсь боли? Я видел столько боли, сколько ты не увидишь за всю жизнь. Я не боюсь этого. Я боюсь, что всё это было зря. Что мой сын умер зря. Что те дети умерли зря. Что я прожил жизнь зря. — Он перевёл дыхание. — Ты запомнишь? То, что я сказал? Про Квирина, про Сенат.

Тишина.

Доктор заметил крадущегося Энки, высунулся из укрытия и нажал на курок. Очередь с грохотом прокатилась по комнате. Энки упал. Керес прицелился. «Геката-М» рявкнула, и тяжёлая пуля девятого калибра ударила Асклепия в грудь, чуть ниже ключицы. Автомат выстрелил в потолок, разнося светодиодную панель; во все стороны брызнули осколки пластика. Асклепий отшатнулся, но не упал — он держался за край стола, и лицо его исказилось от боли.

— Стреляй, — прохрипел он. — Стреляй! Чего ты ждёшь?!

Керес стоял, целясь ему в голову, и не мог нажать на курок второй раз. Перед ним был не красный. Перед ним был человек, который потерял сына, который три года писал рапорты и получал отказы, который своими глазами видел то, о чём было страшно подумать. Человек, который просто не выдержал.

— Кер! — голос лежащего на полу Энки прозвучал глухо, как сквозь вату. — Кер, стреляй!

Асклепий поднял голову и посмотрел на Кереса. Глаза его уже затуманивались, но в них всё ещё горел тот самый лихорадочный свет — свет человека, который сказал всё, что хотел сказать.

— Ты запомнишь, — прошептал он. — Я знаю. Ты запомнишь.

Керес нажал на спуск. Второй выстрел ударил в тишине бункера, как гром. Асклепий медленно сполз по стене, оставляя на светлой обшивке длинный тёмный след, и затих, всё ещё сжимая оружие в побелевших пальцах. Лицо его разгладилось, и на нём застыло выражение, которое Керес не мог разобрать, — не покой, не боль, а что-то третье, чему он не знал названия.

Тишина. Только где-то в углу шипела пробитая пулей труба, и с потолка капала вода — мерно, как метроном. Керес опустил револьвер. Внутри всё дрожало.

Энкиду подошёл к телу, наклонился и пощупал пульс на шее — для проформы. Мотнул головой.

— Мёртв.

Он выпрямился и посмотрел на Кереса. В его глазах был тот же вопрос, который Керес боялся задать самому себе.

— Кер… — начал он и осёкся.

— Молчи, — сквозь зубы прошипел Керес. — Ничего не говори.

Энкиду закрыл рот. Он понял. Очки пишут. Пуля из автомата Асклепия попала новичку в бронежилет. Жить будет, но с гематомой.

— Собирай гильзы, — сказал Кер, заставляя себя оторваться от стены.

Гильзы собирали долго, молча. Они оба боялись, что никогда не смогут обсудить сегодняшнее.

— Кер, — сказал Энки уже другим голосом, тише и напряжённее. — Посмотри.

Керес обернулся. Они увидели то, чего не замечали во время перестрелки. Вся стена — от пола до потолка — была заклеена бумагами. Не бумагами — документами. Распечатками, вырезками, рукописными заметками, фотографиями. Асклепий не просто прятался здесь — он собирал архив. Он методично, год за годом, складывал сюда всё, что узнавал о Системе, о патрициях, о том, как на самом деле устроена власть в Гесперии. Стена напоминала гигантскую карту безумия — линии, стрелки, пометки, соединяющие разные документы, как нервные окончания. И глядя на неё, Керес почувствовал что-то странное: смесь любопытства и глухого, поднимающегося откуда-то из живота страха.

— Это что за чертовщина… — тихо сказал он, скорее себе, чем Энкиду

— Не знаю, — ответил Энкиду. — Может, просто бред. У него же крыша поехала после смерти сына. Кто угодно сойдёт с ума.

— Может, — сказал Керес, но не двинулся с места.

Первый лист, приколотый кнопкой прямо над письменным столом, был распечаткой банковской выписки. Не Асклепия — кого-то другого. Суммы, проходившие через счёт, были огромны: сотни тысяч Лойя. В графе «Назначение платежа» значилось: «Отчисления в Фонд Гражданской Справедливости». Керес знал этот фонд — официально из него выплачивались премии охотникам за особо опасных красных. Но цифры, которые он увидел, не совпадали с официальными. Рядом с выпиской была приколота рукописная таблица, составленная явно самим Асклепием, с заметками на полях. Из неё следовало, что Фонд Гражданской Справедливости собирал с каждой награды за красного комиссию в пятнадцать процентов — якобы на развитие инфраструктуры Вендоматов и поддержку семей погибших менеджеров справедливости. Но в реальности, судя по таблице, в инфраструктуру уходило не больше трёх процентов. Ещё два процента — на пособия семьям. А остальные десять оседали на личных счетах патрициев.

— Подделка, — сказал Энки, но голос его прозвучал неуверенно. — Можно же любую таблицу нарисовать. Взять и написать что угодно.

— Можно. Но если это правда… Там наверху разберутся и накажут воров, я верю! — Тут он переключился на мысли попроще — Как Асклепий мог сюда добраться? Как пробрался сквозь камеры на дороге? Его должны были сюда привезти. Кто? А био-датчик зашитый в руку. Точно, там рука забинтована. Разрез…

Он не отходил от стены. Его взгляд притянула фотография — не профессиональная, любительская, смазанная, сделанная явно украдкой. На ней был запечатлён причал где-то на берегу моря, а за причалом, в туманной дымке, угадывались очертания острова. Под фотографией — подпись от руки: «Остров Аида. Южное море. Используется высшими чинами Сената для закрытых мероприятий с детьми».

— Остров Аида? — переспросил Энкиду. — Никогда о таком не слышал. Выдумка.

— Конечно, выдумка. Нет такого острова в Южном море.

— Его нет на картах. Я все карты знаю, у меня отец картограф.

— Вот видишь. Больные фантазии врача.

Следующий лист был списком — длинным, на несколько страниц, с именами, датами и пометками. «Устранён без подтверждения. Гильза утеряна при транспортировке». «Устранена. Дети переданы в приют имени Основателей. Пропали при транспортировке. Конечный пункт неизвестен». «Устранён. Имущество изъято по ускоренной процедуре. Аукционная цена занижена».

— Ты сам подумай: если бы были патриции творившие такое — кто-нибудь бы уже давно рассказал. Кто-нибудь из патрициев вскрыл бы. Но никто не рассказал. Потому что ничего этого нет.

— Да, — сказал Керес задумчиво. — Ничего этого нет….

Но он не мог оторвать взгляд от последнего листа, приколотого в центре. Он был написан рукой самого Асклепия — видимо, уже здесь, в бункере, после убийства. Почерк был неровным, торопливым, но всё ещё разборчивым. Керес прочитал его про себя.

«Если вы это читаете — значит, меня уже нет. Я, Асклепий, бывший всадник, бывший ведущий хирург Центральной больницы, свидетельствую: Гесперийская Федерация не является демократией. Рейтинг — это инструмент террора. Золотые патриции — не лучшие граждане, а организованная преступная группа. Всё, что вам рассказывают про равные возможности, — ложь. Всё, что вам рассказывают про справедливость, — ложь. Я убил Квирина не в припадке безумия, а в здравом уме и твёрдой памяти. Я сделал это ради своего сына. Ради тех детей, которых он погубил. Ради тех, кого ещё можно спасти. Не верьте им. Не служите им. Боритесь».

Внизу стояла подпись и дата — вчерашнее число.

— Бред, — сказал Кер. — Полный бред.

— Конечно, бред, — подхватил Энкиду. — Он сумасшедший. Он убил человека. Он сидел в бункере и писал это письмо, зная, что за ним придут. Он хотел, чтобы мы поверили. Чтобы мы усомнились. Это же классика — красные всегда так делают. Пытаются перетянуть на свою сторону. Рассказывают сказки про заговоры. Просто мы впервые видим это так близко.

— Да. Просто мы впервые видим это так близко…

Они замолчали. Стена с бумагами смотрела на них, и каждый лист был как открытая дверь в мир, о существовании которого они не подозревали. И в который они отказывались верить. Не потому, что доказательства были неубедительными. А потому, что поверить означало бы признать: вся их жизнь, всё, ради чего они работали, всё, во что они верили, — ложь. Что Керес, поднимаясь из плебеев в граждане, не добивался справедливости, а просто карабкался по пирамиде, построенной на костях. Что Энкиду, поступая на службу в их контору, не служил порядку, а становился винтиком в машине террора. Что их страна, их демократия, их Отцы-Основатели, которых они чтили с детства, — не спасители, а палачи. Признать это было невозможно. Невозможно — и смертельно опасно.

— Кер, — тихо сказал Энкиду. — Мы слишком долго на это смотрим. Пойдем.

Керес очнулся. Энки был прав. Трансляция шла в центр. Там, в центральном офисе Фемиды, кто-то уже видел эту стену. И чем дольше они стояли перед ней, чем дольше они вчитывались в эти бумаги, тем подозрительнее это выглядело. Слишком долгий контакт с крамольными материалами.

— Пойдем. Сюда едет СУМ.

СУМ — Служба Утилизации Мусора. Официально они занимались тем, что вывозили тела красных и зачищали места устранения. Неофициально — именно они забирали все документы, все улики, все следы, которые могли бы скомпрометировать Систему. У СУМа были свои люди в каждом районе, и они работали быстро: приезжали быстрее скорой помощи, грузили тело в серый фургон, снимали все улики и отбывали. Бумаги со стен бункера — всю эту стену, которую Асклепий собирал годами, — аккуратно снимут, сложат в коробки и отвезут в центральный офис СУМа. Там, в подвальном этаже, стояла промышленная печь. Бумаги сожгут за полчаса. Тело Асклепия сожгут и развеют. Ещё через час после этого не останется ничего, что напоминало бы о том, что он жил, работал, собирал этот архив. Ни-че-го.

Когда они наконец выбрались на поверхность, будто стало еще холоднее на улице. Дом лежал в руинах.

— Быстро в машину, — сказал Керес.

Они сели, и старый седан, дребезжа выхлопной трубой, выкатился на пустую дорогу. В зеркале заднего вида удалялись развалины дома, покосившаяся труба и маленькая фигурка человека в серой униформе, который уже шёл к подвалу с мешком для тела в одной руке и пустой коробкой для бумаг в другой.

В наушнике зашуршало — Нун.

— Керес. Доложи обстановку.

— Цель устранена. Гильзы собраны. Возвращаюсь.

— Что-нибудь необычное там было?

Керес помолчал, подбирая слова.

— Бумаги красного. Какие-то бредовые записи. Заговоры, махинации, схемы. Обычный сумасшедший. Напридумывал себе невесть что. Ничего важного.

— Вот и хорошо, — сказал Нун. — СУМ уже выехал. Они разберутся. Возвращайся. Ты красавчик! Отметим это дело бутылочкой Тулейского виски. Конец связи.

Керес отключился и повёл машину в сторону города. Несколько минут в салоне было тихо. Потом Энкиду спросил — тихо, глядя в окно:

— Ты правда думаешь, что это всё выдумка?

Керес долго молчал. За окном проплывали чахлые рощи, пустыри, редкие дома.

— Ерунда. Не говори лишнего. Рейтинг потеряешь. Я же знаю, что ты тоже как и я считаешь доктора сумасшедшим. Забей.

Энкиду вытер рукавом глаза.

Больше они не говорили. Машина катила по серой дороге, и вечный закат заливал её багровым светом. Слушали громко старую музыку, ногой трясли в такт, но не подпевали. Где-то позади остался разрушенный дом, подземный бункер и тело человека, который умер, но успел сказать то, что хотел. А где-то впереди укутанный в складках гор мерно дремал Элизий — город, в котором эти слова могли стоить жизни. И Керес не знал, что ему делать с этим знанием. Знал только, что забыть его уже не получится.

Бывшая жена Асклепия жила в опрятном доме из гесперитового туфа — не роскошь, но и не бедность. Зелёный район: чистые улицы, работающие фонари, Вендоматы без очередей. Женщина открыла дверь не сразу. Ей было около пятидесяти, сухощавая, с усталым лицом и аккуратно убранными волосами. Над головой горел зелёный — четыреста тридцать. Гражданка.

— Вы по поводу моего бывшего? Охотники? — спросила она. — Проходите. Я ждала, что кто-то придёт. Не вас, так других.

Внутри было чисто, но как-то пусто. Никаких фотографий на стенах, никаких личных вещей на виду. Будто она только что переехала или, наоборот, собиралась уезжать.

— Меня зовут Анат, это Нехо. Мы ищем вашего бывшего мужа. Он убил патриция.

— Я поняла. — Она села в кресло и сложила руки на коленях. — Что вы хотите знать?

— Почему он это сделал?

Женщина помолчала, глядя в окно. За окном был всё тот же закат.

— Мы развелись пять лет назад. Не из-за ссоры. Просто… он изменился. Раньше он любил свою работу. Любил пациентов. Он говорил: «Я не просто лечу людей, я возвращаю их Системе. Государству нужны здоровые граждане». А потом что-то сломалось.

— Что именно?

— Я не знаю точно. Он перестал говорить со мной. У него убили сына. Не моего, от бывшей жены. Однажды, примерно за год до развода, он пришёл домой и долго сидел на кухне, глядя в одну точку. Я спросила: «Что случилось?» Он сказал: «Я сегодня не смог спасти ребёнка».

— Не дали? Кто?

— Он не сказал. Он говорил про какие-то квоты, про то что плебеев порой запрещают лечить.

Анат переглянулась с Нехо.

— Он говорил что-то ещё?

— Да. Он сказал: «Ори забирают моих пациентов». — Женщина сжала руки. — Больше ничего интересного о нём сказать не могу.

Она замолчала. Анат закрыла планшет.

— Спасибо. Вы нам очень помогли.

Вышли на улицу, морось ударила в лицо. Следующая остановка — сестра.

Она жила в доме, который ещё держался, но уже трещал по швам. Девушка моложе брата лет на десять, но у нее те же усталые глаза. Рейтинг — жёлтый, сто шестьдесят. Плебейка. Она открыла дверь сразу, будто стояла за ней и ждала.

— Вы насчёт брата, — сказала она без вопроса. — Заходите.

В квартире было тесновато, но уютно. На стенах — старые фотографии. Асклепий в молодости, с дипломом. Асклепий с пациентом — маленьким мальчиком, который улыбался в камеру.

— Он был хорошим врачом, — сказала сестра, перехватив взгляд Анат. — Лучшим. Но… его сломали.

— Что именно случилось?

— Вы знаете, что у него был сын?

Анат нахмурилась. В базе не было данных о детях Асклепия.

— Нам что-то говорила об этом его бывшая жена, но в базе Фемиды информации нет.

— Ну конечно. — Сестра горько усмехнулась.

— Что с ним стало?

— Он погиб. Не желаю говорить о деталях.

Анат почувствовала, как внутри что-то холодно сжалось.

— И Асклепий продолжал работать всё в том же духе? После этого?

— Да. Он говорил: «Я должен спасать тех, кого ещё можно спасти». Но он изменился. Стал замкнутым. А потом, пару дней назад, позвонил мне и сказал: «Я больше не могу».

Сестра отвернулась к окну. За окном, в багровом свете, ветер трепал ветки чахлого дерева.

— Вы убьете его? — спросила она тихо, с силой стараясь сдержать слезы.

Анат не дала ответ, она встала и направилась к выходу.

— Спасибо. Мы уходим.

В машине Нехо долго молчал. Анат смотрела на дорогу и молчала — дольше, чем требовал разговор. Нехо покосился на неё, но не спросил.

Они подъехали к конторе через полчаса. Нун был у себя — всё так же сидел в кресле, пил холодный лимонный чай и изучал карту.

— Мы опросили родственников, — сказала она. — У Асклепия был сын. Убит. Гильза потеряна. А еще он знал что-то про чиновников. Он мстил Системе.

Нун поднял на неё глаза и хотел было сказать что-то, как вдруг ему позвонили и сообщили об уничтожении Асклепия.

Он откинулся в кресле. Впервые за долгое время на его лице появилось что-то похожее на улыбку.

— Отлично, Керес. Отлично. Твой дружок, Анька, сделал работу.

Керес тем временем гнал машину по пустой дороге. Энкиду сидел рядом и молчал. В наушнике всё ещё звучал голос Нуна: «Отлично, Керес. Отлично». Похвала начальника была редкой, почти уникальной, но сейчас она не грела. Слишком много всего случилось за этот день.

Нун радовался неспроста. Система вознаграждения в их агентстве работала по каскадному принципу: награда за красного поступала не напрямую охотнику, а на счёт агентства. Часть уходила муниципальным властям— налог на справедливость. Часть — операторам, техникам, вспомогательному персоналу. Часть — в премиальный фонд. И уже из этого фонда Нун распределял зарплаты и бонусы. Чем больше целей закрывал Терминал, тем выше был общий доход, и тем больше получали все — от уборщика до старшего менеджера. Керес знал: награда за Асклепия была огромной. Минус четыреста. Такие цели попадались редко, и закрыть её означало не просто получить премию, а поднять репутацию всего агентства.

Охотники-одиночки работали иначе. Они не имели операторов, не имели базы, не проходили курсы стрельбы. Они просто покупали оружие в Вендомате, выходили на улицу и рыскали по городу, высматривая красные метки над головами. Если везло — стреляли и получали всю награду себе. Никаких посредников, никаких графиков. Полная свобода. Но везло редко. Большинство одиночек перебивались случайными оранжевыми, спивались, теряли Рейтинг и сами становились целями. Успешных среди них были единицы. Нун был одним из них. Скопив капитал и получив синий Рейтинг он открыл своё агентство. Государство давало лицензию но не вмешивалось во внутренние дела. Это не полиция, а артель состоящая из трезво-мыслящих граждан.

Кер стоял у входа в кафе «Летейский сад» и ждал кого-то. Уже давно настал вечер. Уже распито пол бутылки Тулейского виски — дорого импортного продукта из соседнего государства. Он переоделся после выезда — сменил кевлар на обычную куртку, револьверы оставил в шкафчике. Этим вечером он был не менеджером справедливости, а просто парнем, который пришёл на свидание.

Мерит опаздывала. Она всегда опаздывала.

Он прислонился к стене и стал смотреть на прохожих. Люди шли мимо — зелёные, жёлтые, изредка синие. У каждого над головой горела метка. Керес поймал себя на том, что автоматически считывает цифры. Четыреста двадцать. Сто восемьдесят. Шестьсот десять. Это было как дыхание — неконтролируемое.

— Привет, — сказал голос.

Он обернулся. Мерит стояла перед ним — невысокая, светловолосая, в коротком платье. Она работала в библиотеке, и от неё всегда пахло старой бумагой и чем-то цветочным. Над головой горел зелёный — пятьсот двадцать. Гражданка. Рейтинг выше, чем у него.

— Привет. — Он отлепился от стены. — Ты опоздала.

— На пять минут.

— На пятнадцать.

— Ну и что?

Он не нашёлся, что ответить.

В сквере рядом кучка манов бродила вокруг лужи выискивая чем бы подкрепится. Эти птицы неумолимо заполняли город.

Они зашли в кафе. Играла ненавязчивая музыка, голоса слились в единую шипящую волну, сногсшибательно пахло кофе и выпечкой. Они сели за столик в углу. За окном горел и всё никак не мог догореть вечный закат.

— Как прошёл день? — спросила она, открывая меню.

— Нормально. Был выезд за город.

— Далеко?

— Два часа туда, два обратно.

— И что там?

— Ничего интересного. Старая дача. — Он не хотел говорить о Асклепии. Не хотел говорить о бункере, о стрельбе, об их разговоре, о бумагах. Не здесь. Не с ней.

Мерит заказала чай и пироженку с куматами. Её кавалер остановился на кофе и салате с клаверсами и шепрой. Они сидели и говорили о погоде, о работе, о планах на выходные. Разговор был лёгким, почти невесомым. Как всегда.

Керес смотрел на неё и думал: почему они вместе? Она была красивая. Она была добрая. Она была из хорошей семьи — отец-чиновник, мать-учительница. Она никогда не интересовалась, сколько человек он устранил за день. Никогда не смотрела на него так, как смотрела бы девушка, которая хочет знать, кто её парень на самом деле.

Может, ей было всё равно. Может, она боялась узнать.

Они не говорили о свадьбе. Не говорили о детях. Отношения ради отношений.

— О чём ты думаешь? — спросила Мерит.

— Ни о чём. Просто устал.

На секунду улыбка у Мерит стала неподвижной, будто застыла сама по себе — она отвернулась к окну, словно хотела сказать что-то ещё, и не сказала. Она кивнула и отпила чай. Они посидели ещё около часа. Он проводил её до дома, секунд десять они целовались, но не чувствовалось страсти, такой какая была в первый месяц. В автобусе Кер смотрел на мелькающие за окном огни и думал: зачем они вообще встречаются? Привычка? Страх одиночества? Какое у них будущее? Ответов не находилось.

Ночью его мучали кошмары.

Глава 4. Погоня

В раздевалке пахло хлоркой и оружейной смазкой. Этот запах въедался в одежду, в кожу, в волосы — некоторые менеджеры жаловались, что жёны не пускают их в постель, пока они не сходят в душ. Кереса это не беспокоило: во-первых, он жил с родителями, а отец сам когда-то работал в конторе и пах точно так же, так что мать давно привыкла; во-вторых, Мерит никогда не жаловалась на запах — она вообще мало на что жаловалась, и это было одной из причин, почему Керес до сих пор не понимал, есть ли у них отношения или просто привычка встречаться по выходным.

Лампы под потолком моргали в такт невидимому генератору — этот танец света и тени он знал наизусть, он повторялся каждое утро, как ритуал, как молитва, как приветствие от старого здания, которое доживало свой век и не стеснялось показывать это.

— Ты воду разлил, — сказал Энкиду, заходя в раздевалку. Он был одет в старую серую куртку с протертыми локтями. Куртка была ему мала в плечах и топорщилась на спине, как будто её одолжили у младшего брата. Керес однажды спросил почему — Энкиду ответил, что это куртка его отца, который умер пять лет назад. Кер больше не спрашивал.

— Как спалось? — спросил Керес, не оборачиваясь.

— Плохо, — сказал Энкиду.

Ему снилась та стена, храброе уверенное лицо Асклепия. Он продолжил:

— Выпил три чашки растворимой бурды. Потом что понял, что всё равно не усну, и пошёл на балкон. Стоял, смотрел на закат. Ты знаешь, что в плебейских кварталах по ночам тише, чем в центре?

— Люди боятся шуметь. Шум привлекает внимание.

— Ну да.

Энкиду надел бронежилет. Тот висел криво, ремень перекрутился, и он никак не мог его распутать. Керес наблюдал за ним с минуту — с тем терпеливым, почти отеческим выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда новичок делал что-то не так, — потом встал, подошёл и молча поправил ремень двумя точными движениями. Пальцы у него были быстрые, ловкие.

— Вечно он закручивается харру, — сказал Энки.

— Ты просто торопишься. Бронежилет не любит, когда торопятся. Обращайся с ним нежно как с женщиной.

— Складно говоришь. Наверное, у тебя большой опыт… — он сделал паузу — С бронежилетами.

— Хочешь шрам покажу. — он снял футболку и показал шрам на бицепсе — сквозное пулевое. Не носил бы броник так у меня весь корпус был бы в таких.

Керес вернулся к своему шкафчику и достал револьверы «Геката-М». Он проверил барабан пальцами. Экран опять глючил.

— Опять глюки? — спросил Энкиду.

— Опять. Знаешь, я иногда думаю: может, этот экран — не просто глюк? Может, это такой тонкий намёк от производителя? Типа: «Не верь технологиям, верь себе». Ну а если серьезно, то это намек для покупки Стикса. В дорогих стволах такой проблемы нет. В итоге ты вынужден завалить пачку красных чтобы накопить на новенький Стикс, а потом еще пачку, чтобы накопить на автомат Геката-74. Вечная гонка…А ведь хочется вкусно кушать, подарки покупать, очки обновлять, а не только в Вендоматах стволами закупаться харру…

— Да уж…Я вот маме денег хочу отправить. Но пока не густо харру.

Энки вытащил обойму из своего дешманского пистолета и проверил патроны.

— Кер, — сказал Энкиду тихо.

— Что?

— Я тут подумал… Нет, неважно.

— Говори уже.

— Ты когда-нибудь думаешь о том, что мы делаем? Ну, в смысле — не просто выполняем приказы, а… зачем это всё? Вот мы убили того врача. Он был синим. Он был хорошим врачом. А потом — раз, и он красный. И мы его убили. И у меня ощущение будто мы убили и хорошего человека тоже…

Керес вздохнул, потом оглянулся нет ли лишних ушей и убраны ли очки в ящик. Он знал, что этот разговор случится. Он ждал его с того самого момента, как они вышли из бункера. Но легче от этого не становилось.

— Я не знаю, — сказал он. — Может, и то, и другое. Может, хороший человек может сделать плохую вещь. Может, система может сломать хорошего человека. Я хочу верить, что все бумаги на стене — выдумка. Но зачем тогда он убил? Может действительно тот патриций совершил злое против него или против детей, но…Кто мы такие чтобы думать. Он убил чиновника. Мы убили его. Все по правилам.

— А тебе никогда не хочется не выполнить приказ?

Керес посмотрел на него долгим взглядом и ничего не ответил.

В дверь раздевалки постучали. Знакомый отрывистый стук. Оттуда послышалось:

— Мальчики, ку-ку. Вы в бельишке хоть? Я сейчас зайду.

— Заходи.

Дверь раздевалки распахнулась, и в их мужскую обитель ворвалась словно ураган Анька. Она была, как всегда, безупречна — тёмные волосы лежали безупречно, ни один волосок не выбивался, кожаная куртка сидит как влитая, на лице выражение лёгкого недовольства всем миром. В одной руке она держала стакан с дымящимся кофе, в другой — надкусанную булочку с калантовым джемом. Она оглядела Кереса и Энкиду, которые сидели на лавке с потерянным видом, и театрально вздохнула:

— Ну и видок у вас. Как будто вы не на работу пришли, а на собственные похороны.

— Доброе утро, — сказал Кер уныло.

— Доброе-доброе. — Она плюхнулась на лавку напротив и закинула ногу на ногу. — Я слышала про ваш выезд. Нун пьяный был как оранжевый дед переходящий в красный статус, он в красках мне рассказал про Асклепия вашего, про бункер, бумаги. Но я хочу от вас услышать, что за дичь там творилась?

Керес и Энкиду переглянулись. Этот взгляд длился долю секунды, но в нём было всё: «Осторожно», «Не говори лишнего».

— Да ерунда какая-то, — сказал Кер, пожимая плечами. — Бумаги. Схемы. Заговоры. Обычный бред красного. У него сына убили, вот он и напридумывал себе врагов. Одна ошибка, да ужасная, но нельзя же потом воевать против всей Системы, против всех патрициев.

— Что за заговоры? — Анат отхлебнула остывающий кофе. У неё кофе был настоящий, импорт, а не та бурда, которую пьет Энки и большая часть населения страны.

— Ну, классика. Что патриции — плохие. Что система — обман. Что Рейтинг — это не справедливость. Что где-то есть остров, куда увозят детей. Ну, такое.

— И много бумаг было?

— Много. Целая стена. Как обои.

— И вы всё это читали?

— Не всё. Было неинтересно.

Анат посмотрела на него пристально. Она не поверила. Керес видел это по её глазам — по тому, как она чуть прищурилась, как замерла на секунду с булочкой у рта. Она была умнее, чем казалась. Она умела отличать правду от легенды так же легко, как отличала красного от зелёного даже без очков. Но она не стала допытываться. Потому что сама знала: есть вещи, о которых лучше не спрашивать. Потому что ответ может оказаться опасным. Для всех.

— Странно всё это, — сказала она, дожёвывав булочку и облизывая длинные пальцы. — Я, знаете, однажды тоже с таким сталкивалась. Давно, года три назад. Мы брали одного красного в старом доме у границы. Он был государственным бухгалтером, между прочим. Обычный такой дядька в очках, с лысиной. До последнего сидел за столом и что-то считал. И вот когда мы уже его брали, он вдруг начал кричать, что Рейтинг — это не просто цифры. Что это что-то другое. Что-то, что на самом деле управляет людьми. Про манипуляцию визжал. Что все мы — марионетки. И бумаги у него лежали там про распределение баллов, мол патриции присваивают себе часть бюджета с наград, с продажи имущества красных через аукционы, что там сплошь воры сидят. Я тогда подумала: ну, псих. Тем более это бухгалтер проворовался и красным стал за это. Так Нун сказал. А еще мол про воровство других заявлял.

Она хотела сказать вслух, но не рискнула озвучить мысли: Если все красные — психи, то почему они говорят примерно одно и то же? Может система не безупречна? Но ведь до вершины, до статуса патриция доходят лишь лучшие. Они бы не допустили. Мы живем в идеальном обществе. Мы не дикий юг, не обезумевший север.

— И что ты решила? — спросил Энкиду.

— Я решила не думать об этом. — Она допила кофе, смяла стаканчик и бросила в урну. — Мне нужно работать. И вам, кстати, тоже. Так что поднимайте задницы, философы. Пошли к боссу.

— Может, ещё по булочке? Время еще есть, — предложил Энки, поглядывая на пакет с булками.

— Булочки кончились. И моё терпение — тоже. Пошли.

Она резко встала и направилась к двери. Остальные прицепились хвостиком.

Чашка чая стояла на столе, и над ней не поднимался пар. Как обычно холодный чай. Нун сидел в своём кресле с высокой спинкой, и смотрел на вошедших стеклянными глазами. Даже не моргал. Могло показаться, что он умер и вот вот муха взгромоздится на карий глаз.

— Керес. Энкиду. Сегодня патрулируете плебейские кварталы. Сектор девять. Будете ждать информации от оператора о свежих целях. — Он помолчал и добавил: — И постарайтесь обойтись без взрывчатки. Это дорого и слегка…незаконно.

— Там был бункер. Не было вариантов.

— Я помню. Понимаю. Сегодня экономим.

— Понял.

— А Анат? — спросил покрасневший Энки, потупив взор и то и дело поглядывающий на девицу.

— У неё другое задание. Сегодня вы вдвоём. И да, — Нун поднял палец, — никакой самодеятельности. Никаких разговоров с красными. Увидели цель — устранили. Всё. Никакой философии. Философия — это для Сената. У нас работа простая.

Кер кивнул. Нун отпустил их коротким жестом, и они вышли.

Через пару минут из кабинета вышла Анька и встала, привалившись плечом к стене. Закинула в рот свою любимую розовую жевательную резинку.

— Ну что, мальчики, — сказала она. — Повеселитесь там без меня. Только не взорвите ничего.

— Да что вы все про взрывчатку то?! — огрызнулся Кер.

— Потому что вы оба производите впечатление людей, которые способны взорвать даже то, что не взрывается. Особенно ты. — Она ткнула пальцем в Энкиду. — У тебя лицо такое… как будто ты сейчас скажешь: «Ой, а что это за кнопочка?» и нажмёшь.

— Я не нажимаю на кнопочки, — пробурчал Энки.

Она развернулась и пошла по коридору, цокая берцами по бетонному полу. Керес и Энкиду проводили её взглядами.

— Она странная, — сказал Энкиду.

— Она нормальная. Или ты хочешь чтобы она не подкалывала, а поцеловала тебя?

— Что? Я?! — на «я» голос сорвался на визг — Ничего я не того. Этого. Пойдем.

Они вышли на парковку. Служебная ржавая лошадка ждала их там. Правда если уж проводить аналогию с лошадью, то настолько старую покалеченную кобылу давно бы уже пристрели из жалости. Керес сел за руль. Закат заливал улицы медью.

Энки включил радио. «Закат» крутил «Балладу о менеджере справедливости». Он уже знал слова наизусть и тихо подпевал.

— Я слышал этот певец подсел на наркоту, приставал к кому-то. Получил оранжевый статус, спился. А сейчас на рудниках. А музыка живет себе. — сказал Кер без каких-либо эмоций.

Губы Энки поджались грустно и он по щенячьи посмотрел на напарника.

У Вендомата с утра толкотня,

Плебс закупает дешёвый свинец.

Кто-то в «Сибарис», а кто-то — в бега,

Для кого-то сегодня наступит конец.

Я не судья, я не претор, не цензор,

Я просто парень с «Гекатой» в руке.

Мой рейтинг — шесть сотен, я не патриций,

Но я король на своём пятаке.

Эй, браток, держи ствол ровно,

Справедливость не ждёт, не простит.

Если красный бежит — бей в лоб, молча,

Если гильза упала — летит.

Харру! Дома ждёт меня ужин,

Харру! Может, даже жена.

Кто сказал, что менеджер не нужен?

Без меня бы страна не жила.

Они долго неслись по проспекту многомиллионного мегаполиса. Город менялся, как будто кто-то выкручивал яркость на минимум: дома становились ниже, серее, окна — уже, улицы — грязнее. На стенах — граффити: «Работа для оранжевых», «Банкротство недорого», «Работа курьером 10000 лоев без криминала». Кое-где на стенах виднелись свежие подтёки — не то вода, не то что похуже. Из подворотни высунулась тощая лохматая оскаливавшаяся собака, покосилась на машину и скрылась обратно.

— Смотри, — сказал Энкиду, кивая на тротуар. Там, у старого Вендомата, стоял человек в засаленной куртке и трясущимися руками пытался купить патроны. Экран автомата мигал красным — недостаточно средств. Человек ударил по экрану ладонью, выругался и отошёл, втянув голову в плечи. Оранжевая метка над его головой горела, как догорающая спичка.

— Девяносто восемь баллов, — грустно пошептал Энки. — Было бы на пару баллов больше, так и патроны были бы дешевле и проблемы с безработицей бы не стояло.

Человек бросил на машину испуганный взгляд и быстро зашагал прочь, прижимаясь к стенам.

Они проехали ещё пару кварталов. У перекрёстка, где старая пекарня уже много лет стояла заколоченной, Кер притормозил и заглушил двигатель.

— Здесь и будем ждать. Если оператор что-то засечёт — мы в центре сектора, доберемся быстро.

— Понял.

Вокруг кипела обычная плебейская жизнь — если можно назвать жизнью существование на грани. У мерцающего кроваво красным неоном Вендомата стояла небольшая очередь: три человека, все с жёлтыми метками, ждали, пока автомат обработает их запросы. Один покупал патроны, второй планировал подать апелляцию на потерянный Рейтинг, третий доходяга просто хотел погреть руки о тёплый корпус и почитать новости. Свои очки он давно разбил.

Новости по радио закончилось и заиграло что-то новое — быстрый, ритмичный бит с речитативом и тяжёлым басом. «Геката-бит» .

— О, — сказал Энки. — Это оно.

И, не дожидаясь реакции, он прибавил звук и начал пританцовывать на сиденье, размахивая руками в такт. Движения были нелепыми — он то ли дирижировал невидимым оркестром, то ли пытался изобразить что-то среднее между танцем и зарядкой, то ли умирал в конвульсиях — но делал это с такой искренней, почти детской радостью, что Керес не выдержал и фыркнул.

— Ты что творишь?

— Танцую! Это «Геката-бит», его в «Симурге» крутят. Ты вообще в клубах был?

— Был. Один раз. Мне не понравилось. А тебе же даже не пустят с желтым рейтингом в приличные клубы. Ходишь по всяким помойкам?

— Да ну тебя.

Интро (бас, нарастающий ритм):

Бум-бум-бум — качает «Геката» зал,

Туц-туц-туц — танцуй, пока не упал.

Бум-бум-бум — и стены и стены дрожат,

Туц-туц-туц — никто не виноват.

— Не люблю ночные клубы. Слишком громко. И люди странные. Нажираются и танцуют, как будто завтра не наступит.

— Так в этом и смысл! Забываешь обо всём. О Рейтинге, о работе, о том, что было и будет… — Он осёкся и замолчал.

Энкиду вздохнул и опустил руки. Но музыка всё ещё играла, и через секунду он снова начал пританцовывать — тише, незаметнее, просто покачивая головой в такт. Керес отвернулся к окну, чтобы скрыть улыбку. Он поймал себя на том, что сам постукивает пальцем по рулю. Чёртов «Геката-бит».

Из подворотни вышли двое — оба жёлтые, оба в драных кожаных синих куртках, — и двинулись вдоль улицы, переговариваясь о чём-то своём. На ступеньках полу-заброшенного дома сидел бледный старик с оранжевой меткой и просил милостыню, но никто не подавал. И вдруг — шум. Из соседнего двора выскочила собака — тощая, с рваным ухом и бешеными глазами. Обычная дворняга — шесть лап, двухметровый хвост, красные глаза. Девушка взвизгнула. Псина неслась прямо на деда. Тот вскинул руки, попытался вскочить, но собака вцепилась ему в ногу и повалила на землю. Старик закричал — тонко, пронзительно. Очередь у Вендомата обернулась. Двое в синих кожанках переглянулись и быстро пошли в другую сторону, делая вид, что ничего не замечают. Третий замер, глядя на происходящее, но не двинулся с места.

— Харру, — прошептал Энкиду, доставая пистолет — Они даже не помогут. Я пошел!

— Осторожно только!

Старик орал. Собака трепала его ногу, рыча и мотая головой. А потом один из жёлтых, тот, что замер у Вендомата, вдруг вытащил пистолет. Не спеша, почти лениво, он подошёл ближе, прицелился и выстрелил. Собака взвизгнула, дёрнулась и затихла. Старик остался лежать на мостовой, прижимая к груди окровавленную ногу и тихо подвывая.

Жёлтый сунул пистолет обратно в кобуру и, не сказав ни слова, вернулся к автомату — как будто ничего не случилось. Никто не подошёл к старику. Камеры зафиксировали травму и скорая приедет, но если каким то чудом дед не накопил серьезные сумму, то его откажутся лечить.

— Вот тебе и плебейские кварталы.. — прошептал Кер.

Энки ничего не ответил. Он смотрел на старика, который теперь пытался доползти до стены, оставляя на сером туфе тёмный след, и лицо у него было такое, будто он только что увидел что-то, чего не должен был видеть. Затем он молча открыл дверь и вышел. Подойдя к раненному он спросил того о чем-то, а потом помог перевязать ногу рваной рубахой. Кивнул и пошел назад к машину. Керес видел всё через лобовое стекло — как Энки неловко наматывал рубаху на рану, как задержался рядом дольше, чем требовалось. Мог бы съязвить, как обычно. Не съязвил.

— Рейтинг снимут мне за это? — поинтересовался новичок

— А харру его знает…

Они помолчали. Потом Энкиду встряхнулся, потянулся к радио и покрутил ручку.

Они сидели в машине, слушали музыку и ждали, пока оператор даст цель. Вечный закат заливал улицы медью. У Вендомата очередь рассосалась. Старика уже не было — видимо, уполз. Собака лежала и никто не обращал на неё внимания. Скоро кто-нибудь из обнищавших голодных оранжевых утащит её домой и сожрет. Где-то далеко пролетел Пастух.

Из динамиков полился бодрый женский голос, обещавший невероятные условия: «Кредит на новые очки „Вердикт-Плюс“ от „Фемида-Банка“! Всего тридцать процентов годовых! Больше никаких глюков, никаких помех, никаких моргающих экранов — с „Вердикт-Плюс“ вы всегда будете видеть свой Рейтинг чётко и ясно! Первый взнос — всего пятьсот Лойя!». Банк «Автолик» — деньги меняют облик .

— Всего пятьсот, — хмыкнул Энкиду. — А если не выплатишь — Рейтинг упадёт быстрее, чем сбитый ман.

Они оба в этот момент смотрели на старую пекарню, на карнизе которой прижавшись друг к другу, сидели три маны. Птицы были странные, будто собранные из обрывков: серое оперение, местами вытертое до голой кожи, крылья с неровными, будто обгрызенными краями. Головы почти лысые, с просвечивающей розоватой кожей, глаза — круглые, блёклые, как старая монета. Они не ворковали, не кричали — просто сидели и смотрели, и в этом молчании было что-то неуютное, как в тишине пустого Колумбария. Один ман переступил с лапы на лапу и замер, склонив голову набок.

— Жуткие птички… — пробормотал Кер

— Так еще и весь город загадили. На каждом памятнике красные фекалии.

Приятный баритон ведущего вещал: Горячие источники, целебные грязи, открытые бассейны под голубым небом южного Терминатора! Море! Вы когда-нибудь видели голубое небо? Нет? А оно существует! Приезжайте — и убедитесь сами! Приглашаем граждан с зелёным Рейтингом и выше! Кредит на 3 года! Курорт „Лотос“. Забудь обо всём.

— Кредит на 3 года, — тихо сказал Керес. — Неделя на море, а потом не успеешь с платежом — и Рейтинг уже апельсиновый. Ты осторожнее. Лучше копи.

Энкиду вздохнул и откинулся в кресле. Реклама закончилась, и снова заиграла музыка — что-то медленное, тягучее. Тощая женщина с выпирающими скулами волокла пристреленную собаку домой. Дети наконец поедят суп. Может хозяина убили и она бродит теперь по улицам… Вернее, бродила.

Из-за угла, со стороны старой пекарни, вышла толпа.

Керес заметил их первым. Человек десять, может, двенадцать — все с оружием. У кого-то пистолет за поясом, у кого-то дробовик на плече, у одной женщины — старый автомат с деревянным прикладом. Говорят, такие несмотря на простой механизм, служат веками и хоть в болото их кинь и достань — будут стрелять. Над головами горели метки: в основном жёлтые, несколько оранжевых и один зелёный — совсем ещё невысокий, около четырехсот, видимо, только-только поднялся и не успел накопить на переезд в район поприличнее.

— Кер, — сказал Энкиду. — Ты это видишь?

— Вижу. Посиди пока здесь.

— Почему я должен оставаться?

— Потому что ты стажёр. А стажёры сидят в машине и не лезут на рожон. Это традиция.

— Чья традиция?

— Моя. Сиди. Прикроешь если что харру.

Керес со скрипом открыл тяжелую бронированную дверь и вышел. Он не стал хвататься за револьвер — просто двинулся навстречу толпе, подняв руку в останавливающем жесте. Толпа замедлилась, но не остановилась. Из неё выступил вперёд человек — высокий, под два метра, худой как жердь, с лысой головой и выразительными голубыми глазами. На нём была новенькая кожаная куртка, а в руках он держал винтовку. Не современную, с электронной начинкой и связью с очками, а старый воронёный винчестер, какому место в музее, а не на улице.

— Стойте, — сказал Керес спокойно, но достаточно громко, чтобы услышали все. — Вы кто такие и куда направляетесь с арсеналом?

Лысый остановился. Толпа за его спиной тоже встала, но не рассыпалась — люди сгрудились плотнее, и Керес заметил, как несколько стволов чуть приподнялись. Не на него — просто на всякий случай.

— А вы, собственно, какое право имеете нас останавливать? — спросил лысый. Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курит или много кричит. — Вы не Гвардия. Вы просто охотники, как и мы. Какое вам дело?

— Вы толпа вооружённых людей. Сами понимаете, это выглядит подозрительно. Камеры вас уже засекли. Если Пастухи решат, что вы представляете угрозу, — приедет гвардия и начнет задавать вопросы. Я просто интересуюсь, что здесь происходит.

— Да плевать мы хотели на Гвардию! — выкрикнул кто-то из толпы. Молодой парень с дробовиком, жёлтая метка, глаза горят.

— Заткнись, — бросил лысый через плечо. Паренёк осёкся. Лысая жердь покашляла в кулак. — Он прав, мы ничего противоправного не совершаем. Ты думаешь мы что революционный марш устраиваем? Мы ищем преступника. Устранение зафиксируем очками. Все по закону. Бандиты нас достали.

— Какие бандиты?

— Шайка местная. Они ходят в масках. Без очков. Они отстреливают и глушат камеры. Грабят людей. Среди бела дня. И скрываются. Сами знаете люди в масках не подлежат сканированию и подлежат уничтожению. Но они как призраки скрываются после того как навели шороху. Мы ищем сами.

— У меня жену ограбили, — сказал рыжий мальчишка, и его голос дрогнул. — Ударили её. Она теперь лежит, встать не может. Они подошли к ней прямо у подъезда, вырвали сумку и ударили прикладом. Прикладом! Женщину! А она просто шла из магазина. И никто их не ищет, потому что для Системы они — пустое место. Нет метки — нет преступления. Кто его совершил?

— У меня тачку угнали, — выступил вперёд мужчина с дробовиком. Жёлтая метка, усталое лицо, руки в машинном масле. — Старую, но я на ней на карьеры ездил. Это мой заработок. Какой смысл в камерах, если их можно просто расстрелять из дробовика? Я звонил в Дорожное Управление Гвардии заявить об угоне, но у меня рейтинг низкий, долго висел на линии ожидания, не успели ничего сделать.

— У меня сына избили, — добавила женщина со старым автоматом, доставшимся в наследство от отца, а тому от деда. Голос у неё был тихий, но в нём звенела такая ярость, что Керес невольно перевёл взгляд на неё. — Он вышел в магазин, а они его в подворотне подкараулили. Отобрали всё, что было, и сломали руку. В двух местах. Он теперь боится на улицу выходить. Ему двенадцать лет.

— У меня отца ограбили, — сказал ещё кто-то. — Прямо в подъезде. Он старый, больной, не мог сопротивляться.

Толпа загудела. Каждый хотел высказаться, каждый потрясал оружием, каждый требовал справедливости. Керес поднял руку, призывая к тишине.

— Тихо!

Гул постепенно стих. Лысый смотрел на Кереса в упор.

— Я понимаю вас, — сказал Керес. — Вы — жертвы. Но будьте осторожнее, оружие что ли уберите пока. С вашим рейтингом можно охотится только в одиночку. Пастухи решат, что вы — незаконное формирование, они передадут данные Гвардии. Гвардия приедет и начнёт разбираться. И вам придётся объяснять, почему вы устроили самосуд, почему сбились в кучу, а среди вас оранжевые. Потеряете время на разборки.

— Допустим, ты прав. — сказал лысый строго.

Лысый открыл было рот, чтобы еще что-то сказать, но не успел. Где-то через улицу, в глубине квартала, раздался женский крик — пронзительный, захлёбывающийся, полный не боли даже, а чистого, животного ужаса. Крик оборвался на секунду, будто захлебнулся, и снова взлетел — теперь уже с мольбой, с отчаянием.

Керес развернулся мгновенно и побежал. Не задумался и на секунду. Толпа замерла на долю секунды, а потом лысый рявкнул: «За ним!» — и вся орава, грохоча ботинками по серому туфу, понеслась следом. Словно стадо южных варваров.

Энки вытаращив и без того огромные глаза пялился на всё это из машины. В голове билась мысль: «Сиди в машине, ты стажёр». А потом другая: «Да пошло оно всё». Он перелез на водительское сиденье и надавил на газ. Руки чуть дрожали — не от страха, а от непривычки.

Когда он вывернул из-за угла, картина уже сложилась. Женщина сидела у стены, Кер уже был в паре шагов от неё, и толпа рассеивались тоже приближалась. Взвизгнув шинами, за поворот нырнула старая колымага без номеров. Керес, заметив машину, развернулся и замахал рукой.

— Энки! Сюда! Открывай!

Энкиду ударил по тормозам. Керес рванул дверцу, прыгнул на пассажирское и крикнул:

— Гони! Гони! За ними! Харру!

Энкиду нажал на газ. Машина рванулась вперёд и тут же с мерзким скрежетом чиркнула боком о припаркованный у обочины фургон. Посыпались искры. Керес вцепился в ручку над дверью.

— Ты что творишь?!

— Я не специально!

— Следи за дорогой! Туда!

Колымага без номеров неслась впереди, подпрыгивая на ухабах. Энкиду выжал газ до упора, и старая служебная машина ответила жалобным воем, но поехала быстрее. За окнами мелькали серые дома, разбитые камеры, выбитые фонари, повсеместный мусор. Прохожие шарахались в стороны.

— Они без номеров, — сказал Керес, вглядываясь вперёд.

— И что?!

— И то! Пастухи поймают их и будут вести подозрительный автомобиль, передадут инфу Гвардейским патрулям. Они не смогут выехать из кварталов. Им придётся бросать её и бежать.

Еще несколько минут погони, чудом удалось не оставить и вот наконец колымага впереди резко вильнула, свернула в узкий проулок и замерла. Двери распахнулись, и из машины выскочили трое. Все в масках, все с оружием. Один нёс сумку с деньгами. Видимо ограбили магазинчик, а та девушка была продавщицей. Быть может они хотели её похитить заодно со скудным денежным кушем. Энки уже слышал подобные жуткие истории. Бандиты бросились к ржавому забору и начали перелезать — грузно, неуклюже, цепляясь одеждой за острые края.

Энкиду затормозил так, что машину занесло. Керес уже выпрыгнул и бежал к забору.

— За ними! Не упусти!

Они перемахнули через забор — Керес первым, легко, как привыкший к таким упражнениям, Энкиду следом, с трудом, ободрав ладонь о ржавый металл. За забором начиналось то, что даже в плебейских кварталах называли дном: покосившиеся лачуги из переработанного пластика, горы мусора, маслянистые лужи. Над головой, на кривых столбах, висели обрывки проводов. Где-то впереди, между хибарами, мелькали три фигуры.

— Уходят! — кричал Энки.

Кер резко встал, вздернул пистолет и через секунду выстрелил. Жертва упала. Кер мысленно произнес «Ес-с» и ринулся вперед. Дыхалка справлялась на отлично, тренер из конторы не зря гонял его кардионагрузками.

Вокруг громоздились руины того, что когда-то было жилыми домами, а теперь превратилось в лабиринт из ржавого металла и крошащегося туфа. Две фигуры впереди петляли между лачугами, перепрыгивали через груды мусора, и было видно, что они знают здесь каждый поворот. Но Керес тоже знал. Он провёл в этих кварталах слишком много выездов, чтобы заблудиться.

— Левее! — крикнул он. — Они к старому коллектору уходят!

Бандиты оглянулись. Один из них вскинул пистолет и выстрелил на бегу — пуля взвизгнула, ударившись о ржавую балку над головой Кереса. Он даже не пригнулся. Он бежал, уже выхватив револьвер, и когда бандит снова обернулся для выстрела, Керес нажал на спуск. Грохот «Гекаты-М» вновь разорвал тишину гетто. Бандит споткнулся на бегу, сделал ещё два шага по инерции и рухнул лицом в маслянистую лужу. Гильза звякнула о камень.

— Еще один готов! — крикнул Кер.

Последний выживший нырнул в узкий проход между покосившимися стенами. Керес и Энкиду бросились за ними и вылетели на открытое пространство — что-то среднее между свалкой и заброшенным пустырём. Здесь когда-то стояли гаражи, но теперь от них остались только бетонные коробки, заросшие каким-то колючим кустарником.

И тут из подвала ближайшей руины выскочили ещё трое.

«Так, и что теперь?» — подумал Керес и оскалился.

Он бросился в сторону, за ржавый остов давно сгоревшей машины. Энки тяжело дыша рухнул рядом, и вовремя: пули застучали по металлу, выбивая фонтанчики ржавчины.

— Сколько их там?! — крикнул Энкиду, прижимаясь спиной к пробитому колесу. Его легкие горели адским пламенем.

— Четверо! — Керес высунулся из-за остова и выстрелил. Один из бандитов, выбежавший из подвала, схватился за плечо и отшатнулся, но не упал. В ответ загремели выстрелы — беспорядочные, но плотные. Бандиты палили из всего, что у них было: старые пистолеты, обрез, у одного, кажется, даже самодельный автомат. Чего только не встретишь в гетто.

Пули крошили туф за спиной, звенели о металл, взбивали пыль.

— Энки! — крикнул он. — Обходи слева, вдоль забора!

— Понял!

Энкиду рванулся в сторону, пригибаясь. Керес высунулся из-за машины и подняв револьверы дал залп из обоих. Обрез выпал из рук, бандит сделал ещё шаг и рухнул.

— Трое! — крикнул Керес.

Из подвала донёсся крик — хриплый, отчаянный. Кажется, главарь отдавал приказ. Бандиты начали отступать, прикрывая друг друга. Керес понял: ещё минута — и они уйдут. Захлопнут дверь и исчезнут. Подвал наверняка соединяется с коллектором. Если они нырнут туда, их уже не достать.

— Не упусти! — крикнул он, бросаясь вперёд. Энкиду уже был с другой стороны, заходя с фланга.

Энки поднял свой жалкий пластиковый Геката-1, прицелился, напрягся так, что чуть пар из ушей не повалил, и нажал на курок.

Пуля попала в висок и обмякшее тело отступающего врага рухнуло прямо перед дверью в подвал. Двое бандитов ринулись в дверной проем, и скрылись. Но дверь закрыть не смогли из-за трупа в проходе. У одного из них был в руках мешок с деньгами — смешной копеечный куш, но знали ли они что получат такой отпор.

Энки пустился первым, Керес — сразу за ним. Внутри было темно, хоть глаз выколи, и пахло так, будто здесь годами гнило что-то органическое — не просто плесень, а именно гниение, сладковатое и тошнотворное, смешанное с запахом ржавчины и сырого бетона. Фонарик на очках Кера вспыхнул — узкий луч выхватил из темноты длинный коридор с бетонными стенами, покрытыми слизью, которая блестела в свете, как внутренности какого-то огромного зверя. С потолка свисали ржавые трубы, с которых капала вода — мерно, с интервалом в пару секунд, и этот звук разносился по коридору, как тиканье часов.

Энкиду включил свой фонарик — ручной, старый, с треснувшим корпусом, который он всегда таскал в кармане куртки. Луч у него был шире, но слабее.

— Скорей! — крикнул Энки, в одной руке держа фонарь, а в другой пистолет,

Керес даже не успел его остановить — только крикнул: «Не лезь вперёд!» — но Энкиду уже бежал по коридору, пригибаясь под низкими балками, перепрыгивая через лужи, и лицо у него было такое, будто он всю жизнь только и делал, что гонялся за бандитами по подземельям. Он будто возомнил себя героем из фильма «Лига Справедливости». Там главный герой — менеджер справедливости, конечно, — в одиночку врывался в логово красных и убивал их всех, не получая ни царапины. Керес смотрел этот фильм раз десять в детстве и хотел стать таким же, но сейчас он понимал, что в реальности всё иначе: в реальности нельзя убить десятки врагов не получив при этом пули в лоб или хотя бы ранения. Еще никогда Кер не шел вдвоем против целой толпы. Было страшно, но ноги делали своё дело и мышцы в указательных пальцах были готовы сократиться, вжав курок в корпус.

Стены здесь были старые, довоенные. Этот подвал был частью старого города, построенного ещё до Федерации.

Коридор резко свернул вправо и вывел их в большое помещение — что-то вроде подземного зала с колоннами. Здесь потолок был выше, и фонарики выхватывали из темноты ржавые рельсы, старую вагонетку, гружённую каким-то хламом, и гнилые ржавые баки с еле читаемой маркировкой «Эреб».

За дальней стеной, в проходе, из которого тянуло сыростью, слышался звук воды — уже не капель, а полноценного потока.

— Коллектор! — крикнул Кер. — Они уходят к воде!

Энки, не сбавляя скорости, нырнул в проход первым. Проход сузился, стены стали влажными на ощупь, и звук шагов теперь отдавался гулко, как в пещере. Ещё один поворот — и они вылетели на край подземного канала.

Здесь коллектор расширялся, образуя что-то вроде подземной заводи. Света не было — только лучи фонариков: узкий, режущий темноту луч на очках Кереса, широкий и дрожащий луч в руке Энкиду, и три луча впереди, у причала, где бандиты отвязывали лодку. Их огни метались по чёрной воде, отражаясь в ней рваными жёлтыми пятнами.

Вёсельная посудина с надписью «Эреб» отчалила от берега. Один бандит лихорадочно грёб ржавым веслом, разбрызгивая чёрную воду. Второй держал фонарик, и его луч дрожал, выхватывая из темноты то стены коллектора, то жирных крыс. Третий пытался перезарядить автомат. Лодка медленно отходила от причала, разворачиваясь носом к темноте, туда, где коллектор уходил вглубь и терялся в непроглядной черноте.

Энки открыл огонь первым. Беспорядочная пальба длилась три четыре секунды. Обойма пустая, но результат есть. Свет фонаря дернулся, один из бандитов упал. Керес вышел на край. Поднял оба револьвера. Дыхание — ровное, спокойное, как в тире. Руки не дрожали.

Два выстрела слились в один. Грохот разорвал тишину коллектора, и эхо заметалось между бетонными стенами. Бандит на вёслах обмяк и рухнул в лодку. Тот что с автоматом — вслед за ним.

Лодка закачалась и замерла.

— Ты псих, Кер! — выдохнул Энкиду. В его голосе был восторг пополам с ужасом.

И в этот момент автоматчик поднялся. Короткая очередь. Грохот — оглушительный в замкнутом пространстве коллектора. Энкиду отлетел к стене. Его фонарик выпал из руки и покатился по полу, и луч завертелся, как сумасшедший, выхватывая из темноты то потолок, то стену, то мерзкую красноглазую крысу.

— Энки!!!

Керес развернулся и выстрелил. Раз, второй, третий, четвёртый — он опустошил барабан в бандита, ориентируясь на огонь его фонарика. Ублюдок выронил автомат, схватился за простреленную грудь и упал за борт.

Всё стихло. Только вода журчала.

Керес бросился к Энкиду. Тот лежал у стены, неестественно скрючившись, и не двигался. Кровь текла по виску. Глаза закрыты.

— Энки! Энки, открой глаза! Ты слышишь меня?! — Керес упал на колени, схватил его за плечи, потряс. — Энки, не смей! Слышишь?! Не смей умирать!

Секунда. Другая. Третья. Вечность.

Энкиду открыл глаза и резко рывками задышал, будто вынырнул только из воды.

— Живой… — прохрипел он. — Броник… опять спас.

Кер прижал ладонь к груди Энкиду — туда, куда попала пуля. Бронежилет был пробит: верхний слой кевлара разошёлся, и вмятина была глубокой. Но пластина выдержала.

— Крупный калибр, — сказал Керес. Голос дрожал. — Из чего он стрелял?

— Из автомата… кажется… — Энкиду попытался сесть и застонал.

— Лежи. Не двигайся.

Керес стянул куртку, свернул и подложил Энкиду под голову. Достал платок и прижал к виску. Кровь текла быстро, но рана была неглубокой — просто рассечение. Ушибся при падении.

— Больно?

— А ты как думаешь?

— Думаю, больно. Но жить будешь. Шрам останется. Будешь как ветеран.

— Анат меня похвалит?

— Поцелует.

— Правда?

— Нет.

Энки слабо улыбнулся и посмотрел вверх. На ржавой балке, в луче упавшего фонарика, сидели три маны. Их блёклые глаза смотрели на него, и в этом взгляде было что-то почти осмысленное. Как вообще эти чертовы птицы здесь оказались.

— Знаешь, Кер… я когда летел… мне показалось, что я умер. На секунду. И знаешь, что я подумал? «Жаль, что я не успел». Не знаю, что именно. Просто — не успел.

— Успеешь, — сказал Керес. — Всё успеешь. Ты сегодня бежал впереди меня. Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Ты, стажёр, который ещё неделю назад обделался бы от звука выстрелов, а сегодня ты завалил двоих, еще и вперед батьки в пекло лез.

— Ты что ли батька? — спросил Энки смеясь, но тут же перестал и скорчился. Грудь болела.

Кер поднялся и занялся гильзами. Собрал их все. Одна гильза, кажется, ушла под воду.

— Зараза! Я должен все гильзы найти!

— А если не найдёшь?

— За каждую потерянную гильзу нужно писать объяснительную. Закон такой. А я ненавижу объяснительные.

— Уже было такое, что не находил гильзы?

— Ага… Однажды улетела в унитаз.

Энки хмыкнул.

Они выбрались на поверхность. Кер помогал новичку идти. У выхода их уже ждали: две пауканки сидели у ржавого остова машины. Одна наклонила голову набок и издала свой странный звук. Керес махнул на неё рукой, и она нехотя отползла в тень.

На них удивленно смотрела толпа — та самая, с лысым во главе. Они держали оружие наготове. Лысый посмотрел на них, потом перевёл взгляд на трупы и медленно опустил винчестер.

— Вы их всех…

— Всех, — сказал Керес.

Толпа загудела. Кто-то побежал осматривать трупы, кто-то сдёргивал маски с лиц убитых.

— Это он. Падаль! Это он мою жену…

Из толпы послышался чей-то голос:

— Жаль, не успели к началу представления. Рейтинг бы заработали.

Лысый зыркнул так, что говоривший заткнулся. Потом подошёл к Кересу и протянул руку.

— Спасибо.

Кер крепко пожал волосатую руку лысого. Он чувствовал странное чувство. Не радость за рейтинг и премию, нет их тоже конечно, но вперед выпирали другое чувство — радость, он действительно кому-то помог, пойдя на неоправданный риск.

Позже, когда они вернулись в контору и сдали отчёт, Нун рассказал им, кем был главарь.

— Вы, парни, больные на голову, — сказал Нун. — скольких вы завалили?

— Семерых вроде.

— Просто песня! Вы знаете кто их главарь? Тот что последним подох. Амат — бандит со стажем. Торговля органами, наркотиками, грабежи, рэкет, похищения, грабеж. Страдали и граждане и всадники. — он вздохнул — жаль я не видел прямой трансляции с очков, в этих чертовых подвалах связь не ловит. Но я посмотрел запись которую ты мне выслал выйдя наружу. Прямо боевик! Премия будет такая что ахнешь!

Керес сидел в раздевалке, смотрел на свои руки — всё ещё в пороховой гари — и думал о том, что это, наверное, первый день за долгое время, когда он может посмотреть на себя в зеркало и не отвести взгляд. Энкиду сидел рядом, с перевязанной головой, и молчал.

Вилла прокуратора стояла на скальном выступе, и с её террасы открывался тот же вид, что и из Дворца Отцов — весь Элизий, от башен центра до серых окраин, — но здесь было тише. Только ветер гудел в колоннаде да где-то внизу, на склоне, кричали онагры. Прокуратор Элизейского диоцеза смотрел на засыпающий город и тяжёлые думы обуревали его. Адски болела голова.

Усатый, пухлый, склонившийся с вечной подобострастной улыбкой на ряхе секретарь пищал свои речи из угла зала:

— Он проповедовал, что все равны. Что Рейтинг — не главное. Что есть материя выше — душа.

— И что? Таких сумасшедших много, — спросил прокуратор, не оборачиваясь.

— Он пользуется популярностью. Подрыв государственных устоев. Требуется устранение.

— Он разве призывал к бунту? Его статус всё еще зеленый?

— Формально да, он гражданин. Но вы сами всё понимаете. Поставьте пожалуйста подпись.

Прокуратор не обернулся. Взял перо, подписал не глядя — обычная бумажная работа. Для того, чьё имя стояло в бумаге, это была последняя подпись в его деле.

Прокуратор вышел на балкон и долго смотрел на город. Тьма, пришедшая многие века тому назад, навсегда накрыла ненавидимый прокуратором город.

Глава 5. Ересь

Ересь

Выходной в Элизии начинался медленно, как и все выходные. Керес развалился на диване, закинув ноги на подлокотник, и лениво перещёлкивал каналы на старом пульте. За окном горел вечный закат, и в его багровом свете пылинки в комнате плавали, как золотая взвесь. Мать ушла в школу — по выходным она вела дополнительные занятия для отстающих, хотя никто ей за это не доплачивал. Потом ей предстоит вести детей в Колумбарий. Отец дремал в кресле, прикрыв лицо газетой. В кои-то веки — тишина. Ни выездов, ни красных, ни бункеров. Можно было просто лежать и ничего не делать.

Телевизор — плоский экран на стене, модель старая, но ещё живая. Керес остановился на новостном канале. Дикторша с идеально уложенными волосами и голубым значком «Фемида-Медиа» на лацкане жакета рассказывала об очередном научном прорыве.

— …революционное открытие гесперийских учёных из Института Гражданской Безопасности. Согласно новому исследованию, радужная оболочка глаза содержит уникальные маркеры, позволяющие выявить предрасположенность гражданина к антигосударственной деятельности. Анализ радужки, проведённый на выборке из десяти тысяч добровольцев, показал: у лиц, впоследствии совершивших преступления против демократии, наблюдаются микроскопические аномалии в структуре зрачкового кольца. Эти аномалии формируются задолго до совершения преступления и могут быть выявлены при стандартной проверке через очки нового поколения.

Керес хмыкнул. Если твои глаза имеют не такую как надо радужку — ты станешь целью ещё до того, как успеешь что-то сделать. Интересно, какие у него самого глаза? С «аномалиями» или без? Может, он уже три года ходит с невыявленной предрасположенностью, и никто об этом не знает, включая его самого. Может, отклонение есть, но по другой причине?! Вдруг учёные ещё не знают всех причин. Может, радужка меняется не только от инакомыслия, но и от обильного количества сосисок в рационе? А он любил сосиски. И что тогда?!

На самом деле никакого открытия учёные не делали, и даже сетчатку очки не сканировали. Просто люди думающие, что за ними следят, стараются вести себя аккуратно, не брыкаться.

Кер перещёлкнул канал.

Другой новостной блок. Диктор — сухой, подтянутый, с серебряной пряжкой на галстуке в виде весов — смотрел в камеру с тем особым выражением, какое бывает у людей, которым доверено сообщать стране неприятные, но необходимые новости.

— …Сенат на Капитолийском холме большинством голосов заблокировал социальную сеть «Исида», созданную программистом Дуросом, чей Рейтинг впоследствии был обнулён за распространение недостоверной информации. Напомним: платформа позиционировала себя как место для свободного общения граждан, однако расследование показало, что сеть использовалась для координации антигосударственных элементов. Дурос скрывается от правосудия. Всем гражданам, имевшим аккаунты в «Исиде», рекомендуется добровольно явиться в ближайший терминал Фемиды для дачи пояснений. Граждане, сделавшие это до конца недели, получат амнистию по Рейтингу.

Керес подумал: интересно, сколько человек сейчас смотрят этот выпуск и прикидывают, не видели ли они где-нибудь этого парня? Сколько доносов поступит к вечеру? И сколько из них будут ложными — просто потому, что сосед хочет получить свои пятьдесят баллов, а лицо у соседа отдалённо похоже? За бдительность что-то да получит.

В мессенджере Исида не отображались рейтинги пользователей. Красный мог написать золотому, и оба не догадывались о страшной пропасти, лежащей между ними. Властям это не нравилось, но какое-то время терпели. Но вот свобода слова, появившаяся на площадке, заставила власти вскипеть подобно чайнику, брошенному в жерло вулкана.

— Пап, — сказал Керес, не отрываясь от экрана. — А помнишь Исиду? Мессенджер этот?

Эрра завозился в кресле, не опуская газету.

— Закрыли — и правильно закрыли.

— Почему правильно?

— Потому что там рейтинг не видно было. А раз не видно — порядка нет, сам смекай. Интернет — такая штука: дашь слабину в одном месте — расползётся везде.

— Так что, весь интернет под присмотром?

— А то как. Иначе бы давно понаписали, чего не следует. Ты вот лучше телевизор смотри, там хоть цензура нормальная, государственная.

Он снова перещёлкнул. Новости — не для выходного. Хватит!

Началась реклама. На экране возникла светлая комната — солнечный свет, голубое небо за окном, — таких комнат в Элизии не существовало, но рекламщики всегда рисовали именно такие, потому что граждане любили смотреть на то, чего у них никогда не будет. Молодая женщина с сияющей улыбкой склонялась над колыбелью. В руках она держала мягкую игрушку — маленького пушистого зверька с огромными глазами и биркой на ухе.

— Детские игрушки «Маленький Гражданин»! — произнёс закадровый голос, тёплый и обволакивающий. — Подарите вашему ребёнку первого друга, который научит его ответственности!

Камера приблизилась к игрушке. На бирке, пришитой к уху зверька, горел крошечный светодиодный экран с цифрой — 500.

— Каждая игрушка «Маленький Гражданин» оснащена встроенным симулятором Рейтинга! Играя, ваш ребёнок учится следить за баллами: за хорошее поведение Рейтинг растёт, за капризы — падает. Если Рейтинг опускается до нуля, игрушка временно отключается — до тех пор, пока малыш не исправится! Таким образом, уже с трёх лет ваш ребёнок привыкает к ответственности и учится ценить репутацию!

На экране появился мальчик лет пяти. Он старательно убирал игрушки в коробку, и экран на бирке его плюшевого друга показывал, как Рейтинг ползёт вверх: 500, 510, 520. Мальчик улыбался. Мама гладила его по голове.

— «Маленький Гражданин» — потому что будущее начинается с детства! В продаже в крупнейших Вендоматах Элизия и в онлайн-каталоге «Фемида-Маркет». Одобрено Министерством Образования Гесперийской Федерации.

Керес перещёлкнул. Он ненавидел эту рекламу. Ему было одиннадцать, когда мать купила ему такого зверька на день рождения. Он до сих пор помнил, как игрушка отключилась в первый раз — он не убрал постель, и Рейтинг упал до нуля. Зверёк перестал петь песенки и просто лежал на полке, глядя на него стеклянными глазами. Керес проплакал весь вечер. Мать сказала: «Ничего, исправишься — он снова включится». Он исправился. Зверёк включился. Но с тех пор он никогда не смотрел на плюшевые игрушки так, как смотрят дети, — с доверием. Игрушки стали первым экзаменом. Первым рейтингом. Первым уроком того, что любовь нужно заслужить. И что любая привязанность может отключиться в любой момент, если ты окажешься недостаточно хорош.

Следующая реклама была совсем другой. На экране возник тёмный переулок. Грязный туф, лужи, одинокий фонарь. Из подворотни вышел человек в капюшоне, идущий быстрым, нервным шагом. Камера наехала на его лицо — над головой горела красная метка. Мужчине было лет пятьдесят, и в его глазах застыло выражение загнанного зверя, который знает, что облава началась.

— Ты — один? — произнёс низкий, с хрипотцой голос за кадром. — Ты идёшь по тёмной улице, и ты знаешь, что он где-то рядом. Он думает, что спрятался. Он думает, что ты не готов. Но ты готов.

На экране появился другой человек — спокойный, уверенный, в тёмной куртке. Он достал из кобуры пистолет — матово-чёрный, с хищными обводами. Оружие мягко загудело, активируясь.

— Новый «Стикс-9» от «Геката-Армс» — твой выбор, когда ставка — жизнь. Встроенный биометрический предохранитель, мгновенная калибровка под хозяина, связь с очками через защищённый канал. Больше никаких глюков. Никаких задержек. Просто нажми на курок.

Человек в капюшоне обернулся — и в его глазах горел страх. Настоящий, запретный. Страх перед менеджером справедливости, перед гвардейцем, чиновником или пастухом — это преступление, ведь явно есть причины для страха. Громыхнул выстрел. Экран погас. И белая надпись: «Стикс-9. Когда выстрел — всё».

Кер перещёлкнул дальше. «Стикс-9» стоил как его месячный доход. Интересно, сколько народу купится на эту рекламу и побежит в Вендомат за кредитом на новый ствол? И сколько оранжевых через месяц сами станут красными, потому что не смогут выплатить кредит?

Он снова нажал на кнопку и попал на музыкально-развлекательный канал. Передача «Спроси у Эа» как раз начиналась. Ведущий — полноватый мужчина лет сорока с пышными светлыми кудрявыми волосами, хитрыми глазами и неизменной керамической чашкой в руке — как раз открывал программу, и делал это с таким видом, будто собрался рассказывать анекдоты на похоронах.

Студия — странная. Бутафорские колонны, увитые плющом, мягкий золотистый свет, на песочница с игрушечными весами в центре сцены — отсылка к древнему суду, где взвешивали сердца. Над сценой горела надпись: «Знание — сила. Смех — лекарство».

— Добрый вечер, дорогие сограждане! — Эа широко улыбнулся в камеру, и его кудри забавно подпрыгнули. — С вами снова я, ваш покорный слуга и поставщик мудрости по ценам ниже рыночных. Сегодня у нас в гостях — внимание! — не один, а целых два гостя. Точнее, гость и гостья. Точнее, двое влюблённых, которые никак не могут разобраться, кто из них более достоин друг друга. Встречайте: Нехо и Ипут!

Под аплодисменты зала на сцену вышли двое — парень лет двадцати с зелёной меткой над головой и девушка примерно того же возраста с такой же зелёной меткой, но на сорок пунктов выше. Плечи опущены, руки в карманах, на лице — выражение человека, который уже пожалел, что написал письмо на передачу. Ипут держалась увереннее и даже слегка улыбалась, хотя в глазах у неё читалась настороженность.

— Итак! — Эа театрально развёл руками, и чашка в его левой руке опасно накренилась. — Вы прислали нам письмо. Длинное письмо. Очень длинное. Я читал его три дня и похудел на два килограмма.

Толпа залилась смехом.

— Но суть я уловил. — Он повернулся к Нехо. — Ты, Нехо, любишь Ипут. Ты, Ипут, любишь Нехо. Но твои родители, Ипут, считают, что Нехо тебе не пара, потому что у него Рейтинг на сорок пунктов ниже. Правильно я излагаю?

— В общем, да, — сказала Ипут, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Они говорят: «Он хороший парень, но Рейтинг — это показатель ответственности. Если он не может поднять свой Рейтинг, как он сможет содержать семью?»

Зал загудел — кто-то согласно, кто-то осуждающе. Эа поднял руку, призывая к тишине.

— Ответственности! — повторил он, пробуя слово на вкус. — Знаешь, Ипут, что говорили древние мудрецы о Рейтинге? — он сделал паузу — Ничего они не говорили. Потому что в древности не было Рейтинга. Представляешь? Люди жили вообще без цифр над головой. Как они понимали, кто хороший, а кто плохой? Загадка истории. Дикари!

Зал рассмеялся. Эа выдержал паузу и продолжил:

— Но если серьёзно. Родители — это святое. Родители желают добра. Родители хотят, чтобы у их дочери был дом, достаток и стабильный зелёный Рейтинг, а потом глядишь и синий, — он задорно подмигнул. — Это нормально. Но! — Он поднял палец. — Рейтинг — это не всё. Ты знаешь, Нехо, что сказано в «Книге Энки»? «Любовь не измеряется числом. Любовь измеряется готовностью идти до конца». А до конца — это не сорок пунктов разницы. До конца — это когда ты готов выйти против красного с одним ножом, потому что у вас кончились патроны. Вот что такое любовь по-гесперийски.

Нехо поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Но как мне убедить её родителей? — спросил он.

— А вот здесь, — Эа хитро прищурился, — есть один секрет. Хочешь знать какой?

— Хочу.

— Рейтинг можно поднять. — Ведущий развёл руками с таким видом, будто только что открыл величайшую истину. — Я знаю, я знаю, это звучит как откровение. Но это правда! Можно записаться на дополнительные дежурства в Колумбарий. Можно пойти волонтёром в патруль. Можно закрыть пару красных — но это уже для самых смелых. А можно просто очень хорошо работать. Долго. Годами. И однажды, когда твои волосы поседеют, а спина согнётся, ты посмотришь на свой Рейтинг и скажешь: «Я сделал это». А Ипут к тому времени выйдет на пенсию. И вы будете счастливы. На пенсии.

Зал грохнул от смеха. Ипут прыснула в ладошку. Даже Нехо не выдержал и улыбнулся — впервые за весь эфир.

— Шучу, — Эа подмигнул в камеру. — Необязательно ждать до пенсии. Просто помните: Рейтинг — это всего лишь цифра. Если вы оба добропорядочные зеленые, конечно. Но важнее то, что вы делаете, когда никто не видит. Важнее то, готовы ли вы держаться друг за друга, когда всё идёт наперекосяк. И если да — то никакие сорок пунктов вам не помеха. Мудрость от Эа. Бесплатно.

Зал зааплодировал. Нехо и Ипут переглянулись, и он взял её за руку — впервые за весь эфир. Она не отдёрнула.

— А теперь, — ведущий встал и драматически воздел руки к потолку, — рубрика «Глупый вопрос недели»!

Зал затих в радостном предвкушении. Эа достал откуда-то из-под кресла ярко-красный конверт с нарисованным вопросительным знаком, медленно, с церемонной торжественностью вскрыл его и прочитал:

— На этой неделе у нас письмо от гражданки Сешат из Плебейских Кварталов. Сешат спрашивает: «Можно ли повысить Рейтинг, если не убивать красных, а просто очень хорошо убирать улицы?»

Зал взорвался смехом. Кто-то выкрикнул: «Сешат, не позорься!» Кто-то засвистел. Эа выдержал паузу, дождался тишины и ответил — с той особой, почти отеческой интонацией, которая была его визитной карточкой:

— Можно, Сешат. Можно. Но медленно. Очень медленно. Примерно со скоростью гесперитового ледника, который ползёт с Ночной стороны. Я подсчитал: если ты убираешь одну улицу в день, твой Рейтинг растёт на ноль целых две десятых пункта в месяц. Через десять лет ты поднимешься на двадцать четыре пункта. Ещё через десять — ещё на двадцать четыре. И когда тебе стукнет шестьдесят, ты наконец станешь зелёной.

Зал снова засмеялся, но на этот раз в смехе проскользнула какая-то грустная нота — как будто все одновременно осознали, насколько это правда.

— Но! — Эа снова поднял палец. — Это не значит, что не надо убирать улицы. Убирать улицы — это благородно. Это нужно. Это важно. Просто не жди, что за это тебя будут носить на руках. Если хочешь быстрого роста — запишись на курсы стрельбы или иди волонтером. Это совет от чистого сердца, — он подмигнул.

Аплодисменты, музыка. На экране появился логотип передачи — та самая сова с весами и чашкой — и голос за кадром объявил: «Спроси у Эа — каждый выходной в это время! Присылайте свои вопросы, и помните: мудрость — это не всегда серьёзно. Иногда мудрость — это просто уметь посмеяться над собой. Но не над Рейтингом. Рейтинг — это серьёзно. Над Рейтингом не смейтесь».

Керес хмыкнул и потянулся за пультом. Ему нравился Эа. Не потому, что тот говорил что-то особенное, а потому, что он хотя бы не пытался выглядеть серьёзным. Все эти новости, реклама, патриции с их торжественными речами — они притворялись, будто мир устроен правильно и справедливо. А Эа просто шутил. И в его шутках иногда проскальзывало что-то, что было ближе к правде, чем все выпуски новостей вместе взятые. Он говорил «Рейтинг — это всего лишь цифра», и миллионы зрителей смеялись, не понимая, что смеются над собственной жизнью. Над собственной клеткой, в которой цифра и была всем.

Он перещёлкнул ещё раз и попал на торжественную церемонию. Фанфары, флаги, большая сцена на центральной площади Элизия. Перед сценой собралась толпа — в основном семьи с детьми, все в нарядной одежде. На сцене стоял человек в черном плаще с золотой каймой — церемониальное облачение высших магистратов. Аменхотеп, один из двух действующих консулов Гесперийской Федерации. Выше него — формально — никого, кроме второго консула и, может быть, диктатора, если бы таковой был назначен. Но диктатора не назначали уже много лет, так что Аменхотеп был вершиной власти. Золотой Рейтинг — пять тысяч сто сорок. Неприкосновенный.

— …и я с гордостью объявляю, — говорил, задыхаясь между словами, этот жирный, как боров, чиновник, и его голос разносился над площадью, усиленный динамиками, — что отныне двери Школы Гражданского Совершенства открыты для каждого! Для каждого ребёнка, независимо от Рейтинга его родителей! Мы построили эту школу в самом сердце Элизия, чтобы доказать: демократия — это не слово. Демократия — это равные возможности для всех!

Толпа зааплодировала. Камера показала здание школы — огромное, из белого гесперитового туфа и стекла, с колоннами и широкой лестницей, ведущей к главному входу. Над входом горела золотая надпись: «Знание — путь к Рейтингу». Вокруг здания были разбиты клумбы с живыми цветами — редкость для Элизия. Клумбы со специальной подсветкой симулирующей солнце.

— Лучшие учителя страны, отобранные лично мной, будут готовить новое поколение гесперийцев — поколение, которое поведёт нашу Федерацию к новым высотам!

Толпа снова зааплодировала.

Керес смотрел на экран и думал: знает ли консул Аменхотеп про остров Аида? Про Квирина и детей из приютов? И если знает — а он должен знать, он же консул, — как он может стоять на этой сцене, улыбаться и говорить про равные возможности? Да нет… Всё это бред. Доктор сошел с ума. Мне нельзя ему уподобиться.

— Отец, — сказал он вслух. — Смотри. Консул школу открыл. Может, твоих внуков туда отдашь.

Эрра приподнял газету, покосился на экран поверх очков и хмыкнул.

— Аменхотеп… — протянул он задумчиво. — Помню его, когда он ещё претором был. Лет двадцать назад.

Он сделал паузу и про себя произнёс: «Такой же скользкий, как сейчас. Жирная тварь». Очки дома не включали, но у стен есть уши. Он продолжил:

— Он тогда предлагал повысить налог на неиспользованные патроны. Мы чуть не взбунтовались. А ещё детское питание в школах отменил. Теперь — консул. Растут люди. Вверх ползут, как плесень по стене.

Он снова уткнулся в газету, но через секунду опустил её.

— Школа, значит. Гражданского Совершенства. — Он попробовал название на вкус и скривился. — Понастроят, а потом наберут туда учителей — либералов этих, хиппи нечёсаных, демагогов, которые детей учат, что надо всех любить. Всех! Ты представляешь? Призывают к состраданию, понимаешь. К милосердию. А милосердие — это что такое? Это слабость. Это первый шаг к тому, чтобы твой Рейтинг покатился вниз. Потому что сегодня ты пожалел красноперого или апельсина, завтра ты его укрыл, а послезавтра ты сам красный. И всё — конец. Гильза в Колумбарии.

Керес молчал. Он знал этот тон: отец завёлся, и сейчас последует лекция.

— Я тебе так скажу, — продолжал Эрра, постучав пальцем по подлокотнику. — Хорошая школа — это та, где учат делу. Где учат стрелять. Где учат Рейтинг держать. А не та, где рассуждают о высоких материях. Высокие материи — это для золотых. А мы — мы люди простые. Я всадник, почётный гражданин! Рейтинг тысяча! Но до золотого ещё тысяча. Тысяча баллов, понимаешь?! Разрыв какой. Недосягаемо, я считаю. У нас Рейтинг — вот здесь. — Он постучал себя по лбу. — Одна ошибка — и всё. Поэтому никаких либералов. Только дисциплина. Только порядок. Только верность Федерации.

Он снова развернул газету, но не читал — смотрел в одну точку, и на лице его застыло выражение человека, который вспоминает что-то давнее и не очень приятное.

— Знаешь, Кер, — сказал он тише, — я ведь тоже когда-то верил. Что можно подняться. Что Рейтинг — это честно. А потом посмотрел, кто наверху остаётся, а кто падает — и перестал думать. Нет, я не против Фемиды, не подумай. Фемида — она правильная. Просто люди — они везде люди. Даже с золотым Рейтингом находятся нехорошие. А попасть туда так сложно… — он оглянулся и сказал теперь значительно громче. — Фемида — это великая Система! Слава Отцам!

Керес ничего не ответил. Он смотрел на отца и думал о том, что никогда раньше не слышал от него таких слов. Эрра всегда был консерватором, всегда говорил про долг, про порядок, про верность. А тут — подвергает сомнению рост до золотого уровня и качество людей, находящихся в этой касте. Может, он тоже что-то знает? Может, в его прошлом был свой Асклепий, свой Квирин…

— Ладно, — Эрра встряхнулся и снова стал прежним. — Чего сидишь? Кофе выпил? Выпил. Иди, займись чем-нибудь полезным. Выходной — не повод валяться на диване. Молодой ещё валяться.

— Пап, мне двадцать два. И я работаю 4 года. Могу отдохнуть.

— Я в твоем возрасте не валялся.

— Ты в моём возрасте ещё и лысеть начал, — пробормотал Керес.

— Что?!

— Ничего.

Эрра хмыкнул и скрылся за газетой. Кер взял пульт и включил фильм. Старое кино, хорошее. Называлось «Последний рубеж». Простая история: отряд пограничников на краю Терминатора держит оборону против тварей из дневной пустыни. Никаких рейтингов, никаких патрициев — только люди, оружие и верная смерть. Керес уже смотрел его в детстве, но сейчас было самое то. Иногда хотелось, чтобы всё было так же просто. Чтобы были враги и были свои, и не нужно было думать, кто из них кто на самом деле.

Он отхлебнул остывший кофе и устроился поудобнее. В конце концов, выходной. Можно позволить себе не думать. Хотя бы до завтра.

Тем временем мама вела школьный класс на экскурсию. Лестница начиналась сразу за парком — широкая, сложенная из тёмного камня, с идеально выверенным шагом ступеней, от которого почти не уставали ноги, даже если подниматься долго. Она уходила вверх, к чёрному кубу, нависавшему над городом. Алетейя вела двадцать семь четвероклассников — и дети, как всегда, шумели, перепрыгивали через ступеньки, дёргали друг друга за рюкзаки и задавали вопросы, на которые она не всегда знала ответы. Вернее — знала, но не те, что требовались по программе.

— Госпожа Алетейя, а почему Колумбарий чёрный? — спросила девочка с косичками.

— Потому что камень красивый и уникальный, под стать главной достопримечательности города. Редкий черный гисперит с фиолетовыми прожилками. Такого больше нет нигде в Элизии. Говорят, его добыли в единственной шахте на границе с Ночной стороной, и шахта иссякла сразу после того, как добыли последний блок.

— А почему фиолетовые прожилки?

— Потому что в гесперит попала руда другого минерала. Учёные спорят, какого именно.

— А правда, что если приложить ухо к стене Колумбария, можно услышать голоса мёртвых?

Алетейя чуть не споткнулась о ступеньку. Этот вопрос ей задавали каждый год, и каждый год она не знала, как на него отвечать. Правда состояла в том, что никаких голосов там не было — просто вентиляция гудела. Но детям хотелось чуда. Детям всегда хотелось чуда.

— Это легенда, — сказала она. — Но если хочешь — можешь проверить. Только осторожно, стена холодная.

Чёрный куб вырастал над ними по мере подъёма — сначала была видна только верхняя грань, потом стена, потом огромный входной портал без дверей, просто прямоугольная арка, за которой начинался свет. Перед порталом, чуть в стороне, торчал флагшток с обмякшим в безветрии полотнищем — единственное яркое пятно на фоне чёрного камня. Фиолетовые прожилки в камне слабо светились в багровом закате, и казалось, что по стенам бегут тонкие светящиеся реки.

Алетейя каждый раз, поднимаясь сюда, чувствовала одно и то же: смесь восхищения перед величественной постройкой и глухого, поднимающегося откуда-то из живота ужаса. Каждая смерть подавалась здесь как торжество справедливости.

— Не отставать! — крикнула она, оборачиваясь. — Майя, перестань толкать детей!

У входа их уже ждала сотрудница Колумбария — стройная девушка в сером костюме с черным значком на груди, на нём: золочёная гильза. Она была из зелёных — Рейтинг около шестисот, — и держалась с той особой, чуть неестественной приветливостью, какая бывает у людей, которые работают с детьми и туристами. Улыбка — идеально откалиброванная. Голос — мягкий, обволакивающий, как у диктора прогноза погоды. Глаза — внимательные, цепкие, мгновенно пересчитывающие детей и отмечающие, кто слишком громко смеётся, а кто слишком много молчит.

— Добро пожаловать в Первый Колумбарий! — произнесла она, и её голос эхом отразился от чёрных стен. — Меня зовут Никс, и сегодня я расскажу вам о самом важном месте нашей страны. О месте, где хранится память о справедливости.

Дети притихли. Алетейя встала в заднем ряду, сложив руки на груди. Ей не нужно было слушать эту экскурсию — она слышала её десятки раз.

Они вошли внутрь. Главный зал Колумбария поражал воображение даже взрослых, что уж говорить о детях. Огромное пространство, уходящее вверх на десятки метров, было залито мягким золотистым светом — не багровым, как снаружи, а именно золотистым, почти солнечным. Свет лился откуда-то сверху, из скрытых панелей, и отражался от полированных чёрных стен, создавая ощущение, что ты находишься внутри гигантского кристалла. Фиолетовые прожилки в камне здесь, при искусственном освещении, казались живыми — они мерцали, пульсировали, и дети, задрав головы, шептались, что это, наверное, человеческие души.

В центре зала возвышался огромный голографический экран — «Зеркало Фемиды».

— Здесь, в «Зеркале Фемиды», — рассказывала Никс, — вы можете ввести имя человека. Если он был устранён как враг, то на экране можно будет посмотреть номер ячейки с гильзой, а если человек примерный, то Фемида его не найдёт, вы получите пустую страницу поиска.

— А теперь, — Никс повела их дальше, — мы пройдём в первый Зал Справедливости.

Зал Гильз был огромен. Он уходил вниз на двенадцать ярусов, и каждый ярус был заставлен стеллажами — бесконечными рядами ячеек. В каждой ячейке лежала гильза. Рядом с каждой ячейкой — экранчик, на котором можно прочитать имя и краткую историю.

— Каждая гильза — это не просто кусочек металла, — говорила Никс, прохаживаясь вдоль стеллажей. — Это урок. Это напоминание. Посмотрите: вот эта гильза от пули доставшейся человеку, который пытался украсть государственную собственность. А вот эта — женщине, которая скрывала у себя красного. А вот эта — мужчине, который распространял ложь о Федерации. Все они нарушили закон. Все они поплатились.

— Госпожа Алетейя, — окликнула её экскурсовод, — вы что-то хотите добавить?

— Нет-нет, — она покачала головой и отошла от стеллажа. — Продолжайте.

Она не хотела ничего добавлять. Она хотела, чтобы всё это закончилось. Чтобы дети вернулись в класс, и она научила бы их чему-то хорошему, полезному. Но она не могла себе этого позволить.

— А теперь, — Никс хлопнула в ладоши, — последнее на сегодня. Мы поднимемся на смотровую площадку. Оттуда видно весь Элизий.

Дети шли за Никс гуськом, стараясь ничего не задеть, и вертели головами по сторонам. Стеллажи подавляли своим масштабом. Когда ты смотрел на них с верхнего яруса, они казались бесконечными — ряды уходили вниз, в золотистую дымку, и терялись где-то там, где свет уже не доставал до пола. Алетейя шла позади, и её шаги звучали по полу глухо, словно удары сердца.

Никс остановилась у первой ячейки и приложила ладонь к экранчику.

— Посмотрите, дети, — она обвела ячейку рукой. — Вот это — гильза № 892104-В. Знаете, чья она?

Дети замотали головами.

— Её звали Небет 3246. Ей было тридцать два года. А знаете, что она сделала? Она украла еду. Три раза. Сначала — хлеб из пекарни. Потом — консервы со склада. Потом — целую корзину клаверсовов с рынка. Как вы думаете, почему она так поступала?

— Потому что была плохая? — предположил мальчик с переднего ряда.

— Потому что у неё был оранжевый Рейтинг, — сказала Никс, и её голос стал мягким, почти сочувствующим. — Оранжевый Рейтинг — это очень, очень плохо. Когда у тебя оранжевый Рейтинг, никто не берёт тебя на работу. Никто не хочет с тобой общаться. И она решила, что она может просто взять еду. Без спроса. Без оплаты. Без разрешения. А знаете, почему у неё был оранжевый Рейтинг?

— Почему? — хором спросили дети.

— Потому что её муж был красным. Он был плохим человеком, его устранили, а Рейтинг Небет понизили за то, что она была с ним связана и не сдала его правосудию. Это называется «круговая ответственность». И вместо того чтобы пойти в Терминал Фемиды и попросить помощи, она начала воровать. Рейтинг падал всё ниже и ниже. И однажды бдительный гражданин её устранил. Теперь её гильза здесь. Какой вывод?

Дети задумались. Девочка с косичками подняла руку.

— Что нельзя воровать?

— И это тоже, — Никс кивнула. — Но главный вывод другой: если у тебя упал Рейтинг, не прячься. Не нарушай закон. Иди поднимать рейтинг на шахты. Или возьми рейтинг в кредит, поднимись до желтого уровня и отрабатывай долг. Государство всегда поможет. А если ты начнёшь прятаться и нарушать — ты станешь красным. А красные — это враги. И с ними поступают по закону. Понятно?

— Понятно! — хором ответили дети.

Алетейя стояла в трёх шагах позади и смотрела на экранчик. «Небет 3246, 32 года. Причина: кража продуктов питания. Рейтинг на момент устранения: −10». Цифры после имени заменяли гражданам фамилии. Фамилия не так важна, ведь твоя родня может быть из оранжевых или не дай Бог красных, не цепляйся за них. Есть имя и есть номер, этого достаточно.

На экране не было информации о том, что у несчастной Небет было трое детей, что кормила она их, что они остались сиротами. И что государство, которое «всегда поможет», не помогло Небет, когда у неё кончилась еда. Не помогло, когда она пыталась устроиться на работу. Не помогло, когда её Рейтинг начал падать из-за того, что её муж оказался «плохим человеком». Интересно, кем был её муж? Может быть, таким же оранжевым, просто попавшим под волну?

— Идём дальше! — Никс хлопнула в ладоши.

Следующая ячейка. Экранчик показывал: «Имхотеп 6574, 19 лет. Причина: участие в несанкционированном собрании. Рейтинг на момент устранения: −30».

— А это, дети, совсем печальная история, — экскурсовод понизила голос, и он стал почти интимным, как будто она рассказывала страшилку у костра. — Этого мальчика звали Имхотеп. Ему было всего девятнадцать. Он был студентом, у него был жёлтый Рейтинг — не самый высокий, но жить можно. И однажды его друзья сказали: «Пойдём на собрание. Там говорят интересные вещи». Как вы думаете, что это было за собрание?

— Плохое? — спросил кто-то.

— Очень плохое! Это было собрание подпольщиков — людей, которые хотели свергнуть нашу власть. Они говорили, что Рейтинг — это несправедливо. Что патриции — плохие. Что демократия — это неправильно. Представляете? Имхотеп пришёл туда просто из любопытства. Он не был подпольщиком. Он не хотел ничего плохого. Но он пришёл. И когда патруль накрыл собрание, он был там. Вместе с настоящими преступниками. И его Рейтинг покраснел. За один вечер. Просто за то, что он оказался не в том месте и не в то время. Какой вывод?

— Не ходить на плохие собрания! — выкрикнула девочка.

— И не дружить с плохими людьми! — добавил мальчик.

— Правильно! — Никс просияла. — Не ходите туда, куда вас зовут сомнительные друзья. Не слушайте тех, кто говорит плохо о нашей стране. Думайте своей головой. И помните: иногда достаточно просто оказаться рядом с врагом, чтобы самому стать врагом. Будьте осторожны. Будьте бдительны. Будьте разборчивы в друзьях. Понятно?

— Понятно!

Алетейя смотрела на экранчик. Девятнадцать лет. Мальчик, который пошёл за друзьями и не вернулся. Она вспомнила своего сына — ему двадцать два, он каждый день выходит на работу, и каждый день может оказаться не в том месте и не в то время. От этой мысли ей стало холодно. Она представила, что однажды видит на таком же экране строчку: «Керес, менеджер справедливости». И ей захотелось выбежать из этого зала, из этого здания, из этого города — бежать, пока хватает сил, и никогда не возвращаться. Но она не побежала. Она стояла и улыбалась. Потому что учитель должен улыбаться. Потому что если учитель перестанет улыбаться — его Рейтинг упадёт. А если её Рейтинг упадёт — кто будет учить этих детей?

— Госпожа Алетейя? — голос Никс вывел её из задумчивости. — Может быть, вы хотите что-то добавить? Как педагог?

Алетейя подняла глаза. Двадцать семь пар детских глаз смотрели на неё. Двадцать семь будущих граждан. Двадцать семь человек, которые через несколько лет наденут очки, проверят свой первый Рейтинг и поймут, что от цифры над головой зависит всё. Она смотрела на их лица — обычные, ещё ничего не решившие — и знала: через десять лет кто-то из них наденет броник и возьмёт в руки револьвер, как её сын. Она хотела сказать им: «Дети, это неправильно. Смерть — это всегда смерть, и она необратима. Не становитесь убийцами. Оставайтесь людьми».

Но она не сказала этого. Вместо этого она улыбнулась — той самой улыбкой, которую отрабатывала годами, — и сказала:

— Нет, Никс. Вы прекрасно справляетесь. Продолжайте.

Никс кивнула и повела детей к следующему стеллажу. Алетейя осталась на месте. Она смотрела на бесконечные ряды ячеек и думала о том, что каждая гильза здесь — это чей-то муж, чья-то жена, чей-то ребёнок. Что за каждым экранчиком — история, которую пересказали так, чтобы она вызывала не жалость, а осуждение. Что все эти дети вырастут и пойдут работать — кто врачом, кто учителем, кто менеджером справедливости. И никто из них не узнает правды.

Откуда-то сверху, из скрытых динамиков, вдруг грянули первые такты гимна. Никс замерла на полуслове и выпрямилась. Туристы у соседнего стеллажа, дети, сама Алетейя — все как по команде поднялись на ноги, вытянувшись по стойке, знакомой с детского сада. Один из туристов торопливо разбудил задремавшего было спутника и поставил его на ноги. Гимн длился меньше минуты, гулко отражаясь от чёрных стен. Алетейя стояла и смотрела на карниз под потолком, где сидела мана — та самая, с блёклыми глазами. Птица не шелохнулась. Единственная во всём зале, кто не встал.

— Госпожа Алетейя, вы идёте? — окликнула её Никс от выхода.

— Да-да, — она встрепенулась и поспешила за группой.

— Я убью всех красных, когда вырасту! Я придумаю бомбу! — крикнул кучерявый мальчик и загоготал зловеще. Другие дети обрадованно заверещали.

Они поднялись на смотровую площадку — последний пункт экскурсии. Отсюда, с высоты двенадцатого яруса, был виден весь Колумбарий: гигантские стеллажи уходили вниз, к основанию, и терялись в золотистой дымке. Дети притихли у перил. Алетейя подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, под вечным закатом, лежал Элизий. Где-то там её муж читал газету. Её сын валялся на диване. Всё было как обычно. Но она стояла у окна Колумбария и мечтала только об одном: чтобы этот день поскорее закончился. Чтобы она могла вернуться домой, запереться в ванной, включить воду и просто посидеть в тишине, поплакать. Без этого вечного, невыносимого страха, который стал таким привычным, как запах конденсата или цвет небосвода.

В квартире запахло так, что Керес проснулся окончательно, хотя и не собирался. Он вообще планировал провести остаток выходного в горизонтальном положении, тупо переключая каналы и делая вид, что его нет дома. Но запах, просочившийся из кухни в гостиную, был сильнее любой лени — густой, мясной, с чем-то неуловимо сливочным и острым одновременно. Так пахло только одно блюдо, и Керес знал его с детства.

— Ке-ер! — донеслось из кухни. Голос отца звучал бодро и даже весело — верный признак того, что Эрра уже успел похозяйничать у плиты и остался доволен результатом. — Иди сюда! У нас тут обед по расписанию, а ты валяешься, как тюлень!

Керес нехотя сполз с дивана и поплёлся на кухню. Отец стоял у плиты в своём неизменном бордовом халате, перепачканном мукой — хотя мука в рецепте не требовалась, Эрра всегда умудрялся испачкаться чем-то, чего не было в ингредиентах. В форме для запекания шипело и булькало мясо под толстым слоем расплавленного сыра, и над ним поднимался пар, от которого у Кереса немедленно потекли слюнки.

— Садись, — скомандовал отец. — Мать на работе, так что сегодня обедаем по-мужски. Без церемоний. Без салфеток. Без «передай, пожалуйста, соль». Сам встанешь и возьмёшь.

Керес сел. На столе уже стояли две тарелки, в каждой — по внушительному куску мяса, запечённого с овощами и сыром. Керес с детства любил мясо по французски, но никогда не задумывался, почему оно так называется.

— Пап, — сказал он, схватив вилку, — а почему «по-французски»? Французск — это что вообще? Город? Фамилия? Может, был такой повар?

Эрра, уже занёсший нож над тарелкой, замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств — от лёгкого раздражения до глубокого недоумения.

— Откуда я знаю, — сказал он. — Мясо по-французски. Все так называют. Моя мать так называла, её мать так называла. И ничего — ели, не жаловались.

— Ну а всё-таки? — Керес подцепил кусок мяса. — Вот смотри: есть же блюда, которые понятно почему называются. «Гесперит-фри» — потому что жарится в масле из гесперитовых водорослей. «Летейская вода» — потому что производится в Летейе. А «по-французски» — это как? Что это? Может, это древний язык? Может, это страна такая была?

— Кер, — отец опустил столовые приборы и посмотрел на сына с тем особым выражением, которое обычно предшествовало фразе «ты слишком много думаешь». — Ты зачем в названиях копаешься? Какая разница? Ты же менеджер справедливости. Охотник! Ты не должен задаваться вопросами. Никогда! Это пусть учёные люди думают, а нам действовать надо, сечёшь?

— Ну интересно же.

— Интересно ему. — Эрра покачал головой. — Ты вот понюхай. — Он наклонился над тарелкой и демонстративно втянул носом воздух. — Нюхай, говорю! Нюхай!

Керес, сдерживая улыбку, наклонился над тарелкой и вдохнул. Запах был густой, тёплый, с сырной нотой и лёгкой кислинкой от лука. Идеальный запах. Запах детства. Запах дома.

— Чувствуешь аромат? — спросил отец. — Вот это важно. Аромат. А название — это просто слово. Прицепили когда-то, никто уже не помнит почему. Может, повар был с фамилией Французск. Может, город такой был. Может, вообще с другой планеты привезли. Какая разница? Главное — вкус. Главное — что оно горячее и его можно есть. А ты — «почему», «зачем». Демагог. Философ диванный.

— Я не демагог, — прошипел Керес обиженно.

— Демагог ещё какой. — Отец ткнул в него вилкой. — В названиях он копается. Ты бы ещё спросил, почему «харру» говорят все, а никто не знает, что это значит. Тоже мне, лингвист выискался.

— А что, кстати, значит «харру»?

— Откуда я знаю! — Эрра всплеснул руками. — Все говорят — и я говорю. Ешь давай, остынет.

Керес послушно отрезал кусок мяса и отправил в рот. Оно таяло на языке — мягкое, сочное, с хрустящей сырной корочкой сверху. У отца был талант к готовке, который он сам за собой не признавал. Он говорил: «Я просто делаю, как мать учила, никакого таланта, просто навык». Но мясо по-французски в его исполнении было лучше, чем в любом ресторане.

— Вкушно, — сказал Керес с набитым ртом.

— То-то. — Эрра удовлетворённо кивнул и тоже принялся за еду.

Дальше ели молча. За окном горел вечный закат, и его багровый свет отражался в стеклянной дверце кухонного шкафа. Где-то далеко, на границе слышимости, гудели Вендоматы. Где-то ещё дальше, в шахтах, стучали кирки. Но здесь, на кухне, было тепло, светло и тихо. И пахло мясом по-французски. И, действительно, не так уж и важно, почему оно так называется. Важна магия, которая создалась на этой кухне.

— Пап, я пошёл.

— Куда это?

— В термы. С Гулой. Выходной всё-таки.

— В термы, — отец произнёс это слово так, будто оно означало что-то неприличное. — В вашем возрасте надо не в термах валяться, а спортом заниматься. Бег, стрельба, единоборства. Я в твои годы по утрам кросс бегал, а потом три часа на стрельбище проводил. А вы — термы. Расслабились. Поколение.

— Пап, тебе напомнить, чем заканчиваются твои пробежки? В прошлый раз ты потянул спину и три дня ходил, как краб. Мама тебе грелку прикладывала.

— Это возрастное. — Эрра насупился. — У тебя вон спины нет, и не будет. Хиляк! А термы твои — это фигня. Горячая вода, пар, разговоры ни о чём. Настоящий мужчина должен потеть в деле, а не в бассейне. Вот я в твои годы…

— Пап, — перебил Керес, натягивая куртку. — Дай хоть выходной провести по-человечески. Не каждый день удаётся просто полежать в горячей воде и ни о чём не думать.

Отец уставился в газету. Кер хмыкнул и вышел за дверь.

Термы «Геспериды» находились на окраине Элизия, у геотермального источника — одного из тех, что согревали весь город. Это было одно из немногих мест, где Рейтинг имел значение, но не решающее: в основной зал пускали зелёных и выше, а для жёлтых плебеев был отдельный корпус, попроще, без мраморных полов и клаверсовых веников.

Раздевалка была просторной, с деревянными скамьями и гесперитовыми светильниками. Пахло серой и разогретым камнем. Гула уже ждал его — сидел на скамье в одном полотенце, листал что-то на планшете и морщился.

Высокий, сухощавый, с длинными пальцами хирурга и вечно усталыми глазами — следствие ночных дежурств и хронического недосыпа. Ему было двадцать девять, и он уже третий год ходил в синих: рейтинг за восемьсот, должность хирурга в Центральной больнице, куча наград и грамот. Когда-то они познакомились на курсах первой помощи — Керес проходил их в рамках подготовки менеджеров справедливости, Гула был там лектором. С тех пор дружили, хотя их дружба была странной: один зарабатывал на жизнь, устраняя людей; другой — спасая. Но Керес не спрашивал Гулу, как он спит по ночам после операций, а тот не спрашивал Кереса, как он спит после дежурств. Это был негласный договор, который позволял им оставаться друзьями.

— Опаздываешь, — сказал Гула, не отрываясь от планшета.

— На пять минут.

— На десять. Я засёк.

— Ты всегда засекаешь. — Керес сел рядом и начал расшнуровывать ботинки. — Что читаешь?

— Историю болезни. Женщина, сорок лет, опухоль мозга. Оперировать надо было ещё вчера, но комиссия не даёт разрешения — у неё жёлтый Рейтинг, а квота на операции для плебеев уже закрыта.

— Доживёт до новых квот?

— Не знаю, — Гула выключил планшет и потёр глаза. — Но я сделаю всё, что смогу. Если доживёт. Ладно, пошли. Я тут уже полчаса сижу, как дурак.

Они прошли в парилку — огромную комнату с деревянными полками и раскалёнными гесперитовыми камнями в центре, на которые автомат каждые несколько минут выливал порцию воды. Пар поднимался густой, почти невидимый, и наполнял лёгкие горячей влагой. Керес забрался на верхнюю полку, Гула сел на среднюю — он плохо переносил жару, но упорно ходил в парилку, потому что «врач должен быть здоровым, даже если это его убивает». В зале, кроме них, было ещё двое — пожилой всадник с синей меткой, который неподвижно лежал на нижней полке в дальнем углу, и молодой парень с зелёной, который быстро ушёл, не выдержав температуры.

— Ну что, — сказал Гула, откидываясь на спину. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Что у тебя случилось. Ты с порога был сам не свой. Я же тебя знаю: когда ты «ни о чём не думаю», у тебя вот здесь, — он ткнул пальцем себе в лоб, — крутится что-то, что ты не можешь переварить. Давай, выкладывай. Мы в парилке, нас никто не слышит, а если кто и услышит — подумает, что мы бредим от жары.

Кер помолчал. Пар оседал на коже, смешивался с потом, капал с кончика носа. Он думал, стоит ли говорить. Но с Гулой они дружили давно, и он знал: этот человек не донесёт. Этот человек сам порой нарушал правила, оперируя жёлтых сверх квоты. Этому человеку можно было верить. Или казалось, что можно.

— Был выезд, — сказал он наконец. — Позавчера. Ты, наверное, слышал. Врач, убивший патриция. Асклепий. Ты его знал? Он сумасшедший?

Гула долго молчал. Потом кивнул — чуть заметно, одними глазами.

— Знал. Он был моим учителем. Когда я пришёл в больницу интерном, он взял меня к себе в отделение. Лучший хирург, какого я видел. Он мог прооперировать так, что шрама почти не оставалось. И он знал о человеческом теле всё. Буквально всё. Я до сих пор пользуюсь его методиками. Знал всё и о душе.

— Он мёртв, — сказал Керес. — Я его устранил.

Гула не вздрогнул. Он продолжал смотреть в потолок, но лицо его стало неподвижным, как маска.

— Ты…Неминуемый конец для такого человека. Значит ты, да… — он вздохнул. — Ты хочешь знать, был ли он сумасшедшим?

— Не знаю. Я не знаю, что я хочу знать. Он сказал… он сказал много вещей. Про детей. Про патрициев… Про то, что Рейтинг и демократия — это фикция справедливости.

В парилке стало очень тихо. Гула сел и опустил ноги на пол. Капли пота стекали по его груди, но он, казалось, не замечал. Он смотрел в стену перед собой и молчал. Керес уже решил, что перешёл черту, что сейчас Гула встанет и уйдёт, что больше они никогда не будут говорить о таких вещах, что он зря это начал, зря, зря…

— Он не был сумасшедшим, — сказал Гула тихо. — Я знаю про детей.

Керес повернул голову. Гула сидел, опустив ноги на пол, и смотрел в стену перед собой. Капли пота стекали по его груди, но он, казалось, не замечал.

— Каких детей?

— Тех, о которых он тебе говорил. Из приютов. — Гула говорил медленно, подбирая слова, как хирург подбирает инструмент — осторожно, точно, зная, что от одного неверного движения может быть плохо. — Я работаю в Центральной больнице уже шесть лет. И раз в месяц, примерно в одни и те же числа, к нам привозят детей. Из приюта имени Основателей. И всякий раз их сопровождает кто-то из администрации приюта, и они не отходят ни на шаг. Не дают говорить с детьми наедине. Не дают задавать вопросы. Я пытался — меня отстранили. Сказали: «Это не ваша зона ответственности, доктор Гула. Занимайтесь своими пациентами».

— И ты…

— И я заткнулся, — Гула горько усмехнулся. — Как видишь. Я не герой. Я боюсь. У меня синий Рейтинг, я на хорошем счету, но одно неверное слово — и я стану зеленым или сразу жёлтым. Потом оранжевым и красным. Или из синего тут же в красный и пулю в лоб. Финита! А в очереди на операции у нас стоит триста человек. Если я уйду — кто будет их оперировать? Поэтому я молчу.

— Ты знал Асклепия, — сказал Керес. — Он был другим, да? Не как ты. Лез на рожон.

— Он не молчал. Он писал рапорты. Я видел один из них — он показывал мне, перед тем как всё случилось. Там были имена, даты. Он всё фиксировал. Всё. Он думал, что если собрать достаточно доказательств, Сенат обратит внимание. Что кто-то наверху скажет: «Это неправильно, давайте это прекратим». Он ошибался. Наверху не говорят «это неправильно». Наверху говорят: «Это не ваша зона ответственности, доктор» или в лучшем случае «Мы со всем разберемся».

Гула замолчал и провёл рукой по лицу, стирая пот.

— Сорок три ребенка. И это только известных нам. И ни одного расследования и приговора.

— Почему он просто не уехал из страны, если так в ней разочаровался и осознал, что его рапорты ничего не меняют? — спросил Керес.

— Потому что он считал, что должен остаться. Он говорил: «Если я уйду, кто постоит за детей? А кто будет оперировать?» — Гула посмотрел на Кереса. — И теперь… Ты его убил. И все его записи уже сожгли в СУМе.

В парилке повисла тишина. Где-то внизу автомат снова вылил воду на камни. Пар поднялся к потолку и растворился в золотистом свете.

— Я не знал, — сказал Керес.

— Теперь знаешь. — Гула встал и потянулся. — Ладно. Хватит. У тебя кожа уже красная, как у варёного краба. Пошли в холодный бассейн, а то получишь тепловой удар. Мне потом тебя откачивать. Я же клятву давал.

Керес молча слез с полки. Они вышли в зал с бассейном — прохладным, с голубоватой водой, пахнущей серой. Керес нырнул первым, и холод обжёг кожу, но через секунду отпустил, и стало легко. Гула нырнул следом, вынырнул, отфыркиваясь, и лёг на спину, раскинув руки.

— Кер, — сказал он, глядя в потолок. — А ведь Асклепий когда-то спас мне жизнь…

— Как?!

— Я был интерном, и у меня был сложный пациент. Я ошибся. Чуть не угробил человека. Он пришёл среди ночи, переделал операцию, всё исправил. А потом сказал: «Ты будешь хорошим врачом. Не бойся ошибаться. Бойся перестать исправлять».

Он замолчал. Керес тоже молчал. Они лежали на воде, и звёзд над ними не было — только сводчатый потолок терм, подсвеченный мягким золотистым светом. И в этом свете всё казалось почти нормальным. Почти мирным.

— Жаль, что мы никогда не попадем с тобой в Туле.

— А что там делать? Там же холод собачий и люди дикие. — возразил Кер

— Не такой уж дикий. Ты Тулейский вискарь пил? А рыбка Тулейская? А их ягоды? Ты задумался вообще откуда у них ягоды, если вся их страна находится в вечном холоде, там на северной стороне планеты ведь нет зелени.

— Ну в домах выращивают.

— Так то оно так. Но это же целая наука. Нужны лампы для имитации солнечного света, нужны плантации под земные подогреваемые. А метод выращивания называется гидропоника — выращивают без почвы.

— Как без почвы?

— В воде. Это ускоряет рост растений, позволяет собирать большие урожаи на малых площадях. Плюс наше государство покупает у них воду, рыбу в стратегических масштабах. В обмен на гесперит. Так что не дураки там сидят. Производство, ботаника, логистика — всё на высоте. Но увы…железный занавес, нам с тобой туда не грозит попасть, дружище.

— Я слышал там нет рейтингов. Ну и бред…

— Почему бред? — Гула улыбнулся, приготовившись слушать, ожидая, что друг его сейчас выдаст зазубренную околесицу.

— Потому что без рейтинга будет хаос. Мы все часть государства, мы караем провинившихся. А там? Государство небось держит полки гвардейцев и те собственных граждан лупят и стреляют. Монополия на насилие государственная. А у нас не так.

— Хех, — Гула фыркнул, еле сдерживаясь. — Но ведь рейтинг государство выставляет. Оно вешает ярлыки. А потом уже ваш брат стреляет красных.

— Ну знаешь… — Кер разозлился и покраснел. Он не любил спорить, но ещё больше он не любил сдаваться в споре, а потому продолжил: — Люди совершают поступки. Фемида это только фиксирует. А мы охотники помогаем обществу очистится. Мы все едины. Весь народ! — он чуть по воде ладонью не ударил, жестикулируя в процессе бултыхания в зловонной, но целебной водице.

— Сейчас сериал выходит классный: про интернов в больнице. У них врач такой забавный деспот картавый. Смотрел? Зря. Мы все врачи смотрим. Тем более я сам вчера буквально интерном был. Как же время зараза течет…

— Как твоя жена там?

— Сидит дома с дочкой, читает книги в свободное время.

— О, я тут тоже читал. Про войну.

— Про которую войну.

— Про Великую конечно. Так интересно! Читал? — Керес тараторил восторженно.

— Нет. Много в таких произведениях политики, пафоса, лжи.

— Лжи?! — Кер взорвался.

— Ой-ой. Еще один спор? Не ладится беседа у нас. Давай вообще забудем о темах связанных с государством. Ты когда в последний раз в музее был?

— В Первом Колумбарии?

— Нет. В нормальном музее. Художественном, например.

— Ну… — Кер задумался. — В школьные годы.

Гула вздохнул.

— У моей коллеги Геката-спорт, представляешь? Фиолетовый такой суперкар. Конфета! Ты небось себе такую тоже можешь позволить с твоей то зарплатой. Ну, в кредит, конечно.

— Могу. Наверное…Но я свою премию отдал на помощь детям. И не в приют, где их украдут, а едой раздал, лично. Хоть что-то…

Кер задумался. Ему стало совестливо и неловко.

— Ты крутой, Гула. Я постараюсь заразиться

— Только не простудой и тем более не … — он хотел сказать «венеричкой», но не стал. — кстати, как там твоя девушка?

— Да я не знаю. Ну то есть всё нормально, но…Ведь это ненормально, что всё нормально. Вялотекущий какой-то процесс, у которого нет цели.

— Расставайтесь, если не горите. Время не теряй. Тебе пора уже найти жену, создать семью.

— Я не спорю. — Он почесал затылок, вздыхая. — Так всё, засиделись! Пойдем погреемся.

В это время Энкиду шёл на тренировку.

Это была подвальная качалка в плебейском районе — две комнаты с низким потолком, самодельные штанги из ржавого чугуна, старый турник у стены и вечный запах пота пополам с хлоркой. Энкиду любил это место за анонимность: здесь не смотрели на рейтинг, не задавали вопросов, просто кидали монету в ящик и проходили.

В дальнем углу двое завсегдатаев — широкоплечий с бычьей шеей и совсем молодой с татуировкой дракона на руке — сидели на скамье между подходами. Энкиду как раз наливал воду из старого кулера, когда услышал обрывок их разговора. Говорили тихо, но слух у Энки был невероятный.

— Харру. Я ей говорил: не таскай книгу с собой. А она…

— Не важно. Она не сдаст.

— Откуда знаешь?

— Потому что в четвёртом круге не сдают.

Пауза. Потом мужик с бычьей шеей — тихо, почти шёпотом:

— Четвёртый круг — это не гарантия. Люди ломаются. Особенно когда приходят за детьми.

Звякнула штанга — он взялся за следующий подход. Разговор закончился.

Энки допил воду, поставил стаканчик и вернулся к своему турнику. Он не подал виду. Но фраза застряла в голове, как заноза. «Четвёртый круг». Что это? Уровень посвящения? Раньше он такого не слышал.

Он сделал ещё три подхода, принял душ и ушёл. Всю дорогу домой он думал. «Четвёртый круг». Круги. Значит, есть первый, второй, третий. Значит, это структура. Где-то они собираются. Говорят о том, о чём нельзя. Читают книги, за которые ловят. Он лёг спать с этой мыслью. И твердо решил для себя выяснить что это за тайное общество.

Глава 6. Рай под чужим солнцем

Керес проснулся поздно. Вечный закат за окном горел всё тем же багровым светом, и только часы на тумбочке показывали, что уже одиннадцать утра. Он потянулся, зевнул и ещё минуту лежал, глядя в потолок и прикидывая, стоит ли вообще вставать. Сегодня он планировал ничего не делать, смотреть телик, есть то, что приготовит мать, и, может быть, ближе к вечеру встретиться с Мерит. Но судьба, как обычно, имела другие планы.

Он натянул старую футболку, шаркая тапочками прошел на кухню, налил себе кофе и рухнул на диван в гостиной. На экране шло утреннее шоу «Доброе утро, Элизий» — ведущая с идеальной улыбкой рассказывала о новых правилах проверки Рейтинга для несовершеннолетних. Керес сделал глоток и переключил. Новостной канал: «Сенат одобрил законопроект о дополнительных камерах в плебейских кварталах. Претор Неферхотеп заявил, что это повысит безопасность граждан». Он хмыкнул и переключил снова. Музыкальный канал крутил «Геката-бит», и на экране мелькали танцующие фигуры в клубном дыму. Керес задержался на нём на минуту, вспомнил, как Энкиду танцевал в машине, и улыбнулся.

— Керес! — донёсся с кухни голос матери. — Иди завтракать! Стынет!

Он вздохнул, поставил чашку и поплёлся на кухню. Алетейя уже накрывала на стол — каша, тосты, джем с калантовым вареньем, сок. Мама была в фартуке поверх домашнего платья, и в её движениях чувствовалась та особая утренняя энергия, которая появляется у людей, привыкших вставать в шесть утра даже в выходной. Выходные у них совпадали не всегда, у Кера другой график, но сегодня оба никуда не спешили.

— Мам, я не хочу есть. Я только проснулся.

— Вот именно. Ты только проснулся, а уже пьёшь кофе на пустой желудок. Это вредно. Садись.

Керес вздохнул и сел. Спорить с матерью было бесполезно — она всегда побеждала. Он взял ложку и начал клевать потихоньку. Каша была вкусной.

— Сынок, — сказала Алетейя, присаживаясь напротив. — Я хотела поговорить с тобой.

— О чём?

— О твоей работе.

Керес внутренне напрягся. Он знал этот тон. Это был тон серьёзного разговора, который мать начинала примерно раз в месяц.

— Что с моей работой?

— Ты мог бы уволиться. Пойти в институт. Выучиться на инженера или врача. У тебя светлая голова. Зачем тебе эта охота? Эти красные? Я каждый день боюсь, что ты не вернёшься.

— Мам, мы это уже обсуждали. Я не хочу в институт. Я хочу работать.

— Работать — это не только стрелять. Есть другие профессии. Посмотри на Гулу — он врач, у него синий Рейтинг, он спасает жизни.

— Я не Гула. Я умею только это.

— Ты умеешь не только это. Ты просто не пробовал.

Из гостиной донёсся шорох — это отец, привлечённый разговором, отложил газету и пришёл на кухню. Эрра был в своём неизменном бордовом халате и с чашкой остывшего чая. Он сел за стол и посмотрел на жену.

— Оставь парня в покое, — сказал он. — Он сам разберётся. Не всем быть врачами. Кто-то должен и красных отстреливать. Если все пойдут в институты, кто будет порядок поддерживать? Если на улицах будет мало менеджеров справедливости, то расплодится всякая революционная интеллигенция!

— Эрра!

— А что — Эрра? Я прав. Я сам был охотником. И ничего — жив, здоров, на пенсии. Сын пошёл по моим стопам. Это нормально. Это мужская работа.

— Мужская работа — это не только убивать, — тихо сказала Алетейя.

— А кто говорит про убивать? — Эрра отхлебнул чай. — Мы говорим про справедливость. Про порядок. Про то, чтобы такие, как мы, могли спать спокойно. Кер делает нужное дело. И нечего его сбивать.

Алетейя поджала губы, но ничего не ответила. Керес молча доедал кашу, стараясь не встревать. Он любил обоих — и мать, которая боялась за него, и отца, который им молча гордился.

Звонок раздался неожиданно. Керес дёрнулся, потом сообразил, что это не рабочий вызов — просто часы на запястье завибрировали. Глянул на экран: Анат. Он тут же побежал в спальню за наушником. Гарнитуру он оставлял рядом с очками и не таскал их повсюду: во-первых цифровой детокс, во-вторых хочется чтобы разговоры на кухне оставались разговорами на кухне, а не прослушивались.

— Привет!

— Кер! — голос у неё был бодрый, как всегда. — Какие планы на сегодня?

— Никаких. Лежу на диване, смотрю телик. Мама заставляет есть кашу.

— Это преступление. Собирайся, мы едем на юг.

— Куда?

— На юг! Там, где солнце! Где небо голубое! Где тепло и нет этого вонючего конденсата! Бери купальные принадлежности и Энкиду суй под мышку. Выезжаем через час. Я за рулём.

— А Энки согласен?

— Ну он же не идиот от такого отказываться. А вот напарник мой не может. Дела видите ли. Через час у твоего подъезда, понял?

Она отключилась. Керес посмотрел в окно. Отсюда действительно надо валить. Закат уже напрочь надоел.

— Это Анат, — сказал он вернувшись на кухню. — Мы едем на юг. На пикник.

— На юг? — переспросил Эрра. — Там жарко. И онагры кусаются. Но поплаваешь хоть! Дело хорошее.

— Только будь осторожен, — добавила Алетейя. — И не гоните. И не вздумайте там стрелять.

— Мам, это пикник. Какая стрельба?

— Я просто предупредила. Всё, иди собирайся. И кашу доешь.

Керес недовольно впопыхах доел кашу, поцеловал мать в щёку, кивнул отцу и пошёл собираться. Через час он уже стоял у подъезда с рюкзаком. Очки «Вердикт» он оставил дома — впервые за долгое время. Без них лицо казалось голым, а мир — каким-то непривычно пустым. Никаких цифр над головами, никаких сводок, никаких новостей. Только небо, дома и люди. Он даже потрогал переносицу — место, где обычно сидела дужка, — и усмехнулся. Странное чувство. Как будто снял не очки, а часть себя. Но Анат была права: выходной есть выходной.

Фиолетовый суперкар с ревом подкатил к дому, из открытого окна доносился «Геката-бит». Анат сидела за рулём, тёмные очки скрывали пол-лица, а из открытых окон гремел «Геката-бит». Керес поморщился, открыл дверцу и сел на пассажирское.

— И ты это харру слушаешь? — спросил он вместо приветствия. — Опять этот клубный мусор? Рыбу в озере этими басами глушить будешь.

— Это не мусор! — возмутилась Анат, но звук убавила. — Это «Геката-бит», между прочим, его и в «Стикс-холле» крутят. — она махнула на него рукой — Ладно, поехали доченьку твою забирать.

— Какую дочь?

— Энки.

Керес покачал недовольно головой.

Анька переключила трек на что-то более мелодичное и прибавила громкость. Керес смотрел в окно на проплывающие мимо дома, на ман, сидевших на памятнике какому-то великому патрицию, на очереди у продуктовых лавок, и думал о том, как странно выглядит город, когда на тебе нет очков. Без цифр над головами люди казались… просто людьми.

— Слушай, — сказал он, не оборачиваясь. — Вот ты дразнишь его, а ты знаешь, что Энкиду позавчера двоих завалил?

Анат чуть не поперхнулась жвачкой.

— Что? Наш Энки? Рыжий? Который кобуру не мог застегнуть?

— Он самый. Мы тогда в коллекторе были. Энки в грудь попало, но броник выдержал. А он, между прочим, всю дорогу бежал впереди. Я ему кричал: «Не лезь!» — а он как в том старом фильме, «Герои Справедливости». Несётся по подземелью, фонарик в руке, и не оглядывается. Честное слово, я на секунду подумал — это не он. Это кто-то другой.

— Да ладно, — Анат сбавила громкость. — Впереди тебя? Энкиду? Тот самый Энкиду, который чаще ходит в булочную, чем в тир?

— Ты бы его видела. Я серьёзно. Он реально вырос за последние дни. Я сначала думал — сломается… А теперь бежит впереди. Двоих положил.

Анат помолчала, пережёвывая жвачку. Потом кивнула:

— Ладно. Не спорю. Молодец. Растёт парень. Я, честно говоря, не ожидала. Думала, он сгодится только как кофейный курьер для нас с тобой.

Машина свернула перед началом плебейских кварталов, и впереди показался дом Энкиду — облупленный, серый, но со стеклянными в меру чистыми окнами.

— Так себе райончик, — подметил Кер, озираясь.

— Ну, для плебея сойдёт.

Стык. Граница. Место, где зеленые часто встречались в подъезде с желтыми. Рыжий новичок ждал их у подъезда. Он стоял, прижимая к груди рюкзак, и вид у него был такой, будто его похитили. Анат остановила машину и опустила стекло.

— Запрыгивай, плебей! Чего стоишь, как на расстреле? Он будет не скоро.

Энкиду вздохнул, открыл заднюю дверцу и залез в салон. Анат, не теряя времени, оглядела его подъезд, покосилась на облупленные стены, на ржавый Вендомат у входа, на стремных серых ман, сидевших на покосившемся козырьке, и присвистнула.

Впереди, за горным проходом, лежала дорога на юг. Керес откинулся в кресле и прикрыл глаза. Машина вырвалась из горного прохода на южную трассу, и Анат, довольно ухмыльнувшись, вдавила педаль в пол. «Геката-Спорт» взревел так, что Энкиду на заднем сиденье инстинктивно вцепился в ручку над дверью. Трасса была почти пуста, и Анат обгоняла редко машины, иногда выезжая на встречу. Патруль их даже не остановил — вот что творят синие номера. Большинство патрульных это Пастухи, но есть пара постов с гвардейцами. Проезжающим авто с золотыми номерами они отдают честь, и не только из-за закона, а ещё и из патриотических чувств, глубокого уважения к рейтингу.

— Музыку! — скомандовала Анат. — Только не этот ваш клубный мусор. Что-нибудь такое… чтобы душа развернулась и в окно вылетела.

— Ты же сама клубняк включала.

— Не гони. Включай.

Керес покопался в плейлисте и наконец наткнулся классную композицию. Старый трек, ещё довоенный. Он включил его, и из динамиков полился тот самый гитарный перебор — мрачный, тягучий, с нарастающим ритмом.

— Ого, — сказала Анат, и её бровь выгнулась над оправой чёрных очков. — А ты, Кер, не безнадёжен. Это же классика.

— Я её ещё в школе слушал. У отца на старом плеере была.

— У моего тоже. Он говорил, что это музыка свободных людей из прошлого. Не очень поняла насчет свободных, но песня классная.

Она прибавила звук так, что зеркала заднего вида завибрировали. Анат сидела за рулём, и ветер из открытого окна трепал её длинные черные волосы, разбрасывая их по плечам. Белый топик, серебряное ожерелье на тонкой шее, алый, словно кровь, маникюр… Керес поймал себя на том, что смотрит на неё чуть дольше, чем следовало бы.

— Чего уставился? — спросила она, не поворачивая головы, но явно чувствуя его взгляд.

— Я? — Кер запнулся и кашлянул. — Да, всё хорошо, просто на спидометр смотрю. Быстро едешь.

— Ну-ну.

Она хмыкнула и снова забарабанила ногтями по рулю — четыре алых точки, мелькающих в такт нарастающему ритму. А когда ударил припев — тяжёлый, с хрипотцой, — она вдруг запела. Негромко, вполголоса. И тут с заднего сиденья донёсся тонкий, чуть дребезжащий голос Энкиду — он тоже вступил, только на октаву выше:

Whoa, oh, oh

Whoa, oh, oh

Whoa, oh, oh

Whoa

— Энки, у тебя голос как у ман! — крикнула Анат, перекрикивая музыку, и рассмеялась.

Энки стих.

— Да шучу я. Не молчи, родной. Пусть душа поёт, — сказала она, смеясь.

И они продолжили — втроём, нестройно, но с каким-то странным, почти забытым удовольствием:

I'm waking up to ash and dust

I wipe my brow and I sweat my rust

I'm breathing in the chemicals

— Ань, а что эти слова значат? Что это за язык? — поинтересовался Керес, искренне рассчитывая на мудрость старшего товарища.

— Харру его знает.

I'm radioactive

Radioactive

I'm radioactive

Radioactive

Дорога бросалась под колёса, ветер врывался в открытые окна, и на секунду Кересу показалось, что они не менеджеры справедливости из трех разных страт общества, а просто трое молодых идиотов, которые несутся на юг и подпевают неизвестным словам не попадая ритм. И это было прекрасно.

Песня закончилась, и они замолчали, переводя дыхание. В ушах ещё звенело, и это был приятный звон. Анат убавила звук до фона и посмотрела на Кереса.

— Однажды ещё в школе. Хотя нет, вру. После выпускного. Мы угнали машину у приятеля и поехали на юг. Нас было четверо. Мы орали всю дорогу. А потом нас остановил патруль, и отец меня чуть не убил. — Она усмехнулась, но усмешка вышла какой-то ностальгической. — Хорошее было время. Тогда всё было проще.

— А сейчас? — спросил Кер.

— Может, нам тоже стоило угнать машину? — подал голос Энки сзади. — Для антуража.

— Ты и так едешь в угнанной машине, — отрезала Анат.

Энкиду на секунду замолчал, а потом неуверенно спросил:

— Это шутка?

— Конечно, шутка. Расслабься. Если бы я угнала машину, то она была бы импортная и на золотых номерах.

За окнами проносились пейзажи, и с каждым километром мир менялся. Дорога вышла на равнину, и впереди, на горизонте, замаячило солнце. Стало светло. Кер засмотрелся, забыв обо всём. Оно было ярким, бело-жёлтым, поднявшимся на треть над горизонтом. Небо вокруг него было голубым — не медным, не багровым, а голубым. А сзади, если обернуться, небо было чёрным, со звёздами. Две половины мира сошлись прямо над их головами — голубая и чёрная, день и ночь, тепло и холод.

— Смотрите, — сказал Энкиду, показывая назад.

— Физика, — сказала Анат. — Терминатор. Мы живём на приливно заблокированной планете, забыл? Солнце стоит на месте, а мы просто отъехали в сторону, где его видно. И теперь у нас день с одной стороны и ночь с другой.

— Я знаю физику. Но видеть это — другое дело. Как будто мир сломался. Как будто кто-то забыл переключить декорации.

— Красиво, — тихо согласился Кеп.

Воздух за бортом становился всё теплее. Анат опустила стекло до конца, и в салон ворвался горячий, сухой ветер, пахнущий пылью и чем-то пряным. Конденсата не было, дышалось легко и свободно. Керес стащил с себя куртку и бросил на заднее сиденье. Энкиду последовал его примеру. Анат и так была в одном топе, и теперь, когда солнце осветило её плечи, она стала похожа на ожившую картинку из гламурного журнала.

— Жарко, — сказала она. — Мне это нравится. Я, наверное, родилась не в той части планеты. Люблю потеть в +30, а не покрываться конденсатом, как овощ в холодильнике.

Дорога плавно ушла вниз, в долину, и скалы, сжимавшие трассу с обеих сторон, наконец расступились. Впереди, насколько хватало глаз, раскинулась зелень. Это было так непривычно после серого Элизия, что Энкиду на заднем сиденье прилип к стеклу, забыв обо всём.

— Сколько травы! Это трава?

— Обычная южная трава. Её здесь полно. Видишь, какая высокая? Это ковыль-аргирит. трагосы его едят.

— Трагосы?? Какие трагосы?

— Козы такие. У них шерсть красная и рога кривые. Называются трагосами. Они тут бродят, иногда выходят на дорогу. Осторожнее с ними — если встретишь, не гладь. Они плюются.

— Плюются?

— Ещё как. У них слюна едкая. Один раз мне в волосы попали — неделю отмывала. С тех пор я их за версту обхожу.

Энкиду уважительно покивал, хотя было видно, что он всё ещё не до конца верит. Он смотрел по сторонам с таким выражением, будто попал в сказку. Для него, выросшего в крохотном городке на севере терминатора, где всё было серым, холодным и влажным, этот южный мир казался нарисованным. Небо — голубое, а не багровое. Трава — зелёная, а не чахлая. Солнце — яркое, а не мутный диск на горизонте. Он вертел головой, и Керес, глядя на него в зеркало заднего вида, невольно улыбнулся.

— Ты прямо как ребёнок, — сказал он. — Честное слово. Ты вообще на юге был когда-нибудь?

— Никогда, — признался Энкиду.

— А тут — другая планета, — закончила Анат.

Она прибавила скорость, и машина понеслась по дороге, обсаженной высокими серебристыми деревьями — аргиридами. Их кроны смыкались над головой, образуя прохладный, пахнущий пыльцой туннель, и солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя на асфальте золотые узоры. Энки опустил стекло до конца и высунул руку наружу. Ветер был горячим, сухим, совсем не похожим на вечную морось Элизия. Он чувствовал, как кожа нагревается, как волосы шевелит потоком воздуха, и думал: «Вот оно, лето. Настоящее лето».

Машина замедлила ход, они уперлись в массивный шлагбаум. Рядом с ним стояла небольшая будка охраны, и возле неё, облокотившись на капот своего багги, стоял охранник. Он был одет в форму заповедника — светлую рубашку с коротким рукавом и форменную фуражку. На поясе висел пистолет «Геката-3». Над головой горела желтая метка — 180. Но ребята рейтинг без очков не видели. Когда фиолетовый суперкар остановился у шлагбаума, охранник отлепился от багги и подошёл к водительской двери.

— Добрый день, — сказал он, и в его голосе не было ни подобострастия, ни угрозы — только профессиональная вежливость. — Заповедник «Асфодель». Прошу предъявить документы. И, согласно правилам, я должен провести визуальную проверку пассажиров. У нас запрещено находиться на территории лицам с оранжевым и красным Рейтингом.

Охранник осмотрел пассажиров.

— Вас трое?

— Да. Гражданин Керес и плебей Энкиду. Он мой гость. Согласно правилам, пассажиры синего всадника имеют право на бесплатный вход. Верно?

— Верно. — Охранник заглянул в салон, скользнул взглядом по Кересу и чуть дольше задержался на Энкиду. — Плебей. Ограничений на въезд нет. Но прошу вас, — он посмотрел прямо на Энкиду, — соблюдайте правила парка. Не кормить животных, не срывать растения, не разжигать огонь вне специально отведённых мест. И, пожалуйста, не используйте оружие без крайней необходимости. У нас заповедник, а не стрельбище.

— У нас и нет с собой оружия, — сказал Керес.

Охранник перевёл взгляд на него, и на его лице появилась лёгкая, едва заметная усмешка.

— Хорошего отдыха, — сказал он. — И не пугайте гекков.

Анат нажала на газ, и машина плавно покатила вперёд. Энкиду, который всё это время сидел, затаив дыхание, выдохнул.

— Фух. А я уж думал, он меня не пустит.

— С чего бы? — Анат покосилась на него в зеркало заднего вида. — Желтым вход разрешен. Просто они редко здесь бывают.

— А чего он так на меня смотрел? Как будто я сейчас выскочу и начну всё ломать.

— Потому что ты плебей. Он привык, что сюда ездят либо синие, либо зелёные. А ты — жёлтый. Для него ты — редкий зверь. Как трагос забредший в Элизий. Только без шерсти и не плюёшься.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Они въехали на территорию заповедника, и дорога, вымощенная светлым камнем, запетляла между высокими аргиридами. Энки смотрел по сторонам с любопытством ребенка в магазине игрушек: вот семья синих выгружает из машины надувной матрас, вот двое зелёных с шезлонгами идут к пляжу, вот компания молодых парней с ящиком пива что-то обсуждают у мангала. Людей было много — десятки, может, сотни, — и всё же это не походило на тесные толпы Элизия. Здесь было просторно, зелено, и каждый находил себе место.

— Тут всегда так? — спросил он.

— По выходным — да, — ответила Анат. — В будни меньше. Но всё равно приезжают.

— А жёлтые? — спросил Энкиду. — Они тоже приезжают?

— Приезжают. Но редко. У них денег меньше, времени меньше, и вообще — им сложнее. Ты сам видел: вход платный, топливо дорогое, машина нужна. Ты наслаждайся, мальчик мой.

— Я наслаждаюсь. Честное слово.

Они стояли на лужайке возле припаркованной машины. Энки поднял голову и посмотрел вверх. Небо здесь действительно было другим. С южной стороны — голубое, яркое, с белёсыми облаками, подсвеченными солнцем. С северной — тёмное, почти чёрное. Две половины мира сошлись прямо над головой, и граница между ними была видна как постепенный переход от голубого к чёрному через все оттенки синего и фиолетового. Это было невозможно. Это было прекрасно. Это было то, ради чего стоило приехать сюда. Продолжая глядеть в небо, он изрёк следующее:

— С одной стороны — день, с другой — ночь. А мы прямо между ними. Как на лезвии ножа, тонущие в космической булочке.

— Красивая метафора, — сказала Анат. — Ты прям поэт.

— Мы песчинки блуждающие в бесконечном космическом пространстве.

— Ага. И сегодня песчинки будут жарить шашлык. Шагом марш!

Парковка была забита машинами. Несколько десятков автомобилей, в основном с синими номерами, но попадались и зелёные, и даже пара жёлтых. Тонированный лимузин с золотыми номерами стоял в тени аргириды.

— Смотри, — сказал Керес, — и жёлтые машины сюда доезжают.

— Вот что значит сила воли. На такой то колымаге сюда добраться. Как только не развалилась она по дороге на груду мусора.

Воздух здесь был совсем другим — горячим, сухим, напоённым запахами травы, воды и чего-то цветущего.

Пожилая семейная пара, держась за руки, сидела на скамейке и смотрела на озеро с таким видом, будто это лучшее, что с ними случалось. Над головой, в ветвях аргирид, мелькали синие гекки — их длинные раздвоенные хвосты оставляли в воздухе светящийся след, похожий на росчерк фосфорного карандаша.

Анат сняла чёрные очки и дужкой зацепила их за топик. Хотелось полюбоваться красотами природы без тонировки. В это время Энки любовался ей. Алые ногти ярко выделялись на фоне загорелой бронзовой кожи. Тонкие руки, талия, осанка…

— Чего стоишь? — спросила она, перехватив его взгляд. — Помогай. Мясо само себя не научилось ещё таскать.

Они выгрузили снаряжение: сумку-холодильник с мясом, пакет с овощами, коробку с углём, шампуры, решётку для гриля, плед, купальные полотенца. Вот бы каждый день снаряжение было именно таким и экипировкой служили бы плавки, да маска.

Озеро открылось внезапно — огромное, синее, с чистой, прозрачной водой, которая у берега была голубой, а дальше, на глубине, становилась тёмно-синей, почти чёрной. У берега, на мелководье, стояли несколько человек — по пояс в воде, с бутылками в руках. Дальше, у песчаного пляжа, расположились компании с шезлонгами и зонтами от солнца. Зонты были яркие — жёлтые, оранжевые, красные, — и на фоне голубого неба они выглядели как флаги какой-то весёлой, никому не известной страны. Пахло шашлыком. Над одним из мангалов поднимался дымок, и ветер доносил запах жареного мяса — такого ароматного, что у Кереса тут же засосало под ложечкой.

— Чувствуете? — сказала Анат. — Это шашлык из вепря. Желтого вепря на юге разводят. Если правильно замариновать — пальчики оближешь.

— А почему жёлтый? — спросил Энкиду.

— Потому что у него шерсть с жёлтым отливом. Как у плебеев. — Она усмехнулась. — Шучу. Просто цвет кожи такой. И ещё у них бивни, представляешь? Если услышишь хрюканье из кустов — беги.

— А на людей они нападают?

— Нет, только на плебеев.

— Как это?!

— Да шучу я. Расслабься, че сжался.

Они прошли к свободному мангалу — каменному, с решёткой. Анат высыпала уголь, сложила его пирамидкой, плеснула какой-то жидкости из маленькой бутылочки и чиркнула зажигалкой. Пламя взвилось вверх, жаркое и оранжевое, и через минуту угли уже начали покрываться серым пеплом.

— Красота, — сказала она. — Огонь — это то, чего не хватает в Элизии. Там всё электрическое. Даже мангалы. А здесь — живой огонь. Чувствуете разницу?

— Чувствую, — сказал Энки. — Запах другой. И тепло другое. Как будто ты не просто еду готовишь, а что-то… ритуальное.

— Так и есть. Шашлык — это ритуал. Древний. Ещё до войны люди жарили мясо на углях. Так что мы сейчас прикоснёмся к истории.

Она разложила шампуры над углями, и мясо тут же принялось зашипеть, источая аромат, от которого у всех троих потекли слюнки. Энкиду стоял рядом и смотрел на озеро. Гекки носились над водой, солнце блестело на их синих крыльях. Где-то вдалеке играла музыка — какая-то старая гитарная баллада. И в этом свете, в этом тепле, в этом запахе шашлыка и трав было что-то невыносимо прекрасное. Хотелось остаться здесь хотя бы на недельку. Но позволить себе это могла только Анька.

— Знаешь, — сказал вдруг Энкиду, — я никогда не думал, что бывает так… хорошо. Просто хорошо. Без всяких «но».

— Это потому что ты сегодня со мной, — сказала Анат. — Со мной всегда хорошо.

Керес ничего не сказал. Он просто стоял в облаке дыма пропитанного запахом жареного мяса, смотрел на озеро и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Может быть, впервые за долгое время он был по-настоящему спокоен. Не счастлив — до счастья было ещё далеко. Но спокоен. И этого было достаточно.

— Поговаривают твою фотографию, Энки, хотят сделать новым логотипом нашей конторы. Ну, за геройства который ты позавчера проявил в гетто.

— Чево? — спросил растерянно Энкиду.

— Ну ладно, на логотип, скажем не поместят, но женщины теперь в конторе все твои.

— Их две, — подметил Кер, — включая тебя, Анька.

Энки потупил взор и покраснел. Анат улыбнулась своей ослепительной улыбкой и сжалившись над застенчивым мальчонкой решила перевести тему.

— Вы бы хотели на другие планеты попасть? Каково там интересно.

— Для этого надо долго учиться на космонавта и ещё со школы себя проявлять. Нам не светит… — Кер почесал затылок, — Но вообще хотелось бы!

— Вряд ли там лучше, чем в Гесперии, но любопытно было бы разузнать быт других культур, — ответила Анька мечтательно.

— Да неплохо было бы хотя бы в Туле попасть, — вставил Энки.

Оба собеседника уставились на него и одновременно спросили:

— Зачем?!

— Как?! Ну интересно же. Там другой мир. Я слышал там нет рейтингов. Да, у них там холод собачий, но ведь живут как-то.

— Отсутствие рейтингов это отсутствие цивилизации. Дикарство и хаос. — сказала Анат поднимая шампур и пристально разглядывая куски.

Под деревьями рос кустарник с тёмно-синими ягодами — оксинии. Энкиду, не удержавшись, сорвал одну и сунул в рот. Потом ещё одну. И ещё.

— Вкусно. Как в детстве.

— Ты в детстве их ел?

— Нее! На севере таких нет.

— А почему как в детстве то?

— Ну… Я… В детстве другие были ягодки. Но эти тоже ничего!

— А сейчас ты не в детстве? Тебе сколько там? Шестнадцать? — Анька хихикнула

— Восемнадцать!

— У нас на даче такие росли. — сказал Кер задумчиво — Мы с братом собирали их и продавали на рынке. По два Лойя за стакан. Тогда это были деньги.

Анат взяла ягодку и раздавив её мягкую мякоть о нёбо языком, в блаженстве закрыла глаза:

— Люди забыли, что это вкусно. Все сидят на синтетике. А ягодки растут прямо под ногами. Ну если отправиться на природу конечно.

Вдруг из-под куста, где росли оксинии, донеслось шуршание. Керес насторожился было, но Анат положила руку ему на плечо.

— Спокойно. Это не красный. Это пауканка.

Из зарослей, перебирая всеми шестью лапами с какой-то неестественной, волнообразной грацией, выбежала пауканка. Шесть длинных, суставчатых лап, покрытых короткой серой шерстью, двигались не поочерёдно, как у собаки, а перетекали волнами — сначала передние, потом средние, потом задние, и в этом движении было что-то гипнотическое. Тело у неё было похоже на меховой комок. Ушки стояли торчков, а глаза — большие, голубенькие. Так и хочется приласкать.

— Сейчас будет мяукать и клянчить еду., — повторила Анат.

— Мяу.

— Ну вот, я же говорила!

Пауканка, будто подтверждая её слова, подошла ближе и уселась на задние лапы, поджав под себя лапки. Она склонила голову набок и издала звук — нечто среднее между скулежом и стрекотом, — который, по-видимому, должен был означать: «Я милая, дайте мяса».

Керес, сам не зная зачем, присел на корточки и протянул руку. Пауканка наклонилась, обнюхала его пальцы и вдруг ткнулась лбом в ладонь. Шерсть у неё была жёсткая, но тёплая, и Керес невольно погладил её за ухом. Пауканка застрекотала громче и придвинулась ближе.

— Смотри-ка, — усмехнулась Анат. — Ты ей понравился. Может, заберёшь домой?

— У моих родителей уже есть домашнее животное.

— Какое?

— Я. — с холодной невозмутимостью ответил Кер.

Энки пшикнул от смеха.

— Да и они будут против. Отец скажет, что животные нужны для того, чтобы их есть. И достанет ружье.

— Ну, в чём-то он прав. Но ты посмотри на эту милашку.

Энкиду, который всё это время смотрел на пауканку с опаской, наконец решился и тоже присел рядом. Пауканка перевела взгляд на него, моргнула всеми тремя веками (это было жутковато) и снова уставилась на Кереса, явно признав в нём главного.

— Она тебя выбрала, — сказал Энкиду. — Теперь ты её человек.

— Я не хочу быть её человеком. У меня своих проблем хватает.

— Поздно. Ты её погладил. Теперь она будет ходить с тобой до конца твоей жизни.

— Это сколько?

— Дня два-три, если повезёт, — тихо сказала Анат, засмеялась, тут же осеклась и прикрыла рот ладошкой. Шутка неуместная. Сглазит ещё.

Керес вздохнул и поднялся. Пауканка, поняв, что еды не дадут, фыркнула (звук был похож на чих) и потрусила обратно в кусты, перебирая лапами всё с той же волнообразной грацией.

— Милота спасет мир — заявил Энкиду задрав указательный палец к небу.

Анат чуть склонила голову вбок.

— Это ты про меня? Ну да, согласна, если кто мир и спасет то только я и мой автомат.

Энкиду, не слушал их, он разглядывал птиц.

— Погоди! Они реально светятся?

— Да, — сказала Анат. — Это биолюминесценция. У них в хвосте какие-то бактерии живут. Или грибки. Я не помню точно. Но светятся они красиво. Особенно в темноте.

— И они всё время здесь?

— Нет, их завозят только когда в парк приезжают всадники. Для граждан их не завозят.

— Реально?!

— Ты че? Всему веришь? Они местные. Не мигрируют.

Энкиду кивнул и снова задрал голову. Керес смотрел на него и думал: как же мало нужно человеку, который вырос в серости. Просто голубое небо, просто зелёная трава, просто светящиеся птицы — и он уже счастлив. И не нужно даже ехать на морской курорт, легко забыть о деньгах, о материальных потребностях.

На каменном столе лежали овощи. Не обычные, а южные: плотные, глянцевые плоды ксанта — тёмно-фиолетовые, почти чёрные снаружи, но с ярко-оранжевой мякотью внутри, сладковатые и сочные; и длинные, ребристые стручки хлориса — бледно-зелёные, хрустящие, с лёгким огуречным привкусом. Она нарезала их тут же, на столе, и выложила на большое блюдо.

— Ксант и хлорис, — пояснила она, перехватив взгляд Энкиду. — Местные. Ксант, если запечь, становится как печёный (что там вместо картофеля), только слаще. А хлорис едят сырым. Он хорошо идёт к мясу. Освежает.

— Никогда таких не видел, — сказал Энкиду, беря стручок. — У нас на севере только огурцы тепличные. А это… как с другой планеты.

— Так и есть. Это и есть другая планета. Юг. Здесь всё другое. В Элизии это всё продается: в «Азбуке Гедонии», в «Эвдемонии». Но это дорогие сети… — она остановилась на секунду — но ничего, ты скоро заработаешь денег и рейтинга и тоже будешь туда ходить.

Мясо шипело и пшикало на угли, оно буквально пищало о своей готовности. Анат сняла шампуры и выложила их на блюдо. Они уселись за столик, и она, откусив первый кусок, блаженно зажмурилась.

— Как я это люблю. Вепрь, конечно, жёсткий, но маринад своё дело делает, да? Кер, ты чего не ешь? Ешь давай, это тебе не мамина каша.

— Мамина каша вкусная, — буркнул Керес, но шампур взял.

Некоторое время они уничтожали вепря молча. Потом Энкиду, облизав жирные пальцы, спросил:

— А вы не думали о том, что мы уже полдня без очков? И мир не рухнул.

— Я заметил, — сказал Керес, откладывая шампур. — Даже странно. Обычно я проверяю новости каждые полчаса. А тут — ничего. И не тянет.

— Это потому что ты на юге, — ответила Анат. — Здесь по-другому. Я когда совсем молодая сюда ездила, то постоянно лезла в очки. А потом поняла: зачем? Что я там увижу? Что Сенат опять что-то запретил? Что будет урезано финансирование медицины в связи с финансовым кризисом? Я на это не влияю. Никак. Я могу только прочитать и расстроиться. А здесь я не читаю — и не расстраиваюсь. Это как детокс. Цифровой детокс.

— У нас он называется «информационная гигиена», — сказал Керес. — Нас этому на курсах учили. Мол, не читай слишком много новостей — будешь нервным. А нервный менеджер — это плохой менеджер.

— Ну вот. Я это практикую хотя бы пару раз в месяц. Иначе давно сошла бы с ума.

— Но с другой стороны, — задумчиво сказал Энкиду, откусывая хлорис, — если совсем не следить за новостями, можно пропустить что-то важное. Что-то, что тебя напрямую касается. Новый закон, например. Или изменение квот. Или то что к власти пришли другие люди. Надо понимать, что со страной происходит.

— А зачем тебе знать? — спросила Анат. — Ты на это всё равно не влияешь. Ты — плебей. Прости, но это правда. Что бы ты ни узнал, ты не можешь изменить. Ты можешь только переживать. А переживания укорачивают жизнь. Я читала исследование. Люди, которые следят за новостями, живут в среднем на два года меньше, чем те, кто не следит. Это медицинский факт.

— Это не медицинский факт, — возразил Керес. — Это байка из интернета. Я тоже такое читал. И там же было написано, что люди, которые не следят за новостями, чаще становятся красными. Потому что не знают о новых правилах и нарушают их по незнанию.

— Ну вот! — Энкиду торжествующе поднял стручок. — Я же говорю! Надо следить! А то пропустишь что-нибудь — и всё.

— Да ладно тебе, — отмахнулась Анат. — Ты же менеджер. Тебе Нун лично говорит, что делать. Зачем тебе новости?

— Чтобы понимать, куда катится страна, — поддержал напарника Керес. — Я, может, хочу знать, какие харру законы принимают. Какие преторы что говорят. Что вообще происходит за пределами офиса и квартиры.

— А что там происходит? — спросила Анат. — Всё то же самое. Сенат что-то запрещает, консулы что-то обещают, цензоры что-то проверяют. Обычная рутина. Не лезь в это и будешь спать нормально.

— Я сплю нормально.

— Врёшь.

— Вру, — согласился Керес.

Они замолчали. Гекки каркая носились словно сумасшедшинка над синей гладью озера. Где-то вдалеке долбила из колонки музыка. Анька уничтожила свой шампур и потянулась за следующим, чтобы обнулить и его.

— Знаете, что я думаю? — сказала она. — Я думаю, что мы слишком много думаем. Мы на отдыхе. Мы на юге. У нас шашлык, озеро и голубое небо. А мы сидим и собачимся о новостях.

Кер поднял шампур и, глядя на озеро, сказал:

— За это и выпьем. За то, что мы здесь.

— У нас нет выпивки, если только стаканчик сока поднимем — заметил Энкиду.

— Тогда съедим за это всё по кусочку.

И они съели. Мясо было бесподобно вкусным.

После шашлыка они ещё долго сидели за столом, разморённые едой и теплом. Анат включила музыку на портативной колонке — что-то медленное, гитарное, с хрипловатым голосом, — и они просто болтали. Обо всём и ни о чём. О том, что ксант в этом году уродился слаще обычного. О том, что гекки совсем обнаглели и чуть не утащили у Энкиду шампур, пока он отвлёкся. О том, что роботоподобный Нун возможно пил из чашки не холодный чай а машинное масло. О том, как Анат в прошлом году пыталась научиться готовить дома и уничтожила сковороду. О том, что Керес в детстве мечтал стать не менеджером, а пилотом, но отец сказал: «Пилоты мало заработают и от них мало пользы».

— Жалеешь? — спросила Анат.

— Иногда, — признался Керес. — Но редко. В основном когда просыпаюсь от звонка Нуна, орущего в трубку, что нашелся жирный красный и куш он вот прям перед носом, главное поскорее его сорвать.

— А я не жалею, — сказала Анат. — Я вообще не умею жалеть. Это пустая трата времени. Если ты что-то сделал — значит, так было нужно. Если не сделал — значит, ещё сделаешь. А если не сделаешь — значит, не очень-то и хотелось. — она смолкла, задумалась на секунду — Так, ребятишки. Я иду купаться. Кто со мной?

— Я, — сказал Энкиду.

— Я тоже, — сказал Керес.

— Тогда вперёд. Только переоденьтесь. Там кабинки.

Она указала на деревянные пляжные раздевалки у кромки деревьев. Керес взял сумку со своими вещами и направился туда. Через несколько минут он вышел — в шортах для купания, с полотенцем через плечо. Энкиду уже ждал его в полосатых желтых плавках, и вид у него был немного смущённый.

— Что такое? — спросил Керес.

— Да так. Просто… я в этом, — он показал на свои шорты, — чувствую себя голым. Без броника как-то… неуютно.

— Привык? Ха-ха. Ничего. Сегодня тебя не подстрелят.

— А вдруг?

— Тогда я тебя прикрою. Полотенцем! Дай-ка посмотрю… — он подошел ближе и осмотрел грудь — ну и гематома у тебя от выстрела.

Энки опустил голову чтобы посмотреть и Кер тюкнул его по носу и сказал:

— Пуньк!

— Кто дозволял пуньканье?!

В этот момент из-за раздевалки вышла Анат, и Кер замер на полуслове. Она переоделась в красный купальник — яркий, алый, под цвет её ногтей. Солнце осветило её плечи, и она выглядела так, будто сошла с обложки старого журнала. Тёмные волосы она собрала в небрежный пучок, чёрные очки снова заняли своё место на носу.

— Ну что, мальчики, — сказала она, явно заметив их реакцию и ничуть не смутившись. — Кто последний до воды — тот моет мангал!

И она побежала к озеру. Детвора рванула следом.

Вода оказалась прохладной — приятно прохладной на контрасте с горячим воздухом. Первые несколько секунд было колко, мурашки пробежали по коже, а потом тело привыкло, и стало хорошо. Так хорошо, что Керес на мгновение забыл обо всём. Он нырнул с головой, вынырнул, отфыркиваясь, и лёг на спину, раскинув руки. Небо с одной стороны было голубым. А на севере — чёрным, ночным.

Представьте себе в летний день сидишь под черным навесом, с самого края и выглядываешь на солнышко. Нет, невозможно это описать.

— Кер! — крикнула Анат. — Лови!

Она кинула ему мяч — ярко-красный, лёгкий, надувной. Керес поймал носом и айкнул.

— Зараза!

— Кто?! Я зараза? — послушался еле различимый с большого расстояния голос Анат.

Кер поднял с воды мяч и кинул обратно.

— Давайте играть! — крикнула она. — В «красного»!

— Во что? — переспросил Энки.

— В «красного»! Ты что, в детстве не играл? Правила простые: один — «красный», он стоит в центре, остальные перекидывают мяч. Если «красный» поймал мяч — ты сам становишься «красным» и идёшь в центр. Если уронил или не поймал — остаёшься. Играем до тех пор, пока не надоест. Кер, ты будешь первым «красным».

— Почему я?

— Потому что у тебя лицо такое, будто ты сейчас на выезде. Расслабься. Это всего лишь игра. Никто не умрёт.

Керес вздохнул и встал в центр. Анат и Энкиду разошлись в стороны, и началось. Мяч летал над водой, взлетая вверх и падая с громким шлепком. Керес бросался за ним, поднимая фонтаны брызг, но Анька была ловкой — она перехватывала мяч в последний момент и отправляла Энкиду, а тот, хоть и менее умело, старался изо всех сил. Керес пропустил первый бросок, поймал второй, и «красным» стал Энкиду.

— Давай, красный! — крикнула Анат, замахиваясь. — Беги! Прячься! Уворачивайся!

— Я не красный! — крикнул Энкиду, но в его голосе был смех.

Анат запустила мяч, и он пролетел над самой головой Энкиду, едва не задев его по макушке. — Уклоняйся, красный! Не дай себя устранить!

— Я не дам! Я ещё повоюю!

Он поймал мяч, и «красным» стала Анат. Она театрально ахнула, прижала руку к груди и воскликнула:

— Как?! Я, всадница стала красной?! Кто это допустил?! Где мой адвокат?!

— У красных нет адвокатов! Поздно! — крикнул Керес и запустил мяч.

Анька ловко увернулась, и мяч шлёпнулся в воду за её спиной. Она расхохоталась — громко, заливисто, совсем не так, как смеялась в конторе. Там её смех был резким, почти циничным. Здесь — настоящим.

— Ладно, ладно! Сдаюсь! Амнистия! Объявляю амнистию всем красным! Я хорошая, я добрая, я всех прощаю!

— У красных нет амнистии! — крикнул Энкиду. — Ты что, законов не знаешь?!

И они снова закидали друг друга мячом, и вода вокруг них кипела от брызг, и гекки с любопытством кружили над их головами, и солнце блестело на воде. Керес поймал себя на том, что смеётся.

В этот самый момент, ну конечно а когда же ещё, именно в момент максимального расслабления и погружения в сладостную негу совместного веселья, прогремел как раскат грома выстрел. Звук был резкий, сухой, как щелчок кнута, и он разорвал тишину южного дня, как пуля разрывает плоть. Все, кто был на пляже, замерли. Гекки, испуганные шумом, взмыли вверх синей тучей. Музыка на чьей-то колонке продолжала играть. Пусть она заткнется! Как же сейчас не до музыки!

Кер сразу метнул взгляд в сторону Энкиду. Нет, не потому что он считал его своим воспитанником, хоть и это тоже, а потому что уже два раза в новичка прилетела пуля, но тогда его защищал бронежилет. Слава Богу, Энки был жив.

Кер уже бежал. Это всегда так глупо бежать по дну, когда большая часть ног ещё под водой. Шаги шумные и замедленные как в слоу-мо видео. Босые ноги зашлёпали по траве, потом по каменной дорожке, потом по деревянному настилу раздевалки. Он рванул дверцу, дёрнул молнию на сумке — заела, харру её раздери, — выругался, дёрнул ещё раз, и молния подалась. Револьвер был там. «Геката-М», старая, надёжная. Проверил барабан пальцем. Пять патронов.

Он выскочил из раздевалки и побежал обратно. Навстречу уже шла Анат — мокрая, босая, в красном красивом купальнике. Но сейчас было не до восторгов.

— Кер. У тебя ствол?!

— Да.

— Ты же сказал охраннику, что у нас нет оружия. «У нас и нет с собой оружия».

— Ну, сказал. Мало ли что я сказал. Я много чего говорю. Позавчера я сказал Энкиду, что он хороший водитель. Это не значит, что это правда.

— Я только сейчас заметила эти плавки… — Она скрестила руки на груди и оглядела его. — Утята? Серьёзно?

— Подарок. От мамы. Не время. Стой тут!

Керес бежал, пригибаясь и озираясь. Трава здесь была выше, кусты гуще, и за ними открылась поляна у самой воды. Там, на траве, лежало тело.

Рыжий паренёк лежал на спине, раскинув руки, голова свесилась в озеро. Вода у берега была розовой. Кровь на траве ещё не впиталась — капли блестели на зелёных стеблях, как ягоды оксинии, только тёмные, маленькие и пугающие. Рядом валялась разорванная сумка, из которой высыпались консервы и хлеб.

В сторонке стояли трое. Лет тридцати, может, чуть за тридцать. Все с накачанными торсами, загорелые до бронзы. У двоих волосы были светлые, явно крашеные, уложенные так, будто они только что из салона. У третьего, который стоял чуть поодаль, волосы были черные, но такие же холёные. Над головами у двоих горели синие метки. А у третьего — золотая. Две тысячи двести. Патриций.

Он был хорош собой — той особой, породистой красотой, которая даётся поколениями хорошего питания и отсутствия физического труда. Но было в его лице что-то ещё — ленивое, капризное, жестокое. Так выглядят люди, которые привыкли, что мир принадлежит им. В руке он держал пистолет — маленький, изящный, с золотой рукояткой. Ствол ещё дымился.

— Что здесь произошло? — спросил Керес, подходя. Он не опускал револьвер. Анат встала рядом. Взгляд её был свирепым.

Анат не сразу отвела взгляд от тела. Что-то царапнуло — не жалость. Она узнавала это лицо, хотя видела его впервые: так выглядят те, кому просто не хватило номера в очереди.

Золотой обернулся. Скользнул взглядом по плавкам с утятами, по револьверу, по мокрым волосам. Усмехнулся.

— Ничего особенного, — сказал он. — Оранжевый. Я его устранил. Всё по закону.

— Вы убили человека, — сказал Керес. — Здесь нельзя стрелять. Это заповедник.

— Это не человек, — лениво бросил один из синих, со светлыми волосами. — Это оранжевый. Ему сюда нельзя. Вывеска на въезде висит. Он нарушил. Небес, — он кивнул на друга, — проверил рейтинг. Девяносто шесть.

Керес посмотрел на тело. Девяносто шесть. У этого человека был рейтинг девяносто шесть. Ещё четыре балла — и он был бы жёлтым. Может, он выехал из дома жёлтым, а по дороге что-то случилось — перерасчёт, штраф, задолженность, сбой. Может, он потерял эти баллы здесь, в заповеднике, сам того не заметив. А теперь лежит на траве с пулей в груди, и вода в озере становится алой.

— Вы убили человека, который был на грани. — Кер пробурчал сквозь зубы.

— Он был оранжевый. Оранжевый — значит, цель. — отрезал Небес.

— Вы не имели права стрелять в заповеднике.

— Я как патриций имею право носить оружие везде. Статья сорок два. Хотите — проверьте.

В этот момент со стороны дороги послышался шум двигателя. К ним, подпрыгивая на ухабах, мчался багги охранника. Он резко затормозил, выскочил из машины и, хлопнув дверцей, направился к ним. Лицо у него было красное от злости.

— Что здесь происходит?! — заорал он. — Мне доложили — стрельба! В заповеднике! Вы что, с ума сошли?! Тут люди отдыхают! Тут дети!

— Я устранил оранжевого, — спокойно сказал Небес. — Он проник на территорию. Я действовал по закону.

— По закону?! — охранник всплеснул руками. — В заповеднике запрещена стрельба! Вы что, правил не читали?! Я вас сейчас всех…

Он осёкся, потому что Небес шагнул вперёд и оказался прямо перед ним — высокий, накачанный, с золотой меткой над головой.

— Ты, — сказал Небес тихо, и в его голосе не было угрозы, была только скука, — забываешься. Ты должен мне кланяться, а не орать. Этот оранжевый нарушил закон. Я восстановил справедливость. Если у тебя есть претензии — пиши жалобы. Вызывай СУМ, давай.

Охранник открыл рот, но осёкся. Керес видел, как его лицо меняется — от гнева к растерянности, от растерянности к страху.

— Я вызываю СУМ, — сказал он глухо. — И охрану. Стойте здесь. Все стойте здесь.

Он схватился за рацию. Небес отвернулся от него, как от пустого места. Скользнул презрительным взглядом по Кересу. Взгляд Небеса устремился на Анат.

Она стояла, скрестив руки на груди. Тёмные волосы растрепались и прилипли к плечам. Солнце освещало её бронзовую кожу, и в этом свете она была похожа на древнюю богиню. Небес оглядел её с ног до головы — медленно, оценивающе, с той особой ленивой наглостью, которая свойственна людям, никогда не получавшим отказа.

— А ты ничего такая, — сказал он, и его губы растянулись в усмешке. — Нормальная баба у тебя, малец. Слушай, — он шагнул к Анат, не глядя на Кереса, — может, со мной время проведёшь. Я тебе покажу интересные места. У меня тут вилла недалеко.

Он протянул руку, желая шлёпнуть её пониже спины, как шлёпают лошадь, как шлёпают вещь. Он даже не сомневался, что имеет на это право. И он сделал это. Ох, как же он ошибся.

Движение Анат было почти неуловимым — она перехватила его запястье двумя пальцами, как учили на курсах самообороны, рванула на себя и одновременно вывернула руку под неестественным углом. Небес вскрикнул — не от боли даже, а от неожиданности, — и через секунду уже лежал лицом в траве, прижатый коленом к земле. Его рука была вывернута за спину, и малейшее движение причиняло боль. Он попытался дёрнуться, но Анька надавила сильнее, и он застонал. Тончайшие складные очки слетели с его лица при падении и валились в траве.

— Ты что творишь?! — прохрипел он. — Я патриций! Ты знаешь, что с тобой будет?!

— Мне плевать, — сказала Анат. Голос её был спокойным, почти скучающим. — Ты распустил руки, свинота.

Двое синих, стоявших рядом, дёрнулись было на помощь — один схватился за сумку, явно в поисках оружия, второй сжал кулаки и шагнул вперёд. Но Керес вскинул револьвер и повёл стволом от одного к другому.

— Стоять, — сказал он спокойно. — Оба. Руки чтобы я видел.

— Ты не посмеешь, — сказал один из синих, но остановился.

— Мне не нужно в него стрелять. Мне нужно, чтобы вы стояли смирно. И вы будете стоять.

Охранник должен был поднять панику и орать на менеджеров справедливости, ведь те устроили драку и угрожают оружием, но он лишь молча улыбнулся. Казалось и вправду, справедливость восторжествовала, ну не прям восторжествовала но пригубила из рюмочки точно.

Небес тем временем извивался на земле, словно змея. Его лицо, только что ленивое и надменное, стало красным от злости и унижения.

— Ты пожалеешь! — орал он, пытаясь повернуть голову. — Вы все пожалеете! Я вас всех обнулю! Я тебя прикончу лично, тварь!

Анат не дала ему договорить. Она отпустила его руку и толкнула ногой — не сильно, но достаточно, чтобы он покатился по траве. Берег здесь был покатым, и Небес, не успев затормозить, скатился вниз, прямо в озеро. Он вынырнул, отплёвываясь, и тут же замер.

Розовая от крови вода коснулась его лица. Небес отшатнулся, вскочил на ноги, поскользнулся на мокрой траве и снова рухнул — теперь уже на колени.

— Ты… — прохрипел он, глядя на Анат. — Ты ответишь за это. Я тебе обещаю. Ты ответишь.

— Конечно, — сказала Анат, отряхивая руки. — Я отвечу. На суде. Если ты туда дойдёшь. А пока — посиди в водичке и остынь.

Она повернулась к Кересу. Тот всё ещё держал синих на прицеле.

— Убери ствол, — сказала она.

Керес медленно опустил револьвер, но не убрал его. Синие стояли, сжимая кулаки, но не двигались. Охранник смотрел на всё это с открытым ртом. А Небес злобно дышал, фыркал, поправляя мокрые патлы.

Они вернулись к своему мангалу молча. Энкиду, который всё это время сторожил вещи, бросился к ним навстречу.

— Вы целы? Что там? Кто стрелял?

— Патриций, — коротко сказала Анат. — Убил оранжевого. Прямо на пляже.

— Что? Как? Зачем?

— Потому что мог. Потому что заметил. Потому что у него было оружие, а у оранжевого — нет. Потому что у него рейтинг девяносто шесть.

— Девяносто шесть? — переспросил Энкиду. — Это же почти жёлтый!

— Почти, — сказал Керес. — Четыре балла. Четыре балла харру. А ещё этот золотой распустил руку и полез к Анат! Но она его усмирила и кинула в озеро.

Они сели за стол. Анат молча взяла шампур, на котором оставалось два куска мяса, и вгрызлась в один из них. Ела она яростно, как будто мясо было виновато во всём. Энки присел рядом и уставился в стол, не зная, что сказать. Керес вытер голову полотенцем, натянул футболку и сел напротив.

— Я не понимаю, — сказал Энкиду. — Как такое может быть? Он же золотой. Он же… ну, патриций. Они же не рождаются с этим статусом. Они его зарабатывают. Он прошёл весь этот путь — от зелёного до золотого. Он занимает важную должность, он, наверное, принимает решения, от которых зависят жизни. И он — такая тварь? Как это совмещается?

— Никак не совмещается, — сказала Анат, дожёвывая мясо. — Просто ты думаешь, что статус и мораль связаны. А они не связаны. Вообще. Это две параллельные линии. Они не пересекаются.

— Но ведь система… — начал Энкиду.

— Система поощряет результат, — перебила Анат. — Не доброту. Не честность. Не ум. А результат. Если ты закрываешь красных, если ты приносишь пользу, если слушаешься правил — твой рейтинг растёт. А мораль — она не учитывается. Нигде. В формуле Рейтинга нет графы «хороший человек».

— Но это же неправильно, — сказал Энкиду.

— Это система.

— И что, все золотые такие?

— Нет, — сказал Керес. Он долго молчал, слушая их, и теперь заговорил — медленно, подбирая слова. — Не все. Консул Аменхотеп, например, — он открыл школу для всех, он снимает исторические передачи для телевидения, пишет книги, жертвует деньги. Я не знаю, какой он человек на самом деле. Но по тому, что я видел, он старается. И он тоже золотой. Нельзя всех судить по одному уроду.

— Да, — согласилась Анат. — Уроды есть везде. И среди низших слоев, — она бросила быстрый взгляд на Энкиду, но тут же отвела глаза, — и среди зеленых и среди синих. И среди золотых. Нельзя сказать: «Все патриции — плохие». Это неправда. Но правда и то, что власть и деньги меняют людей. И это не проблема конкретного человека. Это проблема мироустройства.

Они замолчали. Солнце всё так же висело над озером, гекки всё так же кружили над водой, и где-то вдалеке играла музыка. Но воздух вокруг них будто стал тяжелее. Анат поднялась и начала собирать вещи.

— Поехали, — сказала она. — Отдых кончился.

— Это уж точно… — пробурчал Энки. Ему так хотелось ещё понежиться на травке под солнышком. Но он всё понимал. Ехать так ехать.

Они собрали мангал, сложили остатки еды в сумку, переоделись и погрузились в машину. В салоне пахло солнцем, травой и витал в воздухе еле различимый нежный шлейф духов Анат.

Дорога обратно была длиннее. Не в километрах, а в ощущении. Утром они ехали на юг, и каждый километр приближал их к свету, к теплу, к голубому небу. Теперь они ехали на север, и с каждым километром солнце опускалось всё ниже, свет тускнел, небо из голубого становилось синим, потом фиолетовым, потом багровым. Впереди, в сгущающихся сумерках, ждал Элизий.

Керес смотрел в окно и думал о том, как странно устроена память. Юг уже казался сном — ярким, цветным, почти нереальным. Как будто они не ездили туда вовсе, а просто задремали ненадолго и увидели что-то, чего не бывает. Солнце, голубое небо, пауканка, игра в «красного», шашлык из вепря, алое пятно крови на зелёной траве — всё это смешалось в одну картину, которая теперь уплывала назад, за горный хребет, и уже не казалась настоящей.

Глава 7. Изнанка рая

Плач женщин, визг детей, пальба, крики, ругательства, шум дряхлых моторов — всё это оркестром смерти прогремит сегодня в плебейских кварталах. Такого количества трупов за один день не приходилось видеть со времён войны.

В это самое время в другом районе города царила совершенно другая атмосфера. Класс был светлым и просторным — школа в центре Элизия, где работала Алетейя, считалась хорошей, практически элитной. Стены, выкрашенные в спокойный светло-голубой, были увешаны учебными плакатами: «Строение гесперитовой жилы», «Карта провинций», «Отцы-Основатели о пользе знаний». За окнами горел вечный закат, но в классе его не замечали — лампы дневного света давали ровное белое освещение, и за партами сидели двадцать семь учеников четвёртого года, у каждого над головой — пока ещё невидимый, но уже существующий в базе «Фемиды» Рейтинг, который активируется в день шестнадцатилетия. Начиная с этого момента дети несут полную уголовную ответственность, то есть могут быть легально уничтожены за плохое поведение.

Керес родился плебеем. Отец его тогда ещё не был всадником, и потому с рождения рейтинг сына был невелик. Не отличаясь успехами в учёбе, он отсидел от звонка до звонка в школе попроще. При хорошей успеваемости Кер мог бы получить зелёный рейтинг при переходе в старшие классы, потом ему бы открылся доступ в университет, но отец двигал его по другому пути: по утрам перед школой его водили на турники, а по выходным — в тир.

Алетейя, стройная, подтянутая, высокая, стояла у доски с электронной указкой в руке. На доске были нарисованы четыре прямоугольника — схематичные изображения разных видов гесперита.

— Итак, — сказала она, обводя указкой первый прямоугольник. — Мы уже знаем, что гесперит — это главное богатство нашей страны. Но не все знают, что гесперит бывает разным. Сегодня мы поговорим о четырёх его видах. Кто мне скажет, что такое строительный гесперит?

Руку подняла девочка с косичками — Сешат, одна из лучших учениц.

— Это серый камень, из которого строят дома.

— Правильно. Его ещё называют гесперитовым туфом. Это самый распространённый, самый дешёвый вид. Из него построено большинство зданий в Элизии — и наша школа тоже. По сути, это спрессованная крошка низкокачественного гесперита, смешанная с вулканическим пеплом. Его добывают в открытых карьерах на окраинах терминатора. — Она сделала паузу. — Кто-нибудь знает, кто работает в этих карьерах?

— Преступники? — предположил мальчик с задней парты.

— Да. В карьерах работают оранжевые. Граждане с низким Рейтингом. Для них это способ исправиться: они добывают камень, государство засчитывает им трудовые баллы, и Рейтинг постепенно растёт. Это тяжёлая работа, но честная.

— Второй вид, — она перевела указку на следующий прямоугольник, — оптический гесперит. Его ещё называют «стеклянным». Он прозрачный, от тёмно-янтарного до рубинового оттенка. Кто знает, где он используется?

— В очках? — спросила Сешат.

— Именно. В очках «Вердикт». Оптический гесперит — это то, что позволяет вам видеть Рейтинг. Линзы в ваших будущих очках будут сделаны из него. Это более редкий вид, чем строительный, и добывается он не в карьерах, а в шахтах средней глубины. Там работают уже не оранжевые преступники, а профессиональные шахтёры — в основном плебеи с хорошей подготовкой.

Мальчик по имени Пепи поднял руку:

— Госпожа Алетейя, а это правда, что если разбить очки, то можно ослепнуть от гесперитовой пыли?

— Нет, — она улыбнулась. — Гесперитовая пыль не ядовита. Но если разбить очки, ты просто перестанешь видеть Рейтинг.

— А третий вид? — спросил кто-то.

— Третий вид — самый ценный. — Алетейя указала на третий прямоугольник. — Резонансный гесперит, или гесперит-альфа. Внешне он почти чёрный, но на сколе переливается багровыми и золотыми искрами. Именно из него получают гесперон — вещество, которое используется в гиперпроводниках. Без гесперона невозможны межзвёздные двигатели. Без гесперона «Фемида» не смогла бы обрабатывать Рейтинги. Без него не работали бы компьютеры и очки. Это — стратегический ресурс, основа нашей экономики и залог технологического развития.

— А где его добывают? — спросил кудрявый Пепи.

Алетейя на секунду замешкалась. В учебнике было написано: «В глубоких шахтах, силами специальных трудовых бригад». Но она знала, кто такие эти «специальные бригады». Она слышала об этом много раз. Там работали красные, сдающиеся властям в День Тишины и чёрные — те, чей Рейтинг упал ниже минус пятисот. Те, кого по слухам забирает лично Гвардия. Те, кто исчезает навсегда, если выживает при задержании. Именно чёрным мог бы стать Асклепий, если бы Фемида знала, что он не просто убил чиновника, а собрал тонну компромата на Систему. Смерть многим казалось менее кровожадным наказанием, чем пожизненная каторга в этих шахтах.

— В глубоких шахтах, — сказала она ровным голосом. — Это очень опасная работа, и туда допускают только специально обученных людей.

Дети принялись галдеть, перешёптываться. Алетейя постучала указательным пальцем по столу.

— И наконец, четвёртый вид — ритуальный гесперит. Или «кровь Основателей». Его ещё называют красным гесперитом. Он встречается только в одном месте — в горе Отцов-Основателей. Из него, например, вырезаны гильзы Отцов, которые вмурованы в Ростры перед Колумбарием.

— А почему он красный? — спросила Сешат.

— Говорят, — Алетейя понизила голос, и дети подались вперёд, — что в древности, когда Отцы-Основатели только создавали Федерацию, они смешали свою кровь с расплавленным гесперитом, чтобы запечатлеть в камне свою клятву защищать демократию. С тех пор этот вид гесперита имеет красный оттенок. Такая легенда.

— А его сейчас добывают? — спросил Пепи.

— Нет. Месторождение засекречено. Считается, что оно иссякло. Но некоторые верят, что в горе ещё остался красный гесперит. — Она отложила указку и обвела класс взглядом. — Итак, подведём итог. У нас есть четыре вида гесперита: строительный — самый дешёвый, из него делают дома; оптический — для очков; резонансный — для гиперпроводников и «Фемиды»; и ритуальный — для священных экспонатов. Вопросы?

Руку поднял мальчик с последней парты — Пепи. Он всегда задавал вопросы, на которые учебник не давал ответов.

— Госпожа Алетейя, а правда, что на шахтах работают и оранжевые уголовники и высококвалифицированные инженеры?

— Да. Синий статус инженера и оранжевый статус преступника сплетаются здесь воедино. Все несут пользу Родине в одном месте. Инженеры получат премию и почёт, а провинившиеся получат амнистию — жёлтый статус.

Она не стала добавлять фразу «если выживут в адских условиях».

Пепи кивнул, но в его глазах остался вопрос. Алетейя отвернулась к доске и начала стирать схему. Ей хотелось, чтобы урок поскорее закончился. Ей хотелось выйти из класса, закрыться в учительской и ни с кем не говорить. Но она знала: следующий урок — через пятнадцать минут. И снова будут вопросы. И снова она будет отвечать по учебнику. Потому что по-другому нельзя. Потому что если она ответит по-другому — её Рейтинг упадёт и вылетит она из школы как ядро из пушки.

— Записываем домашнее задание, — сказала она, не оборачиваясь. — Параграфы с четвёртого по шестой. И письменный ответ на вопрос: «Почему гесперит называют основой гесперийской демократии?» К следующему уроку. Вопросы есть?

Вопросов не было. Дети записывали, шуршали тетрадями, перешёптывались. За окном пролетел «Пастух», его камера снимала на 360 градусов всё происходящее вокруг. Раздался звонок.

Сешат вышла в коридор, когда прозвенел звонок на перемену. Одноклассники с гиканьем понеслись к лестнице — в столовой сегодня давали булочки с калантовым джемом, — но Сешат не спешила. Ей хотелось немного тишины, а тишина в школе бывает только на переменах в дальнем крыле, у большого окна, которое выходит на гору.

Она любила это окно. Оно было старое, в массивной раме, которую не меняли, наверное, с тех пор, как построили школу. Стекло толстое, чуть волнистое по краям, и если смотреть сквозь него долго, город внизу начинал казаться не настоящим, а нарисованным на старом холсте: серые дома, мокрые от вечного конденсата, багровые блики на мокром туфе, редкие прохожие с опущенными головами. Но Сешат смотрела не вниз.

Она смотрела вверх.

Гора поднималась над городом, как спина гигантского зверя, — серая, покрытая редкими искорёженными деревьями, которые росли под вечным закатом уже много сотен лет. Стволы у них были приземистые, скрученные, будто их согнул невидимый ветер, а кроны — плоские, прижатые к камню. Она представляла, что это солдаты, лезшие на гору сотни лет назад, окаменели и стали этими корягами.

Сешат прижалась лбом к холодному стеклу и прищурилась. Отсюда, снизу, дворец выглядел как точка — крошечная, едва различимая. В учебнике было написано: «Дворец Отцов — сердце нашей демократии. Там работают два консула, избранные Сенатом, чтобы служить народу». Сешат представляла, как они сидят там и решают судьбу страны. Наверное, им видно всё. Наверное, они никогда не спят.

А что если дело вовсе не в Рейтинге, а в чём-то другом — том, что не светится над головой? Мысль пришла ниоткуда и ни от кого. Сешат тут же забыла её, как забывают сон.

Во Дворце Отцов, в круглом зале под куполом, расписанным древними фресками, консул Ларс сидел в массивном кресле из ритуального красного гесперита. Сиденье выполнено из чёрного бархата.

Ему было пятьдесят, и он был красив той особой мужской красотой, которая с годами становится только заметнее: широкие плечи, крупные черты лица, тяжёлая челюсть с ямочкой на подбородке, густые тёмные волосы, едва тронутые сединой на висках. Когда он выступал по телевидению, женщины вздыхали, а мужчины говорили: «Сразу видно — патриций». В его глазах был живой, почти мальчишеский блеск, который не гасили даже годы службы. Он двигался легко, говорил негромко, но веско, и собеседник невольно чувствовал: этот человек слушает. По-настоящему слушает, а не просто ждёт своей очереди заговорить.

Второй консул Аменхотеп сегодня был в городе — открывал новую больницу, — и Ларс остался во дворце один. Почти один.

За небольшим круглым столиком сидел его личный секретарь — лысый, костлявый человечек с острыми ключицами и длинными пальцами, которыми он быстро-быстро набирал что-то на планшете. Звали его Тот. Он был из всадников, до золотого статуса не дослужился, но проработал во дворце пятнадцать лет, пережил три смены консулов и знал о государстве больше, чем любой сенатор. При этом говорил он всегда ровно, без эмоций, и лицо его походило на маску — но маску не холодную, а скорее усталую. Так выглядят люди, которые давно поняли, что от их эмоций ничего не зависит, и перестали их показывать. Ларс знал: за этой маской скрывается острый ум и своеобразное чувство юмора, которое Тот позволял себе только наедине с консулом.

У дверей зала неподвижно стояли двое гвардейцев. Матово-чёрная броня с фиолетовыми прожилками гесперитового напыления, глухие шлемы с приборами ночного видения, автоматы у груди. Они не двигались, не моргали, не реагировали на происходящее. Сервоприводы тихо гудели при каждом вдохе.

— Сводка по приютам, — произнёс Тот, не отрываясь от планшета. — За прошлую неделю — сто тридцать два новых поступления. Девяносто четыре — дети красных. Трое — дети граждан. Тридцать два от оранжевых. И ещё трое — с невыясненным статусом.

— Это много или мало? — спросил Ларс, не поднимая головы.

— В пределах нормы. Сократили.

— Хорошо. А что по здоровью детишек?

Тот пролистнул несколько страниц — палец мелькал над экраном.

— Восемьдесят процентов — удовлетворительно. Пятнадцать — с хроническими заболеваниями. Пять процентов — тяжёлые. Двое в реанимации. Один — врождённый порок сердца. Второй — травма. Несчастный случай.

Ларс отложил бумаги и потёр переносицу. Потом встал и подошёл к окну. За стрельчатым стеклом лежал Элизий — серый, влажный, бесконечный.

— Тот, — сказал он, не оборачиваясь. — Скажи мне честно. Что ты думаешь о приютах?

Секретарь поднял глаза от планшета. Это был опасный вопрос — из тех, на которые нельзя отвечать честно, даже если просят. Но Ларс задал его таким тоном, что Тот позволил себе паузу.

— Я думаю, — сказал он наконец, — что в приютах не хватает финансирования. Что дети там болеют чаще, чем в обычных школах. Что смертность выше средней по стране. И что это не афишируется.

— Вот именно. — Ларс повернулся. — А должно быть наоборот. Если у нас есть проблема — мы должны её решать, а не прятать. Мы же не дикари с дневной стороны. Мы — Федерация. О нас будут судить по тому, как мы относимся к детям. К любым детям. Даже к детям красных.

Тот молчал. Ларс прошёлся по залу, заложив руки за спину.

— Я хочу внести в Сенат предложение. Дополнительное финансирование приютских больниц. И программу медицинского патронажа. Чтобы каждого ребёнка, поступившего в приют, осматривали не раз в год, а раз в месяц. И чтобы лекарства закупались в необходимом объёме. По спросу, а не по прихоти. Что думаешь?

Тот постучал пальцем по планшету.

— Я думаю, что это хорошее предложение. Оно гуманно. Оно соответствует духу законов Основателей. Но оно будет непопулярно в Сенате.

— Почему?

— Потому что многие сенаторы считают: дети красных — это будущие красные. И вложения в них — это вложения в тех, кто через пятнадцать лет будет стрелять в пастухов, охотников и гвардейцев. Это не моё мнение, — добавил он быстро.

— Я знаю, что это не твоё мнение. — Ларс сел обратно в кресло и побарабанил пальцами по подлокотнику. — Но я не могу согласиться с такой логикой. Ребёнок — это не его родители. Ребёнок — это новая жизнь. И если мы дадим ему шанс, он может вырасти кем угодно. Врачом. Учителем. Даже консулом. — Он улыбнулся.

Ларс взял со стола чашку с остывшим чаем, сделал глоток и поморщился.

— Кстати, о Сенате. Я вчера прочитал протокол последнего заседания. Ты видел, что они устроили по поводу новых тарифов на патроны?

— Видел, — кивнул Тот. — Народный трибун от плебейских кварталов предложил снизить налог на неиспользованные патроны для граждан с жёлтым Рейтингом. Другой сенатор назвал это «популизмом». Дебаты, крики, драки. В итоге отклонили.

— Если снизить налог на патроны, то плебеи начнут больше стрелять и квота по красным будет выполнена досрочно. Они блокируют всё, что делает систему эффективнее. — Ларс хмыкнул.

— Кстати, — добавил Тот, не поднимая глаз от планшета, — сенатор Хирам вчера ворчал в буфете. Говорит, пропал какой-то слишком умный врач. Из тех, что лишнего насмотрелся.

— Врач? — Ларс поднял бровь.

— Не по нашей части, — сказал Тот. — Мало ли врачей пропадает.

— Ладно. Давай вернёмся к приютам. Подготовь проект к следующему заседанию. Если Сенат отклонит — внесём снова. И снова. Пока не устанут отклонять.

— Они не устанут, — сказал Тот. — У них больше терпения, чем у нас времени.

— Вот и посмотрим, — Ларс встал и одёрнул плащ. — В конце концов, я ещё молод. У меня вся жизнь впереди. Может, я их пересижу.

— Знаешь, что ещё меня беспокоит? Инфляция есть? Есть. Патроны дорожают, лекарства дорожают, оборудование дорожает. А бюджет на образование не растёт. Не находишь это странным?

— Я нахожу это предусмотренным, — сказал Тот.

— Тридцать лет без поправок. А мы гордимся нашей демократией. — Ларс хмыкнул. — Я пытался поднять этот вопрос в прошлом году. Мне сказали: «Не трогайте законы Основателей. Они неприкосновенны». Знаешь, что я почувствовал? Что я не консул. Что я — смотритель музея.

— Законы Основателей — это фундамент, — осторожно заметил Тот. — Если начать их пересматривать, можно обрушить всё здание.

— Или можно укрепить фундамент. Но мы не узнаем, пока не попробуем. А пробовать запрещено. — Он помолчал и вдруг спросил: — Тот, а вот ты веришь в прогресс? Не в технологический, а в человеческий. В то, что мы когда-нибудь станем лучше, чем сейчас? Что эта система — она не навсегда?

Тот на секунду замер. Потом медленно, тщательно подбирая слова, ответил:

— Я верю, что люди хотят быть лучше. Но я не верю, что система хочет, чтобы люди были лучше. Системе удобнее, когда люди предсказуемы. А предсказуемый человек — это испуганный человек. Испуганный человек не задаёт вопросов. Он проверяет Рейтинг, покупает патроны и не лезет в законы Основателей.

— Значит, ты считаешь, что система заинтересована в том, чтобы люди боялись?

— Я считаю, — тихо сказал Тот, — что система заинтересована в стабильности. А страх — самый дешёвый способ её обеспечить.

Ларс задумался. Где-то за окнами бился ветер. Сервоприводы гвардейцев гудели, как далёкий прибой.

— А ты сам? — спросил он. — Ты боишься?

— Конечно, — сказал Тот. — Все боятся. Вопрос в том, что ты делаешь со своим страхом. Можно использовать его как топливо. Можно — как ошейник. Я предпочитаю первое.

— И что ты делаешь?

— Я работаю. Я слежу за тем, чтобы документы были в порядке. Чтобы ни одна запятая не была пропущена. Потому что если где-то будет пропущена запятая — кто-то может пострадать. Буквально.

Ларс посмотрел на него с интересом.

— Ты говоришь так, будто спасаешь жизни запятыми.

— Я спасаю жизни тем, что делаю свою работу хорошо. Этого мало. Но это хоть что-то.

— Знаешь, сколько сенаторов поддержали моё прошлое предложение о снижении премии за убийство оранжевых? Трое. Из трёхсот. Трое. Остальные сказали: «Это преждевременно», «Это подорвёт безопасность», «Это непатриотично». А один спросил меня: «А что скажут наверху?»

Они встретились глазами. И в этом взгляде было понимание — то самое, которое не требует слов. Которое возникает между людьми, давно работающими вместе и знающими то, о чём нельзя говорить вслух.

Тот посмотрел на планшет, потом на фрески под куполом. Отцы-Основатели взирали на него со стен: суровые лица, тоги, протянутые вперёд руки с гильзами. Интересно, думали ли они, что через сто тридцать лет их демократия будет такой? Что консулы будут биться за финансирование больниц, как за величайшую победу? Что глюки очков станут политическим инструментом?

Он встал и подошёл к окну. За стрельчатым стеклом лежал Элизий — серый, влажный, бесконечный. Ветер гнал по улицам мелкий конденсат, и в багровом свете заката город казался выкованным из меди.

— Знаешь, о чём я иногда думаю? — сказал Ларс. — О людях, которые живут там, внизу. Обычные граждане. Они просыпаются утром, проверяют Рейтинг, идут на работу, покупают патроны, стреляют в красных. И они считают, что это и есть свобода. Что право на выстрел — это и есть демократия. И они счастливы. По-своему. Потому что не знают другого.

Он направился к двери. У порога он обернулся и посмотрел на Тота.

— Знаешь, что самое смешное? Я пришёл в политику, чтобы менять систему. Кардинально менять! А теперь я просто пытаюсь сделать так, чтобы дети в приютах не умирали от того, что у них нет лекарств. И даже это — почти невозможно.

— Это не смешно, — сказал Тот.

— Да, это печально.

Тот вздохнул и открыл новый документ. Проект предложения о дополнительном финансировании приютских больниц.

Где-то внизу, в школьном коридоре, девочка с косичками оторвалась от окна и побежала на урок. Она не знала, что в эту самую минуту на вершине горы консул Ларс думал о ней. О таких, как она. Но дети не узнают об этом никогда — потому что хорошие намерения консула скорее всего останутся в этом зале, как оставались в нём хорошие намерения предыдущих консулов. Впрочем, в Гесперийской Федерации и Сенат не был вездесущим.

Что за напасть навалилась на плебейские кварталы сегодня, что заставило кровь литься без остановки?! Три колымаги, словно три всадника апокалипсиса — ржавые, перемотанные скотчем и проволокой, с вырванными глушителями — ворвались в плебейские кварталы со стороны старой дороги. Они неслись, подпрыгивая на ухабах, и из открытых окон торчали стволы. Не дорогие «Стиксы» и не армейские «Гекаты», а дешёвые дробовики, самодельные автоматы, старые винтовки с деревянными прикладами.

За рулём сидели деревенские плебеи: грубая дешевая одежда, обветренные лица, красные от солнца шеи — они приехали оттуда, где терминатор сужается и переходит в горячую пустошь. Они приехали в Элизий за удачей.

Первого оранжевого они заметили у булочной. Женщина лет пятидесяти, с корзиной в руках, спешила через улицу, втянув голову в плечи. Она не пряталась, как прячутся красные. Она просто шла. Оранжевых редко трогали: слишком мал куш. Тем более редко поднималась рука на женщин.

Выстрел. Женщина упала, корзина покатилась по мостовой, и булочки — ещё тёплые, купленные для внуков — рассыпались по серому туфу, быстро пропитываясь кровью. Из колымаги донеслось улюлюканье.

— Первый! — заорал кто-то. — С почином, парни!

Если бы она вышла сегодня из дома, то завтра проснулась бы с жёлтым рейтингом. Ей сняли баллы вчера по ошибке. Она подала апелляцию. Срок рассмотрения сорок восемь часов. Завтра Система вынесла бы положительный вердикт и не была бы она законной жертвой. А сейчас… сейчас её мёртвое тело принесёт горе в семью и радость деревенским убийцам.

Дальше пошло быстрее. Подросток, вышедший из подъезда с пакетом мусора, не успел даже поднять глаза. Отлетел к стене дома от удара дроби в грудь. Мужчина с оранжевым статусом, за неимением работы чинивший ставни соседу за небольшую плату, закричал и выпал из окна. Послышался хруст. Смолк… Одноглазый старик с бутылкой в левой руке даже не успел испугаться. Пуля в лоб. Шальная пуля задела молодую девчонку с жёлтым рейтингом.

Рыжий боров из машины крикнул:

— Чёрт! Задели жёлтую дуру. Рейтинг снизят!

— Жива овца эта?

— Вроде да. Хрен с ней! Окупим на апельсинах! Понеслась! Их-ха!

Колымаги катили по улицам, из них доносился хохот словно из преисподни. Не просто смех — животное, жадное до крови улюлюканье, какое бывает у стаи, дорвавшейся до лёгкой добычи. Они стреляли прямо на ходу, не целясь, не останавливаясь, не проверяя. Кто-то из них выкрикивал цифры: «У меня пять! Шесть! Семь!» — как будто это была игра. Как будто они не убивали людей, а собирали баллы в тире.

Женщины, подростки, старики — им было плевать. Они приехали в Элизий, словно в свои охотничьи угодья, чтобы резко скакнуть в зелёную зону. Если бы можно было убивать желтых, таких же как они, то кровь не переставала бы литься по улицам, до тех пор пока им бы не дали отпор.

Стрельба стихла. Три колымаги, исчерпав боекомплект, укатили обратно на окраину. Гильзы они сдадут в загородном вендомате. Этим трусам было боязно вылезать здесь из машины.

— Красота! Просто сок! Куда дальше, парни? В термы? В «Сибарис» пожрать? Нет! Айда в «Винный Погреб» на границе!

СУМ уже приехал за первой жертвой геноцида. Оранжевых не развеивают после кремации, их урну с прахом ставят на кладбище, на обычное кладбище, как и жёлтых. Великая привилегия ещё со времён Отцов. Зелёным и выше после смерти подготовлена другая участь, но об этом чуть позже. Даже невозмутимые, холодные, как северный Туле, работники СУМа были шокированы увиденным. Кое-где из окон уже выглядывали соседи — осторожно, украдкой. Издалека был слышен плач. Впрочем, многие обладатели жёлтого статуса будто и не замечали происходящего, будто проблема была от них так далеко, как ближайшая населённая планета Торгового Космического Альянса. Кто-то смотрел телевизор, хрустя чипсами. Кто-то мел улицы или брёл с унылым видом на работу, перешагивая через трупы, так будто нет ничего более обыденного. Жизнь в кварталах продолжалась. А в центре Элизия об этом скорее всего даже не узнают.

Глава 8. Ярость

Ярость

Керес стоял на остановке и смотрел задумчиво на багровое небо. Остановка новенькая — из матового стекла с подогревом и мягкими сиденьями. Дверь открывалась по отпечатку, доступ только для граждан и выше. Автобус подошёл точно по расписанию — бесшумный, обтекаемой формы, с панорамными окнами и мягкой голубоватой подсветкой салона. Это была «Геката-Стрим» — новая модель городского транспорта, которую запустили всего полгода назад. Корпус из облегчённого гесперитового композита, бесшумный электродвигатель, автопилот четвёртого поколения, который наконец-то перестал глючить на перекрёстках. Никакого водителя в кабине не было — только автоматика, и Керес каждый раз, заходя в такой автобус, ловил себя на мысли, что не до конца доверяет машине без человека за рулём.

Он приложил палец к сканеру, с его счёта списались семь лоев, и вот он в салоне. Внутри пахло новым пластиком и чем-то цветочным — в «Геката-Стрим» установили ароматизаторы. Кресла были мягкие, с подогревом, и Керес, устроившись у окна, на секунду прикрыл глаза, наслаждаясь теплом. Потом привычным движением коснулся дужки очков.

Очки «Вердикт» давно перестали быть просто измерителем Рейтинга. Для большинства граждан они заменили всё: смартфон, планшет, газету, кошелёк, ключи от дома. Интерфейс развернулся перед глазами — полупрозрачный, настраиваемый, с иконками приложений, выстроенными вдоль левого края поля зрения. Можно было вывести новости, почту, карту города, баланс счёта, календарь и так далее. Часть управления глазами, часть — через умные часы.

Керес пролистнул новостную ленту — она была настроена на его предпочтения: сначала городские новости, потом государственные, потом развлекательные. «В центральном парке имени Отцов-Основателей зацвели клаверсовые магнолии — редкое явление, связанное с аномально тёплым течением из геотермального источника. Ботаники приглашают всех желающих на экскурсию в эти выходные». «В „Сибарисе“ запустили сезонное меню: бургер с сыром из подземных грибов и острый соус „Геенна“. «На ипподроме „Геката-Трек“ прошёл любительский заезд багги: победитель, плебей из Пятого района, выиграл пять тысяч лоев и пообещал потратить их на учёбу». «В Колумбарии открылась новая выставка: гильзы первых красных, устранённых ещё при Основателях. Вход свободный для граждан с зелёным Рейтингом и выше». «Сенат одобрил новый пакет мер по борьбе с подпольем. Претор Неферхотеп: сканирование радужки станет обязательным с нового года». «Курс Лойи к Тулейскому динару стабилен».

Он уже собирался закрыть ленту, когда взгляд зацепился за короткую заметку в самом низу: «Гильзы трёх граждан, ошибочно устранённых в прошлом году, возвращены родственникам. Претор по особым делам принёс официальные извинения». Три гильзы за целый год. А сколько ещё не вернули? Он смахнул заметку и открыл игру.

Игра называлась «Стикс-Рейд». Она была установлена почти у каждого второго гражданина — простой, залипательный шутер, в котором ты летел на лодке по подземной реке и отстреливал красных монстров, выпрыгивающие из темноты. За каждую поражённую мишень начислялись баллы. За пропущенную — баллы снимались. Три пропущенных — и лодка переворачивалась, а на экране загоралась надпись: «Ты стал красным. Отправляйся в ад». Игра простенькая, но затягивала: тёмные своды тоннеля, мерцающие огни на воде, фигуры, выскакивающие из-за сталактитов, — всё это было похоже на реальную охоту, только без крови и без риска. Звук в наушнике был объёмным: капли воды, падающие с потолка, эхом отдавались в виртуальной пещере; каждая мишень взрывалась с характерным брызгающим звуком. Керес прошёл три уровня, но на четвёртом пропустил две мишени подряд и выругался сквозь зубы. Четвёртый уровень всегда был самым сложным — враги появлялись сразу с двух сторон, и нужно было успевать поворачиваться. Автобус дёрнулся на остановке, игра проиграна.

Над сиденьями висели экраны «Геката-HD» — тонкие, с идеальной цветопередачей и матовым антибликовым покрытием. Звук лился из динамиков мягко, но отчётливо, и, куда бы ты ни сел, хотя бы один экран всегда оказывался в поле зрения. Сейчас на нём шла передача «Путь наверх» — еженедельная программа о карьере, образовании и социальных лифтах. Ведущий, молодой человек с безупречной улыбкой и синей меткой над головой, сидел в светлой студии и беседовал с гостьей — женщиной лет сорока в строгом костюме, с золотым значком Университета Гражданского Совершенства на лацкане.

— …и это действительно работает, — говорила гостья, и её голос звучал так, будто она рассказывала о чём-то невероятно простом и очевидном. — Наш университет предлагает уникальную программу ускоренного карьерного роста. Представьте: вы приходите к нам с жёлтым или зелёным Рейтингом, а через пять лет проходите годовую стажировку и разгуливаете с дипломом полезного гражданина и синей меткой над головой. Не через десять лет, не через двадцать — через шесть лет. Вы становитесь всадником сразу после стажировки. Без многолетнего ожидания. Без бесконечной охоты за баллами. Учёба и результат. Даже граждане с жёлтым рейтингом могут поступить к нам, но безусловно от них мы ожидаем более высоких баллов по ИГЭ.

— Но ведь это звучит почти невероятно, — подыграл ведущий. — Большинство граждан годами пытаются поднять Рейтинг, закрывая красных, а вы говорите — шесть лет и всадник.

— Да. Потому что наш университет — это не просто образование. Это социальный лифт. Наши выпускники работают в ведущих больницах, инженерных бюро, архитектурных мастерских, в государственных лабораториях, в госаппарате. Они становятся элитой. И самое главное они защищены профессиональным статусом.

На экране появились счастливые лица выпускников — молодые мужчины и женщины в мантиях, с синими метками над головами. Они улыбались, держа в руках дипломы, и за их спинами сиял огнями главный корпус университета — огромное здание из белого туфа и стекла.

— Вот Анубис, — продолжала гостья, и на экране возник портрет молодого человека с серьёзным лицом. — Он пришёл к нам с жёлтым Рейтингом, из плебейских кварталов. У него не было связей и больших денег, но он очень одаренный молодой человек. Спустя шесть лет он получил диплом инженера-гесперитчика и синюю метку. Сейчас он работает на главном перерабатывающем заводе Элизия. И это не единичный случай. Это система.

На экране снова заиграла музыка, и пошла заставка другой программы — «Государство и мы», еженедельный образовательный выпуск. Ведущий, пожилой мужчина с золотой меткой, сидел в кресле на фоне колонн Сената и говорил — спокойно, обстоятельно, как учитель на уроке.

— Сегодня мы поговорим о высших должностях Гесперии. Многие граждане знают, что над ними есть Сенат и консулы. Но мало кто понимает, как именно устроена власть на самом верху. Давайте разберёмся.

На экране появилась базовая схема: пирамида, разделённая на уровни. Внизу — граждане. Над ними — Сенат. Выше — два консула. А над консулами — пустое пространство, не подписанное, просто сияющая пустота.

— Консулы, — продолжал ведущий, — управляют нашим государством и избираются голосованием в Сенате, это все знают. Но кто ещё есть в системе управления? Кто делает страну лучше день ото дня?!

На схеме зажглись три новые уровня пирамиды, расположенные чуть ниже консулов, но выше Сената.

— Преторы. Это судьи. Их восемь, и каждый курирует свою сферу: гражданские дела, преступления против Рейтинга, апелляции, семейное право, экономические споры. Его слово — закон. Если претор постановил, что гражданин виновен, — он виновен.

— Цензоры. Их двое. Они избираются раз в пять лет и обладают, пожалуй, самой невероятной властью в государстве: правом пересматривать Рейтинг любого гражданина, включая патрициев. Если цензор считает, что гражданин недостоин своего Рейтинга, — он может понизить его. Без суда. Без объяснений. Это называется «цензорская ревизия».

— Квесторы. Это финансовые магистраты. Они управляют казначейством, распределяют бюджет, следят за поступлениями в Фонд Гражданской Справедливости. Их четверо. Без подписи квестора ни один государственный проект не получит финансирования — будь то строительство школы или закупка патронов для Вендоматов.

— И наконец, — ведущий выдержал паузу, — Авгуры.

На экране возникло изображение группы людей в золотых тогах, стоящих на вершине горы. Их лица были скрыты капюшонами, и только руки, протянутые к небу, виднелись из складок ткани.

— Авгуры — это особая коллегия. Их девять. Они не назначаются, не отчитываются ни перед кем. Их задача — толковать законы Основателей. Если возникает спор о том, как понимать ту или иную статью, — последнее слово за авгурами. Они не вмешиваются в текущую политику. Они хранят мудрость. Говорят, что в их архиве, в подземельях Дворца Отцов, хранятся оригиналы законов, написанных рукой самих Основателей.

Ведущий сделал паузу и посмотрел в камеру.

— Так устроена наша власть. Над всеми — закон. А закон, как говорили Основатели, — это не люди. Закон — это порядок. И порядок этот вечен.

Кер не смотрел в экран, ему всё это было известно. Непонятно, на каких вообще невежд нацелена эта передача. Сзади послышался разговор.

Гвардейцев он заметил сразу — их было двое, они сидели через ряд от него. Оба в гражданском, но выправка выдавала: прямые спины, развёрнутые плечи, цепкие взгляды, сканирующие каждого входящего. Тот, что постарше, был синим — над головой горела метка с цифрами девятьсот восемьдесят. Узкое лицо, короткий ёжик чёрных волос, тонкие губы, которые кривились в усмешке, даже когда он молчал. Второй, помоложе, был зелёным — около шестисот, — с усталым лицом, синяками под глазами и светлыми вьющимися волосами.

Керес не расслышал начала разговора. Но несколько фраз долетели — гвардейцы говорили громче, чем следовало бы.

— …ты слишком мягкий, Неш, — говорил синий, и в его голосе звучало плохо скрытое презрение. — Дети красных — это будущие красные. Ты им конфету, а они тебе через десять лет пулю в спину.

Зелёный — Неш — ответил тише, и слов было не разобрать. Но по тону Керес понял: он не спорил, но и не соглашался со старшим.

— Хочешь быть добреньким — иди в учителя. А в Гвардии добренькие не нужны. Думать и чувствовать нам не положено.

Автобус дёрнулся на остановке. Керес встал и пошёл к выходу. Редкие прохожие спешили по своим делам, втянув головы в плечи от вечной мороси. Он уже подходил к дверям конторы, когда воздух над ним едва заметно дрогнул.

Пастух спустился бесшумно. Он висел над тротуаром на высоте человеческого роста — матово-серый дрон, раскрашенный так, чтобы сливаться с багровым небом. Округлый корпус без единого острого угла, четыре оптических сенсора, расположенных крестом, и полное отсутствие оружия. Дроны не убивали. Они только смотрели. Снимали. Записывали. И передавали данные туда, наверх, где информация обрабатывалась и оседала в бесконечных архивах.

Керес замер. Красный луч пробежал по его лицу, на секунду задержался на зрачке — сканирование радужки, новая стандартная процедура, — и погас. Пастух издал тихий электронный щелчок, качнулся в воздухе и так же бесшумно ушёл вверх, растворяясь в медном мареве заката. Через несколько секунд его уже невозможно было отличить от облаков. Керес выдохнул и поправил воротник. Он не боялся Пастухов — они были безобидны для тех, у кого Рейтинг в порядке.

Он толкнул дверь и вошёл внутрь.

Обычно по утрам здесь всё гудело: трансформатор под полом, лампы под потолком, голоса менеджеров, обсуждающих вчерашние выезды. Но сегодня странная тишина заглянула в коридоры. Анат сидела на лавке, закинув ногу на ногу, и смотрела в стену. Жевательная резинка во рту двигалась медленно, почти сонно. Но глаза были другие — не сонные. Злые.

Энкиду вышел из раздевалки. Он был бледнее обычного, и пальцы его свободной руки нервно постукивали по бедру.

— Доброе утро, — сказал Керес, вешая куртку на крючок.

— Доброе, — отозвалась Анат без привычной энергичности. — Ты слышал уже?

— Слышал что?

— Про вчерашнее месиво.

— Слышал, что стрельба была. Деревенские приезжали. Их жнецами кличут в народе.

Анат поднялась, огляделась по сторонам, хотя рядом никого не было — и молча кивнула в сторону дальней двери. Казалось бы, обычный туалет. Но у этого помещения было одно важное свойство: толстые стены из старого гесперитового туфа и полное отсутствие камер. В конторе её называли «глушилкой» и ходили туда, когда нужно было поговорить без свидетелей. Очки оставили в шкафчиках в раздевалке.

Внутри было тесно: трое взрослых людей едва здесь помещались. Это вам не комната для игры в геспербол. Пахло сыростью и мылом.

— Короче, — сказала Анат, привалившись плечом к кафельной стене. — Вчера в Плебейских Кварталах была бойня. Настоящая. Три колымаги с деревенскими — с южных окраин, откуда-то оттуда, где уже пустыня начинается. Они проехали по улицам и положили двадцать три оранжевых. Просто ехали и стреляли. Без разбора. Женщины, подростки, пенсионеры — им было плевать. Кто с оранжевой меткой — тот цель. Всё.

— Двадцать три? — переспросил Керес.

— Да. И все — оранжевые. С рейтингом от десяти до девяноста девяти.

— И без подготовки, — добавил Керес. — Без операторов, без базы. Просто приехали и начали палить? А красных?

— Вот именно. Красные прячутся. Ни один красный не задет. И знаете, что? — Анат скрестила руки на груди. — Я понимаю, почему они это сделали. Не оправдываю, но понимаю. Они с окраин, у них там работы нет, рейтинг низкий, перспектив — ноль. А тут — несколько подобных выездов, и ты уже гражданин.

— Тебе их не жалко? — спросил Энки. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и говорил тихо, почти шёпотом. — Тех, кого убили?

Анат помолчала. Потом сказала — без вызова, спокойно:

— Слушай, я в этой конторе пять лет. Я тоже убивала оранжевых. Случалось. Просто не так… И рейтинг у моих был низкий, почти красный. Я делала работу. А эти деревенские — они не профессионалы. Они нажравшиеся самогона скоты. Они не охотились во имя справедливости. Они устроили кровавую бойню.

— Там была девушка, — сказал Энкиду срывающимся в хрипотцу голосом. — Жёлтая. Молодая совсем, лет восемнадцать. Она выходила из подъезда, когда они проезжали мимо. И одна из пуль попала в неё.

— Она выжила? — спросил Керес.

— Не знаю. Слухи ходят разные. Говорят, она была беременна.

Анат отлипла от стены, и брови её насупились — казалось, вот-вот пар из носа повалит:

— Харру! Жёлтых нельзя трогать. Ещё и ребёнок. Ужас… Их штрафанут, но даже со штрафом они в плюсе. Они всё равно поднялись харру.

— Они сейчас празднуют. А завтра приедут другие. Потому что новости разносятся быстро. — сказал Керес с тоской в голосе.

— Уже разносятся, — подтвердил Энки. — Я живу на границе, в служебной квартире. С одной стороны — граждане, чистота, фонари, всё как положено. С другой — плебейские кварталы. Я вчера услышал выстрелы и сначала не понял. А потом вышел на балкон. И увидел их машины. Три колымаги ржавые, без глушителей, стёкла выбиты. Они орали. Орали так, будто это праздник. Будто они не людей убивают, а в игру играют. А потом я спустился. Уже когда всё кончилось. Пошёл туда, на Третью и Гесперитовую. И там, у Вендомата, лежала женщина. У неё был рейтинг девяносто девять. Понимаете? Девяносто девять. Ещё один балл — и она была бы жёлтой как я. И они не имели бы права в неё стрелять!

— Откуда ты знаешь про баллы? — спросил Керес.

— Соседи сказали.

— И ты её видел, — сказал Керес. — Мёртвую.

— Видел. Она лежала на мостовой. У неё двое детей. Мальчик и девочка. Теперь они в приюте.

В комнате повисла тишина. Было слышно, как капает вода из старого крана — размеренно, с интервалом в пару секунд. Где-то далеко, за толстыми стенами, снова загудел трансформатор.

— Это и есть самое поганое, — сказала наконец Анат. — Не то, что они убили оранжевых. Но они ранили жёлтую. Жёлтую! Это уже не цель. Они просто палили во всё подряд, как пьяные обезьяны. И вот результат. Штраф получат, да, но они всё равно в плюсе. А девушка — в больнице. И если она потеряла ребёнка… А деревенские свои баллы вернут за неделю. За ребёнка даже рейтинг у них не снимут, сейчас демография — не приоритетное направление государства.

— В новостях про это молчат, — сказал Керес. — Я утром ленту смотрел. Ни слова. Ни про женщину с девяносто девятью баллами, ни про раненую девушку, ни про бойню. Будто ничего харру не было.

— Потому что это не вписывается в картинку харру. — Анька постучала пальцем по кафелю. — Пропаганда твердит: охота — это благородно. Менеджеры справедливости — элита. Каждый выстрел — это справедливость. А тут приезжает шайка немытых деревенщин и устраивает мясорубку. И им за это — повышение. И всё, что говорили по телевизору, летит к чертям. Потому что теперь каждый дурак с ружьём думает: «А чем я хуже? Я тоже хочу в граждане». И система начинает трещать. Не потому, что оранжевых жалко. А потому, что рушится авторитет Системы.

Энки поднял голову. Глаза у него были красные — не от слёз, от усталости и бессонной ночи.

— Я смотрел на ту женщину, у которой девяносто девять баллов, и думал: «Это я. Это мог быть я». Понимаешь? Одна ошибка — и я оранжевый. И тогда приедут другие деревенские. И меня убьют. И это будет законно. И никто даже не напишет об этом в новостях.

— Поэтому мы и работаем, — сказал Керес. Он долго молчал, слушая остальных, и теперь заговорил — медленно, подбирая слова. — Мы держим Рейтинг. Мы не стреляем в оранжевых без надобности. Мы не задеваем добропорядочных граждан, паля во все стороны. Мы делаем свою работу чисто, делаем из патриотического долга, ради справедливости, ради безопасности на улицах. А эти приезжие — это грубость, хаос, смерть. Они проехали на волне Системы, оседлали её в своих интересах. И теперь Система может дать трещины.

Энкиду ничего не ответил. Он стоял, опустив голову, и смотрел на кран, с которого капала вода. Капля падала раз в две секунды, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.

— Ладно, — сказала наконец Анат. — Хватит. Скоро Нун придёт, раздаст задания. Надо быть в форме. Идите, умывайтесь. У тебя, Энки, лицо — краше в гроб кладут.

— Я почти не спал, — сказал он.

— Это заметно. Иди умойся холодной водой. И не думай больше об этом. Всё, что могло, уже случилось. Женщину не вернёшь. Девушку — будем надеяться, выживет. А нам сегодня, может быть, дадут список реальных упырей, красных уродцев. И мы будем нести свет, а не хаос.

Она открыла дверь и вышла первой. Кер задержался на секунду, положил руку на плечо Энкиду — без слов, просто жест, — и пошёл следом. Энкиду умылся, вытер лицо рукавом и вышел.

В раздевалке уже зажглись лампы дневного света. Где-то в коридоре послышались шаги — это Нун шёл в кабинет с неизменной широченной черной чашкой в руках. Начинался обычный рабочий день.

Список целей на сегодня был коротким. Босс вывел его на общий экран. Две цели были обычными: рейтинг около минус ста, ничего особенного. Третья — другая.

— Минус триста, — произнёс Нун, и в его стеклянных глазах что-то блеснуло. — Убил всадника. Всадника, рейтинг за восемьсот. Застрелил его вчера вечером в подворотне у дома, когда тот возвращался со смены. До этого был обычным плебеем, жёлтым, рейтинг около двухсот. Работал на автомойке. Никаких приводов, никаких нарушений. И вдруг — убийство. После этого скрылся.

— Работаем парами? — уточнил Керес.

— Ты и Энкиду — на этого упыря. Анат — на двух остальных, с Нехо.

Анат пожала плечами, поднялась и одёрнула куртку. У порога обернулась:

— Кер, не нянчись с ним слишком. Он уже большой мальчик.

— Я не нянчусь.

— Конечно. Просто ты ему кобуру поправляешь, как мамочка шарфик. — Она усмехнулась и вышла.

Энкиду покраснел. Керес пожал плечами:

— Не обращай внимания. Она так шутит.

— Она надо мной издевается.

— Она над всеми издевается. Это знак расположения. Пошли.

Автомобиль выкатился с парковки. Из хрипловатых колонок звучал старый рок. Керес вёл молча, но Энкиду, против обыкновения, был болтлив — может, нервничал перед выездом, может, просто хотел отвлечься.

— Кер, а ты когда-нибудь пробовал бургер с соусом из подземных грибов? Ну, который в «Сибарисе» новый? В других местах тоже такие видел.

— Нет. Да фигня это всё. Дают плебеям иллюзию роскошной жизни. Майонез и порошок. Там нет натуральных подземных грибов. Аттракцион для нищебродов.

Энки вздохнул протяжно. Хотел было возразить — ведь мечтал об этой вкусняшке, — но не стал позориться.

Они выехали на центральную магистраль. За окном проплыл парк с двумя озёрами — ртутная гладь, берёзы, пальмы, папоротники. По дорожкам гуляли редкие пары, дамы с собачками, мамочки с колясками.

— Кер, а ты хочешь детей?

Керес чуть не поперхнулся.

— Что?

— Ну, детей. Семью. Ты с Мерит встречаешься уже сколько? Она хорошая. Ну, по твоим рассказам. В библиотеке работает, рейтинг высокий. Когда ты уже решишься?

— Решусь на что?

— Ну… на что-то серьёзное. Свадьба, дети. Или хотя бы съехаться.

Керес вздохнул и покосился на напарника:

— Ты сегодня какой-то не в меру любопытный.

— Просто интересно. Ты старше, опытнее. Должен же кто-то подавать пример.

«Пример чего? Как не спать по ночам и разговаривать с мёртвыми?» — подумал, но не сказал вслух Кер.

— Не знаю… Может, и хочу. Детей. Когда-нибудь. Когда будет синий рейтинг, статус, стабильность…

— Так бесконечно можно откладывать.

— Вряд ли. Скоро всё будет. Я пашу как ездовой кербер.

Квартира преступника находилась в обветшалом доме на границе плебейских кварталов — серый гесперитовый туф, вековой давности постройка, узкие окна, подъездная дверь без домофона. Керес толкнул её плечом, и она подалась с тяжёлым скрипом. Внутри пахло плесенью и жареным луком.

На площадке третьего этажа они опросили соседей — пожилую женщину с жёлтой меткой.

— Хороший мужик был. Хороший рейтинг — двести. Работящий! Жена, ребёночек. А что случилось?

— Вы знаете, где он может скрываться?

— Нет, — ответила женщина, оглядывая их подозрительно и прячась за дверь своей квартиры.

С четвёртого этажа прискакал человек. Невысокий, рыжий, в засаленной куртке, с жёлтой меткой над головой — рейтинг сто тридцать один. От него за версту несло перегаром, а глаза бегали, как у загнанного зверька.

— Господа менеджеры! Уделите минутку! У меня информация! Ценная информация!

Керес смерил его взглядом. Алкаш. Но глаза — цепкие, испуганные. Такие глаза бывают у людей, которые почуяли выгоду.

— Какая информация?

— Про эту красную тварь. Я знаю, где он прячется!

— И где же?

Мужичонка облизнул губы:

— Сначала — про вознаграждение. Мне же положено? Я как сознательный гражданин помогаю. Один балл рейтинга от государства — это хорошо, но мне бы деньжат. От вашей конторки. Вы же тоже зарабатываете!

— Пятьдесят лойов. Если информация подтвердится.

— А можно сто?

— Можно ничего.

— Ладно, ладно! Пятьдесят так пятьдесят. Гаражный комплекс. На восточной окраине. Знаете там есть? Гараж номер сорок два. Я его вчера вечером видел. Он там кружил ночью харру.

— А что ты там делал в гаражах этих ночью? — строго спросил Кер, вскинув правую бровь.

— Дела. Я деловой человек. Это неважно!

— Жди, — сказал Керес. — Если они там — получишь награду.

— Как он вообще сбежал? На домах камеры, летают пастухи… — поинтересовался Энки, спускаясь по лестнице.

— Разные способы. Самый очевидный: его вывезли в авто, и он был не за рулём. На камеры не попал.

Гаражный комплекс встретил их неприветливо. На въезде старый многократно сломанный и заново перевязанный веревками шлагбаум. Они не стали ломать этого старика-ветерана пограничной службы и решили пойти пешком. Тем более машина создаёт шум, можно вспугнуть красномордого. Ржавые боксы, выбитые фонари, маслянистые лужи. Энкиду проверил свой пистолет, но руки у него дрожали.

— Не дрейфь, — сказал Керес. — Красный — это просто цель.

— Он может быть не один.

— Знаю. Будь готов ко всему.

Они двинулись вдоль рядов. Гараж номер сорок два — ржавый, с облупившейся красной краской и новым замком. Керес обошёл его, нашёл боковую дверь и ударил ногой. Дверь с грохотом распахнулась.

Внутри, в темноте, кто-то вскрикнул. Керес шагнул вперёд и увидел: мужчина лет тридцати пяти, с красной меткой, судорожно шарит рукой по тряпью, ищет дробовик. Нашёл. Вскинул. Но Керес уже стоял в двух шагах, и револьвер смотрел ему в лоб.

— Брось.

Мужчина замер. Потом медленно, очень медленно опустил дробовик на пол. Руки у него дрожали. В углу, на куче тряпья, сидела женщина с оранжевой меткой и прижимала к груди ребёнка. Ребёнок спал. Его мать тряслась, всхлипывая и скуля.

— Не стреляйте, — сказал мужчина. Голос был глухой, усталый. — Пожалуйста. Дайте мне сказать. Тут мой ребёнок.

— Говори.

— Тот всадник… Он… Моя жена работает в прачечной при его доме в «Башне N3». Он приходил, когда она была одна. Сначала смотрел. Потом говорил непристойности. Потом начал распускать руки. Она боялась. Я говорил с ним. Бесполезно. Я пошёл в Терминал — мне сказали: «Слово плебея против слова всадника — не доказательство». Я пошёл к претору — то же самое. Я написал апелляцию — её отклонили. А он продолжал. Каждую неделю. И он сделал это… Он надругался над ней! Она плакала без остановки.

Он замолчал. Голос сорвался. Женщина подняла глаза — в них стояли слёзы.

— Я подстерёг его в подворотне. Я не хотел убивать. Хотел припугнуть. Но он сказал: «Ты — никто. Я тебе колено прострелю и мне ничего за это не будет. А потом… а потом я пойду к твоей жене и буду делать это снова и снова…».

— Ты убил его, — сказал Керес.

— Да. Я убил это животное. И я не жалею. Жалею только, что они теперь здесь. Со мной. В этом гараже. Как звери.

Женщина заплакала в голос. Она протянула руки — на запястьях, там, где кожа была открыта, темнели синяки.

— Вот, смотрите! — выкрикнула она. — Вот что он делал!

Ребёнок проснулся и заплакал. Женщина прижала его к груди и закачала. Слёзы всё текли по её лицу, но она старалась улыбаться, глядя в глаза ребёнку, — нужно успокоить маленькое создание, подать ему пример.

Энки стоял у двери как вкопанный. Лицо его было белым как полотно. Казалось, не дышал.

В наушнике зашуршало. Голос Нуна:

— Керес. Я вижу трансляцию.

— Цель обнаружена. Веду переговоры.

— Какие к черту переговоры? Харру! У тебя красный. Устраняй.

— Здесь женщина и ребёнок.

— Женщина — оранжевая. Ребёнок — не рейтингован. Слушай приказ: красного — устранить. Женщину — тоже. Она контра. Враг. Уничтожь её.

— Она не сопротивляется.

— Это не имеет значения харру! Оранжевая падаль, супруга красного убийцы, покрывающая красного. Чисти ячейку полностью. Ребёнка — в приют. Понял харру?!

Керес стоял неподвижно. Револьвер в его руке был тяжёлым, как никогда. Он смотрел на женщину. Она смотрела на него. И в этом взгляде не было мольбы — только отчаяние и странное, почти нечеловеческое спокойствие.

— Керес! — голос Нуна стал жёстче. — Ты меня слышишь? Устраняй обоих. Живо!

Керес медленно поднял руку к дужке очков. И выключил их.

Энкиду напрягся и судорожно начал водить взглядом. Мужчина вздрогнул. Энки сообразил и тоже выключил очки.

— Ты, — сказал Керес, и голос его был глухим, чужим. — Вставай. Бери ребёнка. Уходи.

— Что? — прошептала она.

— Уходи отсюда! Живо!

— Но он… — она посмотрела на мужа.

— Он останется здесь.

Женщина замотала головой.

— Я не уйду. Я не оставлю его.

— Уйдёшь! — Керес почти крикнул. — У тебя ребёнок! Ты хочешь, чтобы он вырос в приюте?! Чтобы умер там?

Мужчина повернулся к жене. Лицо его было серым, но спокойным.

— Иди, — сказал он тихо. — Иди. Я знал, что этим кончится. Я готов. А ты должна жить. Ради него.

— Я не могу…

— Можешь. Иди. Прошу тебя, любимая.

— Не могу…

— А-а-а! — Кер заорал, зажмурился и выстрелил в потолок. — Беги отсюда, дура! — он с трудом сдерживал слёзы, казалось, сейчас задохнётся.

Она смотрела на него. Потом встала — медленно, как во сне, — прижала ребёнка к груди и пошла к двери. В дверях обернулась. В глазах её было столько боли, что Кересу пришлось отвести взгляд.

Шаги затихли. Преступник смотрел на палача.

— Спасибо, — сказал он. — За жену.

Керес поднял револьвер. Рука дрожала. Энкиду стоял у двери и смотрел — он не мог ни вмешаться, ни отвернуться. Оба включили очки.

— Я запомню тебя, и помолюсь за тебя оттуда, — сказал красный. — Ты пропащий человек, но у тебя ещё есть шанс…

Выстрел. Гильза звякнула о бетон. Мужчина медленно сполз на пол. Глаза Кера были закрыты, но очки всё писали.

Адская зловещая тишина витала над головами менеджеров справедливости. Только где-то капала вода. Керес опустил револьвер и стоял, глядя на тело. Энки молчал. Он даже не плакал — просто стоял, как оглушённый.

— Керес! — голос Нуна ворвался в уши. — Что за помехи?! Почему отключилась трансляция?!

— Глюк очков. Экран моргал.

— Харру! Доложи обстановку!

— Цель устранена. Гильза собрана. Женщина и ребёнок скрылись.

Долгая пауза. Потом Нун сказал — медленно, с нажимом:

— Слабак…

Керес отключился и вышел из гаража. Ехали молча. Вечный закат заливал дорогу медью. Справедливость восторжествовала.

После событий вчерашней бойни плебейские кварталы замерли, а потом взорвались лихорадочной активностью. Оранжевые бросились писать апелляции — сотни, тысячи апелляций, которые операторы не успевали обрабатывать. Очереди у Вендоматов выстраивались с рассвета: люди проверяли Рейтинг, обновляли данные, пытались понять, не упал ли ещё на один балл. Те, у кого оставались деньги, скупали патроны. Те, у кого денег не было, искали другие пути.

Самым очевидным были шахты. Добровольный контракт на добычу гесперита — работа тяжёлая, грязная, с нормой, которую не всякий здоровый мужчина выполнял без надрыва, — но за неё давали стабильный прирост Рейтинга. Кроме шахт были и другие работы, такие же паршивые: городские очистные коллекторы, где приходилось по колено в жиже прочищать засоры; морги, где требовались сортировщики гильз и уборщики; дорожные бригады на окраинах, где платили гроши, а работу спрашивали под палящим дыханием дневной пустыни. Всё, что граждане считали слишком грязным, слишком унизительным, слишком опасным, — всё это теперь стало спасением для оранжевых.

И, что характерно, многие из тех, кто устроился на такие работы, теперь старались ночевать прямо там. В подсобках при коллекторах, в подвалах моргов, в бытовках дорожных бригад — где угодно, лишь бы не возвращаться домой. Потому что дорога домой теперь стала самым опасным временем суток. Автобус мог задержаться на перекрёстке — и в этот момент кто-нибудь с ружьём мог заметить оранжевую метку над головой. Пешком через Плебейские Кварталы идти было ещё страшнее. Даже если у тебя девяносто девять баллов — а это всё ещё оранжевый, всё ещё законная цель, — ты боишься каждого прохожего. Ты не знаешь, кто из них охотник-одиночка, кто высматривает жертву. И ты просишься у бригадира остаться на ночь. Спишь на мешках с цементом. Ешь холодные консервы. Но зато — жив. Зато утром просыпаешься и снова идёшь месить грязь в коллекторе или сортировать чужие гильзы в морге. И благодаришь за это.

Жёлтые, глядя на это, тоже встрепенулись. Те, у кого рейтинг балансировал на границе — сто двадцать, сто пятьдесят, — вдруг осознали, что следующая волна или следующий заезд охотников может задеть и их. Они стали реже выходить на улицу, проверять Рейтинг по три раза в день и запасаться оружием. Охотничьи бригады уходили на поиски красных — не ради премии даже, а ради баллов, которые могли удержать их на плаву.

Власти отреагировали быстро, хотя и непублично. Уже к вечеру того же дня на всех выездах из города появились дополнительные посты Гвардии, а на дорогах, ведущих с южных окраин, установили временные блокпосты. Никаких официальных заявлений сделано не было, но диспетчеры Терминалов получили негласное распоряжение: массовые рейды неместных охотников в черте Элизия отныне считаются нарушением общественного порядка. Формально охота на оранжевых оставалась законной, но теперь для неё требовалось разрешение городского Терминала, которое деревенским, разумеется, никто не выдавал. Три дня спустя патруль Гвардии остановил на въезде ещё одну колымагу, набитую вооружёнными плебеями с окраин, и без лишних церемоний развернул обратно.

Только зелёные, синие и золотые спокойно сидели в уютных кафешках под климат-контролем, обсуждая всё это как нечто отстранённое — новость, которая их напрямую не касалась. Хотя и зелёные могли нагрешить, попасть под раздачу и рухнуть до жёлтого, а потом и до оранжевого, но они старались об этом не думать — как обычные люди всю жизнь стараются не думать о смерти. Вместо того чтобы вести праведную жизнь, вместо того чтобы делать что-то хорошее сейчас, пока ещё есть время, они просто перелистывали новости и заказывали ещё по чашке кофе. Так было спокойнее. Так было проще. Так жили все.

Вечером Кер сидел на кухне с потухшим взглядом. На столе стояла бутылка. Он купил её в маленьком винном погребе у дома — «Лета», семьдесят градусов, чистый самогон, гонят из кумата. Он налил полстакана и выпил залпом. Обожгло. Потом налил ещё. Мысли не уходили. Перед глазами стоял мужчина на коленях. Женщина с синяками. Ребёнок в одеяле. И голос Нуна: «Уничтожь её».

Мужчина сказал: я пошёл к претору — отказали. Написал апелляцию — отклонили. Он всё сделал правильно. Он пытался решить вопрос по закону. По тому самому закону, который Керес защищал с револьвером в руке. И закон его не защитил. Закон защитил всадника — потому что у всадника было восемьсот баллов, а у плебея двести. Потому что слово всадника весило больше. Система называла это не неравенством, а следствием заслуг. Человек заслужил репутацию, заработал рейтинг, не подвёл государство, и его слово имеет серьёзный вес.

Но даже это не оправдывало убийство, которое совершил этот бедняга. Красный перешёл черту. Он подстерёг человека в подворотне и выстрелил. Он стал убийцей. Если каждый, кому отказали пару раз в суде, схватится за оружие — мир рухнет. Наступит хаос. В хаосе не выживет никто — ни зелёные, ни жёлтые, ни оранжевые. Поэтому красный должен быть устранён. Это справедливо. Так говорит закон.

Но потом он думал: а что, если бы всё было наоборот? Что, если бы всадник убил жену этого плебея? Изнасиловал бы, избил, убил — и что тогда? Всадник с восемьюстами баллами, убивший жёлтую, потерял бы Рейтинг. Он упал бы до жёлтого. Но он не стал бы красным. У него осталась бы возможность подать апелляцию, выжить. Он бы потерял работу и квартиру, но остался бы жив. У него был бы шанс. А у плебея, убившего всадника, шанса не было. Плебей сразу стал красным. Красных не судят. Красных убивают. Без суда, без разбирательства.

Кер старался себя убедить, что красный врал, что не было ничего такого со стороны всадника, что это преувеличение. Но что если это правда?! Система была несправедлива не в том, что наказывала. А в том, что наказывала по-разному, и в том, что жалобы, петиции не всегда приводят к справедливости, если идёшь против более уважаемых граждан. И от этой мысли Кересу становилось холодно, как от сквозняка в старом гараже, где всё ещё лежало тело человека, который просто хотел защитить свою жену, но пошёл не тем путём. И это была справедливость. Так говорил закон. Так говорил Нун. Так говорил его отец. Но Керес больше не знал, верит ли он в это. Из головы не уходил и Асклепий, боровшийся с несправедливостью и жёсткостью золотых болтиков Системы.

Энкиду в это время шёл на тренировку. Это была не та качалка, куда ходили всадники — с гесперитовыми светильниками, ковровыми дорожками и автоматами с протеиновыми коктейлями. Это была подвальная качалка в плебейском районе — две комнаты с низким потолком, самодельные штанги из ржавого чугуна, старый турник у стены и вечный запах пота пополам с хлоркой.

Он пришёл около восьми. Народу было немного: двое парней жали лёжа, пожилой мужчина тягал гантели с таким лицом, будто сейчас отдаст концы, и ещё один — широкоплечий, с бычьей шеей, в рваной майке — висел на турнике. Энкиду кивнул ему, тот кивнул в ответ. Он видел его здесь часто, но никогда не заговаривал.

Он начал с разминки, потом перешёл к штанге. Мышцы ныли после вчерашнего — всё-таки погоня по коллекторам дала о себе знать, — но он не сбавлял темп. Работа с железом помогала не думать. Вернее, думать, но как-то иначе — мысли становились проще, чище, без той мути, которая накрывала по вечерам.

Он сидел на скамье и вытирал пот полотенцем, когда услышал их. Они сели на скамью в дальнем углу и заговорили — тихо, но Энкиду был достаточно близко, чтобы слышать.

— Слышал про Хокму? — спросил оранжевый.

— Слышал. Опять взяли. Прямо из дома. Книги…

— Какие книги?

— Да те самые. «Основы». С пометками. Теперь ему конец…

— Харру. — Широкоплечий покачал головой.

Энкиду замер. Он хотел всё знать, хотел приблизиться к тайне, но было так страшно.

Оранжевый, поднимая штангу:

— Я слышал, в третьем круге тоже неспокойно. Боятся. После смерти Асклепия…

— Правильно боятся. Система не дремлет. Надо быть осторожнее.

Оранжевый помолчал. Потом сказал — тише, почти шёпотом:

— Иногда мне кажется, что всё это бесполезно. Снесём мы патрициев, снесём мы Сенат, но удастся ли нам сломить систему…

Бык с широкой шеей покачал головой недовольно.

Они замолчали. Энкиду сидел, уставившись в пол, и боялся пошевелиться. Ему не верилось, что он так близко подошёл к запретному. С другой стороны, не удивительно, что подобные разговоры происходят в таком месте. Вон штукатурка свисает со стены. Граждане сюда даже зайти побрезгуют. Укромное место для низших, для угнетённых.

Широкоплечий поднял голову и встретился с ним взглядом. Энкиду тут же отвёл глаза, схватил гантель и начал делать подъём — слишком быстро, слишком нервно. Он чувствовал, как горят щёки. Он не умел притворяться.

— Эй, — сказал широкоплечий.

Энкиду замер.

— Я тебя помню. Ты здесь уже не первый раз. Ты подслушиваешь? Чего тебе надо?

Энкиду медленно опустил гантель. Сердце колотилось где-то в горле. Он повернулся к широкоплечему и сказал — стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Ничего. Просто тренируюсь.

— Тренируешься. А слушаешь зачем?

Энки молча делал подход.

Широкоплечий посмотрел на него долгим взглядом — не враждебным, но оценивающим. Потом кивнул:

— Будь осторожен. Понял?

— Понял.

Энкиду отвернулся и продолжил подъём. Гантель ходила вверх-вниз, и он считал про себя: раз, два, три, четыре. Он не смотрел на них больше. Но он знал: они за ним наблюдают.

Керес уснул пьяным без памяти, и рука его свесилась с кровати. А Энки не спал. Глаза были настежь раскрыты и неподвижно смотрели в точку на потолке.

За городом, там, где серый асфальт трескался и переходил в грунтовку, три колымаги катили в темноту — сытые, довольные, отяжелевшие от палёного самогона и свежих баллов. Кто-то в кабине горланил песню про справедливость, безбожно фальшивя.

На повороте, у покосившегося указателя «Элизий — 40 км», дорогу пересекла фигура. Белый плащ хлопал на ветру, как парус, как крыло, как саван. Ни лица. Ни рейтинга над головой — только силуэт в свете фар, неподвижный, будто вкопанный в асфальт.

Водитель первой колымаги ударил по тормозам и выругался. Кто-то в кузове полез за дробовиком, передёрнул затвор — лязгнуло зло, по-собачьи.

Выстрелить он не успел.

Взрыв швырнул колымагу в воздух, точно игрушку, которую надоело держать. На секунду она зависла в темноте — горящий остов на фоне ночного неба, — а потом рухнула вниз грудой воющего металла и людей, которые уже не кричали.

Вторая машина вильнула, юзом ушла в кювет и завалилась на бок. Из неё выполз водитель, матерясь и обдирая ладони о битое стекло, — и замер, увидев фигуру в белом в трёх шагах от себя. Он потянулся за ножом на поясе. Плащ качнулся навстречу — коротко, без замаха. Мужчина осел в пыль и больше не двигался. Всё заняло меньше времени, чем требуется, чтобы это осмыслить.

Из третьей колымаги успели выпрыгнуть двое. Один вскинул обрез и пальнул наугад — дробь взрыла придорожный бурьян в полуметре от цели. Второй выстрел он сделать не успел: что-то ударило его под колено, и он рухнул лицом в грунтовку. Кто бил, он так и не понял. Водитель третьей машины дал по газам, не дожидаясь остальных, — колёса взвизгнули, из-под них полетел гравий, и колымага унеслась в темноту, петляя, будто за ней гналась сама смерть.

Может, и гналась.

Фигуры в белом уже не было — растворилась в темноте так же внезапно, как появилась. На дороге остались: горящий остов первой колымаги, мёртвый мужчина у перевёрнутой второй, оглушённый — у третьей. Кто-то из уцелевших выл, зажимая уши руками. Больше на дороге не было ни звука, ни жизни — только гарь, бензин и низкий гул пламени, дожирающего то, что осталось от машины.