Жизнь как высший дар смерти

Пролог

Каждый день — новое воспоминание. Выпускной, первый поцелуй, предательство, поездка за границу, смерть близкого человека, рождение ребёнка. Есть ключевые моменты, которые кардинально меняют нашу жизнь. И мы, как бы ни старались этого избежать, всё равно придём к ним. Бежишь одной дорогой, специально сворачиваешь на заведомо ложную, «другую», чтобы доказать, что ты сам владеешь своей жизнью. Снова спотыкаешься и падаешь, раз за разом ошибаешься, но находишь выход. И снова бежишь, бежишь, бежишь, но приходишь к тому же исходу. Отчаиваешься и сдаёшься, решаешь плыть по течению, и снова приходишь к тому самому ключевому моменту, от которого старался сбежать, который хотел изменить. И так проходит вся жизнь. Как замкнутая карусель или американские горки: сначала разгоняется, а потом срывается прямо в пропасть, снова замедляется, разгоняется и снова срывается. Но в итоге все идёт по замкнутому кругу, и рано или поздно тебе придётся остановиться и выйти. Так заканчивается один этап жизни и начинается другой. А может, я ошибаюсь?

Человек играет со своей судьбой, пытаясь оказаться победителем, но победителя нет. И проигравшего тоже нет. Потому что это не игра, а лабиринт, из которого есть только один выход, и его расположение выбираешь не ты. Просто все предрешено небом, Богом, вселенной — имя не имеет значения. Я правда верю в это, я хочу в это верить, иначе почему все произошло именно со мной? Почему я?

Глава 1. Белая комната

Четыре белые стены сжимали меня. В комнате — только кровать и маленький прикроватный столик. Единственным источником света была полная луна, отбрасывающая голубую тень на чистый пол и маленький букет полевых цветов, стоявший в хрустальной вазе. Отблески света, отражаясь от её поверхности, рисовали хаотичные картинки на шторах и постели. Почему здесь никого нет?

Страх. Ужасный страх. И одиночество.

Я никогда не была одна, ни одну минуту своей жизни. А тут не было никого. Совсем. Стояла полная тишина, нарушаемая лишь монотонным звуком капающей воды. Звук шёл от раковины в углу, которую я сначала не заметила.

Я встала с кровати и подошла к окну. Холодный ветер бодрил тело, но от этого мысли становились громче. Воспоминания отдавались в голове ужасной режущей болью, которая не шла ни в какое сравнение со всеми чувствами, что я испытывала прежде. Почему рядом нет Дианы? Хотелось плакать и кричать, но чувства, смешавшись, превращались в тишину, которая мучила меня своим молчанием.

С самого детства я привыкла: чтобы очнуться от кошмара, нужно совершить какой-нибудь сумасшедший поступок, несовместимый с реальностью. А это точно был просто очередной кошмар. Я отдёрнула занавески, распахнула окно на полную и неловко забралась на подоконник. Мне не было страшно. Без раздумий я сделала шаг вперёд. Но боль от падения была самая настоящая, потому что этот мир оказался реальностью, а не сном.

***

— …врача скорее! Она очнулась!

Что-то капнуло на мой лоб. Потом мокрая щека прислонилась к моей, и по всему лицу посыпались поцелуи. Окончательно раскрыть глаза меня заставил лёгкий вкус соли на губах — вкус слёз. Надо мной склонялась женщина средних лет с яркими рыжими волосами и сморщенным от истерики лицом.

— Почему вы плачете? — спросила я, привставая на кровати и внимательно глядя на неё.

У неё было красивое точёное лицо, кудри и чёрный костюм по фигуре. Её руки, касаясь моего лица, тряслись, повторяя дрожь в голосе.

— Что?.. — женщина отстранилась на мгновение, будто пытаясь собраться с мыслями.

— У вас такое несчастное лицо. Что-то случилось?

Слёзы продолжали литься рекой, но выражение её лица сменилось недоумением:

— Моя дочь только что очнулась после комы. Я просто счастлива её видеть.

— Где ваша дочь? — мой разум был всё ещё замутнён, мысли приходили медленно, но слова и за ними не поспевали.

— Я сейчас с ней...как же так? — голос прервался всхлипом, и женщина вновь разразилась рыданиями.

— Вот как? Это так грустно, — я не понимала, что она говорит обо мне. По-прежнему было ощущение, что я находилась во сне, мир вокруг казался размытой картинкой, а голоса множились, словно эхо.

Я попыталась встать, но сильная боль в спине пронзила меня, и со стоном я упала обратно. Кости ломило, и тело было тяжёлым, будто налитым свинцом.

— Что со мной произошло? — прокряхтела я.

— Наденька, ты совсем ничего не помнишь? — она крепко держала меня за руки, её ладони были потными и тёплыми.

Странно, пока женщина не произнесла это имя, я и не задумывалась, как меня зовут. Значит, я Надежда? «Какое-то странное имя... мне не подходит», — подумала я. Я попыталась вспомнить хотя бы что-то, но ничего не возникало перед глазами. Какой год, какой месяц, где я — ничего.

— А где Диана? — спросила я и огляделась по сторонам. В комнате были только мы вдвоём. Да и кто такая Диана, я сама не могла вспомнить.

— Диана? — женщина вопросительно приподняла брови. — Если это одна из твоих подруг, я с ней не знакома. Почему ты о ней подумала?

— Я не знаю... просто почему-то чувствую, что она должна быть здесь, рядом со мной.

Дверь открылась, и в комнату вошёл пожилой мужчина с залысиной. Его нахмуренные брови и пристальный взгляд были направлены на толстую папку с документами — видимо, историю болезни. На носу у него сидели очки с такими толстыми стёклами, что глаза казались крошечными, словно пуговки на рубашке.

— Всё утро слышу оживлённую беседу из вашей палаты. Как вы себя чувствуете? — он бегло взглянул на меня и передал результаты обследования женщине — моей маме, как я теперь поняла.

— Странно задавать такой вопрос человеку, который только очнулся и едва может пошевелиться, — я усмехнулась и моментально почувствовала боль в рёбрах.

— Вы правильно говорите: «человеку, который очнулся». Рад наконец услышать ваш голос. Но сейчас вам нужен отдых — постарайтесь больше спать и меньше тратить силы на разговоры, ещё успеете наговориться. Юлия Ивановна, — теперь он обратился к маме, — можно вас на минутку?

Через мгновение тихо захлопнулась дверь.

Я снова попыталась подняться, но не смогла. Осмотрела тело — правая нога и рука были в гипсе. Интересно, что случилось? Прошло всего несколько минут, как я осталась одна в комнате, но стало жутко скучно. Я не могла ни пошевелиться, ни окунуться в воспоминания — ничего. Где я? Кто я? Пока что единственное, что мне было известно — моё имя. Надежда…Интересно, о чём думали родители, когда дали его мне? Этот вопрос стал для меня забавным развлечением — я перебирала в уме разные имена и придумывала им истории.

Вот, например, история моего имени — мало реалистичная, но вдохновляющая. Кажется, мне дали это имя ещё в военное время. Родителям пришлось разлучиться, когда отец ушёл на войну. Пока он сражался за Родину, мама узнала, что ждёт ребёнка. Она хотела написать отцу, но письма до фронта больше не доходили. День шёл за днём, но не было никаких вестей. И вот, в день моего рождения, на пороге роддома появился отец. — «Мы не теряли надежды,» — сказала мама. «Я тоже, — крепко обняв её, ответил отец, — больше нам ничего не оставалось, кроме как надеяться.» Так и дали мне имя...

— Наденька, — не успела я закончить историю, как дверь вновь открылась. — У меня есть хорошая новость и плохая. С какой начать?

— Мам, — я не знала, почему это слово было так трудно произнести, словно оно было неуместно, — скажи, а почему вы дали мне такое имя? Оно какое-то некрасивое.

— Глупости! Чудесное имя. Так же звали твою бабушку, в её честь и назвали.

— И всё? Так просто?

Мама подошла к кровати и села напротив меня. Ветер, задувавший в окно, доносил приятный аромат её духов и играл с непослушными кудрями, спадавшими на глаза. Мне хватило нескольких секунд, чтобы вновь разглядеть, насколько она была красива и женственна.

— Начну с хорошей новости. Ты наконец идёшь на поправку — кости потихоньку срастаются. Но физиотерапию пройти всё равно придётся. Ты ещё совсем молода, поэтому пару месяцев для восстановления будет достаточно. Но... теперь плохая новость. Врач сказал, что у тебя частичная амнезия.

На самом деле для меня это уже не было новостью. Как ни странно, но именно это и было первым, что я заметила, очнувшись.

— Частичная? — я переспросила, ведь не помнила совсем ничего, а не только небольшой фрагмент.

— Да, некоторые воспоминания могли...

— Но я совсем ничего не помню, — повторила я.

— Послушай меня, не перебивай! — мама легонько хлопнула меня по коленке.

— И с чего вдруг у меня амнезия? — спросила я. Мне хотелось получить все ответы сразу, ведь я никогда не отличалась терпеливостью.

— Надя! — сначала мама говорила спокойно и строго, но потом слёзы вновь выступили у неё на глазах. — Ты спрыгнула с третьего этажа. Тебе повезло — сломана была только одна нога и рука, а ещё было небольшое сотрясение мозга. Врачи говорят, что ты просто родилась в рубашке.

— Я что?.. — в голове не укладывалось.

Я хотела покончить с собой? Но почему я тогда не забралась куда-нибудь повыше? Разумеется, третий этаж не мог справиться с такой задачей.

— Девочка моя, — мама достала платок и начала вытирать слёзы.

— А где папа? Он тоже придёт?

— Конечно! Папа скоро приедет.

Мысль, что у меня есть папа, неожиданно порадовала меня.

Дверь снова открылась, и на пороге появился парень примерно двадцати лет. Он был немного выше меня ростом. Светлые волосы слегка вились, ресницы были длинными и чёрными, а нос — прямым, как у моделей из каталога. На нём была простая футболка и потёртые джинсы, словно времён СССР. «Какой симпатичный» — первое, что промелькнуло у меня в голове. Несмотря на боль в теле, улыбка непроизвольно появилась на моём лице. Я никогда не умела скрывать свои эмоции.

— Надя, ты очнулась! — он улыбнулся мне и подбежал, чтобы сразу обнять, но мама его остановила. Вот невезение...

— Как тебя зовут? Хотя можешь не отвечать, я сама угадаю. Ты выглядишь как... Саша. Нет, нет — как Коля.

— Петя, — тихо произнёс мальчик.

— Отлично, Петя. Теперь у меня есть вопрос поважнее: скажи мне лучше — ты мой парень? Мы же встречаемся?

Радость на его лице сменилась недоумением, потом он покраснел и отвернулся. Наверное, я поспешила с выводами. Жаль. Красивый мальчик, но слишком скромный.

— У неё амнезия, — шепнула мама ему. — Петечка, ты можешь прийти завтра? Сейчас уже приедет Женя, и мы хотели бы побыть с дочкой наедине.

— А он не может остаться? — спросила я и хотела повернуться, чтобы посмотреть на неё, но шею защемило, и лицо исказила боль.

— Солнышко, давай он придёт завтра, хорошо? Сейчас тебе нужен отдых.

Мы даже не успели толком поговорить, а Петя уже ушёл, и сразу стало скучно. Из-за амнезии я ничего не помнила, но у меня сложилось впечатление, что раньше никто меня не цеплял так, как он. Хотя всю жизнь я считала любовь с первого взгляда полной чепухой, теперь это не казалось невозможным. Стоило закрыть глаза, и я видела Петю, как он смотрел на меня. Его глаза были как лазурное горное озеро — красивые и холодные, но я не могла прочитать в них, что он чувствует, хотя он улыбался.

Как же я ненавидела болеть, когда все вьются вокруг, и жалеют — слишком много внимания. И отдыхом это точно не назовёшь. Лежишь в гипсе — не можешь ни встать, ни повернуться. Просто пялишься в одну точку на потолке, как сумасшедший, и умираешь от скуки. И так тянулся весь день. Почему здесь не было даже телевизора? Несколько раз в палату заходила медсестра и меняла капельницу. Кап, кап, кап…После тысячи она приходила снова и что-то записывала в своих бумажках.

— Может, вы телевизор включите? — попросила я с надеждой.

— В этой больнице его нет, — бегло ответила медсестра. Она отложила записи и надела перчатки.

— А радио хотя бы? — я уже по привычке сжала кулак и подождала, пока она введёт иглу.

— Вам нужны тишина и отдых, тогда вы быстрее пойдёте на поправку.

После капельницы она сменила бинты, и я снова осталась одна на раз, и два, и три…и тысяча капель. Когда наступила ночь, медсестра закрыла окно, оставив открытой лишь форточку, но даже через неё всё равно проникал прохладный весенний воздух. Шторы были белого цвета и пропускали лунный свет. Я заметила, что на окне появилась решётка, которой раньше не было. Чёрные прутья отбрасывали на стену полосатую тень — словно я была не в больнице, а в тюрьме.

Не знаю, как и когда я уснула, но меня разбудил нежный мужской голос, который тихо перешёптывался с медсестрой. Я открыла глаза и потянулась.

— Как мило, ты и правда пришёл меня навестить в такую рань.

Петя сказал несколько слов медсестре и посмотрел на меня с улыбкой:

— Не такая уж и рань. Уже почти час дня, — он указал на настенные часы.

Медсестра помогла мне привстать. На тумбочке рядом с кроватью стояли тюльпаны.

— Это ты их принёс? Красивые, — я неловко пододвинула к себе вазочку и выдернула цветок. Втянув сладкий аромат, я прикрыла глаза от наслаждения. Меня очень тронул его подарок, и на сердце стало как-то тепло. Обо мне переживали.

Петя улыбнулся и кивнул.

— Мама, наверное, тебе уже рассказала, что я совсем ничего не помню?, — вздохнула я.

— Да, но я тебе помогу, — он присел на край кровати. Его рука случайно коснулась моей загипсованной ноги, и он её отдёрнул, как от огня. Смущение снова появилось на его лице, но в этот раз он быстро взял себя в руки.

— Так, значит, мы с тобой давно знакомы? Друзья детства или одноклассники?

— Мы жили с тобой в одном подъезде с самого рождения, ходим в одну школу, — идея вернуть мне воспоминания его явно воодушевляла.

— А как я выгляжу…точнее выглядела? Не сейчас, конечно, а раньше.

В палате не было даже зеркала, да я как-то и не задумывалась об этом.

— Ты очень похожа на свою маму, почти её копия: длинные вьющиеся рыжие волосы, большие зелёные глаза, милая ямочка в уголке рта, когда улыбаешься.

— Ух ты, я очень красивая, правда? — я следила за его реакцией.

— Так и есть, — сказал Петя, встал и подошёл к окну, облокотился на подоконник.

— А характер какой? Есть вредные привычки? Не знаю, может, курю или ругаюсь?

— Нет, — он удивлённо посмотрел на меня и замотал головой, — Ты самый замечательный человек из всех, кого я знаю. Ты очень отзывчивая, добрая и нежная, всегда всем помогаешь, заботишься об окружающих и...

— Настоящий ангел, — я ответила с сарказмом, хотя на самом деле его ответ мне льстил.

— Даже когда мы с тобой поссорились, ты всё равно меня не бросила, — продолжил он, — Ну тогда на речке, не помнишь?

— Петя, ты можешь не добавлять «не помнишь» в конце предложений. У меня амнезия, конечно, не помню.

Было странно вот так разговаривать с незнакомым человеком. Что они все чувствуют, когда понимают, что я ничего не помню? Или они этого не могут представить? Но я вот чувствовала себя свободной как никогда. У меня не было сдерживающих воспоминаний или стыда за свои слова и поступки, я могла говорить честно и открыто, и это нравилось мне больше всего. Мне нравилось не знать, кто я и какая я. Это будто снимало ответственность и позволяло мне быть такой, какой я хочу быть сейчас.

— Точно, прости, — он почесал затылок.

— А что у меня с учёбой? Я умная? — это меня волновало даже больше, чем внешность.

— Очень! Ты одна из лучших в классе, идёшь на золотую медаль, — мне показалось, что он гордится мной даже больше, чем родители.

— Получается, — подытожила я, — я умная, красивая и добрая. Ты тоже как минимум красивый и добрый, но мы с тобой просто друзья. Как же так? Мне ты очень даже нравишься. А я тебе нет?

Он снова покраснел и отвернулся к окну, делая вид, будто поправляет шторы. Мне нравилось наблюдать за его реакцией — она была такой милой. Да и только Петя сейчас делал мою жизнь хоть немного интересной.

— Давай вернёмся к этому разговору, когда к тебе вернётся память… Ты сейчас говоришь совсем не то, что думаешь, — теперь он смотрел в пол, но я заметила, что он улыбался.

— Как раз наоборот, — возразила я, — сейчас я говорю только то, что думаю. Хотя по тебе явно видно, что дело было во мне, а не в тебе, но не переживай, не буду тебя мучить, вернёмся к этому разговору позже.

Петя откашлялся и сел напротив меня:

— Наверняка есть что-то, что тебе бы хотелось узнать о себе. Не уверен, что смогу ответить на все вопросы, но я довольно хорошо тебя знаю.

— Не сомневаюсь. На самом деле, мне бы хотелось узнать побольше о тебе, но ладно, к этому вопросу мы тоже вернёмся чуть позже, — я ему подмигнула, и в этот раз он открыто улыбнулся мне в ответ, — Расскажи хоть что-нибудь, здесь ужасно скучно: ни телевизора, ни телефона. Даже книжки нет почитать.

День был солнечный, но холодный, и я попросила закрыть окно и пошире раскрыть шторы. С такой погодой возвращается желание жить, даже если ты совсем ничего не помнишь, а пол тела заковано в гипс.

— Даже не знаю, с чего стоит начать, — задумался Петя, — Тебе исполнилось восемнадцать месяц назад, в этом году ты заканчиваешь школу и собираешься поступать в художественный институт.

— Ух ты, а что я обычно рисую? — поинтересовалась я.

— Прекрасные пейзажи: в основном море или цветочные поля, — ответил Петя, — Сколько помню, ты всегда таскала с собой альбом и делала зарисовки.

— А у тебя случайно нет парочки моих работ? Так интересно посмотреть, нужно будет попросить у мамы.

Петя кивнул, тут же достал из сумки несколько листов и альбом. Протянул их мне. Я медленно рассматривала каждую картину, но ни одно воспоминание в голову не приходило. Одна привлекла моё внимание больше других: маковое поле. Красный ковёр освещался мягким закатным солнцем, а вдали вырисовывался чёрный женский силуэт, сплетающий цветы в венок. На других рисунках также были видны луга, море, те же цветы, но люди были лишь чёрными силуэтами.

— Почему только для людей мне не хватило светлых красок? — я оторвала глаза от картины и посмотрела на Петю.

— Потому что хотя бы в искусстве ты могла быть честной, а люди никогда не попадали в основной фокус твоего внимания, — он неуверенно пожал плечами.

— Но я совсем не люблю одиночество... Неужели рядом со мной совсем нет хороших людей?

Даже одна эта мысль навевала грусть. Я ведь и правда не знала о своей жизни за пределами этой больницы. Моя палата была некой зоной безопасности и комфорта — как бы странно это ни звучало, — а всё, что было за ней, казалось неизведанным и пугающим.

— Мне бы хотелось верить, что есть, — произнёс Петя.

— Но они все чёрные, на рисунках, — я провела пальцем по одному из силуэтов.

— Ночь тоже бывает чёрной, и песок, и бабочки, и розы. Чёрным углём люди топят печи, чтобы согреться, и тем же чёрным углём ты рисуешь, — Петя достал мой пенал и вынул уголёк. — На чёрном небе лучше видны звёзды, а на чёрном платье красивее переливается белый жемчуг. Всё дело в контрасте.

— Ты думаешь? — я взяла уголёк из его рук, и он оставил на моих болезненно белых пальцах чёрный след. — А как выгляжу я?

— Я взял несколько фотографий.

Петя снова полез в сумку, но я остановила его:

— Покажи мне их в следующий раз. Сейчас мне интереснее узнать, какой меня видишь ты.

Медсестра снова зашла, чтобы проверить капельницу, и за это время ни один из нас не проронил ни слова. Она заставила меня съесть желеобразную кашу и выпить стакан воды с каким-то лекарством. Всё это время Петя сидел рядом и ничего не ел. Затем он собрал вещи, оставив мне только мои рисунки и положив сверху несколько фотографий. Возле двери я его окликнула:

— И всё-таки, ты не ответил. Какой краской ты бы нарисовал меня?

— Оранжевой. Или красной.

— Из-за цвета волос? — спросила я.

— Из-за того, что больше всего ты любишь рисовать закат и маковое поле. Ну и из-за волос тоже, — ответил он.

Глава 2. Место с картины

Петя приходил ко мне каждый день, рассказывал о моём прошлом и показывал важные вещи — фотографии, где люди казались счастливыми, улыбались, осматривали достопримечательности и отмечали праздники. Но для меня это были лишь чужие картинки, пустые и далёкие. Петя всё знал о моей жизни, а я знала о ней лишь с его слов. Иногда я радовалась вместе с ним, но чаще жалела себя и злилась на судьбу, казавшуюся мне жестокой и несправедливой.

Выяснилось, что в детстве я целый год провела в санатории в Кисловодске и пропустила школу. Вернувшись, меня перевели в младший класс, и я оказалась старше всех одноклассников на целый год. За это время девочки уже разбились на группки, а с мальчиками у меня дружить не получалось, только Петя был исключением. В тот год Петя все каникулы проводил у бабушки в Кисловодске, ведь кроме меня у него не было других друзей тоже. Там мы вместе ходили в местную художественную школу и рисовали — любовь к искусству стала тем, что спасало и связывало нас на протяжении всей жизни, где бы мы ни находились. Петя был младше меня на год и очень радовался, что, несмотря на разницу в возрасте, мы смогли учиться в одном классе.

Когда я слушала рассказы Пети, меня огорчало, что в них у меня не было лучшей подруги. Не было девочки, с которой можно было бы посплетничать и обсудить сердечные дела. И в принципе, кроме Пети, оказалось, близких друзей у меня не было. Но несмотря на это, я была благодарна за такого надёжного друга, хоть и единственного, который всегда оставался рядом и поддерживал меня в трудные моменты.

— Ты успела с кем-нибудь подружиться в больнице? — спросил Петя, делая глоток травяного чая, который сам же принёс и заварил. — Сегодня шёл по коридору и встретил девочку нашего возраста. Кажется, ей здесь тоже одиноко. Не пыталась с ней поговорить?

— Я тоже её видела, — ответила я, — но разговор не задался. Мне показалось, что ей было со мной скучно. Знаешь, сложно подружиться, когда ничего не помнишь, нет интересных историй, чтобы поделиться. В остальных палатах лежат в основном бабушки и дедушки, но от них я слышу только наставления и осуждения. Слух о моём прыжке из окна разошёлся здесь быстрее, чем я могла представить.

— Я думал, что запрещено разглашать информацию о пациентах.

— Кого это когда-то останавливало? — я пожала плечами. — Больница огромная, людей много, но это просто безликая толпа. Люди здесь, как в автобусе, просто доезжают до своей остановки и выходят, совсем не интересуются друг другом.

— Кроме бабушек и дедушек.

— Именно, — согласилась я, — Поэтому иногда общения, конечно, не хватает. Я скучаю по школьным временам, сейчас ведь почти вся моя жизнь — это разговоры только с тобой.

— Только со мной? А меня недостаточно? — Петя приподнял брови и улыбнулся.

— На самом деле достаточно, но ты тоже ко мне приходишь не так часто, как хотелось бы. Вчера у мамы был завал на работе, и я провела весь день за чтением «Графа Монте-Кристо». Книга была интересной, но меня не отпускало чувство дежавю. Похоже, это уже не первый раз, когда я читаю эту историю.

— Понял, исправлюсь! — Петя приложил руку к голове, будто отдавая честь, и я рассмеялась.

— А что это за игрушка? — спросила я. На всех детских фотографиях, где бы они ни были сделаны, я держала в руках плюшевого кота.

— Это твой подарок от бабушки Нади, она сшила её сама перед твоим рождением.

— А где она сейчас? За всё время она меня ни разу не навестила.

Мне очень хотелось увидеть человека, в честь которого меня назвали.

— Мне жаль тебя расстраивать, но она умерла ещё до твоего рождения — от инсульта. Зато она есть на свадебных фотографиях твоих родителей. Я часто обращал на них внимание, ведь они развешаны у вас по всей гостиной. Твоя бабушка была такая же красивая, как ты и мама, только волосы у неё были каштановые, не рыжие.

По моей просьбе мама принесла игрушку. Она была ужасно потрепанной: серая шерсть выцвела, а в некоторых местах свалялась в колтуны — как у настоящего кота. Шерсть почти не кололась, и запах был свежий — видно, мама постирала её заранее. Кот был очень душевным подарком. Но я вновь задумалась о том, как странно — быть названной в чью-то честь. Имя будто принадлежит не тебе, и ты живёшь в глазах других чужой жизнью. Они дали мне имя бабушки, потому что любили её, но это всё равно казалось неправильным.

Целую неделю я пролежала в палате, не вставая с кровати. Белый потолок был изучен досконально вплоть до мелких серых крапинок, оставленных мошками, и подтёками в углах от сточной воды. Я даже подсчитала количество лепестков на ромашках, которые хотя и засохли, продолжали стоять в той же вазе. Мама хотела несколько раз их выкинуть, но я ей не позволяла. К слову, их было триста одиннадцать. Нечётное число. Значит, на «любит - не любит» выпало бы «любит». Эта мысль меня подбадривала.

Врач сразу сказал, что выздоровление будет долгим и потребует усилий. Это было и правда тяжело, но с поддержкой родителей и Пети — терпимо. Моё покалеченное отражение пугало меня, поэтому я решила для себя, что пока полностью не выздоровею, не буду смотреться в зеркало. Я жила невидимкой. Иногда во время умывания, когда простынь слетала со стекла, я не успевала закрыть глаза и мельком замечала тёмные зелёные глаза и рыжие лохматые кудри, которые продолжали меня раздражать. Я хотела их срезать, но медсестра каждый раз, увидев ножницы, поднимала панику и вызывала напуганных родителей. После третьего раза они забрали все острые предметы из моей комнаты. Даже засохшие ромашки мама посчитала угрозой и выбросила во время занятий, не спросив, — видимо, они считали меня сумасшедшей и боялись, что я снова попытаюсь себе навредить (возможно, так и было, но я этого просто не помнила). Мама могла целыми днями сидеть рядом, кормила меня и дважды в неделю мыла своими нежными руками мои волосы, и, наверное, это было самым приятным событием недели.

Хотя у меня не было о ней никаких воспоминаний, я чувствовала, что начинаю к ней привыкать и привязываться, хотя назвать это любовью пока не могла. Мама своим присутствием делала эту убогую больничную комнату уютной и живой — настоящим домом, хотя у меня не было ни одного воспоминания об этом месте. Сейчас эта палата и была моим домом, потому что кроме неё я ничего не видела: здесь я спала и ела, общалась с родственниками и друзьями, читала и училась заново ходить.

Практически полное выздоровление заняло пятьдесят восемь дней — капельниц, однообразной больничной рутины и физических упражнений для разработки ноги и руки. Выздоровление проходило мучительно, но значительно быстрее, чем прогнозировали врачи. Говорят, это благодаря молодому возрасту, но мне верится с трудом.

— Ну что, — мама, как никогда, выглядела счастливой, — все вещи собрала? Будем выписываться!

Я медленно в последний раз оглядела комнату и села на кровать. Было грустно прощаться с ней — ведь эта палата была единственным местом, которое я действительно знала.

— Солнышко, одевайся скорее, папа уже нас ждёт внизу.

— Мам…

Она посмотрела на меня и опустила взгляд. За эти дни я узнала многое о своей прошлой жизни: о родственниках, друзьях, любимой еде и хобби. Но знания — это не то же, что воспоминания. Знания — это сухие факты, а чувства рождаются только из воспоминаний, которых у меня по-прежнему не было. Всё время я будто слушала местами интересную историю очередного литературного персонажа, но им была не я. За время в больнице мы многое обсудили, но самый волнующий меня вопрос так и остался без ответа — я решила задать его сейчас:

— Что случилось в тот день? Первое, что я помню, твоё заплаканное лицо и эту палату. Почему у меня были переломаны нога и рука?

Мама тяжело вздохнула, перевела дыхание и села рядом со мной:

— Никто не знает. Когда медсестра зашла ночью проверить показатели, тебя не было в постели. Она увидела раскрытое окно и, выглянув наружу, нашла тебя на земле, — на этих словах её передёрнуло, голос задрожал.

— То есть ты хочешь сказать, что я выпрыгнула из окна этой палаты? А почему я вообще здесь оказалась? Сколько об этом ни думаю, не могу понять причину.

— Незадолго до дня рождения ты жаловалась на головокружения и тошноту, несколько раз теряла сознание. Однажды упала в школе — прямо на лестнице, ударилась головой о ступеньки, — её голос задрожал. — Серьёзных повреждений не было, но врачи предположили, что это из-за стресса. Мы решили, что ты можешь недельку отдохнуть от школы и подготовки к экзаменам, пройти курс профилактики. Но уже в первый день ты отказывалась говорить со всеми, тебя лихорадило, а ночью...

— Можешь не продолжать, — сказала я, видя, с каким трудом ей даётся каждое слово. Быстро надела белую рубашку и льняную юбку. — Пойдём скорее, папа уже заждался.

И вот я сделала первый шаг за пределы больницы. Какой был замечательный день! Майское солнце во всю светило и ласкало своими тёплыми лучами болезненно белую кожу. Я смотрела на свои тонкие пальцы — как они отражали белый свет и отбрасывали серые тени на зелёную, ещё не высушенную летним жаром, траву. Свежий воздух пах весенними цветами, смесью акации и каштана, и я с жадностью его вдыхала.

Рядом с воротами больницы стоял ГАЗ-М20 «Победа», а рядом с ним — папа. Грузный, высокий мужчина, при ходьбе слегка заваливавшийся на одну ногу. Брови постоянно хмурились, но зелёные глаза сверкали молодостью и отнимали года. Он широко улыбнулся и помахал нам с мамой, как только нас увидел. Он навещал меня несколько раз, но совсем не так часто, как мама — почти всё время был занят работой. Когда я к нему подошла, он меня обнял так тепло и крепко, что я почувствовала, что и за стенами больницы мир был безопасный и нестрашный.

Двадцать минут в пути, и мы остановились перед красивым двухэтажным домом с небольшим двориком. Справа от входной двери расположилась уютная беседка, оплетённая зелёной лозой. Внутри стояли ажурный столик и такие же стулья. Погода была тёплая, и мама предложила позавтракать на улице. Первое время все молчали, не зная, как начать разговор. Я чувствовала себя скованно, будто не в своей тарелке — что неудивительно, ведь место и люди вокруг были для меня новыми.

— Мам, это просто объедение, спасибо большое! — я первая нарушила молчание. — Научишь меня готовить так же вкусно?

Еда в больнице не шла ни в какое сравнение с мамиными сырниками. Нежное творожное тесто таяло на языке, в отличие от желеобразной больничной овсянки, которая сильно смахивала на холодец и этим вызывала только большее отвращение.

— На самом деле ты готовишь не хуже меня, солнышко, хоть сейчас замуж выдавай, — мама улыбнулась и заправила мне за ухо непослушную прядь, падающую прямо на глаза.

— Ну, с этим лучше не спешить, тут на носу поступление, — вставил своё слово папа и дал маме многозначительный взгляд.

— Я же шучу. Наденька, — теперь она обратилась ко мне более серьёзным тоном, — мы понимаем, что сейчас у тебя тяжёлое время. Но через месяц начнутся вступительные экзамены, и тебе пора готовиться.

— А то целый год потеряешь, — сказал папа и положил себе на тарелку ещё два сырника, — Я уже договорился с учителями, они пообещали тебя натаскать на экзамены, хотя времени почти не осталось.

— Если честно, я даже не помню, какие предметы сдаю.

— Главное — это изобразительное искусство. На твой факультет будет творческий конкурс. Остальные предметы не так важны. У тебя уже есть несколько подходящих работ, и картина с городской выставки добавит тебе преимущество при поступлении, — напомнила мама.

Меня удивило, что родители подняли тему экзаменов, хотя я только выписалась из больницы, будто это было чем-то обыденным.

— Точно! — папа зашёл в дом и вскоре вернулся с моими рисунками, — Что если не картины сможет вернуть художнице память, правда? Посмотри на них внимательно. Вот эту ты рисовала у нас во дворе, эта самая беседка, — он протянул графитовый рисунок, даже скорее набросок.

— Петя мне уже показывал, но это, к сожалению, не сработало, — от его взгляда у меня сжалось сердце и, пролистав папку, я вытащила другой, — Но, кажется, вот от этого я что-то начинаю вспоминать. Это же списано с нашего стола, правда?

Я взяла из его рук картину с хрустальной вазой и подсолнухом. Жёлтые лепестки слегка подвяли и опустились, на некоторых из них были видны коричневые полосы. Если приглядеться, в углу картины, на самом краю стола, можно было заметить перевёрнутую божью коровку. Эта картина была живой. «Какая я молодец!» — подумалось мне. Но провести родителей не получилось, и остаток завтрака прошёл в напряжённом молчании.

Мы вернулись в дом и, оглядевшись, я поняла, что эта столовая и была взята за основу картины. Вся мебель была выполнена из светлого дуба, на окнах красовались голубые занавески, а на столе — кружевная скатерть. По центру стола стояла ваза с цветами, но в этот раз это были не подсолнухи, а красные тюльпаны.

— Пап, знаешь, как говорится, голова не помнит, но руки делают, — я помогла маме убрать со стола и теперь мыла посуду, — Может, я и не помню свои картины, но многолетние навыки не могли исчезнуть, правда?

Он рассмеялся и погладил меня по голове:

— Как всегда перепутала, правильно говорится: глаза боятся, а руки делают. Теперь я узнаю свою дочь. Верный настрой!

— Я это и имела в виду. Пойду, наверное, к себе в комнату, пора и правда начинать готовиться. Я же не хочу пропустить целый год, хочу поступить в институт одновременно с Петей.

— Умница, — сказала мама, — Но постарайся сегодня не переусердствовать, отдохни, а с понедельника уже начнутся занятия, постепенно втянешься.

Я вышла из кухни и прошла по длинному, просторному коридору. Затем поднялась на второй этаж. Моя комната находилась на мансарде — её стены с обеих сторон были скошены, но это добавляло уют. Она была чистая и просторная. Бежевые обои с перламутровыми узорами играли на стенах. В углу стояла аккуратно заправленная кровать, рядом — тумбочка. Кроме того, в комнате стоял большой деревянный шкаф, учебный стол и мольберт, который занял центральное место. Белый холст словно притягивал меня, призывая что-нибудь нарисовать.

Я начала по очереди открывать ящички и дверцы, но за ними не скрывалось ничего интересного — ни прохода в Нарнию, ни белого кролика с часами. Только краски, карандаши да ластики. Вытащив из тумбочки всё до дна, я наткнулась на заржавевшую шкатулку — явно спрятанную от посторонних глаз. Открыв её, я обнаружила потрёпанный кожаный дневник, старый кулон и драгоценности с потускневшими камнями. На кулоне была фотография маленьких детей, но их лица было невозможно разглядеть из-за пожелтевших краёв.

Я убрала все вещи назад. Этот поиск совершенно ничего мне не дал. Может, папа прав — мне нужно просто заняться своим любимым делом. Я сбегала вниз и принесла из кухни два стула и стакан воды. Затем достала все кисти, краски и карандаши, какие смогла найти, и села перед большим белым холстом.

— Нужно просто начать, и всё получится, — убеждала я себя. — Я этим всё-таки не первый год занимаюсь.

Я глубоко вздохнула, потянулась и размяла запястья. Потом набрала синюю краску толстой кистью и поднесла её к полотну. Но рука меня совсем не слушалась. Горло запершило, и пока я откашливалась, не заметила, как случайно поставила жирную синюю точку в верхнем углу. Наверное, этот знак мне был послан свыше. Я начала рисовать: сначала голубое небо, затем траву и яркое солнце. Так просидела возле мольберта почти час. Но результат получился отвратительным — словно на моём месте сидел первоклассник. Зелёная трава растеклась по небу, образовав грязный коричневый оттенок.

— Чёрт! — вырвалось у меня.

Может, не стоило после такого долгого перерыва сразу рисовать красками? Я взяла уголёк, про который воодушевлённо рассказывал Петя, сменила лист на мольберте и начала рисовать снова. Но и от этого легче не стало. Вместо прекрасных питерских зданий, которые я пыталась изобразить, получались домики Бабы Яги, а человеческие лица походили на кривые овалы с четырьмя загогулинами. Руки меня совсем не слушались.

Да что со мной?! Если так будет продолжаться дальше, у меня и шанса не будет поступить в университет. Ладно, рисунок выходит не так, как я запланировала, но у меня будто нет ни вкуса, ни понимания цвета. Так не должно быть, я же художница.

Я села за рабочий стол и достала учебники за одиннадцатый класс. Если не рисование, то я точно должна помнить что-то другое.

— О, химию я, кажется, люблю. Посмотрим… — я открыла страницу с итоговыми вопросами и сразу поняла: ничего не знаю. Совсем. Первый же вопрос попался о структурной формуле фенола, следующий о синтезе полипептидов. А я и понятия не имела о значении этих слов.

Я просидела за столом весь день, но ни по одному предмету не смогла решить и трети вопросов правильно. Только по русскому и литературе набрала половину, но для поступления в университет этого явно было недостаточно.

Я снова села за холст, но, увидев эту «картину», расплакалась. Я ничего не могла сделать. Но ещё больше пугало то, что я должна была признаться в этом родителям.

От рыданий меня отвлёк стук в окно. Подойдя к нему, я увидела Петю.

— Ты чего? — я открыла окно и поймала камешек, готовый снова удариться о подоконник. — Не мог просто позвонить?

— Не хочешь погулять? Или ты ещё учишься? — прокричал он в руки, сложенные рупором.

— Смешные у тебя шутки, Петя. Сейчас спущусь.

Я посмотрелась в зеркало и поняла, что нужно переодеться. Но в шкафу все платья были похожи: длинные, хлопковые, однотонные. Ладно, и так сойдёт. Я накинула длинную вязаную кофту и незаметно проскользнула через заднюю дверь.

На улице уже начинало смеркаться, прохладный вечерний ветер продувал вязь и по коже пробегали мурашки.

— Ты быстро, — Петя стоял рядом с кухонным окном.

— Отойди оттуда, не хочу, чтобы родители увидели, — сказала я, махнув рукой, и сама подошла ближе, пригнувшись, чтобы меня не заметили.

— Раньше ты так не переживала.

— Раньше я хотя бы умела рисовать и планировала поступление в университет.

— А теперь? — спросил он.

Я лишь отмахнулась. Через заросшую дорогу проходила протоптанная тропинка и скрывалась за поворотом, возле соседнего дома. Я, не раздумывая, пошла по ней.

— Мы сегодня уже не успеем на автобус до Москвы. Последний же уходит через пять минут, — Петя меня догнал и пошёл рядом.

— А куда успеем? Память потеряла я, но забываешь об этом всё время ты, — я ему улыбнулась.

Тропинка была узкая, и, казалось, собрала на себе всевозможные сорняки. Петя наклонился и начал отдирать от моей юбки прицепившийся репейник.

— Не нужно, я и сама могу…— сказала я. Петя был так близко, что я невольно смутилась.

В его движениях чувствовалась нежность. Каждую колючку он не отдирал, а снимал аккуратно, чтобы не повредить юбку. Заметив зацепки, он натягивал ткань и проводил по ней пальцем, стараясь разгладить. Он выглядел очень мило, и, когда радостно поднял голову и прошептал «Готово», я не удержалась и коснулась его волос. Такие мягкие, словно шёлковые.

— Мне несложно, — он отвёл взгляд и смущённо улыбнулся, — Давай, я покажу тебе наше любимое место. А то, что ты его не помнишь, — ещё лучше. Ты мне много раз говорила, что хотела бы его забыть и увидеть, как в первый раз.

Мы медленно шли по просёлочной дороге, разговаривая о простых событиях того дня. Но даже от такого простого разговора я чувствовала приятное волнение.

— Когда я села за мольберт, мне показалось, что это действительно был первый раз. Будто я никогда раньше не держала в руках ни кисточку, ни карандаш. Пустое белое полотно с синей кляксой. Лучше бы я не стала ничего исправлять — было бы хоть отдалённо похоже на современное искусство, — пошутила я. — Представляешь, я просидела за этим занятием почти два часа, но в результате получился убогий домик в поле.

— Думаю, это нормально, — Петя старался меня успокоить. — Твоё восстановление заняло много времени, но процесс ещё идёт. Нужно просто немного подождать. Не торопись, дай себе время.

— Но времени уже не осталось, экзамены начинаются через месяц.

Тропинка вела в небольшой смешанный лес. Под сухими листьями и иголками местами виднелись грибы и шишки, пахло хвоей. Солнечные лучи, угасающие перед наступлением ночи, с трудом проскальзывали сквозь плотные верхушки деревьев и окрашивали зелёную траву в оранжевый осенний цвет. Не было слышно пения птиц, но их присутствие выдавали лёгкий шорох крыльев и опадающие перья. Лишь переступив лесную черту, я увидела картину непередаваемой красоты.

— Это те самые маки! — воскликнула я.

Прямо рядом с лесом раскинулась поляна, усыпанная красными головками и, точно как на одном из моих рисунков, освещённая закатным солнцем.

— Ради этого и правда стоило всё забыть, — сказала я, переполненная восторгом.

Когда я сделала шаг и попыталась ступить на маковое поле, Петя взял меня за руку и остановил. От этого в животе появились бабочки и к лицу прилил жар.

— У нас с тобой есть специальная тропинка. Так мы доберёмся в самое сердце, не повредив цветов, — он сделал шаг вперёд и отпустил мою руку. — Дорога довольно узкая, так нам обоим будет удобнее.

— А мне кажется, что места вполне хватит и на двоих, — сказала я, сплетая его пальцы со своими.

Петя в ту же секунду покраснел и отвернулся от меня, но я заметила, что он заулыбался.

Бредя по полю, я полной грудью вдыхала лёгкий пряный аромат цветов, и чувствовала, будто голова тяжелела от дурмана, хотя и знала, что это только миф, и цветы мака безвредны для человека. Дойдя до самого центра, Петя остановился и лёг на траву:

— Как же хорошо, правда, Надя?

Я легла рядом с ним.

Из леса ещё доносилось пение птиц, а возле головы, из травы, — тихое пение сверчков. Я бы могла лежать так вечно. Хотя я и не помнила свою жизнь, в груди было чувство, что это был один из лучших её моментов.

— Лучше не бывает, — я смотрела на пролетающие мимо облака, сощурившись от солнца. — Знаешь, Петя, я думаю, именно так выглядит моя душа.

— Как это поле? — спросил он.

— Да. Я бегу по бескрайнему полю босая, в лёгком белом платье, которое, как парус, развевается на ветру. Волосы путаются, ноги колются о мелкие камни, но я смеюсь, потому что я свободна. Но при этом я не одинока — рядом со мной ты.

— А ты ведь и правда свободна, Надя. И я тоже, — Петя вскочил и протянул мне руку. Я поднялась, крепко сжав её.

А потом мы разулись и побежали, широко распахнув руки. Мягкие травинки приятно защекотали пятки, от земли повеяло холодом. Последний луч солнца поцеловал меня в кончик носа. Вечернюю тишину леса нарушал только наш смех. Я не помнила, когда мне в последний раз было так весело. Я была по-настоящему счастлива.

Возможно, Петя понравился мне так сильно лишь потому, что он был первым симпатичным парнем, которого я встретила и которому смогла довериться. Но в ту минуту я чувствовала, будто это была судьба. В ту самую минуту он был для меня самым особенным человеком.

Глава 3. Звёздное небо

С утра меня разбудил аромат сладкого теста и варенья, доносившийся из кухни. Я зашла в столовую, где мама как раз накрывала на стол. Из окна слышался крик соседских петухов и лай собаки. Прелесть загородной жизни.

— Уже проснулась? — мама аккуратно перекладывала оладушки с чугунной сковородки в углублённую миску.

— Тебе помочь? — спросила я, заглядывая ей через плечо. Пар поднимался мягкими белыми облаками и нежно касался щёк, оставляя лёгкую испарину.

— Расставь пока тарелки.

После трёх промахов я наконец нашла нужный шкафчик. Полка висела довольно высоко, и от неаккуратного жеста стеклянная гора посуды накренилась и была готова упасть. Я подхватила её второй рукой и чудом удержала на месте.

— Нет-нет, — мама забрала расписанные гжелью тарелки, — это же праздничный сервиз.

Я тревожно выдохнула, подумав, что этот самый праздничный сервиз ещё минуту назад мог разбиться. Повезло, что мама была занята и не заметила.

Мама достала из нижнего ящика белые тарелки с красной каёмкой и расставила их сама. Красный цвет красиво сочетался с синей вазой и оживлял комнату, а блики от солнца, отражаясь от стекла, оставляли голубые разводы на скатерти. «Можно было бы сделать красивую зарисовку», — подумалось мне.

Папа зашёл домой с пакетом свежих овощей, вкусно запахло помидорами и зеленью. Сбегав в наш сад и сорвав неспелое яблоко — оно добавляло приятную кислинку —, я нарезала салат и заправила его оливковым маслом.

— Ну что, уже успела порисовать вчера? Как успехи? — поинтересовался он.

— Нет, па, ещё не успела. Но сегодня обязательно начну, — от одной мысли об этой безнадёжной затее меня передёрнуло.

— А я вот сегодня с утра я заходил в твою художественную академию. Нина Игоревна очень ждёт твоего возвращения. Вам многое нужно нагнать перед экзаменами, меньше месяца осталось.

— Какие планы на сегодня? — мама сменила тему, заметив моё напряжённое лицо.

— Собираемся с Петей съездить в Москву, погуляем по любимым местам, может, сходим в кино или галерею. Но чёткого плана пока нет.

— Это правильно, погода сегодня чудесная, почти летняя. Мне в куртке даже жарко было, — сказал папа. — Но всё равно возьми с собой что-то накинуть, к вечеру будет прохладнее.

— А нам надо заехать к бабушке, — мама наконец села к нам за стол, и мы принялись за оладушки. — Нужно завезти лекарства, да и прогуляться бы ей было неплохо. Вы когда с Петей освободитесь? Хочешь поехать с нами?

Не успела я ответить, как раздался стук в дверь и на пороге появился Петя. Думала, что только мне было нечего надеть, но и он не постарался сменить свою белую рубашку на что-то более весёлое.

— В выходной день улицы такие оживлённые, тебе всегда нравилось по ним гулять. Я уже даже придумал, где мы с тобой можем встретить закат, — Петя ответил на мамин вопрос за меня; он отказался от завтрака и остался стоять на улице. — Поедем на автобусе? Народа должно быть немного. Если на автобусе, то он отправляется уже через десять минут, нужно поторопиться.

— Давайте лучше я вас подвезу, — папа уже успел надеть свой выходной пиджак и узкополую шляпу.

— Тебе тоже нужно в город? — удивилась мама.

— Срочно вызвали по работе.

— Снова? Но мы же уже пообещали маме, что заедем сегодня, — вздохнула она.

— К обеду надеюсь уже освободиться, тогда и съездим, или в крайнем случае завтра. Ты же знаешь, что я просто не могу отказаться.

— Но сегодня же суббота, выходной, — заметила я.

— Нужно помогать своей Родине, правда? — папа погладил меня по голове и пошёл заводить машину.

В салоне пахло бензином, и вибрация от заведённого мотора отдавалась в сиденья.

— Пётр, а ты как? Будешь поступать? — спросил папа, пристегнув ремень безопасности, и включил радио. Зазвучала «У Чёрного моря» Леонида Утёсова.

— Собираюсь, дядя Коля. Хочу изучать политику или социальные науки, вот только пока с институтом не определился.

— Ого, что ж ты так? Тут всего ничего осталось. Мы вот с дочкой давно уже определились, у нас даже не было сомнений — московская художественная академия. А как она у нас рисует, ты и сам видел картины! Не сомневаюсь, она станет новым Рембрандтом! — его глаза светились гордостью.

— Скорее уже Тёрнером или Моне, — поспорил Петя, — Рембрандт не писал таких прекрасных пейзажей.

— Это верно. Лучше Наденьки никто не может передать истинной красоты природы. Такой талант! Прямо не верится, что у нас вырос поистине удивительный ребёнок.

Их разговор заставил меня покраснеть. И даже не от самого воспоминания о том корявом домике, оставленном на полотне, а от того, что я не знала ни одного из перечисленных имён. Я отвернулась и посмотрела в окно, опасаясь встретить в глазах Пети насмешку.

— Где вас высадить? — спросил папа, притормозив у светофора.

— Давайте прямо на Красной площади, хотим погулять по центру, — Петя показал рукой вперёд.

— Может, сначала возле библиотеки? — предложила я.

— А ты взяла свой читательский билет? Думал, он у тебя истёк ещё в апреле, — папа говорил медленно, стараясь не отвлекаться от дороги.

Про библиотеку я вообще сказала так, между прочим, и не подумала, что может понадобиться читательский билет. Я слегка опустила окно и с интересом стала наблюдать, как менялись виды, чтобы хоть немного отвлечься от навязчивых мыслей. Теперь по радио крутили Булата Окуджаву. Ветер приятно остужал лицо и успокаивал волнение. Пробок на дорогах не было, и мы доехали довольно быстро.

На Красной площади толпились туристы и москвичи, со всех сторон доносились смех и громкий говор. К мавзолею Ленина по традиции стояла огромная очередь, в основном состоящая из школьников, а прямо за ним возвышался Кремль. Я никогда прежде не видела такого величественного и яркого здания: башня была сложена из красного кирпича, а на самом верху сияли огромные часы — те самые куранты, без которых невозможно представить новогоднюю ночь. Сколько желаний было загадано под их бой!

— Петя, как же здесь красиво! — воскликнула я, прикрывая глаза рукой и отгораживаясь от солнца.

Он улыбнулся и сказал:

— Это только начало. Пойдём по нашему привычному маршруту.

Его весёлые глаза и золотые волосы, сиявшие на солнце, вдруг показались мне особенно красивыми. Как я могла этого раньше не замечать? Ведь он всегда был со мной таким милым. Почему за десять лет наша дружба не переросла во что-то большее? Возможно, раньше не было подходящего момента, но сейчас...

Оказалось, что наш традиционный маршрут начинался в ГУМе. Там было много магазинов с одеждой, женщины в самых разных нарядах так и мелькали между ними. В то время была мода носить расклёшенные юбки и приталенные платья, которые женственно подчёркивали фигуру. В отражении на стекле я увидела своё платье и расстроилась — на фоне остальных оно выглядело чересчур просто.

Мы шли мимо красочных витрин, наполненных заманчивыми вещами, от шоколада ручной работы до ювелирных изделий и выходных нарядов. Остановились мы только возле небольшого ларька, рядом с которым тоже стояла очередь.

— Здесь продают самое вкусное мороженое в Москве. Нет, даже во всём Союзе! — Петя взял себе шоколадное и протянул мне ванильное. — Я же угадал? Это твой любимый вкус. Ты ведь не переносишь шоколад, а на голубику у тебя аллергия.

— Конечно, — я улыбнулась, — Ты, кажется, знаешь меня лучше, чем я сама себя.

На самом деле, я просто обожала шоколад и с трудом сдерживалась, чтобы не откусить от Петиного мороженого хотя бы кусочек, но ванильное тоже было вкусным.

Потом мы вышли на Никольскую, и я не переставала удивляться московской архитектуре. Мы гуляли по городу весь день, и Петя показывал мне свои любимые места — парки, галереи, скрытые дворики. Но мне нравились и сами улицы, узкие переулки и старинные здания, хранившие воспоминания города и его тайны. В Петербурге я не бывала, но уже чувствовала, что Москва останется моей любимицей и не померкнет даже на его претенциозном фоне.

На обед мы зашли в маленькое кафе, где стояло несколько круглых столов, и, несмотря на выходной день, не было посетителей. На подоконниках стояли цветы: где-то бордовые азалии и герани, а где-то зелёные фикусы и суккуленты — с карнизов же свешивались разноцветные занавески, придававшие уют. Я потрогала зелёный листок, чтобы проверить, точно ли он настоящий, и и шмель, до того тихо собиравший пыльцу, вспорхнул в воздух.

— Что хочешь взять? — Петя занял нам столик у окна.

— Можно просто салат или омлет.

— И всё? Может, хочешь ещё чай или сок? — удивился Петя.

— Не знаю... наверное, ничего, — я изучала меню, вывешенное над витриной, за которой прятались закуски и десерты. Названия блюд звучали аппетитно, но цены указаны не были.

— Ты совсем не проголодалась? — спросил он, — Мы же уже почти три часа гуляем.

Я открыла кошелёк и нашла в нём только одну купюру в десять рублей. Мне было неудобно признаваться, что я почти не взяла с собой денег, и я просто покачала головой.

— Надя, — он посмотрел мне в глаза, — ты сегодня сама не своя. Что-то случилось? Ты можешь мне рассказать.

— Петя, я не подумала, что мы пойдём в кафе. А сейчас проверила в кошельке, а у меня всего десять рублей с собой. Что я на них куплю, если только чашка кофе будет рублей двести стоить?

— Ого! — не переставал удивляться он, — Это ты где такие цены видела? Чашка кофе за двести рублей! А если серьёзно, что же ты такое купить собралась, что хочешь все деньги потратить?

— Не издевайся надо мной, я сама удивилась, что так мало с собой взяла.

Петя приподнял брови и рассмеялся:

— Ну, здесь на эти деньги ты можешь купить десять порций салата и столько же порций супа, но если боишься, что этого тебе не хватит, я добавлю. Хотя я изначально хотел тебя угостить. Позволишь?

Я не сразу поняла, что он имел в виду. Как вообще можно за один рубль полноценно пообедать? Еда оказалась вполне вкусной, и я даже взяла себе на десерт булочку с повидлом и компот. Эту забавную историю Петя мне потом припоминал неоднократно.

Мы вышли из кафе, и холодный воздух мгновенно прогнал уютное тепло, в котором мы сидели. Несколько минут мы шли молча, пока Петя вдруг не остановился.

— А это твоё самое любимое место в Москве, — мы подошли к небольшому красному зданию, фасад которого был украшен своеобразным декоративным русским кокошником, поделённым на шесть одинаковых окон, — Третьяковская галерея.

— И правда красиво, но хватит уже о моих любимых местах. Все эти два месяца ты только и говоришь обо мне. А что нравится тебе? Какие у тебя любимые места, еда? Какой ты вообще человек? Я хочу узнать о тебе всё!

— Ты так сильно изменилась в последнее время, — он улыбнулся.

— Так я тебе нравлюсь больше?

Он промолчал и пожал плечами, но, заметив мой погрустневший вид, добавил:

— Надя, ты мне нравишься любая. Мы с тобой выросли вместе, меняться — это нормально, в этом нет ничего необычного. Сейчас ты мне напоминаешь себя восьмилетнюю — тогда ты была очень энергичная и любопытная.

— Приму это за комплимент.

В галерею мы решили не заходить и присели неподалёку, на лавочку. Улица была безлюдная, и я не переживала, что кто-то может услышать наш разговор. Мне нравилось оставаться с Петей вот так наедине, когда ничто не отвлекало нас друг от друга.

— У тебя ещё есть время подумать… И всё-таки, — я постаралась сменить тему, стало как-то не по себе, — расскажи мне о себе, помоги вспомнить тебя.

— Мне нравится всё то же, что и тебе: вечерние прогулки, долгие разговоры по душам. А ещё я очень люблю смотреть, как ты рисуешь. Твоё лицо всегда такое задумчивое, что ты даже не замечаешь, как убираешь волосы в пучок, но пряди всё равно спадают, — он провёл рукой по моим волосам, но, спохватившись, отдёрнул её, — Потом родители тебя зовут вниз или начинают ругать, что ты не выполнила домашнее задание. А я всё это время сижу и просто смотрю на незаконченную картину. Ты возвращаешься и начинаешь ругаться, что потеряла вдохновение. Тогда мы садимся у окна и просто говорим обо всём на свете. Ты смеёшься, а потом резко подскакиваешь и бежишь за свой холст, а я снова просто смотрю и смотрю. И мне никогда не надоедает.

Я верила каждому его слову. Верила, что есть хотя бы один человек, который меня любит, пусть и не признаётся в этом открыто.

— Пойдём! — я схватила его за руку и потянула к остановке автобуса.

Кто, если не Петя, мог бы вернуть мне вдохновение?

— Куда? — спросил он.

— Ко мне домой. Кажется, я сейчас как раз чувствую вдохновение. Наверное, потому что ты рядом.

Во время прогулки мы совсем забыли о времени, и как раз успели на последний автобус. На улице уже смеркалось, а внутренний свет в салоне отражался от стёкол, и я могла рассмотреть наши отражения. Петя был немного выше, но на моих каблуках разница почти исчезала. Когда освободились места, он пропустил меня к окну, и в отражении мы поймали взгляд друг друга.

Приехав домой, мы сразу побежали наверх, забыв даже поздороваться с родителями. Я села за мольберт и взяла кисть. Я старалась положиться на свои — пусть и давно забытые — навыки и базу и медленно наносила краску на белый холст. Но ничего не выходило. Снова. Я оглянулась и увидела, что Петя не сводит с меня глаз и тихо смеётся.

— Не смейся надо мной, ты же обещал, — надулась я.

— Знаешь, мы ведь вместе ходили в школу рисования, — он взял стул и сел рядом. — Давай я помогу тебе вспомнить азы.

Он перевернул лист и отложил испорченный в сторону.

— Нельзя начинать прямо с домика или облаков, сначала нам нужно нарисовать фон.

Он взял мою руку с кисточкой и осторожно подвёл к холсту.

— Расслабь руку, — он плавно встряхнул её, и я перестала сжимать пальцы, — Так, хорошо.

Он медленно водил кистью по листу, время от времени смачивая её в воде и набирая краску. Через какое-то время я поняла, что мы рисуем ночное небо. Фон был глубокого тёмно-синего цвета, а по центру листа проходил млечный путь.

— Так, приготовься, — Петя ухмыльнулся и начал резкими движениями встряхивать рукой.

— Подожди! Я ещё не готова!

Но было уже поздно — по всему листу были разбрызганы белые точки.

— Вот и готово, — он аккуратно вытащил кисть из моих рук, и мы отошли на несколько шагов, чтобы взглянуть на картину издали.

И я действительно увидела небо. Маленькое, звёздное, которого я могла легко коснуться, лишь сделав шаг вперёд. Я подошла к окну и открыла его. Большое небо было таким же.

— Нужно подождать до утра, тогда она точно высохнет.

— Спасибо, — прошептала я.

— Да ладно, это пустяки, — улыбнулся он.

— Нет, правда, спасибо, — я посмотрела Пете в глаза и заметила в них блеск. — Для меня это очень важно.

Внизу зазвонил телефон, и нам с Петей пришлось прощаться. Возле калитки мы ещё немного поговорили, а когда он уже собирался уйти, я остановила его и повернула к себе.

— Сегодняшний день был лучшим в моей жизни, — я не могла отвести взгляд от его голубых глаз, блестевших в свете уличного фонаря. Мне отчаянно захотелось нырнуть в это бездонное горное озеро, даже если его ледяная вода иглами пронзит моё тело.

— Только в той жизни, что ты помнишь? — спросил он, — Хочешь сделать его ещё лучше?

Петя шагнул навстречу, нерешительно наклонился ко мне, а я поднялась на цыпочки и поцеловала его. Или, может, это он поцеловал меня. Несколько неуклюже, очень нежно — наши губы едва коснулись друг друга, но по всему телу пробежали мурашки, сердце наполнилось теплом, а в голове заиграли фейерверки. Это был мой первый поцелуй.

Мне так не хотелось, чтобы он уходил. Простояв у калитки добрых тридцать минут, не отрывая глаз друг от друга и не разжимая рук, мы наконец попрощались, и я закрыла калитку на замок.

Я по уши влюбилась в Петю. Я была так счастлива, что не могла уснуть всю ночь, прокручивая в голове сценарии нашей будущей жизни вместе. Мне снилась наша свадьба, я представляла студенческие годы, потом — семью и детей. Обычно, когда снятся такие чудесные сны, совсем не хочется просыпаться. Но мне хотелось — я ни на мгновение не сомневалась: нас ждёт ещё более радостная и удивительная реальность.

Глава 4. Шанс

С тех пор мы виделись с Петей каждый день. Мы сидели за одной партой в школе, считая дни до выпуска. Прогуливались домой, вместе обедали. А потом Петя учил меня рисовать с нуля. Это было для меня самой большой мотивацией, и я могла сидеть перед холстом всю ночь напролёт, лишь бы он увидел улучшенный результат вечером и похвалил меня. Родители догадывались, что между нами нечто происходит, поэтому дверь в комнату оставалась открытой, и мама порой заглядывала, чтобы задать очередной из своих привычных вопросов. Но в этом не было необходимости. Иногда мне даже казалось, что после того поцелуя Петя ко мне остыл, хотя и продолжал изо дня в день уверять в обратном. Мысль, что я снова ошиблась, расстраивала меня, а уверенность в себе и его чувствах медленно таяла.

И всё же я была счастлива — о большем и мечтать не могла. У меня были родители, которые хоть и не очень давали свободу, но поддерживали меня. Были мечта и любимый человек. Единственным препятствием оставался университет. Хотя, может, и он бы не стал проблемой, если бы Петя наконец сделал мне предложение. А я была уверена, что это должно было рано или поздно произойти. И, если честно, выйти за него замуж мне хотелось больше, чем поступить в университет и построить карьеру художницы.

— Нина Игоревна просила зайти к ней сегодня, — сказал Петя, неся мой портфель. Мы остановились у светофора. — Экзамен уже скоро, она хочет проверить твою подготовку.

— А какая она? Сильно строгая? — спросила я, стараясь не показывать тревогу.

— Не переживай, она добрейшей души человек. Но в библиотеку заглянуть стоит, если ты до сих пор путаешь Рембрандта с Рубенсом.

— Никто не смог бы выучить всю историю искусства за месяц, — возразила я. — Но я прочитала те книги, что ты приносил, хоть и не всё запомнила.

— Хочешь пройтись до библиотеки пешком? Там всего минут тридцать, и заодно я тебе устрою небольшой опрос.

Мы шли по парковой аллее, когда мимо пронёсся велосипедист и чуть не сбил меня с ног. Во мне проснулось странное чувство дежавю — словно это уже случалось раньше.

–… она называлась? ...Надя?

— Что? — я посмотрела на Петю.

— Всё в порядке? Ты будто не здесь, — он провёл рукой перед моими глазами.

— Нет-нет, прости, всё хорошо. Просто задумалась… Можешь повторить ещё раз?

— В 1888 году Валентин Серов получил премию Московского общества любителей художеств за одну из своих картин. Как называлась эта работа?

— Она называлась «Всадница», — ответила я, недолго думая. — Там ещё изображена красивая женщина на коне и девочка на балконе.

— Молодец, что помнишь эту замечательную картину, — улыбнулся Петя. — Но её написал Брюллов. А Серов — «Девочку с персиками».

Он сыпал вопросы один за другим, а я всё чаще путалась и ошибалась. Ошибалась я так часто, что вскоре решили, что идти в библиотеку — пустая трата времени. Впервые за всё время нашего знакомства Петя был явно раздражён и начал игнорировать мои слова. Я действительно ненавидела, когда со мной так обращались. Неужели нельзя просто поговорить и решить проблему? Зачем наказывать молчанием? Но Пете я это прощала — ему я могла простить всё что угодно. Пока мы дошли до художественной школы, Петя успел остыть, но идти со мной к Нине Игоревне отказался. А я и не хотела его упрашивать смотреть на мой позор.

Школа располагалась в красивом историческом здании, напоминавшем греческий Пантеон. Белые стройные колонны украшали фасад и поддерживали сферический купол. Побелка местами осыпалась, оголяя посеревшую штукатурку. В одном из таких мест стена была разрисована розовыми лилиями и зелёными листьями. Внутри художественная школа больше походила на обычную школу или больницу: простые белые стены, низкие потолки и широкие коридоры. Окна в классных комнатах были открыты, и от сквозняка завывал ветер.

— Войдите, — после моего стука из-за двери послышался женский голос.

— Здравствуйте, Нина Игоревна! — я зашла в просторный кабинет, заваленный книгами по искусству и картинами в старинных рамках. — Папа сказал, что вы хотели меня видеть. Правда, я не уверена, что сегодня готова к опросу. Воспоминания ещё не до конца восстановились, но я стараюсь.

— Всё в порядке, Наденька, не переживай, — за столом сидела женщина пожилого возраста, у которой на шее висели очки на цепочке. Когда я зашла, она их надела, поднялась и подошла ко мне, — Как у тебя в целом успехи? Твой папа звонил и сказал, что ты передумала поступать в этом году. Почему? Это из-за здоровья?

— Я слышу об этом впервые. Я собираюсь поступать в этом году.

— В обмороки больше не падаешь? — она улыбнулась с сочувствием и покачала головой.

— Нет, а раньше часто падала? Из-за амнезии большинство воспоминаний пока не восстановились, — повторила я, хотя на самом деле никакие не восстановились.

— Девочка моя, как же так? Родители говорили, что ты потеряла память... — у неё в глазах стояли слёзы. — Но неужели нет никаких улучшений? Может, я могу тебе чем-то помочь?

Нина Игоревна напомнила мне бабушку. Я не могла вспомнить ни её имени, ни лица, но помнила, что каждое её слово было наполнено теплом.

— Честно говоря, вы могли бы мне помочь. Расскажите, почему я оказалась в больнице? После выписки я ни разу не болела, и обмороков не было. Я спрашивала родителей, но они всё время уходят от ответа.

— Ох, ты с самого детства болела сердцем, — начала Нина Игоревна с состраданием. — Сначала родители не обращали внимания, но обмороки стали случаться всё чаще. Три года назад врачи поставили диагноз — сердечная недостаточность. Ты провела большую часть этого года в больнице. Петя очень волновался и каждый день после школы бежал к тебе. Но, слава Богу, твоё выздоровление — настоящее чудо! Врачи тогда говорили, что шансов нет, что ты не очнёшься. Но ты встала! И даже… — она осеклась и прикрыла рот рукой.

Я понимала, что она не договорила. В тот день, когда все думали, что я умру, я встала и выпрыгнула из окна. Что тогда мной двигало? Неужели я действительно не хотела жить?

— Нина Игоревна, а вы хорошо знаете своих других учеников?

— Конечно! Многие занимаются у меня с самого детства, — улыбнулась она, показывая рукой рост маленького ребёнка. — Про кого хочешь узнать? Спрашивай, не стесняйся.

Мне было трудно задать этот вопрос, но всё же я решилась:

— А какой Петя человек? Вы же его хорошо знаете?

Она рассмеялась и приобняла меня, будто восприняв мой вопрос как шутку.

— О, этого молодого человека я знаю лучше, чем кого-либо ещё! Он же мой сын.

Я покраснела и смущённо улыбнулась — совсем не так я представляла знакомство с его семьёй. А то, что Петя назвал её по имени и отчеству, не напомнив, что это его мама, заставило меня почувствовать себя неловко. Я не могла понять, зачем он так поступил.

— Догадываюсь, о чём ты хочешь спросить, — тихо сказала она. — Могу с уверенностью сказать: он тебя очень любит. С самого детства. Вы всегда проводили много времени вместе — словно не разлей вода. И в последнее время стали видеться ещё чаще. Правильно, дай ему шанс. — Она нежно погладила меня по голове.

Дать Пете шанс? Я же ему уже дала шанс... Видимо, он не рассказал об этом маме. Считал ли он вообще, что мы встречались? Или это была моя фантазия? Чем больше я думала, тем путанее становились мысли. Они словно запутывались в моток разноцветных нитей, и всё труднее было понять, с чего всё началось.

Никакой проверки знаний Нина Игоревна устраивать не стала, а я больше не спрашивала про Петю. Теперь я горела настолько сильным желанием всё вспомнить, как никогда. Я хотела вспомнить, каким Петя был в детстве, но ещё больше мне хотелось понять, почему я ему раньше даже не давала шанса. Что меня останавливало?

Глава 5. Не сон?

Дни тянулись вереницей однообразных событий. До экзаменов оставались последние дни, но готовиться я почти не пыталась. Я понимала, что нагнать программу уже невозможно, поэтому отсиживалась на последней парте, делая вид, что читаю, а сама выводила загогулины на полях тетради. Учителя не пытались меня завалить, ведь я и так выжила по случайности — всегда ненавидела жалость, но тогда, признаюсь, она оказалась на редкость кстати.

Петя наотрез отказался сидеть со мной за одной партой — и этим только подогревал интерес одноклассников. Он объяснял, что не хочет, чтобы мы надоели друг другу. Но мне в это верилось с трудом. Постепенно я заметила, что он со всеми держится одинаково отстранённо. На переменах сидит один, повторяет материал. Даже во время обеда не идёт в столовую, а прячется в библиотеке с книгой. В такие уединённые моменты он не отказывался от моей молчаливой компании, но я видела — его что-то тревожило. Однако любые мои попытки поговорить он присекал на корню.

— Ну что, Надюш, когда выставка? Позовёшь? Или только Аксёнов в списке гостей? — одноклассники ухмылялись; Петю они называли только по фамилии.

Я лишь вежливо улыбалась и кивала, обещая позвать, хотя прекрасно знала — этого не будет. На уроках я всё чаще тянулась к карандашу: вместо уравнений или исторических дат в тетради появлялись быстрые зарисовки. Хотелось снова набить руку. Но когда кто-то проходил мимо, прятала наброски под столом или прикрывала учебниками. Слушать, как меня называют гениальной художницей, было мучительно: я-то знала, что мои работы едва ли заинтересовали бы и ребёнка.

Одноклассники почти сразу догадались, что мы с Петей встречаемся. Мне это льстило, а его — почему-то злило. Иногда я подходила к нему на перемене, чтобы поговорить, а он лишь отмахивался: «Не мешай, мы тут с ребятами разговариваем». Тут уж и мальчишки вмешивались — то ли в шутку, то ли всерьёз:

— Аксёнов, это что с тобой случилось? Раньше пылинки с неё сдувал. Нельзя мужчине так с женщиной разговаривать.

Петю это злило ещё сильнее, а я никак не могла понять, чем заслужила его холодность. Мне всегда казалось, что в отношениях люди стремятся стать ещё ближе, но мы начали отдаляться друг от друга. Хотелось рассказать всё лучшей подруге, спросить совета, но такой у меня не было. Достаточно близка я была только с Петей.

Иногда после уроков мы с Петей бродили по неприметным пустынным улочкам и болтали, но чаще Петя становился задумчивым, и тогда мы просто шли рядом, в тишине. Но неловкости не возникало — у меня тоже хватало своих мыслей. Однажды мы так забрели на барахолку, где вывеска кричала красными буквами: «Одежда и товары для дома».

Едва переступив порог, я почувствовала затхлый запах пыли. Внутри никого не было, но на столе стояла недопитая чашка чая. Я осмотрелась. В магазине в несколько рядов стояли многоярусные полки и столы, заваленные пёстрым хламом из прошлого. Было много посуды с отколовшейся эмалью и трещинами, прямо на полу стояли мягкие игрушки, а в углу — огромный дубовый шкаф, заставленный книгами. На дверце висела табличка с потускневшими буквами: «Не для продажи».

— Классная вещица, — я осторожно взяла со стола лампу с кружевным абажуром. Света она почти не давала, зато её узор ложился на стены причудливыми тенями.

— Зачем она тебе? Будет в комнате ещё один пылесборник, — Петя с пренебрежением повертел лампу, стряхнул с абажура пыль и резко поставил на место.

— Да, но красивый, — я улыбнулась, будто это могло разрядить обстановку.

После лампы я заметила пару бордовых туфель на невысоком каблуке, винтажные серьги и фарфоровую чашку с отколотой ручкой. С трудом я проходила мимо полок, чтобы совсем ничего не взять. Эти вещи были не антиквариатом, а просто свидетелями чужой жизни, но в их потёртостях жила особая прелесть. Они дарили мне ощущение маленького приключения, будто я — охотник за сокровищами, отыскивающий алмазы среди камней.

— Вот скажи… — Петя нахмурился. — Зачем тебе вся эта ерунда? Ты же сама говорила: тратить деньги надо с умом. Что случилось? Ты расстроена? Просто скажи. Не обязательно покупать это старьё.

— Не ищи смысл во всём, — теперь я вертела в руках рыжую куклу без одного глаза, — Я просто… изменилась. Столько всего произошло. Эти вещи мне нравятся — и всё. Без причин. Тем более они стоят копейки. Можно же себя иногда порадовать.

— У этой куклы даже нет глаза, — он с недоумением указал на неё пальцем.

— Зато второй глаз — как у меня, зелёный, а волосы — рыжие. Подумай, какая у неё история! Наверное, когда-то её подарили девочке, и она стала любимой игрушкой. Но однажды кукла упала, и стеклянный глаз разбился. Девочка плакала, просила оставить её, но родители решили выбросить. А потом, по воле случая, владелец этого магазина подобрал её и поставил на витрину в надежде, что хозяйка вернётся. Она стояла и ждала… но никто не приходил. И вот теперь здесь я, с двумя рублями, которые могут подарить ей новую жизнь. Разве это не чудесно?

Я улыбнулась и подмигнула Пете, надеясь, что эта история его развеселит. Но он только сжал губы и отвёл взгляд.

— Ну же, не хмурься, — я тихо тронула его за локоть.

— Но на самом деле она просто сломана и никому не нужна! — Петя поднял голос, — Зачем ты придумываешь эти глупости? Делать больше нечего?

— Потому что… я тоже когда-то была такой сломленной. — Я посмотрела на него. — Но рядом оказались близкие люди — ты, мои родители. Вы помогли мне справиться. Теперь её изъяны кажутся мне… даже милыми.

— Лучше бы ты к экзаменам так готовилась. — Он скрестил руки. — Надя, ты ведь никуда так не поступишь. Хочешь потерять ещё год? Сегодня ты не ответила ни на один вопрос по математике. Даже школу так не закончишь.

Петя отвернулся, нахмурившись, и уставился в окно, будто там было что-то важное.

— Я не понимаю, что происходит? Я что-то не так сказала? — я поискала в его лице хоть намёк на ответ. — Ладно, родители — это одно, но ты… зачем ты постоянно на меня давишь? Я же стараюсь, как могу, целыми днями учусь, но у меня не получается всё так быстро, как хотелось бы. Такие вылазки в город для меня — почти праздник. Я просто хотела провести с тобой этот день, думала, ты тоже этого хочешь.

В магазин вернулся хозяин и стал раскладывать собранные мной покупки по пакетам. Шорох целлофана вплетался в звон стекла и металла, а затем всё тонуло в шуршании плёнки. Шум заставил Петю на время замолчать, а затем он продолжил говорить, но более тихим голосом, чтобы нас почти не было слышно.

— Раньше у тебя всё получалось. Ты училась на отлично. А сейчас… ты просто стараешься недостаточно.

— Что значит «недостаточно»? — я не выдержала. — Я же делаю всё, что могу.

— Неправда.

В последнее время я постоянно чувствовала, что веду себя неправильно, что я говорю постоянно что-то не то и делаю что-то не так. Складывалось впечатление, что лучше мне было просто молчать и совсем ничего не делать. Будто я сама по себе была неправильной. Будто хуже всех остальных. Я не понимала, почему Петя заставлял меня себя так чувствовать. Но с каждым днём всё сильнее верила, что и правда этого заслуживаю. Меня и правда было недостаточно.

— Ты никогда не была такой, — бросил Петя, продолжая смотреть в окно.

— Какой такой? — злость начинала подниматься во мне.

— Не знаю. Резкой. Легкомысленной. И... слишком близкой.

— Тебе это разве не нравится? — я постаралась успокоиться. — Хорошо, обещаю, что буду говорить мягче. Я постараюсь стать такой, как прежде. Память уже почти вернулась, это из-за стресса я такая: болезнь, экзамены — всё навалилось одновременно. Скоро всё наладится. Уверена: как только память окончательно вернётся, вернутся и оценки. Вот увидишь!

Я хотела подойти и обнять его. Он никогда не говорил со мной о чувствах, а я не хотела ссориться. Но его слова звучали холодно. Он говорил, что я была слишком близко. Но, похоже, хотел, чтобы я, как раньше, держалась на расстоянии.

— Ты не рад, что мы стали ближе? Все ведь говорят, что ты меня любил все эти годы. Или это неправда? Как я узнаю, что ты чувствуешь, если ты даже не разговариваешь со мной? Я же не могу прочитать твои мысли.

Не знаю, зачем я задала этот вопрос. Затянувшееся молчание и так было ответом. Я заплатила за все эти вещи, но не смогла взять всё сразу. Я заплатила за покупки, но взять всё сразу не смогла. Туфли убрала в сумку, абажур взяла в руки — и вышла из магазина. Обернувшись, я заметила куклу, выглядывающую из пакета на прилавке. Но ноги словно приросли к полу — я не смогла вернуться.

Петя всё так же стоял на месте. Серый костюм гасил яркость его бирюзовых глаз, но они продолжали пристально следить за мной. Ледяное горное озеро, в котором я тонула и медленно умирала от холода. Я тянулась обеими руками к поверхности, чтобы согреться под пробивающимися лучами солнца, но до дна их тепло не доставало. Холодно. Как же было холодно.

Может, Петя и правда никогда меня не любил. Или я сама спугнула его своей настойчивостью? Думала, что смогу его так удивить, но видимо я просто смахнула с его глаз пелену влюблённости, за которой настоящая любовь не пряталась. От этой мысли сердце болезненно сжалось, и я непроизвольно прижала к нему ладонь. Я раньше и не задумывалась, что душевная боль может так остро ощущаться физически.

До дома было меньше пяти минут ходьбы, когда мимо пронеслась пожарная машина. Сирена выла, за ней — ещё одна, потом скорая. И только тогда я заметила дым, стелющийся над маковым полем.

— Надя, ваш дом горит!

Не помню, кто сказал тогда мне эту фразу, потому что через мгновение я уже неслась домой. С каждым шагом запах гари становился всё сильнее, в воздухе вился пепел, слезились глаза. Подойдя к дому, я поняла, что опоздала. Всё здание было охвачено пламенем. Красные языки проглатывали кирпичные стены и выплёвывали обугленные обломки деревянных рам.

— Надя, не смей входить в дом! — закричал отец.

Но я не послушалась. У меня и так почти ничего не осталось. А в комнате лежало последнее доказательство, что Петя любил меня. Он нарисовал и подарил мне ту картину, я просто не могла позволить и ей сгореть. Я не слышала, что кричали родители и соседи, и не чувствовала жара от огня.

Внутри было невозможно находиться от гари, не знаю, каким чудом я оказалась на втором этаже, как я смогла пройти по горящей лестнице. Но помню, как слёзы побежали по моим щекам, когда я увидела, как пламя дошло до мольберта и огненный язык коснулся картины. Когда я попыталась её выхватить, от неё уже остался лишь обгоревший кусок. Я открыла шкафчик у кровати, который был ещё цел, и начала вытаскивать всё, что помещалось в руки. Потом я почувствовала, как будто тысяча иголок пронзили мою ногу. Я закричала и очнулась от бреда. Теперь я отчётливо слышала крики матери, доносившиеся снизу. Как я могла поступить так глупо, рисковать из-за какой-то дурацкой картины своей жизнью?

Я подошла к окну и увидела, как пожарные натягивают ткань. Я набралась мужества и прыгнула вниз. Потом увидела, как упала балка, и мама с трудом успела от неё отскочить. Сначала я почувствовала дежавю, а через секунду вспомнила всё. Всю свою жизнь до того дня в больнице. Зачем? Лучше бы не вспоминала.

Глава 6. Жизнь Маргариты. Первое воспоминание

Перед вами горящий дом: из окон клубится густой чёрный дым. Дом полностью охвачен жарким, неумолимым пламенем. Слышится треск разбивающихся окон, вой сирены пожарной машины. Вода бьёт из шлангов, но оказывается беспомощной: встречаясь с огнём, она превращается в облака белого пара. Рядом стоят маленькие дети, всхлипывающие от рыданий. К ним подходят участливые соседи, спрашивают, остался ли кто-нибудь внутри. Дети плачут, но не потому, что понимают, как сильно изменится их жизнь. Нет. Их слёзы — лишь страх и боль. Настоящее осознание придёт позже: на следующий день, когда им негде будет ночевать. Когда их мама тщетно станет искать деньги на лечение и принимать соболезнования о смерти мужа. Только тогда дети по-настоящему поймут, на что похожа взрослая жизнь — та, что отныне будет их преследовать, как бы они ни старались укрыться в своём маленьком мире, мире быстро исчезающего детства.

А знаете, что самое страшное? Теми детьми были мы. Я и моя сестра-близняшка Диана. Мы похоронили отца, когда нам едва исполнилось одиннадцать. С тех пор прошло почти семь лет, но каждая минута того дня и каждое слово до сих пор живы в моей памяти. В тот день мой мир разрушился в первый раз.

Сразу после этого нахлынуло другое, ещё более болезненное воспоминание — смерть бабушки, а точнее нашей няни, которая растила нас с детства. Я помню каждую минуту того дня так ясно, будто всё произошло вчера. Мы собирались после уроков забежать к ней на чай, поболтать и посмотреть сериал на канале «Россия». Но звонок мамы, раздавшийся за десять минут до конца занятий, сообщил, что этого больше никогда не случится.

— Как это произошло? — Диана не могла поверить в услышанное. — Мы же вчера навещали её, и всё было в порядке. Она даже не жаловалась на здоровье.

— От сердечного приступа никто не застрахован, — ответила мама.

— Но вчера ведь всё было в порядке! — я тоже не верила услышанному.

До десяти лет мы были счастливы и беззаботны, окружены любимыми людьми. Ещё до смерти папы я часто слышала от дедушки в ответ на мои рассуждения о будущем: «Ну, дай Бог, так всё и будет, поживём — увидим». Даже когда речь шла о следующей неделе или даже следующем дне, он говорил, что до них ещё надо дожить. Я никогда не воспринимала эти слова всерьёз, слишком рано в десять лет задумываться о таких сложных вещах, как жизнь и смерть. Но дедушка был абсолютно прав: судьба слишком непредсказуема, а жизнь слишком хрупка. Только вчера мы с бабушкой Соней вместе пили чай и смотрели вечерний выпуск очередного русского исторического сериала, а сегодня её уже не стало. Вот так — не прошло и дня.

На самом деле люди умирают очень легко.

Первой заплакала Диана. Я знала: как старшая, должна её поддержать, сказать что-то успокаивающее. Но вместо слов вырвались лишь сдавленные рыдания. Когда же в нашей жизни начнётся белая полоса? Когда мы будем плакать от счастья, а не от горя?.. Нам ведь тогда было всего шестнадцать!

В тот день после занятий мы шли по тёмной улице, едва освещённой фонарями. Вокруг не было ни души; лишь изредка слышался лай собак. Мы жили в спальном районе, на самой окраине города. Проходить мимо дворов всегда было немного страшно: местами ещё шло строительство, и по ночам там собирались бездомные и наркоманы. Но мне было абсолютно всё равно. Мы с Дианой молчали, понимая друг друга без слов. Мартовский день был тёплым, но холодный ветер дул так, словно хотел убедить нас: зима ещё не ушла.

— Может, не пойдём домой? Я хочу посмотреть на звёзды… вдруг увижу её среди них, — сказала сестра, глядя себе под ноги и пиная крышку от газировки, чтобы хоть как-то отвлечься от тяжёлых мыслей.

— Перестань пинать эту штуку, — даже такая мелочь выводила меня из себя. — Ты правда веришь в эти глупые сказки, будто хорошие люди после смерти становятся звёздами? — мне было обидно, что она даже сейчас не могла вести себя по-взрослому и продолжала говорить такие наивные вещи.

— А что, тебе легче верить, что они просто исчезают из этого мира? — возразила Диана. — Я знаю, что это не так. Даже спустя столько лет я чувствую, что папа нас с тобой защищает.

Я не могла с ней согласиться, но спорить было бесполезно. Я выдохнула и провела рукой по её волосам. На Диану я никогда не могла сердиться дольше пяти минут. И она снова заплакала. Мне стоило быть добрее — к ней, к своей семье. Чаще говорить, как я их люблю. Но люди почти всегда задумываются о таких вещах слишком поздно. Я думала, что они и так знают — зачем говорить? Теперь понимаю: я ошибалась.

Возле дома на клумбе уже распустились подснежники и крокусы. Их синие и фиолетовые лепестки ярко выделялись среди серости и блёклости двора. Дом был старый, кирпичный, семиэтажный. В некоторых квартирах на открытых балконах сушилось бельё. На первом этаже недавно открылся салон красоты. Его дружелюбная хозяйка повесила на стену огромный разноцветный баннер и выставила на подоконники розовые искусственные цветы.

Мы, не дожидаясь лифта, поднялись пешком на третий этаж и позвонили в дверь.

— Кто там? — из-за двери послышался приглушённый голос.

— Мам, это мы.

Она открыла дверь. Никто бы не поверил, что перед ним стоит тридцативосьмилетняя женщина, когда-то носившая титул «Мисс России». Почти всю левую сторону её лица, от брови до ключицы, пересекал широкий красный шрам. В доме пахло тушёной капустой, а на плите шипело масло, в котором обжаривались лук и морковь для супа. Мы жили в маленькой двухкомнатной квартире: кухня располагалась прямо в прихожей, а ремонт давно требовал обновления. Но мама всегда следила за чистотой и порядком. Она развела настоящий цветник на подоконниках, и благодаря этому в доме было по-настоящему уютно. Спустя пару лет я не просто привыкла к этой квартире — я полюбила её.

Наш дом, ещё советской постройки, с деревянными перегородками, которые вспыхивали, как спички, стоял на окраине города. Государство не смогло выделить нам другое жильё, хотя раньше мы жили в центре, в частном доме. И за это мы были благодарны: многие получили лишь однокомнатные квартиры, а некоторые и вовсе остались без жилья.

— Почему не предупредили, что задержитесь? Я так волновалась, — сказала мама, вытирая мокрые руки о фартук.

Я знала — это была ложь. Она произнесла эти слова лишь потому, что так обычно говорят матери своим детям, когда те задерживаются после уроков. Сейчас в её мыслях не было места для нас — хотя она нас любила. Её поглотила боль от потери ещё одного близкого человека.

— Могла бы просто позвонить. Мы ведь уже много раз говорили, что по средам у нас занятия до шести. За эту неделю ничего не изменилось.

— Мне не нравится твой тон, Маргарита. — В её голосе чувствовалось не столько предупреждение, сколько упрёк. — Переодевайтесь, мойте руки — будем ужинать.

Я быстро разулась и пошла в комнату. Мы все были в глубокой печали: бабушка Соня значила для мамы не меньше, чем для нас. И мы с Дианой, и мама были ближе к ней, чем друг к другу. Она была той самой нитью, что держала нашу семью вместе, и я не знала, как теперь мы будем находить общий язык без неё. В последнее время мама действительно изменилась — стала добрее, участливее. Но в нашем общении всё равно не хватало близости и понимания.

За ужином мы почти не разговаривали. Потом мама позвонила тёте Кате — дочери бабушки Сони. Та сказала, что похороны будут через три дня. Мы с сестрой дождались, когда мама уснёт, а потом вышли из дома и поднялись на крышу. Там стояли плетёный столик и несколько стульев — наша с соседями небольшая зона отдыха. Все места были свободны, только на одном из стульев, спрятавшись под шерстяной плед, свернулся котёнок. Он мурчал и временами потягивался, когда ветер приподнимал уголок ткани.

Мы с Дианой принесли из дома тяжёлое покрывало и расстелили его прямо на полу. Сестра легла на него с усталым вздохом, а я всё ещё стояла, глядя в небо. Оно казалось одновременно далёким и близким, и от этого кружилась голова. Казалось, земля уходит из-под ног, когда яркое мерцание звёзд сливалось с миганием самолётов, которые в детстве мы по ошибке принимали за НЛО.

— Почему ты не ложишься? — по голосу было понятно, что она уже замёрзла.

— Помнишь, — мой голос тоже задрожал от холода, — папа говорил: от звёздного неба кружится голова, потому что человек сливается с природой и становится ближе к вселенной. Как думаешь, он был прав?

— Ты же не веришь во все эти глупые сказки, — она перекривляла мой голос.

— Не верю, но очень хотела бы поверить.

Когда от головокружения в глазах потемнело, я опустилась на подстилку. Воздух был морозный и влажный, бетон чувствовался даже сквозь ткань, и по телу несколько раз пробежали мурашки.

— Мама нас убьёт, если узнает, что мы лежим на ледяном полу.

— Ну, мы же ей не скажем. Знаешь… — я остановилась, толком не успев начать. Я хотела рассказать о разговоре мамы с бабушкой, который случайно подслушала. Но потом поняла — лучше ей об этом не знать.

— Что? — она повернулась на бок и посмотрела на меня.

— Да нет, просто.

В тот день мама горько плакала, а бабушка гладила её по голове и утешала. Я не расслышала ни слова, но по выражению их лиц было понятно: разговор серьёзный. Тогда я впервые испытала ревность: почему с бабушкой она может быть такой открытой, а с нами — нет?

— Как думаешь, она всё ещё не простила нас? — я знала, что Диана поймёт, о чём я говорю.

— Конечно простила. Она слишком нас любит, чтобы злиться. Но, знаешь, я сама всё ещё не могу нас простить, — прошептала сестра, закрыв глаза рукой. — Каждый раз, когда вижу её грустной, сердце сжимается. Почему же мы не могли хоть раз просто послушаться и сделать так, как говорили взрослые?

— Мы просто были детьми, — также шёпотом ответила я.

— Очень глупыми детьми.

В тот день, когда случился пожар, мы пошли играть на чердак, хотя мама запрещала туда подниматься. Половицы местами прогнили, а балки, подпирающие кровлю, тоже были старыми и трухлявыми. Папа как раз собирался нанять рабочих, чтобы привести чердак в порядок. Мы разбирали старые вещи и книги, и в воздухе витал волшебный запах бумаги. Между страницами попадались высушенные кленовые и дубовые листья. Стоило коснуться их неосторожно — они ломались и осыпались на пыльный пол. Мы слушали музыку на недавно подаренном MP3-плеере, поэтому, когда вспыхнул пожар и родители звали нас, ничего не услышали.

Нам так и не объяснили ни причину возгорания, ни подробности папиной смерти. Мы не узнали ничего. Когда огонь захватил первый этаж, воздух наполнился удушливым запахом гари. Мы поняли, что нужно срочно покидать дом, но лестница уже горела, а страх высоты не давал выпрыгнуть из окна. Помню: мы не успели опомниться, как в дверях появилась мама. Она срывала с себя горящую одежду и тушила её прямо на ходу. Её руки были покрыты волдырями, но она бежала к нам так, будто вовсе не чувствовала боли. «Слава Богу, вы живы!» — повторяла она. За окном послышался вой сирены, и пожарные нас спасли, но в тот самый момент, когда мама шла к окну, к пожарной лестнице, та самая трухлявая балка рухнула. Я никогда не слышала настолько пронзительного крика. Как ни старались врачи, шрам остался. Лишь спустя много лет он стал менее заметным.

— Если бы мы не пошли на чердак в тот день, остался бы папа жив? Смогла бы мама жить нормальной жизнью, не завешивая зеркала, чтобы не видеть своё лицо? —спросила Диана, зная, что мой ответ всегда был одинаковым — «да».

Но всегда было слишком много «если». Разве не из этих условностей, случайностей и неопределённостей и складывается жизнь? Каждому «если» соответствует своё «то», и вместе они определяют судьбу человека в его времени.

Мы пролежали на крыше так долго, что руки онемели от холода, а поясницу неприятно покалывало. Но уходить не хотелось. В голове роились мысли, которые я даже при желании не смогла бы выразить словами.

— Знаешь, думаю, бабушка Соня любила тебя больше, чем меня, — сказала я, взглянув на сестру.

— Почему? Мне всегда казалось наоборот, — её большие голубые глаза удивлённо смотрели на меня.

— Она всегда говорила тебе больше пожеланий на день рождения и подкладывала лишнюю конфетку во время чая.

— Неправда. Во-первых, она всегда говорила нам общее пожелание. А про конфетку… она не мне подкладывала лишнюю, а у тебя забирала, чтобы ты не поправилась, — она засмеялась и ущипнула меня за бок.

— Я вот не пойму, ты шутишь надо мной или делаешь комплимент? — наши серьёзные разговоры редко длились дольше десяти минут, потом мы снова переключались на простые мелочи, из которых и состояла наша жизнь.

Глава 7. Жизнь Маргариты. Второе воспоминание

В день похорон бабушки небо заволокли чёрные тучи, и к обеду начал моросить мелкий дождь. Тётя Катя настояла на отпевании в центральном соборе, хотя я никогда не слышала, чтобы бабушка была глубоко верующей. К вопросу о Боге она относилась по-филосовски и скорее верила в предназначение. А вот тётя была глубоко верующей: почти каждую неделю ходила в церковь, строго соблюдала посты и пышно отмечала религиозные праздники. Но она не была мягкой и доброй, как бабушка, а всегда ставила себя выше других, что не раз заставляло меня усомниться в чистоте её веры. Неужели она всерьёз считала, что молитвами можно обеспечить себе место в раю? И неужели она верила, что Бог, если он существует, не видит её истинных намерений и мыслей?

Возле храма собралась настоящая толпа: вся семья, друзья и соседи. Бабушка умела найти общий язык с каждым. Хотя это был центральный собор, здание было небольшим, построенным из белого с серым камня. Арки над входами были высокими, а прямо под ними располагались маленькие полуовальные окна с мелкой, местами ржавой решёткой. Купол храма сиял позолотой, а рядом возвышался большой колокол, чей звон оповещал прихожан о начале службы.

Все были в чёрной траурной одежде, а семья бабушки стояла у входа, принимая соболезнования. Мы тоже к ним подошли, и первой заговорила мама:

— Катя, мне так жаль. Она была замечательным человеком, и все её очень любили.

Тётя Катя заплакала снова. Я не знала, что должна была сказать, поэтому просто стояла рядом и молчала. Рядом с тётей стоял её сын Владислав, наш друг с самого детства. По правде говоря, он был для меня не просто другом, а скорее братом. Мы проводили с ним больше времени, чем с кем-либо ещё, и только Диана была мне ближе. Его кудрявые каштановые волосы красиво отливали рыжиной на солнце. Узкие губы придавали ему суровый вид, но большие добрые глаза располагали к себе. Влад был очень высоким, и, чтобы обнять его, приходилось вставать на носочки. В этот раз мы снова не придумали ничего лучше, чем просто обнять его — мы слишком хорошо знали друг друга.

— Мы все будем очень скучать по бабушке… Уже скучаем, — сказала Диана, перед тем как всех пригласили в церковь. — Она всегда была такой тёплой и настоящей.

— Да, бабушка была удивительным человеком. Я задумался и понял: она ни разу не повысила на меня голос, всегда умела найти правильные слова и по-доброму объяснить, что я сделал неправильно.

Снаружи церковь казалась меньше, чем была на самом деле, но её убранство поражало красотой и разнообразием. В дальнем конце, напротив входа, находился золотой иконостас, а купол над ним был покрыт росписями, изображавшими события из Библии. Боковые стены украшали иконы, обрамлённые драгоценными камнями, а рядом с алтарём возвышался тёмный дубовый гроб. По его периметру были расставлены четыре высоких подсвечника, которые своим расположением образовывали крест.

Атмосфера, царившая в храме, была одновременно торжественной и пугающей. Во время отпевания все держали в руках свечи, которые были символом жизни и победы над мраком смерти. Святой отец один за другим читал псалмы. Некоторые из присутствующих тоже тихо шептали молитвы, но их голоса прерывались рыданиями. Когда он закончил читать разрешительную молитву, пришла моя очередь прощаться с бабушкой.

Я подошла к гробу и замерла от удивления: в свои шестнадцать я ещё не знала, как сильно смерть меняет человека. На худое старое тело было надето белое платье с кружевом по щиколотки. В руках она держала икону Богородицы. Густые седые локоны красиво ложились на плечи, а всё лицо было покрыто морщинами. Но даже они не могли скрыть изящные черты — в молодости бабушка была красавицей. Но несмотря на сильные изменения, у меня не было никакого страха перед ней. Я наклонилась и поцеловала её в венчик на лбу. В тот самый момент, когда я была готова вернуться на своё место, я заметила бабочку. Взмахнув несколько раз своими лёгкими белыми крыльями, она села бабушке на плечо. Я почувствовала от неё такое тепло, будто один из маленьких огоньков сорвался со свечи, чтобы в последний раз согреть меня так, как умела только бабушка.

Христиане считают, что смерть — это не конец всему, а лишь переход к вечной жизни. Но я никогда не хотела думать, что после смерти человек навсегда расстаётся с земной жизнью и что от него не остаётся ни следа. Я верила в реинкарнацию и в то, что каждый человек перерождается и возвращается к своим родным. Это давало хоть небольшую надежду, что даже в следующей жизни мы снова встретим всех людей, которых любим и теряем сейчас.

Похороны и поминки пролетели словно во сне, у меня не осталось чётких воспоминаний. Взрослые пили вино и много говорили о бабушке и её жизни. Но все слова казались нам с Дианой поверхностными, поэтому при первой же возможности мы позвали Влада и вышли на улицу. Дом стоял в пригороде, а рядом простиралась большая сосновая роща. Нам никогда не разрешали гулять там одними, но сейчас наше отсутствие осталось незамеченным.

— Куда пойдём? — спросила я.

— Я знаю одно место, где стоят стол и лавка-бревно. Мой дед любил проводить там время на свежем воздухе и сам их сделал. Можно пойти туда, — предложил Влад. Он знал эти места намного лучше нас.

Круглый сосновый стол и бревно давно сопрели от сырости. Они потемнели и оставались влажными после недавнего дождя. Местами уже проросла трава. В начале весны, ещё не изнурённая жарой и засухой, она была насыщенного, свежего зелёного цвета. По всей роще витал сильный запах хвои и озона. Не слышно было ни пения птиц, ни жужжания насекомых, ни воя зверей. Тишина и сумрак заставили нас включить фонари на телефонах. Влад сел между нами и достал из рюкзака бутылку вина.

— Ты что, спрячь! А если кто-нибудь из взрослых увидит? — Диана опередила мой вопрос.

— Мы сидим втроём в глуши. Кто кроме нас это увидит? Да и им сейчас явно не до нас, — отмахнулся Влад.

Он достал три одноразовых стаканчика и налил вино сначала себе. Когда он поднёс бутылку к моему стакану, я его остановила.

— Ок, я знал, что так и будет, — он подкатил глаза и поставил на стол ещё две бутылки. — Поэтому взял ещё газировку и сок. Что будешь?

— Сок... — неуверенно ответила я, но потом передумала, — Хотя, ладно, давай всё-таки вино.

Да, мы отлично знали друг друга. И хотя у нас почти не было общего — мы слушали разную музыку, читали разные книги, отличались характером и темпераментом на девяносто процентов — всё это делало нас ещё ближе. Я знала, о чём он мечтал, что чувствовал, знала его реакции на слова и поведение. Но при этом не смогла бы ответить ни на один простой вопрос: какой у него любимый цвет, какая еда ему нравится или какого размера он носит одежду.

— Не знаю, как вам, а мне сейчас хочется напиться. Я хочу просто ни о чём не думать, забыть обо всём. — Этот одноразовый стаканчик, вино, стащенное у взрослых, и трухлявое бревно совсем не сочетались с его благородной внешностью. Но идеально подходили к его настоящему характеру.

— Перестань, от этого не станет легче, — я и сама понимала, что он меня не послушает. Да и не до конца верила собственным словам.

— Пусть хоть только сегодня, но станет! — на его глаза наворачивались слёзы. — Рита, ты же знаешь, бабушка Соня была мне роднее мамы. Пока мама ездила со своим женихом по заграницам, именно она меня растила, помогала с уроками, приходила на все утренники и соревнования. А теперь её не будет рядом. Я чувствую себя так, словно остался в этом мире сиротой, совсем один.

— Ты же знаешь, это неправда. Тётя Катя очень любит тебя, просто по-своему. А ещё у тебя есть мы — лучшие друзья навсегда, не забыл? — попыталась его взбодрить Диана. — Бабушка всегда будет жить в каждом из нас, правда?

Мы делили все чувства друг друга: смеялись над глупыми шутками, тряслись от страха перед экзаменами, радовались мелким, но важным для нас победам и плакали… увы, чаще всего плакали. Тогда мне казалось, что мы самые несчастные дети во всей Вселенной. Но на самом деле это было не так, потому что мы были друг у друга.

— Помните, как каждое лето мы ходили с бабушкой в лес за черникой и земляникой? — я была уверена, она хотела бы, чтобы мы не плакали, а улыбались, вспоминая о ней.

— И кто-то каждый раз умудрялся путать их с волчьей ягодой, — усмехнулся Влад.

— Не понимаю, о чём вы, — Диана прищурилась. — Зато отлично помню, как кто-то на рыбалке испугался обычной ветки и навернулся в воду.

— Мы же договаривались не вспоминать об этом, — Влад сделал обиженное лицо. — И вообще, то была не ветка, а змея.

— Ага, конечно, — ответили мы хором.

Мы долго сидели в роще, перебирая смешные истории из прошлого. Если вдуматься, именно бабушке мы были обязаны тем, что наше детство оказалось счастливым, полным ярких событий. В тот вечер я чувствовала её рядом: от этого на сердце становилось тепло — и от этого же оно болезненно сжималось. Но рядом со мной были два самых близких человека, мои лучшие друзья, моя семья: Диана и Влад. Два человека, ради которых я была готова на всё и без которых не представляла своей жизни.

Начался дождь. Тяжёлые капли с шумом падали на голые ветви, по невысохшим со вчерашнего дня лужам побежала рябь. А мы всё сидели на бревне — мокрые до нитки, продрогшие, усталые… но не одинокие. Мы были друг у друга, и этого было достаточно. Этого правда было достаточно.

Глава 8. Жизнь Маргариты. Третье воспоминание

Я не хочу подробно описывать все чувства, что охватили меня в тот день, когда сгорел наш дом. Единственное, что я тогда поняла, — жизнь отныне кардинально изменится. До сих пор каждый раз, когда я слышу звук сирены и вижу синие и красные мигающие огни, на меня накатывают ужасные воспоминания о том дне. Мы были слабыми и беспомощными, но у нас было оправдание: мы были всего лишь детьми, не готовыми столкнуться с такими тяжёлыми испытаниями.

Тогда нас спасла бабушка Соня. В то время я искренне верила, что она была нашим ангелом-хранителем. Наши родственники жили на другом конце страны, и мы виделись с ними не чаще двух раз в год, а здесь никого не осталось. Нам было негде ночевать, нечего есть, нечем расплачиваться по счетам. Бабушка приютила нас, дала крышу над головой и еду; она с первого дня полюбила нас, а мы — её. Она хотела взять на себя все счета и просила нас переехать к ней, когда маму выписали из больницы. о мама всегда была слишком горда и независима — любую помощь она расценивала как подачку и унижение. Были бы мы счастливее, если бы она тогда просто приняла помощь с благодарностью? Пришлось ли бы нам, как сейчас, бороться с бедностью и безнадёжностью?

Некоторое время мы жили на пособие по потере кормильца, но его едва хватало даже на оплату коммунальных услуг. Мама долго восстанавливалась после ожогов и потом так и не могла найти работу: трудно было убедить людей, что, воспитывая в одиночку двух маленьких детей, она сможет полностью отдавать себя делу. А нам с сестрой было всего двенадцать — никто не хотел, да и не имел права давать работу детям. Мы хватались за любую возможность: раздавали листовки, расклеивали объявления, во время ярмарок продавали самодельное печенье, а летом помогали дёргать сорняки на огородах и собирать урожай. Но на настоящую подработку удалось устроиться только в четырнадцать — в круглосуточный магазин.

Наши обязанности были совсем несложными. Диана рассчитывала клиентов, а я занималась доставкой. Хозяйка магазина приторговывала канцелярией, и от школ и детских садов часто поступали заказы. А когда заказов совсем не было, я раскладывала товары по полкам и прибиралась. Мы продолжали работать здесь уже четыре года: три дня в неделю, с двух до восьми. Как только выдавалась свободная минутка, мы сразу садились за учебники. Поступить в хороший университет на бюджет и вырваться в лучшую жизнь было нашей главной целью, а впереди уже маячили выпускные экзамены.

— Маргарита, отвези сегодня по сто штук каждого вида тетрадей в двадцатую школу, — стоило мне только войти, начальница тут же выдала задание. — Это срочно, сегодня у них какой-то государственный диктант, задерживаться нельзя.

— Хорошо, — согласилась я, как будто у меня был выбор.

— Когда вернёшься, я вас ужином накормлю, — голос начальницы смягчился, и у меня появилась настоящая мотивация сделать всё быстро.

— Если хочешь, я могу съездить, — предложила Диана, — у меня на душе тревожно.

— Ой, да ладно тебе, ты прямо как мама переживаешь, — я только отмахнулась.

— Но обратно ты будешь ехать в самый час пик, машин будет много.

— Я так езжу практически каждый день уже четыре года. Что должно измениться именно сегодня?

Я надела шлем — начальница строго запрещала ездить без него. Один пакет с тетрадями положила в корзинку спереди, часть оставила в рюкзаке. Помахав на прощание Диане, я поехала.

Стоял тёплый солнечный апрельский день, и я даже радовалась возможности прокатиться на велосипеде. На улице почти никого не было: лишь изредка мимо проходили школьники, возвращавшиеся домой после учёбы, и женщины с маленькими детьми. Я решила срезать путь через дворы, а затем свернула в парк, у конца которого находился въезд в школу.

Солнце припекало, и я держалась самого края тротуара, где кроны деревьев отбрасывали прохладную тень. Сквозь плотную листву пробивались лишь тонкие солнечные лучи, оставляя на асфальте ажурную паутинку света. Воздух был пропитан ароматом цветущих деревьев — вишни, каштана, а местами и распустившейся сирени. Мне хотелось, чтобы такие моменты длились как можно дольше, жаль, что у всего есть свой конец.

Тогда я чувствовала себя по-настоящему счастливой и свободной. В книгах счастье часто описывают как чувство, но я всегда считала его лишь эмоцией, ведь оно складывается из коротких, мимолётных мгновений. Как радость, испуг и удивление, счастье было сильным и неожиданным, но скоротечным.

— Ай! — вскрикнула я: кто-то слегка толкнул меня в спину. Это был Влад, он как раз учился в двадцатой школе.

— Что делаешь? — спросил он.

— Как видишь, работаю. Начальница сказала, что сегодня пишут какой-то важный диктант, вот я и привезла триста тетрадей. — Я достала несколько штук в подтверждение.

— Вроде диктант только завтра, — Влад пожал плечами. — За него ещё и дополнительные баллы по русскому начисляют, так что желающих, и правда, много.

— Так и знала, что она снова поставила свой срок, лишь бы я быстрее работала, — я закатила глаза и достала пакет из корзинки.

— Давай я тебе помогу, они же тяжёлые, — сказал Влад и взял у меня большую часть тетрадей. — В какой кабинет нужно отнести?

— В учительскую, — ответила я и невольно отметила, во что он был одет: белая футболка и джинсы. — Но думаю, лучше я сама их занесу, а то тебя отругают за внешний вид.

Но Влад только слегка ухмыльнулся и начал подниматься по лестнице. Его школа мне всегда нравилась больше нашей: высокие потолки, свежий ремонт, большая столовая и даже библиотека, пусть и небольшая. Такая обстановка сама по себе располагала к учёбе, а из нашей хотелось поскорее сбежать домой.

— У тебя ещё много уроков? — спросила я, когда мы вышли из учительской.

— Ну, если не считать тот, что я сейчас прогуливаю, осталось два: литература и русский. Но если у тебя есть предложения, у меня вполне может внезапно заболеть живот или голова, — он подмигнул.

— Ага, и твоя мама потом будет говорить, что это мы с Дианой оказываем на тебя такое дурное влияние, — я изобразила гневное лицо тёти Кати и Влад засмеялся, получилось очень похоже.

— Неправда, вы на меня влияете исключительно положительно.

— Ну да, не считая постоянных прогулов, — я приподняла брови.

— Ладно, я понял, виноват. Больше прогуливать не буду… — он положил руку на сердце. — По крайней мере до завтра.

Я только глубоко вздохнула и улыбнулась. До конца урока оставалось всего десять минут, и я решила составить Владу компанию. Мы сидели на подоконнике на третьем этаже и разговаривали о всякой ерунде — если бы меня попросили пересказать наш разговор, я бы навряд ли смогла. Коридор был совсем пустым, и нам приходилось говорить шёпотом, чтобы не привлекать внимание учителей. Но от этого было только веселее.

Зазвонил телефон:

— Рита, ты скоро? Начальница говорит, что не может до тебя дозвониться, — это была Диана.

— Да я уже выезжаю, минут через двадцать буду. И, кстати, у меня нет ни одного пропущенного, — я проверила телефон и обнаружила, что один всё-таки был.

— Ладно, только езжай, пожалуйста, осторожнее, сейчас же самый час пик, машин будет много, — слышался тревожный голос Дианы.

— Собственно, как и обычно, — ответила я.

— Алло? Связь плохая, ничего не слышно.

Телефон был старый и дешёвый, и голос постоянно прерывался.

— Говорю, что скоро приеду, — повторила я и повесила трубку.

Я ездила по этому маршруту каждый день уже больше четырёх лет и ни капли за себя не переживала. Вот и теперь я села на велик, помахала на прощание Владу и поехала. Начинало смеркаться, но улицы всё ещё слабо освещались предзакатным солнцем. На небе уже появился тонкий белый полумесяц, который то скрывали, то открывали медленно плывущие облака. Машин действительно было больше обычного, но я вела аккуратно. Мне повезло: я попала на зелёную полосу светофоров и ехала почти без остановок.

И вдруг, когда я заворачивала на стоянку перед магазином, с левой стороны раздался резкий сигнал. Я увидела легковую машину, выехавшую на встречную полосу. Испуганное лицо сестры у дверей и белый свет фар — были последним, что я успела заметить.

Глава 9. Новое начало

В моих воспоминаниях не было ни Пети, ни макового поля, ни художественной школы. Их не было, потому что они никогда не были моими. Последние месяцы я жила чужой жизнью. Я обнимала чужих родителей, целовала чужого парня, жила в чужом теле. Но моих любимых людей не было рядом. Вот, значит, что такое одиночество. Как люди с этим справляются? Зачем нужна жизнь, если ты совсем один? В чём её смысл?

Я слышала, как громко разговаривали прохожие и соседи. Мама плакала и сидела прямо на траве, а я лежала на руках у Пети. Он всё-таки пришёл… и был рядом.

— Картина… — я смогла лишь прошептать слово.

— Что ты говоришь? — Петя наклонился ближе, и я увидела, какими красными были его глаза.

— Картина, что мы нарисовали вместе… Она тоже сгорела. Я смогла спасти только шкатулку и ещё пару вещей. Всё сгорело, — мне еле хватало сил, чтобы говорить.

— Это совсем неважно, мы нарисуем новую, — дрожащими руками он вытирал сажу с моего лица. — Хоть десять таких нарисуем.

— Петя, у меня теперь нет ни дома, ни семьи. Я осталась совсем одна.

Он оглянулся на родителей. Пожарные тушили дом, вокруг клубился чёрный дым. Из соседних домов вышли люди и смотрели на наше несчастье, как на телевизионную драму. А я не могла толком сказать ни слова. Через какое-то время я пришла в себя и вспомнила об этом чужом теле. Я рассматривала свои руки, ноги и пальцы, трогала лицо и волосы. И чувствовала, насколько всё это было чужим. Я ухватилась за корни волос и стала тянуть — но ни одна волосинка не поддалась. Петя с трудом отдёрнул мои руки и разгладил волосы. Его лицо выражало страх.

— Надя, да что с тобой? Приди в себя! — сказал он, встряхнув меня.

— Меня зовут Маргарита, а не Надя… Какой это год?

— Тысяча девятьсот пятьдесят шестой. Нам нужен доктор, срочно! — закричал он. — Кажется, у девушки сотрясение!

Как это могло произойти? Я сошла с ума, или это очередной бред от болезни? А может, это просто сон после аварии? Я проснусь — и всё будет как прежде. Но это не был сон. Точно так же со мной происходило и тогда, в больнице. Поэтому я выпрыгнула из окна и заблокировала свои воспоминания. Говорят, нужно сделать что-то сумасшедшее, чтобы очнуться ото сна. Вот я и сделала самое сумасшедшее, что только могло прийти мне в голову.

— У неё просто шок, — успокаивал врач. — Никакого сотрясения нет. Но вы всё равно должны поехать в больницу на обследование. У вас ожог, нужно наложить мазь. — Он осмотрел мою ногу.

— Пожалуйста, только не обратно! — закричала я, уловив смысл его слов. — Петя, можно у вас пожить какое-то время? Лишь бы не больница, прошу… — умоляя, я схватила его за рубашку.

Я видела сострадание в его глазах, но он лишь покачал головой в ответ:

— Всё будет хорошо, но тебе обязательно нужно пройти обследование. Только один день. Потом, если захочешь, сможешь пожить у нас дома — мама не будет против. Я тебе обещаю.

Всё происходило в ужасной суматохе. Пожарные тушили огонь, вещей почти не осталось — только то, что родители успели вынести заранее, и моя шкатулка. Помню, как мы мчались на скорой — отцу запретили вести машину самому — и как менялись дома и улицы. Больница. Мне накладывают повязку, рана щиплет. Рядом Петя. В слезах я рассказываю ему о своей настоящей жизни. Он молчит… а может, что-то отвечает — я уже не помню. А вот мы уже сидим в маленькой комнатушке, где стоят только старый диван и двуспальная кровать. На стене висит пёстрый ковёр — вроде картинной реплики. Душно. Мама открывает окно, слышится шум с улицы.

Всё было как в тот день, восемь лет назад. Пожар, крики, жизнь, разрушенная вместе со стенами нашего дома.

Я выхожу и запираюсь в крошечной ванной. Какого чёрта произошло? Как я могла попасть в это время и почему именно в него? От мыслей трещала голова, к горлу подступала тошнота. Здесь я была чужой. Но был куда более сложный и важный вопрос: что мне делать дальше и как исправить всю эту ситуацию?

Несколько дней я не выходила из комнаты. Не могла ни спать, ни есть. Мне было очень страшно. Засыпать в одной комнате с чужими людьми было странно. Они тоже замечали, что я изменилась, но списывали всё на шок и усталость. Им и неважно было — Надя я или Рита. Главное, что дочь жива и здорова. Но их дочь, видимо, была мертва. И во сне ко мне ночь за ночью возвращалась моя прошлая жизнь. Я видела Диану и маму, но их лица были размыты, словно краска потёрлась на старой фотографии. Или я просто сходила с ума?

Тело тряслось от тревожности, не переставая, временами перехватывало дыхание. Мне казалось, что я умираю, хотя пульс и давление оставались нормальными. Я подходила к зеркалу и часами смотрела на себя, будто это могло что-то изменить.

— Наденька, что происходит? Расскажи мне, — подходила мама, пока отца не было дома. — У тебя что-то случилось?

Мне хотелось закричать, что я не Надя, а Маргарита, что случилось всё самое худшее, что только можно представить. Но мне было жаль родителей, поэтому я, сдерживаясь, лгала:

— Мам, у нас сгорел дом. И к экзаменам я не успеваю подготовиться. Разве этого недостаточно?

На четвёртый день я больше не могла выносить эту атмосферу и решила встретиться с Петей. Я дозвонилась до него только с третьего раза и попросила прийти в парк недалеко от дома. Он даже не ответил словом — сразу повесил трубку.

Несмотря на лето, воздух был холодным, и по всему телу пробегали мурашки — словно предчувствие чего-то тяжёлого. На мне было тонкое платье, но поверх я накинула серую вязаную кофту, как обычно. Когда я пришла в парк, Петя уже ждал в назначенном месте. Он был бледный и явно не выспавшийся. Даже не сразу меня заметил. Но я была так рада, что он пришёл, что не обратила на это внимание.

— Давно ждёшь?

— Как ты? — он даже не посмотрел на меня.

Я только пожала плечами, не зная, что ответить.

— Почему ты не брал трубку? Я звонила столько раз. Ты же обещал, что если мне будет тяжело, я смогу пожить у вас. Но даже не ответил. Я приходила к тебе домой, и там тебя тоже не было.

— Всё думал-думал, но никак не могу понять… кто такая Маргарита? — Он проигнорировал мой вопрос. — Всех знакомых перебрал, но никого не вспомнил.

— Меня зовут Маргарита, — я не знала, как начать этот разговор, — я совсем не та, какой ты меня знал раньше. Я рассказала тебе всё, что сама знаю.

— Уже много времени прошло, но шок, видимо, так и не прошёл… — он потёр лицо руками и ободряюще улыбнулся. — Ничего, мы справимся. Со всем справимся, как и раньше.

— Нет, послушай меня… просто ко мне вернулись воспоминания. — Я видела, что он слушает, но не слышит. — Мои настоящие воспоминания. Поэтому я не узнавала те места, которые ты мне показывал. У меня была совсем другая жизнь. Ты не поверишь, но я родилась в 2005 году. У меня есть сестра-близняшка, Диана. Я всё вспомнила, потому что у меня тоже сгорел дом, когда я была маленькой.

— Врачи говорят, что из-за шока могут возникнуть ложные воспоминания. Но это скоро пройдёт… — он обнял меня и начал гладить по голове, словно пытаясь успокоить.

— Петя! — Я оттолкнула его. — Ты должен меня послушать! Я не сумасшедшая! Я сама в шоке, но мне даже не с кем поделиться… Прошу тебя.

Сбивчиво я попыталась объяснить ему всё ещё раз. Рассказала об аварии, о том, как потеряла память, как очнулась в чужом времени в больнице. Объяснила, что тот случай не попытка самоубийства, а попытка вырваться из кошмара.

Но всё это время он смотрел на меня так, словно я действительно сошла с ума.

— Ничего, Наденька… мы справимся. Что-нибудь обязательно придумаем. А сейчас давай я позвоню твоей маме. Мы расскажем ей, что происходит. Вместе мы точно найдём выход.

— Выхода нет... — паника захватывала меня всё сильнее, дыхание прерывалось, воздуха не хватало.

Мама — моя настоящая мама — всегда говорила, что безвыходных ситуаций не бывает. На самом деле вариантов всегда много, десятки возможностей, но мы заранее отсеиваем те, что нам не нравятся, а потом утверждаем, что выбора нет. Но сейчас всё было иначе. В этот раз выхода действительно не было.

— К тебе вернулись воспоминания, и это уже хорошо, — Петя говорил медленно, спокойно, словно обращаясь к маленькому ребёнку. — Даже если часть из них ложная. Тогда ты помнишь нашего одноклассника Вову? У него отец работает психиатром в центральной больнице. Давай обратимся к нему.

— Да не помню я! — я сорвалась на крик. — Ни Вову, ни тебя из прошлого, никого! Сколько раз мне ещё повторять?! Что мне делать дальше, если даже ты мне не веришь? Мне больше некому рассказать… — слёзы наворачивались на глаза, и я их едва сдерживала.

Я была благодарна, что он оставался рядом, но сейчас этого было недостаточно.

— Ты хоть сама себе веришь? — его голос резко изменился, в нём появилась раздражённая нотка. — Я старался делать вид, что всё хорошо, но больше не могу. До больницы у нас всё было нормально… а теперь? Ты действительно стала другим человеком… Хорошо. Докажи мне, что ты не Надя.

— Если тебе недостаточно ни моих слов, ни моих воспоминаний, я не знаю, как ещё доказать… — я делала глубокий вдох, пытаясь удержать голос. — В 1961 году Юрий Гагарин впервые полетит в космос. Кукурузная кампания Хрущёва окажется провальной… Я плохо знаю исторические события и даты, поэтому так сходу ничего вспомнить не могу, но это правда. А ещё будет интернет, беспроводные телефоны, голосовые помощники и роботы. Это всё не фантастика, а реальность.

Петя продолжал смотреть на меня как на сумасшедшую, качал головой, но я читала в его глазах проблеск сомнения.

— Я не знаю, откуда ты всё это знаешь, но… так просто не может быть. Ты не можешь быть не Надей. Потому что если ты не Надя, то где она? Что это со мной… я сам начинаю бредить...

Он несколько раз пытался что-то сказать, но так и не смог собраться с мыслями. В конце концов просто встал и ушёл. Не оглянувшись. Это разбило мне сердце.

Жизнь изменилась после пожара. С родителями мы почти не разговаривали, лишь перекидывались бытовыми фразами: что будет на обед, во сколько вернётся отец с работы. Не говорили совсем только о рисовании. Всем было понятно, что художественным гением мне не быть, время экзаменов прошло, а школу я закончила с трудом и чудом без троек. Каждый день я ненавидела, и нехорошие мысли всё чаще навещали меня. Будто круг замкнулся: другое время, другие люди, но судьба та же. Зачем мне такая жизнь?

Мне было ужасно жаль родителей Нади, морально тяжело, и я нуждалась в поддержке Пети, но он не отвечал на звонки и пропадал с занятий. Я думала, ему нужно время, чтобы переварить всё, что я рассказала, но дни шли, а от него не было ни единого известия.

Последний раз мы встретились случайно через три недели возле усадьбы Усачевых-Найденовых. Я сидела на скамейке в парке поздно вечером, не желая возвращаться домой, когда у фонаря показалась знакомая фигура. Петя выкурил две сигареты одну за другой, потом заметил меня.

— Не знала, что ты куришь, — запах табака и перегара ударил в нос, — Много выпил?

— Не твоё дело, — резко ответил он, но тут же засмущался и отвернулся.

— Я много раз звонила, но ты не отвечал. И мама твоя тоже не знала, где ты пропадаешь, — я старалась говорить спокойно, хотя сердце билось в бешеном ритме.

— Ты что-то хотела? — пренебрежительно бросил он.

— Посмотри на меня, — я с трудом сдерживала слёзы, — Что случилось? Я никому, кроме тебя, не могла рассказать обо всём. У меня больше никого здесь нет. У меня есть только ты.

Он готов был сдаться, но промолчал и отвернулся.

— Ты же говорил, что любишь меня, — продолжила я. — Помнишь, как мы с тобой гуляли по Москве, как вместе рисовали? Всё это было настоящим. Пусть я другая сейчас, но ведь именно со мной ты встречался последние месяцы, а не с ней. Надя не давала тебе шанса, а я полностью открыла своё сердце.

Петя тяжело вздохнул.

— Как тебе объяснить… не знаю, — сказал он, пристально глядя мне в глаза, — Ты знаешь, какой цветок считается королевским?

— Не знаю… роза? — я попыталась улыбнуться, но улыбка дрожала.

— Нет, это лилия, — возразил он и ухмыльнулся, будто подтверждая свою догадку.

— Какая вообще разница? — я шагнула ближе, — Ты много выпил, давай я отведу тебя домой, а поговорим позже.

— А какие цветы любишь ты? — его взгляд всё ещё был напряжён, но в нём мелькнула искорка интереса.

— Раз спрашиваешь, хочешь услышать, что это как раз лилии, — я тяжело вздохнула. — Но я люблю и их, и пионы, и ромашки, и тюльпаны, и розы. Да я все цветы люблю.

— А Надя всегда любила только лилии.

— Но я не Надя, — прошептала я.

— В том-то и дело. Ты не Надя. А я люблю Надю. Мою милую Надю, — по его щекам струились слёзы, и он даже не пытался их вытереть.

Я встретила его взгляд и действительно увидела любовь. Он правда любил Надю. Впервые его голубые глаза казались тёплыми, но в них стояли слёзы, какие обычно льют на похоронах, когда прощаются с любимым человеком. Сейчас он не видел меня, он видел призрак девушки, в которую был влюблён долгие годы. Он понимал, что свою Надю больше никогда не увидит.

Я так хотела услышать слова поддержки, надеялась, что они станут лекарством от моей душевной боли, но вместо этого он воткнул в моё сердце ещё один нож. Лезвие было с двух концов: оно резало и меня, и его.

— Мы с Надей дружили с детства, и тебе не соврали, я её действительно любил, — продолжал Петя, голос дрожал, — Такая настоящая и невинная, не видавшая в жизни ничего, кроме больничных палат. Мы вместе рисовали, гуляли в поле… Это счастье было хрупким, как и её жизнь, но оно было нашим. Даже когда врачи говорили, что у неё осталось совсем немного времени, она улыбалась и дарила всем надежду. В тот день, когда ты очнулась в больнице, я был так счастлив. Врачи говорили, что в этот раз Наденька не проснётся. Но, оказывается, её больше нет, а вместе с ней и счастья нет. Внешность та же, но ты совсем другой человек. Неужели ты совсем не понимаешь?

Я с трудом дышала, сердце дрожало от боли. Хотелось кричать, но не было звука. Хотелось утешить его, но не знала как. Всё, что оставалось — стоять и слушать, ощущая, как прошлое разрывает нас обоих.

Тогда мне и правда стали понятны его поступки. Я просто была дурой и наивно полагала, что для него эти три месяца значили то же, что и для меня. Но меня в его жизни никогда не было. И несмотря на это, я не могла винить его, потому что понимала. Мы оба стали жертвами обстоятельств, которые от нас не зависели.

— Петя, но я здесь тоже осталась одна. И я совсем не знаю, что делать дальше. Мне очень страшно, ты можешь остаться со мной, просто как друг? — не сдавалась я, — Ближе тебя мне здесь никого нет, и ты мне сейчас очень нужен. Как я справлюсь сейчас сама?

Он сделал шаг навстречу и обнял меня.

— Может быть, я тоже сошёл с ума, но я тебе верю... Маргарита, — с трудом проронил он, — Верю, потому что в тебе нет ничего от настоящей Нади. Я представляю, как тебе трудно, но я ничего не могу сделать. Передо мной стоит мой лучший друг, человек, которого я безумно люблю, но это лишь обман. Этой девушки больше нет, и оказывается, она умерла ещё тогда в больнице, как и предсказывали врачи.

— Но я осталась здесь, и ты знаешь, как я люблю тебя, — эти слова я сказала ему впервые. И не только ему, я никогда раньше не признавалась в любви.

— Надя…то есть Рита, сама подумай: как я смогу оставаться рядом? Я люблю не тебя, а Надю, — повторил он, — Я буду каждый день видеть её глаза, её волосы, её улыбку... но при этом её самой не будет. Неужели ты не понимаешь? — Он провёл рукой по моим волосам, коснулся щеки и вытер слёзы. Его взгляд был полон нежности и печали, — Не будь со мной так жестока, умоляю. Я этого просто не вынесу.

До сих пор для меня остаётся загадкой, зачем в то время он произносил такие страшные слова, но при этом продолжал меня так нежно обнимать и смотреть глазами, полными любви.

— Просто не смотри, — прошептала я, — просто оставайся рядом.

— Не могу, — тихо ответил он.

— Ты так со мной жесток, Петя, — промолвила я, едва слышно.

— Я знаю, но прощения за это просить не буду.

Мы простояли, обнявшись, минут пять, потом он отстранился, коротко меня поцеловал в губы на прощание, выкурил последнюю сигарету и ушёл.

Глава 10. Знакомство

Было бы так хорошо, если бы воспоминания не возвращались. Я продолжала бы играть роль этой девочки, и однажды совсем привыкла бы к ней. Я жила бы счастливой жизнью — в хорошем доме, в окружении семьи и любимых людей. Я была бы так свободна…

Но как я смогу вернуться домой? Когда теперь увижу сестру, маму и Влада? Тогда, в палате, я выпрыгнула из окна и даже потеряла память, но и это не помогло. Значит, смерть не была выходом. А может быть, моё тело действительно погибло в той аварии — тогда я не увижу их никогда.

Я опустилась на скамейку без сил и впервые за всё это время начала рыдать.

Мама всегда говорила, что любые неприятности можно пережить, и нужно оставаться сильной. Но что, если я не такой человек? Я никогда не была сильной. Мне было страшно и одиноко. Я никогда не относилась к тем смелым девчонкам, которые готовы рисковать и преодолевать любые трудности. Я скорее плыла по течению, как маленький парусник, ведомый порывами ветра. Лишь чудом мне удавалось оставаться на плаву и не разбиваться о подводные рифы и скалы, встававшие на моём пути. Но в этот раз парусник нёсся, гонимый северным ветром, и достиг самого края света, где разбился о ледяной айсберг. Палуба дала трещину, и я чувствовала, как медленно тону в ледяной воде.

Небо совсем почернело, надвигались тучи, но звёзды всё ещё были хорошо видны. Только светили они иначе — не так, как в моём мире. Свет от чугунных фонарей рассеивался и отчётливо выхватывал из темноты мелких кружащих мошек. Издалека изредка доносился лай собак и визг кошек. Не знаю, сколько я так просидела, прежде чем услышала низкий, бархатный мужской голос:

— Почему вы плачете?

Молодому человеку было не больше двадцати семи — двадцати восьми лет. На нём был коричневый костюм-тройка и серый галстук. Тёмные волосы вились и падали на карие глаза, когда он наклонял голову.

— Можно я присяду? — не дождавшись ответа, он опустился справа от меня, закинув ногу на ногу.

Я закатила глаза и отвернулась: очень некстати он решил завязать разговор. Я даже не смогла ничего ответить — голос осип от рыданий, и я громко шмыгнула носом.

— Знаете, со временем станет легче. Люди часто смеются и не верят, но время действительно лечит, — он протянул мне платок, и я промокнула глаза.

Я перебирала в голове всех знакомых Нади, о которых знала, но ни один не приходил на ум. Я хотела об этом спросить, но он меня опередил:

— Как вас зовут?

— Маргарита, — ответила я.

— Красивое имя. Вам подходит, — он говорил со мной, но смотрел перед собой; взгляд его скользил от одного прохожего к другому.

Значит, они всё-таки были незнакомы. Он был первым человеком не из прошлого — ни моего, ни её. И именно это сразу понравилось мне в нём.

— Думаете? — я попыталась улыбнуться, но не вышло. — А как зовут вас?

— Теодор. Но можно по-простому — Тео.

— Какое необычное имя.

— Имя мне дала бабушка. Она всегда была поклонницей всего французского, — спокойно ответил он. — По-русски я Фёдор.

— Федя, — сказала я. — Звучит мило.

— Но предпочитаю, чтобы меня называли Теодор, так как и сам с рождения жил во Франции.

Я шмыгнула носом и снова посмотрела на парня. Именно в тот миг, когда я подняла глаза, он обернулся, и наши взгляды столкнулись. Он был привлекателен, но внимание притягивала не внешность, а его тёмные карие глаза — глубокие, внимательные, будто пронизывающие насквозь. Уголки губ были чуть приподняты, однако в этом намёке на улыбку скрывалась опасность. Левую бровь рассекал тонкий шрам, выцветший со временем, но придававший его лицу особую выразительность.

— Это боевое ранение? — спросила я.

Он оживился.

— Да, — он кивнул с важным видом. — Цена за моё благородство.

— Благородство?

— Ночь, — начал он с расстановкой. — Вижу: толпа парней окружила девушку. Ну не мог же я оставить её в беде, правда?

— Конечно, — усмехнулась я.

— Вот они все и накинулись на меня одного, — Теодор сделал шаг вперёд и шутливо замахнулся в пустоту, — но я не растерялся. Уложил одного, потом второго…

Я прищурилась:

— И девушка, конечно, сразу влюбилась.

— А то, — без тени смущения ответил он.

Я рассмеялась.

— Вы же это прямо сейчас придумали?

— Конечно, — легко согласился он. — Но согласитесь, звучит красиво.

Мне стало смешно. С Теодором было удивительно легко говорить. Можно было ничего не скрывать, ведь эта случайная встреча не могла перерасти во что-то большее — я знала это.

При упоминании Франции у меня больно сжалось сердце: с самого детства мы с Дианой мечтали съездить в парижский Диснейленд и подняться на Эйфелеву башню. Улыбка сошла с лица, взгляд снова потускнел.

— Вы сказали, что время лечит. Может, и так. Но сколько его должно пройти? — спросила я. — Мне не хватит ни года, ни десятилетия, чтобы забыть.

— А забывать и не нужно. Именно воспоминания постепенно лечат, — его голос действовал на меня, как успокоительное. Я и не заметила, как слёзы остановились.

— Вы и представить себе не можете, что мне пришлось пережить. Моя жизнь просто ужасна. Ни одного лучика света, одна непроглядная тьма, — я показала на небо, где звёзды скрылись за облаками. — Я постоянно теряю любимых людей, всё рушится, я осталась совсем одна. И нет никакой надежды на будущее.

— Так расскажите. Вам станет легче.

Мне хотелось спросить, зачем ему это нужно — выслушивать жалобы от незнакомки, — но вместо этого я ответила:

— Сколько у вас есть времени? Нужно подумать, что выбросить из рассказа о моём печальном прошлом. Обещаю, расскажу только самое избранное.

— Можете не торопиться, — он улыбнулся. — Лучше всего коротать такие холодные летние вечера за беседой.

— Скорее из этого получится очень длинный монолог, — усмехнулась я.

— У вас красивый голос. Мне будет достаточно просто слушать.

Сначала лицо Тео было беззаботным, но постепенно становилось всё серьёзнее. Его губы сжались в тонкую полоску, ноги разомкнулись. Он сидел рядом и внимательно ловил каждое слово. Со временем становилось всё холоднее: тучи затянули небо, а на лавочку падал лишь рассеянный тусклый свет фонаря.

— …Я оказалась одна в чужом времени, в чужом теле. И единственный человек, которому я открыла душу, которого по-настоящему полюбила, отвернулся от меня всего пару часов назад… Вы, наверное, тоже думаете, что я сумасшедшая? — спросила я. Но Теодор не выглядел растерянным.

— Одного года вам точно будет недостаточно. А может, и десяти не хватит, — медленно произнёс он. — Вы не пытались вернуться домой?

— Судя по всему, вы думаете, что я не сумасшедшая, а просто глупая? — его вопрос меня поразил.

— Я не хотел вас обидеть, — он покачал головой. — Просто это всё несколько необычно и необъяснимо.

Я должна была просто поблагодарить его за то, что выслушал. Этого было более чем достаточно. Но мне и правда стало обидно.

— Мне уже пора, совсем поздно, — я взглянула на наручные часы, которых у меня не было. — Мама наверняка себе места не находит.

— Мы ещё увидимся? — по интонации я поняла, что он ждёт положительного ответа.

— Если бы думала, что увидимся, не рассказала бы всего этого. Спасибо за вечер. Всего вам хорошего.

Он первым поднялся, но перед уходом протянул мне бумажку с номером:

— Просто позвоните, если понадобится помощь. Я буду в Москве до конца августа.

Я осталась на скамейке, глядя, как его тёмный силуэт становится всё меньше и скрывается за поворотом. Холодный ветер не мог остудить разгорячённое лицо, но обжигал следы высохших слёз. Я так хотела вернуться домой, но не было ни одной зацепки. Услышав шорох, я подняла глаза — и увидела Теодора прямо перед собой.

— Я…

Он стоял в нерешительности, брови были нахмурены, а в глазах читался неявный вопрос. Не знаю, как мне следовало поступить, но в тот момент я просто молчала и смотрела ему в глаза, ожидая, что же сорвётся с его уст.

— Всё, что вы рассказали, правда? — спросил он.

— Да, — я кивнула.

— Всё до единого слова? — уточнил он.

— Зачем вы спрашиваете снова? Добавить мне нечего, — я встала со скамейки, намереваясь уйти.

В ту же минуту он осторожно взял меня за левую руку. Не для того, чтобы почувствовать её тепло — он поднёс её к свету и провёл большим пальцем по моему безымянному.

— Кольца и правда нет…

— Что вы делаете?

Мои слова его отвлекли, и он поспешно отпустил мою руку.

— Прошу прощения, — он по-прежнему стоял в замешательстве, а я никак не могла набраться смелости просто уйти.

— Маргарита, — его глаза снова вспыхнули озорным огоньком, — какие у вас планы на будущее?

— Вы уже слышали достаточно, — меня напугала резкая перемена в его настроении. — Мой план — вернуться домой. И я не успокоюсь, пока не пойму, что со мной произошло.

— В поисках вам помогла нынешняя семья? — он приподнял брови.

— Ничуть. К чему вы клоните? — спросила я.

— Тогда как вы смотрите на то, чтобы войти в мою? — теперь он говорил уверенно. — У меня есть некоторые связи, которые смогут вам помочь.

— Я не понимаю, что вы пытаетесь сказать, — я растерялась и почувствовала, как сердце забилось чаще.

— Маргарита, выходите за меня замуж.

Он и правда не шутил. Улыбался и смотрел взглядом, не терпящим отказа. Его руки были скрещены за спиной, а верхние пуговицы на пиджаке будто грозили вот-вот оторваться. Я чувствовала: он ждёт ответа прямо сейчас. Но сказать мне было нечего.

— Вы же сказали, что уезжаете только в конце августа. Дайте мне это время, чтобы подумать, — я не ожидала получить предложение так скоро, да ещё и от незнакомца.

— Нет, дело в том, что я ошибся, — он пожал плечами. — Я уезжаю уже на следующей неделе, если точнее — через четыре дня. Самолёт в Париж в семь вечера, второй выход.

— Я…

— Я же не сказал ответить прямо сейчас. У вас есть ещё четыре дня.

Я не слышала его удаляющиеся шаги, потому что они были полностью заглушены стуком моего сердца. Говорят, чтобы пережить расставание, нужно найти отвлечение. Это и правда сработало: весь оставшийся вечер я не думала о Пете и обо всём, что случилось со мной до этого дня.

Будто не в себе я вернулась домой. Мама что-то говорила, ругала за позднее возвращение. Но мне было всё равно: моя жизнь давно катится к чертям. Что мне до криков несчастной женщины, которая и понятия не имеет, что никогда больше не увидит свою родную дочь?

Когда я стала такой жестокой? Почему я стала такой?

Когда до меня дошёл настоящий смысл её слов, когда я увидела уставшее и по-настоящему расстроенное лицо, слёзы сами покатились по щекам. Мне было так жаль.

Каким был бы её взгляд, если бы она узнала правду? Её дочь умерла ещё тогда, весной, когда выпрыгнула из окна. Больше нет её болезненной, доброй, светлой Нади. Когда она целует «дочь», когда гладит её по голове, когда читает нравоучения — всё это не меняет одного: её уже нет.

Я начала медленно перебирать в голове, что удерживало меня в этой стране.

Школу я закончила, но в университет поступить не смогла. Художественная школа для меня закрыта, работы тоже нет. Недавно я вышла на пробежку, но уже через десять минут задыхалась, а на следующий день ноги болели так, будто я пробежала марафон. Это болезненное тело не выдержало бы серьёзных нагрузок, а знаний у меня не хватало, чтобы сдать экзамены.

Друзей у меня тоже как не было, так и нет.

И ни одного ответа на свои вопросы за всё время поисков я так и не получила.

Останавливали меня только родители: как сказать им, что я собираюсь уехать в другую страну. Хотя я и не сомневалась — так будет правильно. Им всё равно придётся узнать, и пока это не сделал Петя или кто-нибудь ещё, мне предстояло рассказать самой. Я не могла сказать, что я не их дочь, — это стало бы слишком тяжёлым ударом. Но и оставаться рядом больше не было сил. Их дочь должна исчезнуть из их жизни. Может, тогда со временем они смирятся с мыслью, что её больше нет.

В раздумьях прошли два дня, я всё не решалась начать разговор. Но вечером, когда отец вернулся домой, я собрала родителей на кухне.

— Как прошёл день на работе? — я решила начать издалека.

— Всё хорошо, Надюша, — он посмотрел на меня с такой искренней улыбкой, что сердце сжалось, а в виске больно запульсировала вена. К нему я привязалась сильнее всего за это время. — Так о чём ты хотела поговорить?

Я отвернулась, дождалась, пока чайник наполнится водой, поставила его на огонь. Потом развернулась — и слова сорвались камнем.

— Я выхожу замуж и завтра улетаю с женихом во Францию.

Чашка, которую мама держала в руках, выскользнула и разбилась. Один из осколков порезал мне щиколотку. Обычно она тут же побежала бы за пластырем и зелёнкой, но сейчас только смотрела — в шоке и с обидой. Эта рана причиняла куда меньшую боль. Я перевела взгляд на отца, но и он всем своим видом показывал, как обижен моим предательством.

— Надя, ты что, с ума сошла?! Какое ещё замужество? Кто он, из какой семьи, сколько ему лет? Да и какая Франция! Откуда у тебя вообще загранпаспорт? — воскликнула мама.

Отец же молча встал и вышел из комнаты.

— Папа... — я попыталась его остановить. — Не уходи, пожалуйста, я могу всё объяснить. Давайте поговорим.

Но в ответ я услышала лишь, как хлопнула входная дверь.

Пусть злятся, пусть обижаются, пусть называют сумасшедшей — всё равно. Вся моя жизнь ненастоящая. Мне было проще видеть в их глазах злость и ненависть, чем слёзы и боль от утраты единственного ребёнка. Теперь и для родителей я стала плохой. Как и для Пети.

Мне было стыдно, что я не смогла их поддержать и остаться дома хотя бы ненадолго. Я должна была помочь им прийти в себя после пожара, найти работу, внести хотя бы какой-то материальный вклад. Но у меня не было ни моральных, ни физических сил. Я устала за все эти годы. Так устала, что легче было смириться с ролью плохого человека, чем снова пытаться что-то исправить.

Я вернулась в комнату. Отца там не было, и никто не знал, куда он ушёл. Я открыла комод и стала складывать в старый, купленный за копейки у соседки чемодан свои пожитки, спасённые из пожара. Пара лёгких платьев, куртка, свитер, сумка, ночная рубашка, несколько украшений и дневник, так и не открытый ни разу. В углу у окна аккуратно, одна на другую, были сложены мои картины. На подоконнике стояла банка с кистями и другими принадлежностями для рисования. Я подошла и начала перебирать их. Пейзажи и натюрморты были одинаково красивы, но картина с маковым полем притягивала взгляд сильнее других. Я не удержалась: вынула её из рамки, свернула и положила поверх вещей.

Отец не вернулся ни ночью, ни утром. До отъезда оставался всего час, а его всё не было. Мысль о том, что вчерашний разговор стал последним, угнетала сильнее самой поездки. Тогда я решилась написать своё первое в жизни письмо.

«Папа, я...» — первая строчка несколько раз была перечёркнута. Мысли путались, и я не знала, как их вылить на бумагу. Я открыла Надин дневник и на последней странице увидела два коротких письма — для отца и матери. Каждое по две строчки, будто она их так и не успела закончить. Мамино письмо я положила ей под подушку, чтобы она нашла его перед сном. Папино оставила на столе:

«Папа, прости, что оставляю тебя. Мне тоже было страшно, но ведь я ничего не могла сделать. Пожалуйста, питайся хорошо и заботься о маме, ей так часто бывает одиноко, а меня рядом уже не будет. Знаю, что так как ты, меня никто никогда не любил, спасибо, я это никогда не забуду…»

На этом письмо обрывалось. От себя я дописала, что пришлю новый адрес, когда доберёмся до Франции, и что буду ждать ответа. Старалась подделать почерк Нади, но разница всё же бросалась в глаза.

В моём непростом решении мама меня поддержала. Она помогла мне собрать вещи в дорогу, докупить мелочи.

— Пожалуйста, питайся хорошо, заботьтесь с мужем друг о друге, — повторяла она. — И пиши почаще. Мы всегда будем рады, если ты решишь вернуться. Просто приезжай, даже без предупреждения.

— Хорошо, мама. Спасибо, — я и правда была ей благодарна.

До последней минуты я ждала, что папа всё-таки придёт. Мне хотелось обнять его, попросить прощения. Но он не пришёл. Мама плакала, пока я уходила из квартиры, спускалась по лестнице и садилась в такси. Я крепко обняла её, поцеловала — и не пролила ни слезинки.

В аэропорту меня охватил лёгкий мандраж. Вокруг толпы людей, но никто не замечал меня. В половину седьмого я уже стояла у второго выхода. Теодор уже был там. Он стоял, облокотившись на колонну и читал книгу.

— Я знал, что вы всё же придёте.

— А где ваши вещи? — поинтересовалась я: ни чемодана, ни сумки при нём не было.

— Я их не взял. Наш самолёт вылетает только двадцать первого августа.

Глава 11. Первая ночь

Я никак не могла понять, что это значит. Чемодан оказался тяжёлым, и Теодор взял его у меня из рук. Он отнёс его к ближайшей скамейке, сел и указал мне на соседнее место.

— Вы мне солгали! — я была так поражена, что даже не могла подобрать слов.

— Иначе это была бы наша последняя встреча.

— Зачем? — я всё ещё стояла рядом, а он смотрел на меня снизу вверх.

— Марго, у вас нет загранпаспорта. Как вы собирались лететь за границу?

Он был абсолютно прав. Родители твердили то же самое. На что же я, в самом деле, рассчитывала?

— И что мне теперь делать? — спросила я. — Я не могу просто вернуться домой.

— Не возвращайтесь. Я сниму вам комнату в том же отеле, где живу, — он явно не видел в происходящем никакой проблемы.

От одной мысли мне стало не по себе. И с чего я решила, что у незнакомого мужчины будут чистые намерения? Конечно, ему нужно то же, что и остальным. Объективно говоря, Надя красива и привлекательна — скорее всего именно это его заинтересовало, а не моя история... О чём я думала, соглашаясь? Наверняка свадьба была просто необходима как щит от осуждения общества. Сожительство же здесь не приветствовалось. Но я совсем не была к такому готова...

— Вот так сразу? — его слова поражали меня всё сильнее. — Вы хотите, чтобы я жила с незнакомым человеком и...

— Другое дело — выйти за незнакомого человека замуж, — усмехнулся он.

— Но я пообещала отправить родителям письмо по приезде во Францию, — продолжала я перебирать в голове отговорки.

— Отправите, просто немного позже. — Теодор встал и сделал звонок. — Главное, что вы уже приняли решение. Разве пара недель что-то изменит?

Я злилась на него так сильно, что хотела ударить. Хотела накричать, вырвать эту дурацкую книжку из его рук и хорошенько врезать по щеке. Но тогда мне было бы совсем некуда податься. Сердце бешено колотилось, руки тряслись, но я продолжала просто молча сидеть, уставившись в пустоту.

О чём я думала, доверившись первому встречному? Я его знала каких-то два часа и решила выйти замуж? Да я сошла с ума! Представила, какие лица были бы у Дианы с мамой, и стало смешно. Всё, что тогда происходило, было такой ерундой, я бы и не такое сотворила, если бы это дало хотя бы малую надежду вернуться домой. Выйти замуж? Жить с незнакомым мужчиной? Да раз плюнуть. Тем более, что Теодор вполне привлекательный и состоятельный. Всё могло быть куда хуже.

Я собралась, глубоко вдохнула дважды и посмотрела на Теодора.

— Вы правы. Я просто напишу им чуть позже. Сейчас нам нужно отдохнуть и заняться подготовкой моего паспорта. Так ведь? Благодарю вас за помощь — полностью на вас полагаюсь.

Он протянул мне руку и помог встать. Вскоре подъехало такси, и водитель убрал чемодан в багажник. Теодор сел рядом со мной на заднее сиденье, но не проронил ни слова всю дорогу. Он расплатился, и я вдруг поняла, что у меня с собой всего сто рублей — те самые, что мама дала перед отъездом. На первое время в России хватит, но потом придётся что-то решать.

Мы вышли напротив красивой гостиницы. Просторный холл оказался пустынным; по периметру стояла старомодная, но дорогая на вид мебель. За стойкой регистрации стояла женщина в аккуратном костюме, волосы были убраны в пучок.

— Добрый день. Сколько стоит проживание? — я достала кошелёк, решив расплатиться сама.

— Тридцать рублей. — Её лицо озарила вежливая улыбка.

Отлично, как раз должны были остаться деньги на еду и оформление паспорта — хотя я и понятия не имела, какие тогда были расценки. Я достала несколько купюр и протянула их девушке:

— Я хотела бы остановиться здесь до августа — чуть больше, чем на месяц.

Она взяла деньги, пересчитала, положила их на стол передо мной и сказала:

— Здесь ещё не хватает одной тысячи пятидесяти рублей.

— Сколько, простите? Но вы же сказали, что всего тридцать!

— Я, наверное, ввела вас в заблуждение, — извинилась она. — Стоимость комнаты — тридцать рублей за сутки, а не за месяц.

Теодор стоял рядом и даже не пытался скрыть улыбку. Он откровенно смеялся надо мной. Девушка поняла, что у меня не хватало денег, и уставилась на него в упор. Он достал кошелёк и вынул недостающую сумму, но я не позволила ему заплатить.

— Что-то не так? — Он приподнял брови.

— Теодор, ты действительно не понимаешь, что не так? — Я и сама не заметила, как перешла с ним на «ты».

— Марго, я вовсе не хотел вас обидеть. Я же знаю, какая у вас сейчас ситуация. К тому же, как ваш будущий супруг, я считаю своим долгом взять наши расходы на себя. Не переживайте, я отдаю не последние деньги.

Он так выделил это «вы», что мне стало стыдно за собственный тон. В моём времени я бы не обратила внимания на такую разницу в возрасте, но здесь, видимо, действовали другие нормы приличия.

— Хорошо, Теодор. Я понимаю, что вы не хотели меня этим задеть, но именно это у вас и получилось. Просто так вышло, что эта гостиница мне не по карману. Но поисками другой я, конечно, утруждать вас не стану. И вовсе нет нужды, чтобы вы брали все расходы на себя. Просто скажите номер вашей комнаты — адрес дома я запомнила. А ещё — когда и где мы сможем встретиться, чтобы обсудить дальнейшие действия. Здесь я без вас, конечно, не справлюсь.

Мои слова его сильно удивили, но он не стал спорить и ответил:

— Как вам будет угодно. Моя комната — номер двести тринадцать, на втором этаже. Завтра обещают хорошую погоду. Мы можем встретиться часа в два и прогуляться в парке неподалёку, если вас это устроит.

— Хорошо.

Я взяла чемодан и вышла на улицу. Было уже темно, но небо оставалось таким ясным, что можно было разглядеть звёзды. В моём времени воздух был куда грязнее. Не припомню, чтобы хоть раз видела такое чистое небо — обычно оно было затянуто облаками. Я медленно шла по тротуару и считала проезжавшие мимо машины, боясь увидеть в одной из них родителей. Проходя мимо витрины одного из магазинов, я заметила красивое атласное платье. На табличке витиеватым почерком значилось: «Прямо из Парижа». Всю жизнь мечтала посетить этот город, но в то же время он меня пугал красотой и таинственностью.

Я не знала ни одного адреса отелей или гостиниц. Телефона, чтобы поискать информацию, у меня не было — к такому трудно привыкнуть сразу. Я шла, видела спешащих людей, но не решалась подойти и попросить помощи. Не знаю, сколько я так бродила, прежде чем наткнулась на маленький мотель. Девушка на ресепшене оказалась очень милой, но свободных комнат у них тоже не нашлось.

— А вы не могли бы подсказать адреса других гостиниц? Желательно с невысокой ценой.

— Простите, но везде всё уже забронировано на месяц вперёд. — Она позвонила в несколько мест в округе, но всюду было занято.

Похоже, стоило поубавить гордость и всё-таки принять предложение Тео. Я вспомнила, как меня злило, что мама упорно отказывалась от помощи бабушки Сони и всегда старалась справляться с трудностями в одиночку. А теперь я и сама стала такая. Я вела себя так глупо и незрело. Привычка быть самостоятельной формировалась во мне слишком долго, чтобы я могла легко принимать помощь от малознакомых людей. С четырнадцати лет я работала и сама покрывала все свои расходы. И эта разница в статусе и достатке между мной и Теодором не только пугала, но и задевала мою гордость.

К одиннадцати я совсем выбилась из сил и потеряла всякую надежду найти себе ночлег. Я вернулась к тому месту, где нас тогда высадил таксист, прошла мимо гостиницы и нашла парк, про который говорил Тео. Первая же лавочка оказалась занята бездомным, удобно устроившимся на расстеленных газетах. Поэтому я прошла чуть дальше и прилегла на другой, прямо под фонарём. Воздух был прохладным, поэтому я достала свитер и натянула его прямо поверх платья. Я только задремала, когда бархатный голос заставил меня проснуться.

— Какая же ты упрямая, совсем как ребёнок. — Его рука слегка скользнула по моим волосам.

Сейчас Тео был совсем другим. Не осталось ни отчуждённости, ни холодной вежливости, как раньше. Его рука была большая и тёплая, и, когда он коснулся меня, мне захотелось прижаться к нему ещё сильнее. Он меня не хотел будить, а мне нравилось притворяться, будто сплю. Странно, но от Теодора у меня не порхали бабочки в животе, как от Пети. Зато с ним было так спокойно и уютно, будто мы знали друг друга не два дня, а целую жизнь. Мне это нравилось.

Я почувствовала, как он поднял меня на руки, но сама не знала, что делать. Проснуться было бы странно, но и просто висеть мешком было неудобно. Поэтому я сделала вид, будто просто хочу повернуться во сне, и обняла его за шею. Приоткрыв глаз, я заметила, что рядом с нами шёл швейцар и нёс мой чемодан. Думаю, Тео догадался, что я не сплю, и тем не менее не отпускал меня.

В гостинице я легла в кровать, подождала минут пять и открыла глаза. Огляделась. Вокруг никого не было. Комната была просторной, кровать — мягкой, а лунный свет из окна заливал прикроватный столик с проводным телефоном. Я встала и открыла шкаф, затем заглянула в ящички. Там действительно лежали чужие вещи — это оказалась комната Тео. Это была первая ночь, когда я не чувствовала себя одинокой, а в голове крутились не грустные, а волнительные мысли.

Глава 12. Подготовка

Утром я спустилась в холл, и администратор сообщил, что муж ждёт меня в кафе. Это слово — муж — прозвучало так чуждо, что я не сразу поняла, о ком идёт речь.

Тео сидел за угловым столиком; перед ним стояли две тарелки с яичницей и тостами. Он пил кофе и задумчиво смотрел в окно. Я подошла и села напротив.

— Доброе утро, — после вчерашнего мне было неловко.

— Ты рано встала. Прости, я уже позавтракал — думал, ты поспишь подольше.

— Я всегда просыпаюсь рано. Привычка с детства.

Он пододвинул ко мне тарелки и едва заметно кивнул. Пока я ела, он принес кофе и поставил передо мной сахарницу.

— Спасибо, — я выдавила улыбку. Мне было стыдно за сцену, которую я устроила вчера.

— Сегодня важный день, — сказал Тео, не проявляя ни малейшего смущения. — Поедем оформлять тебе загранпаспорт. У тебя все документы с собой?

Я сразу заметила, что он перешёл на «ты». Вот и надо было ему вчера вредничать и разыгрывать сцену...

После завтрака мы отправились в отдел виз и регистрации, но там нас сразу заверили: паспорт мне не выдадут — нет достаточных оснований.

— Девушка, — с искренним сочувствием сказала сотрудница, — ну не могу я выдать вам загранпаспорт. Для чего вам во Францию? Вы ведь только школу закончили. В университет поступать не собираетесь?

— А какое это имеет значение? — возразила я. — Собираюсь переехать туда с мужем, он гражданин Франции. В чём проблема?

— Сожительство — это не брак, — сухо ответила она. — А штампа в паспорте у вас нет.

— Подождите, но...

— Спасибо, мы вас поняли, — Тео вежливо улыбнулся сотруднице и вывел меня на улицу. — Я же тебе говорил, что без сложностей не обойдётся, но спорить с ними не нужно, проблем от этого меньше точно не станет.

— Но что теперь делать? Я же без паспорта и визы не смогу уехать.

— Не переживай, Марго, я разберусь. А ты займись сборами, чтобы к отъезду всё было готово. Встреться с друзьями, погуляй по городу — кто знает, когда мы сможем снова приехать в Москву.

Я ему улыбнулась и согласно кивнула. Хотя встречаться мне было не с кем, а вещи так и лежали в неразобранном чемодане. Я всегда мечтала переехать в Москву, но сейчас мысль о расставании с ней совсем не расстраивала. Наоборот, мне хотелось поскорее начать всё с чистого листа и уехать как можно дальше.

Через три недели на моё имя пришло приглашение из Франции, отправленное от имени Теодора через семью. Не знаю, что это означало — отсутствие гугла сильно сказалось на моей эрудированности — но уже в середине августа у меня на руках был не только загранпаспорт, но и французская виза, даже без «штампа в паспорте».

Все эти недели мы оставались в той же гостинице, жили в разных комнатах и встречались почти по расписанию:

8:00 — завтрак в кафетерии, обсуждение планов на день.

9:00–11:00 — деловые поездки, где я, как правило, выступала в роли сопровождающей и мало что понимала в происходящем. Потом — решение последних вопросов перед отъездом: покупка билетов, вещей, оформление бесконечных документов.

11:00–13:00 — свободное время. Я проводила его в библиотеке, в поисках хоть какой-нибудь информации, которая могла бы помочь мне вернуться домой. Пока безуспешно.

13:00–14:00 — обед. Даже в самых людных московских ресторанах для Тео всегда находился свободный столик.

14:00–18:00 — снова библиотека.

18:00–21:00 — ужин и прогулка.

21:00–8:00 — сон и редкие, случайные мысли, от которых хотелось спрятаться.

Так проходили дни — однообразно, иногда скучно, но спокойно. Спокойно впервые не просто за последние месяцы, а, кажется, за последние годы. Впервые рядом оказался человек, на которого можно было переложить ответственность — и он сам этого хотел. Стоило мне заволноваться о документах, деньгах или других деловых вопросах, Тео гладил меня по голове и напоминал, что это не моя забота. Это было так странно, потому что всё и всегда было моей заботой. Я не привыкла жить легко, но именно такой жизни Тео хотел для меня. И за это меня переполняло чувство благодарности.

Жаль только, что мы с Тео практически не разговаривали о личном. Ни разу так откровенно, как в день знакомства. И он по-прежнему знал гораздо больше обо мне, чем я о нём. Но, возможно, именно это и спасало нас от неловкости: наши отношения сейчас больше напоминали деловое партнёрство, чем дружбу или что-то романтическое.

Прошёл месяц, а я всё так же не понимала, что за человек Тео. Иногда он просыпался в отличном настроении — шутил, смеялся, и тогда его лицо выглядело удивительно молодым, будто ему не было и двадцати. В другие дни, особенно после писем, он хмурился, замыкался и мог не сказать ни слова до самого вечера. Я не понимала, что с ним происходит, но спросить прямо не решалась.

За недели подготовки самым памятным для меня стал день семнадцатого июля. Я гуляла по Красной площади, вспоминая, как впервые увидела Москву во всей её красоте — огромную, яркую, шумную. Тогда с Петей было действительно весело, и мысли ещё не были отягощены прошлым. Стоило вспомнить о нём, как я вдруг заметила знакомый силуэт возле ряда с юношескими картинами — проходила выставка студенческих работ. Я хотела просто пройти мимо, но он сам меня окликнул.

— Надя, давно не виделись! Как у тебя дела? Как родители?

Петя стоял рядом с большим портретом, на котором была изображена Надя — она сидела на подоконнике и смотрела на лес за окном.

— Меня зовут Маргарита, — поправила я спокойно, без раздражения. — Прошло не так много времени, но ты, видимо, успел забыть, что Нади больше нет.

— Да, конечно, — он отступил на шаг и насмешливо улыбнулся.

Его было не узнать. К нему вернулся свежий румяный цвет лица, и говорил он бодрою Но в улыбке не было ни капли искренности.

На щеке у него засох след от зелёной краски, и я едва удержалась, чтобы не стереть его.

— Знаешь, — сказал он после паузы, — я скучал. Может, попробуем начать всё сначала? Я бы хотел узнать тебя — новую. Сначала просто как друга, а там… кто знает.

Каждый раз я задавалась вопросом: почему людям так трудно не ломать то, что починить невозможно? Неужели нельзя просто промолчать, если знаешь, что потом будешь жалеть? Даже во время ссор я могла себя контролировать, потому что знала цену слов. Они навсегда остаются в памяти и либо лечат тебя в минуты слабости, либо терзают в моменты отчаяния. Но почему же люди так часто не контролировали то, что говорили мне? Разве я не заслуживала чуткости и нежности?

— Думаю, не стоит, — я улыбнулась ему так же фальшиво, как и он мне. — Даже если мы начнём всё сначала, память ты мне не сотрёшь.

— А вдруг смогу?

— Нет, Петя, не сможешь. Я помню, с каким презрением ты тогда посмотрел на меня, как отвернулся, даже не дослушав, и оставил плакать одну. Тебя не было рядом, когда ты был мне нужен. Ты ушёл, зная, что у меня здесь нет никого, кроме тебя. Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько одиноко и безнадёжно.

— Признаю, я был неправ, — теперь он говорил серьёзно, без насмешки. — Я должен был остаться, поддержать тебя. Но разве это перечёркивает всё, что между нами было? Все эти годы?

Годы... Мои чувства ещё не успели окончательно остыть, но возвращаться мне не хотелось. Сердце сжалось, но я знала — продолжать нельзя. Я вынула руку из кармана плаща и показала ему кольцо на безымянном пальце.

— Что ты хочешь этим сказать? — он схватил мою руку и впился взглядом в тонкое золотое кольцо.

— Я не держу на тебя зла. Просто поняла, что тебе никогда не была по-настоящему интересна я. Но появился человек, которому важна Маргарита, а не Надя. Он пообещал помочь мне вернуться к семье. И я выхожу за него замуж.

Петя ухмыльнулся, отпустил мою руку:

— Конечно, Надя бы не выскочила замуж за первого встречного. А ты просто…

Я снова увидела тот самый взгляд — холодный, презрительный, — и вдруг осознала: ничего не чувствую. Ни любви, ни обиды. Пусто. Передо мной стоял чужой человек. Я осознала, что никогда толком и не знала Петю.

— Можешь не продолжать, — я прервала его. — Твои слова для меня больше ничего не значат. Желаю успехов в творчестве, ты талантливый художник, надеюсь, что тебя заметят в академии. Будь счастлив, Петя.

Я ушла, оставив его стоять в растерянности.

Конечно, его Надя была святой. Милый чистый ангел, не то что я. И в этот момент я почувствовала, что ненавижу эту девушку — ту, чьей тенью мне пришлось стать. На асфальте вдоль дороги растеклась лужа. Я заглянула в отражение: рыжие волосы, тонкие черты лица, зелёные глаза. Всё казалось чужим. И я ненавидела это отражение — за то, что оно принадлежало не мне. Надя была и правда красива, но это злило меня ещё сильнее, потому что я никогда не была такой.

Хотя я показала Пете кольцо, на самом деле никакой свадьбы не было. В ЗАГС мы не ходили, и кольцо это — не обручальное. Тео даже не дарил его: просто так вышло, что я его ношу. Для формальности. Так что, хотя он и сделал мне предложение, в браке мы не состояли. Да и я до конца не понимала, зачем он вообще решил назвать меня своей невестой и увезти в Париж.

Раньше я любила себя обманывать, но теперь решила быть с собой честной. В этом мире лжи должен остаться хоть кто-то, кто говорит правду — хотя бы самому себе. Этим человеком я и решила стать. Ради своей семьи. Ради будущего.

Пусть со стороны казалось, будто я просто хотела уколоть Петю словами и кольцом, на самом деле я надеялась, что он наконец отпустит Надю и начнёт жить дальше. В советское время ведь институт брака казался куда надёжнее, чем теперь, когда всё стало зыбким и хрупким.

Весь день после встречи я ходила как в тумане. Тео, заметив это, не задал ни одного вопроса. Я смотрела на него и про себя думала: «Ну же, спроси, что со мной. Просто спроси, как у меня дела, и я всё расскажу, а ты снова меня послушаешь, как тогда». Но он не спросил. С одной стороны, я была ему благодарна за это молчание, за личное пространство. А с другой — оно снова делало меня страшно одинокой.

Вот бы обнять Диану с мамой, вместе посмотреть очередную сопливую мелодраму по телевизору, а потом до вечера бродить с Владом по убогим, но родным улицам вокруг дома. Но это были лишь пустые фантазии — им не суждено было сбыться.

— Завтра вылетаем в семь. Ты готова? — Теодор, обычно спокойный, сегодня выглядел взволнованно.

— Да, — я как раз закончила собирать чемодан. — Тебе нужна моя помощь?

— Нет. Сегодня просто отдохни. В Париже жизнь уже не будет такой спокойной.

Я стояла в нерешительности: спросить или промолчать? Когда он уже собирался выйти, я всё-таки прошептала:

— Зачем тебе всё это?

— Что? — он обернулся. — Говори громче, пожалуйста.

Я подняла глаза. Под его взглядом голос предательски дрогнул:

— Зачем я тебе нужна?

— Разве ты сама не понимаешь? — ответил он спокойно, почти мягко.

Он посмотрел на меня тем самым взглядом — тем самым, каким посмотрел в день нашего знакомства. Взглядом, о котором мечтает каждая девушка. А потом просто вышел.

Я опустилась на кровать — колени ослабли. А вдруг он вовсе не тот, за кого себя выдаёт? А вдруг всё это — ложь? Может, он собирается продать меня на органы или сдать в рабство. Может, мы вообще не в Париж летим.

Этой ночью я так и не сомкнула глаз — фантазия разыгралась до безумия.

Утром в зеркале я увидела под глазами огромные тени, которые не скрывал даже плотный слой пудры. Я отказалась от завтрака и обеда, провалялась весь день на кровати. Часам к четырём горничная принесла гренки с сыром и колбасой. Аппетита не было, но я заставила себя съесть хоть немного.

В пять у гостиницы уже стояло такси. Тео ждал меня у выхода. От него исходил лёгкий запах одеколона — особенно явственный, когда он наклонился, чтобы взять мою сумку и паспорт. Впервые я разглядела его внимательно: прямой нос, чуть пухлые губы, большие карие глаза, высокие скулы. В нём была непривычная для меня мужественная красота — совсем не та, мягкая и мальчишеская, что у Пети.

Перед полётом меня охватил мандраж. Это был мой первый раз, и аэрофобия дала о себе знать. Когда самолёт разогнался и оторвался от земли, я судорожно вцепилась в руку Тео. Он не отнял её — держал крепко весь полёт. Всё это время он читал газету, а я то и дело отвлекала его, указывая на окно: розовое закатное солнце ложилось на густые облака, которые рассекало крыло самолёта.

Через четыре часа мы наконец ступили на французскую землю.

Глава 13. Тайный клуб слушателей

Первое, что мы увидели в аэропорту, — огромная толпа людей, смешение десятков языков, запахов, цветов и стилей. Это всё были обычные люди, но «другие». В воздухе чувствовалась необычайная энергия, которая преображала Тео и питала его особенной жизненной силой.

Едва мы сошли с трапа, и он сделал вдох французского воздуха, лицо Тео озарила широкая, искренняя улыбка — такая, какой я не видела за последние недели. Видимо, место действительно сильно влияет на человека. Меня же охватил мандраж: я не знала ни куда мы поедем, ни чем я буду заниматься в Париже. Но больше всего пугало незнание языка. Английский я знала отлично, но Тео предупредил: говорить на нём с местными далеко не всегда хорошая идея.

— Не переживай, — Тео оглянулся, выискивая глазами выход. — Тебе здесь понравится. Обещаю.

— Я надеюсь... — я попыталась улыбнуться, но от волнения только сильнее сжало внутри.

С детства я мечтала увидеть романтичный Париж. Мы мечтали об этом вместе с Дианой. И с мамой. Как будем гулять вдоль Сены и есть лучшие в мире круассаны по утрам, как поднимемся на Эйфелеву башню и проведём целый день в Лувре. Но теперь я была здесь без них — и большого желания бродить по окрестностям у меня почему-то не возникало.

Аэропорт Орли был небольшим. Повсюду сновали напряжённые, торопящиеся люди. Но при бесконечных вывесках и контролёрах этот поток всё же напоминал структурированный хаос — как в муравейнике, где каждый знает свою роль и дорогу.

Мимо нас стремительно пронеслась женщина. Одной рукой она держала плачущую девчушку лет пяти, другой придерживала старомодную (хотя по тем временам вполне модную) шляпку. За ней бежал мужчина, увешанный чемоданами. Женщина обернулась и выкрикнула: «Alex, allez, plus vite, nous allons rater l’avion!» [Алекс, ну же быстрее, мы опаздываем на самолёт!].

Он остановился, уронил одну из сумок и, переводя дыхание, крикнул в ответ: «Tu aurais encore pu en prendre davantage, des valises! On dirait qu’on déménage. Ou bien tu transportes de l’or, pour qu’elles soient si diablement lourdes?» [Ты бы ещё больше чемоданов набрала! Такое ощущение, что мы переезжаем. Или ты золото везёшь, что они чертовски тяжёлые?]

Она лишь отмахнулась и побежала дальше.

— Ничего, ты со временем ко всему привыкнешь, — Тео отвлёк меня от мыслей. — Французы темпераментные, но дружелюбные, несмотря на распространённые стереотипы. И город удивительный, пусть потом он и начнёт казаться обычным. С чего хочешь начать? Могу устроить тебе экскурсию — я здесь вырос.

Я на мгновение задумалась и ответила:

— Хочу попробовать настоящий французский круассан и кофе на завтрак.

— Ну конечно, как я мог не догадаться? — Тео ухмыльнулся. — Но сейчас уже время обеда, так что хороших круассанов нам сегодня не найти. Зато рядом с домом есть отличная кофейня. Там завтра и позавтракаем, что скажешь?

Он уверенно шагал к выходу, неся мою сумку и чемодан (у него самого вещей почти не было), — так быстро, что я едва поспевала.

— Отлично, — я уже предвкушала утро, — а где мы будем жить?

— У нашей семьи есть несколько квартир в разных округах. Мы с тобой будем жить в третьем, — сказал он и, выйдя наружу, поднял руку, останавливая такси.

— А сколько их всего?

— Квартир? — Тео приподнял бровь с лёгкой усмешкой.

— Нет… округов, — мне стало неловко за такой вопрос.

— Двадцать. Но не забивай себе пока этим голову, постепенно разберёшься. Так, вот и такси подъехало.

Мы сели в машину, и всю дорогу я не могла оторваться от окна. Старинные здания, мощёные улицы, женщины, одетые по последней моде… Но больше всего меня поразили чёрные ажурные балкончики, цепляющиеся почти за каждое окно. На первых этажах даже жилых домов располагались кофейни и небольшие магазины, и в них, несмотря на рабочее время, кипела жизнь. Иногда между окнами соседних квартир тянулся крошечный мостик. Тео сказал, что так владельцы объединяли жильё в одну квартиру, но некоторые мостики вели в закрытые частные сады. Услышав это, я мгновенно представила себе такие скрытые оазисы — и мне ужасно захотелось хотя бы одним глазком туда заглянуть.

Машин на дорогах было непривычно мало, зато мопедов и велосипедов — заметно больше.

— Arretez ici, s’il vous plait [Остановите здесь, пожалуйста], — сказал водителю Тео.

Мы остановились возле пятиэтажного здания. Белый кирпич фасада светился в лучах солнца, на межэтажном карнизе с обеих сторон висели фонари, а с подоконников свисали красные и белые петунии.

Мы вошли в подъезд. Винтажная лестница спиралью поднималась до самого пятого этажа, слегка касаясь кремовых стен, украшенных витражными окнами. Наша квартира находилась на третьем, поэтому отсутствие лифта не пугало.

— Вот мы и дома, — Тео со скрипом открыл дверь и занёс чемоданы внутрь.

Это может прозвучать странно, но квартира пахла Францией. Просторная, светлая: три большие комнаты, столовая и две ванные.

Первым, что привлекло моё внимание, была картина в прихожей. Поле маков: на переднем плане — женщина с зонтиком и маленькая девочка, на заднем — вилла.

— Тео, а чья это картина? — спросила я, указывая на полотно.

— Репродукция Моне. Поле маков у Аржантёя, — ответил он, успев уже снять верхнюю одежду и отнести чемоданы в спальню. — Они жили там с семьёй в один из самых плодотворных периодов его творчества. Это моя любимая картина. Прадед купил оригинал на одном аукционе, но он в загородном доме. Когда будем там, обязательно покажу — тебе понравится.

Я прошла в комнату, раскрыла чемодан и несколько минут рылась в нём, переворачивая всё вверх дном. Наконец нашла работу Нади. Вернувшись в прихожую, поднесла её ближе к репродукции Моне, сравнивая. Они были удивительно похожи по посылу — улавливали одно и то же настроение, хотя стиль и композиция были совершенно разными.

— В этой картине есть что-то притягательное, — я не могла отвести взгляд. — Смотришь — и кажется, что мир вокруг всего лишь сон. Не могу оторваться.

— Не знал, что ты любишь искусство, — удивился Тео.

— Я тоже не знала... но, кажется, правда люблю.

— Тогда Париж тебя точно порадует. Это твоя картина? — Тео аккуратно вытащил рисунок из моих рук и подошёл к окну: в прихожей было неожиданно темно, несмотря на дневной свет.

— Ты же знаешь, что я сейчас в запутанной ситуации. Формально — моя, но писала её не я. Знаешь… — я колебалась, правильно ли снова говорить о личном, как в нашу первую встречу, — я чувствую, что ненавижу Надю, хотя её вины во всём этом нет. Но её творчество — и особенно эта картина — вызывает у меня восхищение. Будто это то самое место, которое я искала. Понимаешь?

Тео положил рисунок на стол, открыл окно и закурил сигару. Горло тут же защекотало от резкого запаха. Прежде он никогда не курил при мне. Он стоял так всего пару минут, потом обернулся и посмотрел мне прямо в глаза:

— Честно? Не понимаю. Не понимаю, но верю, что ты говоришь правду. Я много думал, ломал голову, но решения, как тебе помочь, пока так и не нашёл. Другое время, другое тело, другая личность… — он развёл руками. — Это абсурд.

— Тогда зачем ты вообще взял меня с собой? Мог оставить в России. Я ведь не просила тебя об этом одолжении, — обида резко подкатила, и я отвернулась, выходя в другую комнату. Плакать я не собиралась, но губы предательски дрогнули — скорее даже от раздражения, чем от боли.

Тео подошёл за мной и мягко взял меня за руку:

— Прости, Марго. Я не хотел тебя ранить. Просто ситуация действительно сложная.

— Я знаю это лучше, чем кто-либо, — сказала я, всё ещё упрямо рассматривая стену.

Я понимала, что обижаться было глупо, что я даже не имела на это права, но ничего не могла с собой поделать. Почему эмоции так трудно контролировать? Стоило попытаться их игнорировать — они лишь сильнее прорывались наружу. Я не знала, как это исправить, с какого конца подступиться.

— Ну правда, — тихо сказал Тео. — Ты бы сама поверила, если бы кто-то рассказал тебе подобную историю?

— Наверное, нет, — мой голос смягчился.

— А я тебе верю. И хочу помочь, просто не знаю как. Но я обязательно найду решение. Ты здесь не одна — ты со мной.

Я повернулась к нему. Несколько секунд просто смотрела ему в глаза, и по тому, как он говорил, как смотрел, я понимала: он не лжёт. Это было важно. Мне было необходимо чувствовать, что существует хотя бы один человек, который мне верит.

Неожиданно лицо Тео оживилось. Он отпустил мою руку, быстро накинул пиджак:

— Пойдём, покажу тебе одно интересное место. Возможно, там тебе станет немного легче.

— Что это за место?

— Скоро сама увидишь.

Наш дом стоял на узкой улочке — не шире трёх-четырёх метров. На противоположной стороне в аккуратный ряд были припаркованы мопеды. Мы шли всё дальше; фасады домов менялись, но настроение улицы оставалось тем же — уютным и слегка скрытным. Небо затянули облака, лёгкий ветер подхватывал пожелтевшие листья, напоминая о приближении осени.

Мы остановились у входа во дворик. Каменная арка открывала удивительно спокойный вид: в центре двора стоял фонтан в виде женщины с кувшином. Тонкая струя воды стекала в каменную кувшинку, оттуда — в небольшой пруд, журчание тихо раздавалось под сводами. По периметру располагались крупные горшки с пышными зелёными кустами. Здание напротив было оплетено вьющимся плющом, а под ним приоткрывалась тяжёлая деревянная дверь.

— Здесь, — сказал Тео, распахивая дверь шире и отодвигая непослушную лозу. За дверью вниз уходила лестница — очевидно в подвал.

Я заглянула в темноту и застыла.

— Не бойся, это не обычный подвал, — Тео жестом пригласил меня зайти первой.

— От твоих слов не стало легче, — по коже пробежали мурашки. — И что же в нём особенного?

— По вечерам здесь собирается тайный клуб слушателей. Но это секрет, — он приложил палец к губам.

— Тео… — я была искренне поражена. — Я ведь не знаю ни слова по-французски, а ты ведёшь меня в место, где собираются одни французы. Я ничего не пойму, и сказать тоже ничего не смогу.

Одной рукой Тео опирался на стену, другой придерживал дверь у меня над головой. Поэтому, когда мы разговаривали, я смотрела на него снизу вверх — и от этого он казался ещё выше, почти нависающим надо мной, но не угрожающе, а защищающе.

— В этом и смысл, — он улыбнулся. — Это клуб слушателей. Люди приходят сюда не для того, чтобы их понимали, а чтобы наконец произнести то, что обычно приходится держать в себе. И чтобы их просто услышали. Спускайся осторожно, здесь темно.

Он задержал на мне взгляд и добавил:

— Кстати, правила простые: мы не показываем друг другу лица, не общаемся после собраний и не называем имён. В реальной жизни никто ни о ком ничего не знает.

— Но мы же придём вместе, — мне становилось не по себе.

— Всегда есть исключения из правил.

Я взяла его под руку, и мы начали спускаться в подвал.

Внизу царил слабый полумрак: единственная лампа неловко свисала с потолка, дрожа от каждого движения воздуха. Людей было почти не видно — лишь силуэты. Двадцать стульев стояли в кругу, но занята была только половина.

Первая поднялась женщина. Она говорила долго; голос то креп, то срывался, а в конце она разрыдалась. Но никто не протянул ей платок, не подошёл, не попытался утешить — здесь так не было принято.

— Что с ней? Почему она так плачет? Может, ей помочь? — прошептала я.

Тео лишь приложил палец к губам — тише — и встал.

— Je suis tellement fatigué de tout ça. Ma vie ressemble à un véritable chaos…

Он говорил долго. Я не поняла ни слова.

Когда он закончил, Тео подошёл ко мне, наклонился и тихо прошептал:

— Не бойся. Говори всё, что думаешь. Тогда тебе ведь стало легче… помнишь?

И ушёл. Просто оставил меня одну среди незнакомцев в полумраке.

Я не понимала ни его речи, ни того, о чём говорили остальные. Но меня сильнее поразило другое — никто больше не говорил по-французски. Я услышала мужской голос на немецком, женский — на сербском или чешском. Другие языки я не смогла различить.

Каждый говорил — и уходил.

В итоге я осталась лишь с одним человеком. Наши лица скрывала тень, и я не могла разобрать, мужчина это или женщина. Мы просто сидели, глядя друг на друга, в той странной, почти физически ощутимой тишине.

Я встала, собираясь уйти. Подошла к двери. Но остановилась. Вернулась. И сказала:

— Я оказалась совсем одна в чужой стране. По непонятной причине я проснулась в теле странной девушки, которая умирала в другой части страны и в другое время. Я не могла никому об этом рассказать: первые месяцы вообще не помнила ничего, потому что в бреду выпрыгнула из окна и потеряла память. Потом я поняла, что живу в чужой семье, что эта жизнь не моя. Я рассказала об этом своему парню… а он даже не выслушал и бросил меня. И вот когда я плакала от горя, ко мне подсел незнакомец и предложил выйти за него замуж. И самое безумное — я согласилась, хотя ничего о нём не знала. Совсем ничего. И вот я здесь, в Париже, в тёмном подвале, и говорю сама с собой. Господи, как же глупо…Я безумно скучаю по сестре, по маме, по друзьям, по дому. Но не знаю, смогу ли ещё раз увидеть их лица или услышать их голоса. Моя жизнь похожа на хаос. Что же мне делать?

Я говорила спешно, и слова превращались в бессвязный поток, мчащийся впереди мысли. Когда закончила, я вдруг поймала себя на том, что задыхаюсь. Мне понадобилась минута, чтобы перевести дух. Но стало легче — будто вместе со словами вышел весь пар, накопленный за всё время.

— А что делать мне? — раздался напротив молодой высокий женский голос. — Я вот только что узнала, что мой брат женится… да ещё и познакомилась с невесткой. Мама будет в шоке! Почему этот дурак опять не предупредил, что придёт? Мы же договорились никогда не пересекаться здесь!

Она уселась ближе, и я наконец смогла её разглядеть. Длинные чёрные волосы, вьющиеся так же сильно, как у Тео. Большой рот, но тонкие губы. Яркие карие глаза и длинные тёмные ресницы.

— Я думала, тут никто не говорит по-русски, — пробормотала я, на секунду даже усомнившись, не фантазия ли всё это.

— Обычно не говорят, — девушка пожала плечами. — Это место вообще странное, если ты не заметила. Говорят, однажды сюда пришёл старый русский генерал… и умер прямо во время собрания от сердечного приступа. И никто даже врача не вызвал: продолжали слушать и выступать по очереди. А он всё лежал и лежал. Никто так и не знает, кто вынес его тело. А может, и не выносили… лежит где-то тут, рядом.

— Это и поражает… и пугает, — по коже пробежали мурашки.

— Ну да, только если бы это было правдой, — она снова пожала плечами, улыбнулась своей шутке и начала подниматься по лестнице.

— Фонарь, наверное, нужно выключить? — я огляделась по сторонам, но выключатель не нашла.

— Нет, пусть горит, — девушка махнула рукой. — Крысам ведь тоже страшно в полной темноте. Давай проявим сочувствие.

Я оглянулась — никого. И, облегчённо вздохнув, быстро выбежала на улицу.

Девочка показалась мне несколько странной. Она была совсем другой, чем Тео, но между ними чувствовалось родство.

Когда мы вышли, уже стемнело, и на стенах включились фонари. Под одним из них стоял Тео. Увидев сестру, он ухмыльнулся и махнул нам.

— Федя, как неожиданно!

— Теодор, — поправил он. — Я же просил не называть меня… так.

Я не удержалась от улыбки: в его голосе читалось лёгкое раздражение.

— А меня зовут Жаклин, — девушка сделала поклон. — Мы вроде совсем недавно виделись, так что знакомиться заново не стоит. Всего пару месяцев прошло.

— …

— А почему ты пришёл сегодня не по плану? — её тон стал серьёзнее. — Ты же знаешь, я терпеть не могу слушать твои мысли и философствования. И даже не написал, что возвращаешься в Париж.

— Тебя это не касается, — Тео явно не хотел это обсуждать. — Иди лучше уроки делай, а не шшастай по странным местам. И вообще… о чём ты думала, гуляя по Парижу ночью одна?

— Тебя забыла спросить, — Жаклин скривила гримасу, — у нас вообще сейчас каникулы. Новый семестр только в октябре начинается.

Их перепалка неожиданно напомнила мне мои разговоры с сестрой. В груди защемило. Мы тоже могли ссориться на пустом месте, язвить друг другу, а через час уже хохотать, будто ничего и не было.

— Ты нас, кстати, не представил, — Жаклин обернулась и кивнула на меня.

— Это моя невеста, Маргарита, — сказал Тео. — А это Жаклин, моя младшая сестра.

Жаклин несколько секунд просто смотрела на меня, потом перевела взгляд на брата. Я тоже не знала, что ей ответить. Казалось, только Тео не чувствовал неловкости — как будто она была эмоцией, которой он не пользовался вовсе.

— Ладно, Теодор, — сказала Жаклин, — твоя невеста теперь в надёжных руках, иди домой. А мы ещё поболтаем… о девичьем.

Я напряглась. Перспектива остаться наедине с незнакомой девочкой ночью, в чужом городе, казалась сомнительным приключением. Я выразительно посмотрела на Тео.

— Не можешь без меня и часа провести? — с показным сочувствием протянул он. — Если хочешь, останусь.

— Да что уж… не утруждай себя, — выдавила я.

Тео ухмыльнулся, подмигнул — и просто ушёл. Как у него могло так быстро меняться настроение? Только что был раздражён, а теперь веселился. И главное — как он мог так легко оставить меня одну?

— Маргарита… красивое имя. Но совсем не русское, — начала Жаклин, снова выбрав странный способ завязать разговор.

— Спасибо… наверное. А вот Жаклин звучит очень по-французски.

Мы вышли на улицу через арку и пошли вдоль домов. Город почти вымер, но фонари и тёплый свет из окон делали ночь мягкой и тихой.

— А чем вообще занимается Теодор? — я решила использовать время с максимальной пользой. Возможно, Жаклин хоть немного приоткроет завесу над ним.

Девочка остановилась, задумчиво приложив палец к губам:

— Ну… вроде бы учится в университете и преподаёт там же.

— Вроде бы? — я приподняла бровь. — А что именно?

— Что-то гуманитарное. Кажется… философия? — она неопределённо повела плечами. — И у него какой-то бизнес есть. Кажется.

Странно. Не знать толком, чем занимается родной брат. Хотя представить Тео преподавателем было несложно — ему это действительно шло.

— Почему сама у него не спросишь? — Жаклин повернулась ко мне. — А ты чем занимаешься?

Хороший вопрос. Вот только ответить мне было нечего.

До сегодняшнего дня я, по сути, действительно ничем и не занималась: пыталась понять, кто я вообще; безуспешно искала путь домой; училась чему-то новому, плакала, приходила в себя, снова терялась.

Но рассказывать Жаклин обо всём этом явно не стоило..

— Раньше я отлично рисовала, — по сути это не было ложью, — хотела поступать в художественную академию, но после травмы все навыки будто исчезли. Сейчас рисую, наверное, на уровне младшеклассницы, и больше ничего не умею.

— Это не страшно. Поступишь в новом семестре в университет, там и найдёшь своё дело, — у Жаклин была такая манера ходьбы, будто она подскакивала на каждом шаге, и её кудри мягко взлетали и опадали, словно волны.

— Навряд ли у меня получится. Я даже французский не знаю, как экзамены сдавать?

— С языком я тебе помогу. И экзаменов у слушателей нет, — сказала она так легко, будто предлагала одолжить зонт. — Сначала походишь на лекции, разные предметы послушаешь, а там решишь, что ближе. В следующем году я сама школу закончу — будем вместе учиться. Как тебе идея?

— А сколько тебе сейчас лет? — осторожно спросила я.

— Недавно исполнилось шестнадцать.

Шестнадцать… В её голосе была уверенность, которая у меня растворилась где-то между потерянной памятью и чужой жизнью. Я ведь раньше не сомневалась, что закончу школу, сдам экзамены, уеду учиться в большой город. А теперь сама мысль об этом казалась чужой.

— Жаклин…

— Можешь звать меня Жози, как и все, — мы присели на лавочку у входа.

— Жози… какой вообще Тео? Что он за человек? — этот вопрос давно не давал мне покоя.

— Подруга, ты что, — она искренне изумилась и положила руку мне на плечо. — Как же ты собралась за него замуж, если даже не знаешь, какой он? Брак — это ведь надолго. Я думала, что это я сумасшедшая, но выйти замуж за первого встречного… даже для меня слишком.

Она сказала это без осуждения, скорее с растерянным восхищением.

— Я могу рассказать многое, — продолжила она, — но объективной не буду. Он же мой брат. Иногда мы ругаемся, но это по мелочи. На самом деле, Тео не вредный и не упрямый. Он… надёжный.

— Рада это слышать, — я действительно почувствовала облегчение. — Ты права: нужно хорошо подумать. Это одно из самых серьёзных решений. Но когда у тебя совсем мало времени… людей начинаешь воспринимать иначе. И решения приходится принимать быстрее.

Жози нахмурилась:

— Почему у тебя осталось мало времени?

Воздух был свежим, но прохладным. В нём чувствовался тот самый непередаваемый запах Парижа — смесь сигаретного дыма, сладковатых терпких духов, тёплой выпечки, канализации и… жизни. Да, это звучит странно, но я ощущала именно запах жизни. Когда стоишь здесь и сейчас, и весь мир вокруг кажется удивительно настоящим.

В уличных кафе ещё сидели люди. Пару раз я замечала бездомных кошек, мелькали маленькие магазинчики с одеждой — словно декорации к чужому фильму, в который я почему-то попала. Я никак не могла решиться рассказать Жози свою историю.

— Навряд ли ты поверишь, если я расскажу. Всё было так спонтанно — мы с Тео знали друг друга всего пару часов.

— Да, я слышала, — Жози кивнула, — но такого не ожидала даже от брата. Не так давно у него ведь была другая невеста, но помолвка сорвалась. Говорят, она что-то скрывала, но никто не знает что, и брат молчит. Загадка…

Заметив, как я напряглась, она тут же осеклась.

Новость неприятно кольнула. Я понимала, что всё это было до меня, да и не имела права претендовать хоть на что-то… но невеста. Я никогда не задумывалась, какой была жизнь Тео до нашей встречи, какие люди в неё входили, что он пережил.

— А ты не знаешь, почему он сейчас решил так быстро жениться? — спросила я осторожно.

— У него своя философия, сама спроси, — Жози снова принялась болтать ногами, сидя на лавочке. — Знаешь, Carpe Diem — лови момент. Но мне куда интереснее другое: как ты оказалась в чужом теле и в чужом времени? Это что, метафора такая?

— Раньше была метафора, — призналась я. — Меня много что не устраивало в жизни, хотелось всё изменить… но теперь я бы отдала всё, чтобы вернуться обратно.

— Неужели променяла бы Париж и всю свою новую жизнь?

— Даже не задумываясь, — сказала я.

— Тогда, может, Тео и правда не стоит на тебе жениться.

— Может, и не стоит, — согласилась я тихо.

Жози задумчиво посмотрела на меня.

— Мне бы хотелось, чтобы с ним была девушка, на которую он может опереться, — сказала она уже спокойнее. — Он старший сын в семье, всё время главный после отца. Думаю, эта ответственность на него иногда… давит. А почему ты не хочешь остаться? — не унималась она.

— Просто… я не чувствую, что это моё место. И я ужасно запуталась, — сказала я. — Будто везде чужая. Всё время что-то ищу, но ничего не нахожу.

— Тогда я расскажу тебе одну историю, — сказала Жози и поднялась, чтобы подойти к зелёному дереву напротив.

Она провела ладонью по шершавому стволу, будто ища подходящие слова.

— Жил когда-то в одном маленьком городке садовник. Он вкладывал душу в свой розовый сад — каждый год там раскрывались сотни цветов. Но была одна беда: он не чувствовал их аромата. И вот сосед говорит ему: «Продам тебе свой сад тюльпанов за полцены. А как благоухают! Их запах не сравнить с твоими розами». Садовник обрадовался, поехал в соседний городок и стал работать в новом саду. Трудился день и ночь, но тюльпаны всё не всходили. Лишь одно вишнёвое дерево чудно цвело — над всем садом, его аромат чувствовался по всей деревне. Но садовнику дерева было мало. «Раз здесь цветы не растут, вернусь домой», — решил он.

Жози вздохнула и присела обратно на лавочку.

— Но когда он приехал, то увидел, что забыл о своём розовом саде. На месте кустов стояли сухие палки, земля была усыпана прелыми листьями. Он попытался высадить новые розы — ничего не получилось. Вернулся к тюльпанам — и те засохли. Лишь вишнёвое дерево всё ещё ждало его, медленно роняя отцветающие лепестки. Садовник загоревал…

— Но ведь вишнёвое дерево прекрасно тем, что оно снова зацветёт в следующем году, — вставила я, решив, что история подошла к концу.

— Подожди, — мягко улыбнулась она. — Это ещё не конец истории. Садовник сел под вишней и заплакал. И вдруг ему на голову упала сочная ягода. Он поднялся, нарвал целую корзину — и хотя не мог почувствовать их аромата, вкус этих ягод поразил его: терпкий, сладкий, живой. И тогда он понял: вместо красивых, но увядающих цветов у него есть плоды, которые способны его накормить.

Я задумалась.

— Тогда садовнику просто не стоит тратить силы на засохшие сады, — сказала я. — Ему стоит заботиться о том дереве, которое уже приносит плоды.

— Вот именно, — кивнула Жози. — Даже дереву нужно время, прежде чем появится урожай. И когда он появится — оно одно будет стоить всех цветов вокруг.

В этот момент к нам подошёл Тео. Оказалось, всё это время он шёл чуть поодаль: не слушал, но следил, чтобы мы не столкнулись с неприятностями. Он остановился под деревом рядом с Жози, и на его плечо плавно упал сухой листок.

— Ты слишком высокий, мне не дотянуться, — сказала я.

Чтобы смахнуть листок, мне пришлось встать на носочки. Тео чуть наклонился, и я ощутила его тёплое дыхание — близкое, успокаивающее.

— Тебе пора домой, — сказал он Жози. — Я тебя провожу.

Он вернулся уже за полночь. Дверь была открыта, в коридоре горел тёплый свет. Я тихо прошла в свою комнату и выглянула в окно. Справа, на соседнем балконе, стоял Тео. Облокотившись на перила, он смотрел вдаль — отрешённо, задумчиво. Его профиль был отчётливым и спокойным: чёткие скулы, прямой нос, взгляд, в котором всегда пряталось что-то неразгаданное.

Мы едва знали друг друга, но рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Казалось, что любые проблемы могут быть решены и что мне не придётся бороться с ними одной.

Кровать была уже расстелена, и я легла просто в нижнем белье. Разбирать сумки не было сил — день оказался слишком насыщенным. Если моё первое утро и вечер в Париже вышли такими… что же будет дальше?

Глава 14. Прекрасный Париж

После суетливых последних дней в Москве первая неделя в Париже текла лениво и неторопливо. К достопримечательностям мы почти не выбирались — гуляли по своему району или оставались дома. Впрочем, «отдых» был весьма условным. Тео подолгу пропадал в кабинете, разбирая документы и решая срочные вопросы, а я часами просиживала в библиотеке, изучая книги до помутнения в глазах и лёгкой тошноты.

Мы жили на Монмартре, и этот округ мне сразу пришёлся по душе. Наш дом располагался ниже по склону от базилики Сакре-Кёр, и по дороге к ней неизменно встречались пекарни и маленькие ресторанчики. Площадь перед базиликой почти всегда была занята художниками. К моему удивлению портреты и абстрактные пейзажи мелькали на мольбертах куда чаще, чем она сама.

А между тем Сакре-Кёр поразила меня с первого взгляда. Построенная в романском стиле, она была выложена из уникального травертинового известняка Шато-Ландон. Тео рассказал, что при контакте с дождевой водой камень выделяет кальцит и самоочищается, поэтому, несмотря на десятки лет истории, базилика по-прежнему сияла белизной и выделялась на фоне остальных зданий.

Я знала, что Эйфелева башня — самое высокое сооружение Парижа, но почему-то именно Сакре-Кёр казалась выше, хотя по высоте уступала ей в несколько раз. С любой точки города были видны её белые купола и колокольни. К тому же, в отличие от других храмов, здесь велась вечная молитва — службы шли круглосуточно, без перерывов.

Меня разбудил стук в дверь.

Я потянулась и, с трудом разлепив глаза, приподнялась на подушках. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Тео. Волосы у него были ещё влажными после душа, но одет он уже был безупречно: рубашка и брюки сидели идеально, а на запястье он как раз застёгивал часы.

— Собираешься вставать? — бодро спросил он. — Завтрак скоро заканчивается. Спускайся, как будешь готова, я буду в кафе у дома.

Я взглянула на настенные часы — только начало десятого. Потянулась ещё раз, затем встала и оделась. Лёгкое белое платье из шифона с цветочным принтом и длинными рукавами красиво подчёркивало талию. Волосы я убрала наверх, оставив несколько прядей у лица — нарочито небрежно.

Спустившись, я увидела Тео в кафе сбоку от нашего дома. Это была маленькая булочная с густым запахом утренней выпечки. Внутри стояли всего два столика и ещё два — снаружи. Тео читал газету; перед ним уже дымились две чашки кофе и лежал круассан.

— А ты сам давно проснулся? — спросила я, отодвигая ажурный металлический стул и придвигая к себе тарелку.

Круассан оказался с начинкой крем-брюле: снаружи хрустящий, внутри — нежный и тёплый.

— Около семи.

— И какие планы на сегодня? — откусывая очередной кусочек, я прикрыла глаза от удовольствия.

Круассан с американо на завтрак и аперитив перед ужином неожиданно быстро стали частью повседневности. Французские круассаны действительно были другими — воздушные, но с достаточным количеством масла, чтобы вкус оставался насыщенным, сливочным и ненавязчиво сладким.

— Вкусно? — он усмехнулся. — Согласись, такой круассан стоит ожидания.

Он перелистнул страницу и загнул уголок как закладку.

— У меня есть одно дело. Уеду на весь день. Скорее всего, вернусь только завтра к обеду.

Белая рубашка, чёрные брюки, аккуратная причёска, гладко выбритое лицо — всё в нём говорило о том, что дело серьёзное.

— Отлично выглядишь, — усмехнулась я. — На свидание собрался?

— Ревнуешь? — Тео наконец отвлёкся от газеты и посмотрел на меня.

Я не стала отвечать. Откусила круассан и сделала глоток кофе. Тео продолжал смотреть, не отводя взгляда.

— А меня с собой не возьмёшь? — спросила я как бы между прочим, будто из вежливости.

— Пока рано. Тебе нужно привыкнуть к городу. Это было бы слишком сильным потрясением, — на губах у него снова появилась насмешливая улыбка.

— Вряд ли сильнее, чем вся моя жизнь за последние полгода, — я посмотрела на него с вызовом.

— А ты сама чем займёшься? — он тут же сменил тему.

Интересно, так же ли он разговаривал со своей прежней невестой? Стоило об этом подумать — и стало неуютно, будто я снова заняла чьё-то место. Впрочем, какое вообще у меня было место? Я ведь была ненастоящей невестой. Об этом не стоило забывать. Но тогда кем мы приходились друг другу? Друзьями? Странная дружба. Любовниками? До этого дело так и не дошло, да и не двигалось в ту сторону. Возможно, Тео просто было скучно в России. Эта версия казалась самой правдоподобной. Кто знает, какие забавы были у богатых — особенно в те времена. Но зачем бы он прилагал столько усилий ради простого развлечения?

— Честно говоря, мы вчера с Жози о многом поговорили… — начала я.

— Какую историю она рассказала на этот раз? — без тени удивления перебил он. — Мою трагическую любовь или очередную семейную драму?

Как он догадался? — мелькнуло в голове.

— Жози… — он запнулся, подбирая слова. — Не стоит принимать близко к сердцу всё, что она говорит.

— Опять обсуждаете меня за спиной? — Жози подтянула к нам стул от соседнего столика и бесцеремонно уселась рядом. — Лучшие круассаны в городе, доедай быстрее, пока не остыло.

Она придвинула мою тарелку ещё ближе, затем без спроса взяла чашку Тео и сделала глоток. Потом зашла в кофейню и вернулась с таким же круассаном, как у меня, щедро политым шоколадной подливкой.

Я поняла, что при ней откровенного разговора не получится, поэтому мы ели, болтая о всякой ерунде. Тео тем временем делал какие-то пометки в газете.

— Уже успела рассказать брату? — с набитым ртом пробормотала Жози.

— О чём? — спросили мы с ним в один голос.

— Ну, об учёбе, — уточнила Жози. — Марго сказала, что с нового семестра пойдёт учиться в Сорбонну.

— Я сказала?! — мои глаза округлились от удивления.

— Отличная новость, — Тео сначала удивился, затем одобрительно кивнул. — К сожалению, я преподаю в другом университете, но если тебе понадобится помощь — обращайся. А сейчас мне пора.

Про университет он сказал как бы между прочим, словно это не заслуживало отдельного разговора, хотя о своей работе он должен был рассказать куда раньше. Он ушёл, и мы с Жози снова остались вдвоём.

— Когда это я сказала, что поступаю в Сорбонну? — первым делом спросила я.

— Ну как же, — она пожала плечами, — мы вчера обсуждали учёбу, и ты выглядела заинтересованной.

— Это не значит, что я собираюсь поступать туда прямо сейчас.

— А почему нет?

Жози уже доела круассан и теперь стряхивала крошки с воротника. Капля шоколада попала на белую манжету, и, пытаясь стереть её, она только размазала пятно сильнее. Я не удержалась от улыбки и решила сменить тему.

— Жози, скажи… а что вообще любит Тео? Чем он занимается в свободное время?

В прошлый раз она так и не ответила на этот вопрос.

— Иногда мне кажется, что он вообще ничего не любит, — сказала она, не задумываясь. — Такие завтраки с ним — редкость. Обычно он всегда один.

Она говорила с набитым ртом, и мне приходилось напрягаться, чтобы уловить смысл.

— Бывает, зайдёшь к нему в комнату, а он стоит, полностью погружённый в свои мысли, и вокруг словно ничего не существует. Может так простоять целый вечер. Это даже пугает, — Жози передёрнуло. — А на следующий день уже развлекается с друзьями: джазклубы, иногда выезды за город — гольф, теннис. В общем, развлечения у него… обычные. Как у всех.

Интересное у неё было представление о том, как живут «все». В моём родном городе не было даже теннисного корта, не говоря уже о гольфе. За границей я до этого вообще ни разу не бывала, хотя по России мы с мамой и Дианой путешествовали часто.

Жизнь Тео казалась мне по-настоящему удивительной. Она была разной, яркой, ощутимой — совсем не похожей на мою. Он много путешествовал, многое видел, многое успел попробовать.

И всё же… почему тогда он совсем не выглядел счастливым?

У него было всё: собственная квартира, отличное образование, карьера, семья — пусть и та, о которой он говорил редко.

Чего же ему не хватало?

— Жози, знаешь, мне уже давно хочется кое-что сделать, — неожиданно пришла мне в голову идея. — Поможешь?

Спустя полчаса мы уже стояли перед красивым парижским зданием. На вывеске крупными буквами значилось: “Salon de coiffure”.

Жози ориентировалась в городе с поразительной лёгкостью. Без карт она знала, где свернуть, по ходу комментировала здания, до мельчайших деталей помнила названия улиц и номера домов — и этим приводила меня в искреннее восхищение. Я слишком привыкла полагаться на телефон и навигатор. А здесь мне нравилось ни о чём не думать — просто идти за ней, полностью доверившись.

Как же прекрасен был Париж: светлые фасады домов, платановые аллеи, мощёные улицы.

— Bonjour. Maintenant, tous les coiffeurs sont occupés, mais pour l'instant, vous pouvez consulter le catalogue de coiffures, — приветливо сказала девушка за стойкой.

— Она говорит, что нужно немного подождать, — перевела Жози, усаживаясь на диван и раскрывая каталог с причёсками. — Уже придумала, что хочешь?

Я тоже взяла каталог, перелистнула несколько страниц — и почти сразу нашла то, за чем пришла. Подвинув его ближе к Жози, указала на фотографию.

— Хочу перекраситься в тёмный оттенок и отрезать волосы до плеч. Или каре, — сказала я. Почему-то именно эта причёска казалась мне самой «французской». Мне отчаянно хотелось влиться в местную жизнь, стать частью города. Я уже представляла себя: новая стрижка, красная помада — и я иду по мощёным улицам вдоль Сены.

— Потом не пожалеешь? — Жози пододвинула ко мне маленькое круглое зеркальце. — У тебя сейчас такой красивый цвет… и длина долго отрастает.

Я посмотрела на своё отражение и вдруг ясно поняла — не пожалею.

Но Жози будто что-то недоговаривала. Она осторожно предложила не экспериментировать, не обсудив это с Тео. Я согласилась не спешить, хотя была уверена: ему будет всё равно. С трудом представлялось, что длина или цвет моих волос могли его волновать.

Жози вышла из салона первой, а я, сославшись на уборную, задержалась и подошла к сотруднице. На языке жестов — мой французский всё ещё был на нуле — я попросила записать меня на стрижку на другой день. В ответ услышала лишь «Oui» и увидела, как она сделала пометку в блокноте.

Раз уж я начинала в Париже жизнь с чистого листа, новая стрижка казалась необходимой.

Парикмахерская оказалась недалеко от Лувра, и Жози тут же устроила мне экскурсию. Здание находилось на реставрации: вдоль фасада местами стояли леса, слышался глухой звук работ. Но даже так оно выглядело величественно и прекрасно. Колоннады сами по себе напоминали рамы для картин из музейной экспозиции.

Меня удивило отсутствие стеклянной пирамиды, привычной по туристическим открыткам. Конечно, я понимала, что Париж 1950-х отличался от современного, да и в настоящем Париже я прежде никогда не была. Но некоторые детали всё равно поражали. Местами было заметно, что город всё ещё восстанавливается после разрушительных последствий войны.

Мы переходили из зала в зал, и великолепие искусства захватывало дух. Приятно удивляло то, что я узнавала многие картины. Одно дело — видеть репродукцию Моне на страницах учебника, и совсем другое — стоять перед оригиналом.

Единственным разочарованием стала Мона Лиза: вживую она была, безусловно, красива, но слишком мала и, на мой взгляд, терялась рядом с другими полотнами. А вот работы Рафаэля и Веронезе, не окружённые таким вниманием публики, зацепили меня масштабом и тонкой игрой света.

— Знаешь, это моя самая любимая, — сказала Жози, когда мы вошли в зал классической живописи, и указала на картину Клода Лоррена «Морская гавань при заходе солнца». — Корабль, море, закат… В них есть какое-то умиротворение. Я часто прихожу сюда именно ради неё.

Она улыбнулась.

— В ней нет великого, скрытого смысла, но она красивая и завораживает. Представляешь, в какие приключения можно было бы отправиться на этом корабле?

Изображение и правда было красивым, но в Лувре меня больше притягивали не картины, а статуи — особенно дама под вуалью Антонио Коррадини. Мрамор был выточен с такой тонкостью, что казалось, будто невесомая ткань действительно ложится волнами на юное лицо. Черты при этом не размывались — напротив, становились ещё чётче, подчёркнутые полупрозрачной вуалью. Сколько бы я ни смотрела, всё не могла понять, как подобное вообще возможно. В своём желании сорвать эту каменную вуаль я вдруг ощутила сходство с желанием снять маску с Тео. Он казался открытым — казалось, ещё немного, и я его разгадаю. Но его тайна, лишь на первый взгляд тонкая и хрупкая, давно стала частью его самого. Её невозможно было отделить без боли — так же, как невозможно было снять каменную вуаль, не повредив саму статую.

Домой я вернулась вдохновлённая и одновременно уставшая — поздно, когда на небе уже ярко горели звёзды. Без Тео квартира показалась непривычно пустой, будто в ней стало холоднее. И ведь правда: с нашей первой встречи мы виделись каждый день, он всегда был рядом, и я слишком быстро к этому привыкла. Хотя не должна была.

Я переоделась в домашнее платье, включила тёплый свет настольной лампы и села на край кровати. Несколько секунд просто сидела, глядя в одну точку, будто оттягивала неизбежное.

Дневник Нади.

Я ни разу так и не открыла его — хотя это была одна из немногих вещей, которые я привезла с собой из России. Будто, пока он оставался закрытым, часть правды всё ещё можно было не знать.

Ящик открылся с тихим скрежетом. На дне, под новыми учебниками, пряталась нетронутая коробка с теми вещами, которые удалось спасти после пожара. Я поставила её себе на колени и сняла крышку.

Сверху лежал дневник.

Коричневая кожа обложки местами потёрлась, словно его часто держали в руках. Язычок с маленьким замком по-прежнему был застёгнут — так же надёжно, как и тогда, будто охранял не просто записи, а чью-то жизнь.

Я провела пальцами по обложке и замерла.

Если я открою его сейчас, пути назад уже не будет.

Глава 15. Дневник

От лампы было мало света, и я принесла ещё один светильник из комнаты Тео. Легла на кровать и открыла дневник на первой странице.

Возможно, читать чужие, такие личные мысли было неправильно. Но и эту жизнь я выбирала не сама. Я хотела понять, кем была Надя. Как она жила. Как чувствовала.

«Мой дневник Жизнь перед смертью

Никогда не понимала, зачем люди ведут личные дневники, если боятся рассказать о своих чувствах открыто. Они боятся, что кто-то узнает их тайны и сами же при этом заносят их на бумагу, оставляя самое сокровенное уликой, которую любой сможет найти. Если есть какой-то реальный секрет, почему бы просто не хранить его в своей голове, в которую ни одному человеку действительно не пробраться? Но теперь я это понимаю немного лучше. Я замечала за собой и своими знакомыми не раз, как громко мы можем обсуждать какую-нибудь личную вещь при посторонних или тему, которую по идее они не должны слышать. Но они слышат, а мы ничего не скрываем, хотя, вступи один из них с нами в разговор или обрати внимательный взгляд, мы бы недовольно хмыкнули и поразились бестактности.

Тоже и с дневником. Мне сложно говорить о чувствах и переживаниях с реальными людьми, но бумаге, на которой я пишу, абсолютно все равно. Я даже не против, а «за», чтобы мои Заметки прочитали другие люди, с одним лишь условием — не обсуждать это со мной и делать вид, что и не читали его вовсе. Знаешь, бывает такое желание, чтобы люди иногда все же умели читать мысли, чтобы некая важная информация просто попадала в их голову без посредственно вашего участия. Так вот, дневник может отлично выполнить эту функцию.

Почему я впервые за долгое время решила записать свои мысли? Потому что один мой друг пообещал, что так сразу станет легче. И действительно стало. Либо совет хороший, либо я слишком легко поддаюсь стороннему влиянию. Думаю, многие люди начинают вести дневник, когда чувствуют приближение смерти, но со мной она идёт бок о бок уже много лет. Я уже родилась с изъяном и живу с ним из года в год. Но сейчас я чувствую, что что-то происходит, жизнь ускользает, хотя сердце продолжает исправно работать, хотя, кто знает, что это “исправно” означает. Смерть стала мне другом, и я полностью впустила её в свою жизнь, поэтому и умирать мне не страшно, а она не торопится меня забирать. Из нас получился отличный тандем.

Хочется ли мне жить? Это желание уже давно для меня под запретом, ведь если действительно захочется, всё равно никто не сможет мне помочь. Поэтому я просто живу. Живу без особого энтузиазма, но и уходить из мира не стремлюсь. Но...»

Я перелистывала страницы, полностью погружаясь в мысли Нади. И чем больше я читала, тем больше проходила моя к ней ненависть. Во многом мы были даже похожи, и мне было её жаль. Но также я чувствовала, как это неисправное сердце бьётся сейчас в моей груди, покалывает, а иногда от сильных эмоций сжимается. Сколько ещё оно будет биться?

«10 декабря 1955 года

Я всё-таки решила начать записывать события по датам. Возможно, так мне когда-нибудь удастся лучше понять происходящее вокруг.

Итак, 10 декабря 1955 года — день, когда я узнала, что близкий мне человек отвернулся от меня. Я говорю о своём лучшем друге Х. Думаю, имена лучше оставить скрытыми. Это ведь мой дневник, и в нём должно звучать только одно имя — моё. Надя.

Если читаешь мой дневник, можешь пропустить эту часть истории? Она для меня слишком личная.

Видимо, моя просьба тебя не остановила. Всегда знала, что людям свойственно подглядывать за чужими жизнями. Один из пороков, которые все так настойчиво прячут, а стоит ли?

Ну что ж.

Думаю, многие женщины мечтают быть красивыми от рождения. Нежная кожа, тонкие черты лица, красивая осанка и здоровая стройность, пухлые губы и множество других идеальных признаков, которые сложно встретить в жизни. А я именно такая. Можешь себе представить? Можно ли говорить о своей красоте так открыто, без стеснения? В дневнике — можно. В жизни же я делаю вид, будто ничего о себе не знаю. Будто не вижу мира, в котором живу. Хотя на самом деле я знаю куда больше, чем принято показывать. Мама как-то сказала: “Лучше не говори о своей красоте. Ты кажешься ещё привлекательнее, когда сама думаешь, что выглядишь обычно.” Вот я и молчу. Но молчание не означает незнание. И уж точно не означает, что этого не видят другие. Наигранная скромность.

Но всю свою красоту я бы без колебаний обменяла на острый ум. Или на хорошее здоровье. Особенно — на здоровье. Какой смысл быть красивой, если тебе суждено умереть молодой? Когда думаю о том, сколько всего не успею сделать, становится по-настоящему страшно.

На самом деле быть красивой — тяжело. Женщины ненавидят из зависти. Даже подруги боятся и не знакомят со своими молодыми людьми. А мужчины перестают видеть что-либо, кроме внешности. Они проявляют внимание, хотят узнать тебя, но ведомы лишь животным желанием.

Мне не было и тринадцати, когда ко мне впервые подошёл мужчина. Благородного вида, в возрасте. Вот только его глаза сияли сладострастным блеском. Он поцеловал мне руку — якобы по-джентльменски. А потом его пальцы крепко сжали моё плечо, когда он «по-дружески» решил меня подбодрить. Я говорю «якобы», потому что какой истинный джентльмен заинтересуется девочкой, которая младше его в три раза и годится ему в дочери?

И таких мужчин было много.

Наверное, именно поэтому мой интерес к отношениям угас, даже не успев разгореться. Любовь стала казаться мне чем-то грязным. Будто за красивой оболочкой никто и никогда не захочет увидеть мою суть. Будто мне суждено быть куклой, которую бросят, стоит ей сломаться.

Но быть красивой было тяжело лишь до тех пор, пока люди не узнавали, что ты умираешь. Тогда они сразу становились добрыми. Сострадательными. И мужчины выключали свой природный инстинкт, ведь красота их привлекала исключительно своим здоровьем.

Красота и смерть создают удивительное сочетание «прекрасного увядания». Я уверена, что именно в такой драматично романтический образ и влюбился мой Х.

Я ненавижу влюблённые взгляды и сладкие речи, потому что эти чувства почти всегда ложны. Они все влюбляются в образ, который сами себе придумали, а не в меня, да они совсем и не знают меня! Представляют себе идеальную картинку, а потом и характер наделяют всеми добродетелями. Но я же знаю, что совсем не такая. Знаю, но всё равно стараюсь соответствовать этому идеальному образу. Чтобы люди не отворачивались. Ведь нет ничего страшнее разочарования. Поэтому они считают меня милой, доброй, уникальной. Хотя на самом деле я просто притворяюсь.

Если бы они знали, какие мысли иногда возникают у меня в голове…

Мне кажется, я не добрый человек. Ведь у добрых людей не бывает недобрых мыслей, правда?

Сегодня я увидела этот влюблённый взгляд у Х. И это было как удар под дых.

На занятиях наши руки случайно соприкоснулись — я брала у него карандаш для черчения. Обычная мелочь. Но в этот раз его щёки зардели. Он неловко улыбнулся и отдёрнул пальцы. А потом я увидела тот самый блеск в его глазах.

Тот самый блеск, который я ненавижу больше всего.

20 февраля 1957 года

Вот и настал тот день, когда Х попытался признаться в своих чувствах. Не думала, что это произойдёт так скоро. Мы сидели в моей комнате, как обычно, я рисовала, а он сидел рядом и смотрел. И вдруг он взял мою руку и начал говорить, какая я милая и замечательная, что он с раннего детства влюблён в мой талант, а я давно стала для него самым близким человеком.

Я не сразу нашлась, что сказать. Но я чувствовала: он говорил правду. Я действительно ощущала, что он любит меня. И впервые за долгое время начала верить, что и правда была добрым и милым человеком. Именно была, а не притворялась.

Мои собственные чувства оказались странно смешанными. Лицо горело от смущения, глаза почему-то наполнились слезами. Но, знаешь… возможно, я не так уж сильно ненавижу этот взгляд. Возможно, он мне даже нравится.

После признания он ещё несколько минут смотрел мне в глаза, не решаясь сделать следующий шаг. Я едва заметно кивнула — и тогда он меня поцеловал. Это был мой первый поцелуй. Наши губы лишь слегка соприкоснулись, но мне вдруг стало так тепло, будто в меня вдохнули новую жизнь. Оказывается, быть не одной — приятно.

На самом деле я и сама давно была влюблена в моего Х. Хотя нет… пусть будет честно. Я люблю не какого-то Х, а моего Петю.

Неужели мне и правда было суждено почувствовать любовь?

С Петей она казалась совсем иной. От его прикосновений я не чувствовала себя грязной — наоборот, это чувство было чистым и почти возвышенным.

Именно благодаря Пете я научилась отличать взгляд желания от взгляда любви. У любви глаза блестят по-другому. В них много нежности.

10 марта 1957 года

Знаешь, почему почти все мои работы усыпаны маками?

На языке цветов мак означает вечный сон. А я к нему готовлюсь уже много лет.

Иногда мне кажется, что было бы так хорошо просто уснуть посреди красного поля. Вокруг — дурманящий аромат, сверху припекает солнце, а снизу земля остужает разгорячённое тело. И тишина.

Но вчера меня снова положили в больницу. Теперь вокруг только белые стены. Врач говорит, что ничего страшного, нужно всего лишь пройти обследование. Но я всю жизнь провела в больницах — меня не так легко обмануть.

Думаю, это моя последняя госпитализация. И не потому, что я иду на поправку.

Сердце всё чаще сжимается от боли, дышать становится труднее. По утрам ужасно немеют пальцы. Сегодня я даже испугалась, что больше не смогу ими пошевелить. В такие моменты я молю не Бога — он давно перестал меня слышать, — а смерть. Прошу её подождать ещё немного. Дать мне хотя бы несколько лет.

Мне так хочется дожить до выпускного. Сдать экзамены. Поступить в университет. Попутешествовать. Выйти замуж за любимого человека. Завести детей.

Мне просто хочется жить. Жить так, как живут обычные люди.

Разве я прошу о многом?

Я слышала, как мама плакала после разговора с врачом, — и у меня сжималось сердце. Больше всего я боюсь не за себя, а за неё. Как она переживёт мою смерть? Родители к этому ещё не готовы.

Кажется, что смерть для смертельно больного человека — вещь ожидаемая. Но это неправда. Смерть всегда неожиданна. Даже сейчас, хотя я ждала её каждый день, новый приступ застал меня врасплох. К болезни привыкаешь. Привыкаешь к боли, к ограничениям, к страху. А потом она делает новый виток, и ты снова беспомощен, снова учишься жить в новом теле.

Я надеюсь, мама найдёт в себе силы жить дальше.

Если Бог всё-таки существует, я скоро его увижу. И попрошу только об одном — чтобы мои родители были здоровы и счастливы.

И мой Петя…

Я упала в обморок у него на глазах. Потом, когда очнулась, увидела над собой его лицо. Он не просто плакал — он рыдал и молил: «Наденька, не оставляй меня, я без тебя не смогу жить». И от этого моё сердце болело ещё сильнее, какой-то другой, особенной болью. Мой милый, как же мне бы хотелось провести с тобой больше времени. Мы с тобой так мало успели. Вместо того, чтобы лежать в этой палате, как бы мне хотелось прогуляться с тобой по нашему полю. Хотелось бы бежать и кричать от радости, и чтобы сердце от этого не сжималось от боли. Хотелось бы станцевать с тобой на выпускном. И выйти за тебя замуж. Мы бы поехали с детьми на море. Я бы смотрела на вас, загорая, и смеялась над тем, как неумело ты учишь их строить песочный замок.

Какие глупости.

Зачем я так много мечтаю о том, что никогда не случится?

Петенька… я очень надеюсь, что это не ты сейчас читаешь мой дневник. Я хочу, чтобы ты не думал обо мне. Пожалуйста, живи свою лучшую жизнь. Влюбись снова. Женись. Заведи детей. Просто будь счастлив.

У меня этого не будет. Но у тебя — пусть будет.

Я так тебя люблю. И очень надеюсь, что ты найдёшь в себе силы разлюбить меня.

Я думала, что буду вести этот дневник много лет. Но, кажется, я пишу его перед самой смертью. Хорошо, что начала заранее. Можно ведь сказать, что мне повезло?

Сердце опять сильно колит.

Смерть, я наверное и так заставила тебя ждать, прости, больше не буду. ”

Я закрыла дневник и почувствовала на щеках слёзы. Но эти слезы были слезами не только сострадания, но и обиды. Почему именно я должна была оказаться на месте этой умирающей девочки? Какая же я всё-таки эгоистка.

Если Бог таким образом исполнил её желание и дал надежду её родителям, то он ужасно несправедлив. Моя семья тоже меня ждёт. Мама и Диана наверняка горюют, проливают литры слёз. От этой мысли по спине пробежал холод. А вдруг моё тело тогда действительно умерло? Что, если в своём мире я больше не существую? Тогда и возвращаться мне некуда. И если это тело тоже умирает… значит, меня совсем скоро не станет. Совсем.

Раньше я не задумывалась о том, что смерть может быть так близко.

Всю ночь я провела за чтением дневника — то плакала, то улыбалась её историям, всё больше понимая и принимая Надю. Ненависти не осталось. Я была даже рада, что Тео не было дома: этот разговор должен был состояться наедине, только между мной и Надей.

Иногда я вставала и бродила по квартире из комнаты в комнату. Останавливалась у открытого окна, чтобы вдохнуть холодный воздух и остудить голову. Потом садилась в кресло и долго думала, ни о чём конкретном и сразу обо всём.

Закончив читать, я вышла на балкон. Холодный ночной ветер пронизывал насквозь, следы слёз замерзали на щеках. На столике я заметила пачку сигарет и зажигалку. Обычно Тео убирал их в стол или носил с собой, но сегодня, видимо, был слишком погружён в свои мысли.

Я открыла пачку и достала одну сигарету. Как это вообще делается? Зажала её губами и поднесла зажигалку. Попробовала затянуться — и тут же закашлялась: горло обожгло, дыхание сбилось. Ужасная гадость. Откашлявшись, я быстро потушила бычок, аккуратно закрыла пачку и положила её вместе с зажигалкой обратно на стол. Мне не хотелось, чтобы Тео знал, что я трогала его вещи.

И тут мне вспомнились родители Нади. Я так и не отправила им письмо о нашем прибытии. Возможно, это будет последнее письмо, которое они получат от своей дочери. Я вернулась в комнату, закрыла окно и посмотрела на часы: 3:50. Спать совсем не хотелось. Я снова одолжила у Тео чистый лист бумаги и ручку, положила их перед собой и без раздумий начала писать:

«Дорогие мама и папа,»

Мысль не шла. Я вдруг решила, что писать такое письмо на трезвую голову — глупая затея. Открыла комод в гостиной, достала начатую бутылку виски, налила полстакана и сделала первый глоток. Вкус был резко горьким, спирт обжёг горло, но тело постепенно расслаблялось. Через некоторое время я смогла снова сесть за письмо.

«Пишу вам коротко, потому что дел в Париже много. Не волнуйтесь, у меня всё хорошо, добрались без проблем. Мне очень понравилось летать на самолёте — облака были такие красивые и пушистые, как вата. Когда мы летели среди них и крылья разрезали белые полотна, казалось, будто это океан, а мы по нему плывём.

Париж тоже чудесный, но язык здесь очень сложный. Хочу пойти учиться в университет — на первый курс принимают без экзаменов. Художницей я не стану, но, может быть, найду другое дело по душе. Философия, экономика или право.

Муж у меня чудесный — добрый и заботливый. Мы совсем не ссоримся. Он постоянно меня чем-нибудь балует, и живём мы в собственной квартире. О таком я могла только мечтать.

Писать буду редко, но не переживайте — у меня правда всё хорошо. Я искренне прошу у вас прощения и надеюсь, что вы тоже живёте счастливой и спокойной жизнью. Каждый день скучаю и думаю о вас.

С любовью,

ваша непослушная дочь Надя»

Глава 16. Первая встреча

Комната, наполненная ничем, вспыхнула светом — будто молния застыла в воздухе, залив собой всё пространство. Я не чувствовала ни пола под ногами, ни собственного дыхания — только странную лёгкость, словно тело забыло, как быть тяжёлым.

— Просыпайся, Маргарита…

Голос невозможно было определить. Он не был ни мужским, ни женским, ни молодым, ни старым. Не громким и не тихим. Он рассеивался в пустоте, отдаваясь гулким эхом от несуществующих стен.

— Маргарита…

— Кто ты? — я хотела произнести это громко, но звук вышел едва различимым, словно не принадлежал мне.

Голос замолчал.

— Кто ты? — повторила я.

В ответ — тишина.

Снова вспышка.

Я открыла глаза.

На щеках ощущались слёзы — но не мои. Надо мной, склонившись, рыдали мама и Диана.

— Моя бедная девочка… — шептала мама. — Как такое могло случиться… Это моя вина. Как я могла позволить вам работать так рано… Прости меня, родная, прости маму. Только очнись, умоляю…

— Мне было неспокойно, — причитала Диана. — Я должна была её остановить. Я должна была поехать вместо неё…

— Я здесь, — изо всех сил пыталась кричать я. — Я дома!

Но звук не срывался с моих губ. Я не чувствовала тела. В палате по-прежнему были слышны лишь всхлипы и ровное жужжание монитора жизненных функций.

— Ты ведь хочешь вернуться домой, Маргарита… — зашептали голоса вокруг.

Теперь я видела всё словно сверху. Даже своё неподвижное тело.

Страшно признаться, но мне было приятно увидеть себя — даже такой, сломанной и неподвижной. Это означало, что я жива. Что я не исчезла из этого мира.

— Не плачьте, прошу… — кричала я. — В этом нет вашей вины. Я обязательно вернусь. Мне просто нужно немного времени. Пожалуйста, подождите…

— Жизнь бывает непредсказуемой, Маргарита, — голос зазвучал ближе. Слишком близко.

— Ангел мой… — прошептала я. — Я знаю, что это ты. Ты слышишь меня. Ты видишь меня. Прошу, помоги мне вернуться домой. Больше мне ничего не нужно.

Наступила пауза.

— Ты правда этого хочешь, Маргарита? — спросил голос.

Глава 17. В ритме джаза

Я проснулась поздно, около двенадцати: в этот раз Тео меня не разбудил. Как жаль, что всё это был лишь сон. Но этот сон был таким реалистичным, что моё желание вернуться домой вспыхнуло с новой силой.

Перед глазами всё ещё стояли ночные образы — мама, сестра. Как давно я их не видела. Внутри поселился новый страх: а вдруг я начну забывать их лица? Месяцы шли, а у меня не было ни единой фотографии, и в воспоминаниях черты постепенно размывались, превращаясь в призрачный мираж.

От выпитого ночью виски болела голова, и я поклялась себе больше никогда в жизни не пить алкоголь. Заставила себя умыться, позавтракать и выйти на улицу. Чувствовалось приближение осени: даже в конце августа в Париже дни уже были прохладными, а на деревьях появлялись жёлтые листья. Мне нравилось бродить по узким улочкам и разглядывать прохожих — парижанки отличались безупречным вкусом.

Возвращаясь с прогулки, я заметила небольшую католическую церковь. Она будто притягивала меня неведомой силой. Мне всегда было интересно, чем католические храмы отличаются от православных, а ночной сон только усилил мысли о Боге. Станет ли Он ко мне благосклоннее, если я зайду в его дом? Услышит ли мои молитвы?

Дубовая дверь была приоткрыта, и я вошла внутрь. В воздухе пахло ладаном. Убранство оказалось куда скромнее, чем в русских церквях: ни золотых куполов, ни роскошного декора, ни иконостасов, украшенных драгоценными камнями. Всё было просто — белые каменные стены, местами расписанные библейскими сюжетами, и иконы. В глубине находилась комната для причастия, откуда доносилась французская речь.

Свет, проникая сквозь разноцветные витражи, ложился на каменные колонны и почти растворялся, достигая стен. Самым ярким оранжевым пятном он освещал центральную икону Божьей Матери. Богородица прижимала к себе младенца Христа, их щёки нежно соприкасались. Но в глазах Девы Марии была печаль — будто она уже знала, какие испытания ждут её сына.

Вдоль боковых стен стояли чёрные деревянные скамьи. На одну из них я и опустилась.

Я никогда не была по-настоящему верующей — жизнь не раз заставляла меня сомневаться в существовании Бога. Но в церквях и других священных местах я всегда ощущала особое тепло, будто наполнялась спокойной, глубокой энергией. Эта энергия заставляла откинуть все переживания суетных дней и прислушаться к голосу души. Мне становилось легче.

«Господи, — молила я, — если ты и правда есть, если ты действительно меня слышишь, помоги мне вернуться домой. Я сделаю всё что угодно, только позволь мне снова увидеть мою семью. Я обещаю быть хорошим человеком, следовать твоим заповедям, нести любовь и доброту. Прошу, услышь меня. Подай мне хотя бы какой-нибудь знак.»

С закрытыми глазами я повторяла эти слова снова и снова. Так прошёл час. Я с надеждой распахнула глаза — но ничего не изменилось. Вокруг были всё те же белые стены, лишь тени на них легли иначе.

Бог отвечал мне молчанием.

Из комнаты для причастий вышла пожилая женщина, по-видимому, со своим мужем. Она вела его под руку, а он неразборчиво мотал головой, иногда останавливался, топал ногой, бросал в её сторону резкие слова и тут же шёл дальше, будто ничего не произошло. Когда они проходили мимо, наши взгляды встретились. Глаза мужчины были мутными, пустыми, в них не читалось ни одной эмоции.

— Вылупилась, рыжая бестия? Рано мне ещё туда. Я тебя переживу, — сварливо бросил он и пошёл дальше.

— Désolé, ne faites pas attention à ce vieux grincheux ,— извинилась женщина и печально улыбнулась. Видимо, она приняла меня за француженку.

На выходе из церкви их ждал мужчина. Он стоял ко мне спиной, но, обернувшись, я узнала Тео. Я резко отвернулась и пригнулась, чтобы он меня не заметил. Почему он был здесь? Это были его родители?

Я выждала несколько минут, а затем вышла из церкви — возле входа уже никого не было.

Слова старика неожиданно напомнили мне о недавнем решении. Не раздумывая, я зашла в парикмахерскую. Я пришла раньше своей записи, но уже через час один из мастеров освободился, а ещё через пару часов я стала совсем другой.

С прошлого раза моё желание быть похожей на француженку сменилось желанием быть похожей на саму себя.

Я посмотрела в зеркало: тёмно-русые вьющиеся волосы доходили до плеч, чёлка мягкой волной ложилась на лоб и касалась щёк. Единственное, что мне по-прежнему не нравилось, — зелёные глаза. Но их изменить было невозможно. Сейчас отражение походило на настоящую меня куда больше, хотя черты лица стали резче. Раньше они были мягче.

Прохладный ветер непривычно скользил по шее, приподнимая короткие пряди. Мне давно не было так легко.

Погружённая в мысли, я направилась домой. Поднявшись на наш этаж, заметила, что дверь приоткрыта, а из гостиной тянуло запахом кофе. Значит, Тео был дома.

— Уже вернулся, — сказала я, вешая плащ в шкаф. — Как прошла поездка?

Я огляделась, ожидая увидеть его родителей, но в квартире он был один. Мне хотелось спросить о людях у церкви, но я ждала его ответа, надеясь, что он сам захочет поделиться.

— Всё хорошо, — Тео выглядел напряжённым. — Боюсь, мне придётся уехать ещё на несколько дней. Возможно, даже недель. Ты справишься здесь одна?

От одной мысли остаться совсем одной на столько ночей стало не по себе. Мы и раньше жили в разных комнатах, но одно лишь его присутствие приносило ощущение спокойствия и снимало тревогу. Я долго молчала.

Может, он сам поймёт, что я не справлюсь.

— Что-то случилось? Ты выглядишь расстроенным, — вместо ответа сказала я.

— Просто немного устал. Тебе не о чем волноваться.

Он оторвался от чтения письма и посмотрел на меня. Его брови удивлённо приподнялись.

— Ты решила сменить причёску?

— Да так, кончики подстригла. Не нравится? — я машинально встряхнула волосы.

— Нет, тебе очень идёт. Знаешь… — он залпом допил кофе и поднялся. — Дело подождёт до завтра. Я не могу позволить тебе оставаться дома, когда ты так чудесно выглядишь. Скажи, какую музыку ты любишь? Слушаешь джаз?

Он всегда был таким — непредсказуемым. Как бы я ни старалась, мне никогда не удавалось прочесть его мысли. Только что он говорил об отъезде — и вот мы уже собираемся на музыкальный вечер.

К пяти часам я была готова. Лёгкий макияж из того, что удалось привезти из России, укладка всё ещё держалась отлично. Я надела босоножки на каблуке и выбрала самое красивое платье из тех, что у меня были: из ситца нежного голубого оттенка, с рукавами-фонариками, изящным воротничком и юбкой клёш, слегка прикрывающей колени. Конечно, оно и близко не могло сравниться с нарядами парижанок.

Но тут я вспомнила слова бабушки Сони: важно не то, что ты носишь, а как ты это носишь.

Я ещё раз посмотрелась в зеркало, выпрямила спину и чуть приподняла подбородок. Голубой оттенок хорошо сочетался с новым цветом волос, хоть и не подчёркивал зелёные глаза. В завершение, как финальный штрих, я нанесла любимые ванильные духи на запястья и шею.

В фойе меня уже ждал Тео. На нём была лёгкая бежевая рубашка, коричневые хлопковые брюки прямого кроя и пиджак в тон. Он всегда одевался по последней моде — и ему это действительно шло.

— Это платье тебе очень идёт. Ему не хватает лишь одной детали, — он достал из кармана коробочку и протянул мне.

— Это просто чудо! — воскликнула я, обнаружив внутри жемчужный комплект — кулон и серьги. — Спасибо, мне правда очень нравится.

Тео улыбнулся и помог застегнуть цепочку. Его пальцы легко коснулись моей шеи, а у уха я почувствовала тёплое дыхание. В животе вспорхнули бабочки — предательски, внезапно.

— Ты так вкусно пахнешь, — тихо произнёс он.

Я подняла на него взгляд. Тео тоже смотрел на меня, словно собираясь что-то сказать. Наши губы оказались слишком близко.

— Спасибо, — едва слышно ответила я и, смутившись, отвела взгляд.

Сердце забилось быстрее, а щёки налились жаром.

Что со мной происходит?

Мне нельзя было влюбляться в Тео. Ни в коем случае.

Дрожащими руками я надела серьги, поправила платье перед зеркалом и вышла на улицу.

До ресторана мы доехали на такси. Тео открыл мне дверь и подал руку. Заведение оказалось не вычурным, а уютным. Все столики были заняты, у входа на улице тянулась очередь, но Тео здесь явно знали — для него нашлось свободное место. Мы сели у окна, недалеко от сцены с музыкантами.

Зал наполняли звуки джаза. Люди смеялись, пили вино, танцевали. Раньше я видела такую атмосферу только в фильмах, и оказаться её частью казалось почти нереальным — словно я шагнула в чужую, красивую жизнь.

— Проголодалась? Уже время ужина, — Тео подозвал официанта и заказал бутылку белого вина и закуски.

— Немного, — я открыла меню, но, пробежавшись взглядом по строчкам, не поняла ни слова.

— Здесь хорошо готовят рыбу. Женщинам обычно нравится, — он даже не стал открывать меню.

— Ты часто приходишь сюда со спутницами? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

— Ревнуешь? — он усмехнулся.

— А стоит?

Тео рассмеялся.

Официант принёс заказ соседнему столику — жареное мясо с гарниром. Запах был настолько аппетитным, что у меня предательски заурчало в животе. Я поспешила отвлечься.

На сцену вышел певец, заиграла знакомая мелодия.

— It's still the same old story, а fight for love and glory... — тихо подпевал Тео.

— Красиво, и звучит очень знакомо, — я задумалась.

— Это «As Time Goes By» из Касабланки. Не смотрела?

— Слышала, что это классика, но так и не посмотрела, — покачала я головой.

— Никак не могу привыкнуть, что ты из другого века, — улыбнулся он. — Отличный фильм: живые персонажи, сильная история, музыка. В конце ноября будет повтор в кинотеатрах. Давай сходим? К тому времени ты уже подучишь французский.

Официант принёс ужин. Это было лучшее, что я когда-либо пробовала. Рыба была нежной, буквально таяла на языке. Вино — терпким, мягким, совсем не кислым. Я не считала себя ценителем, но оно действительно было вкусным. Я многое ожидала от Парижа в плане архитектуры и искусства, но не думала, что французская кухня произведёт на меня такое впечатление.

— Расскажи, как тебе Франция? — Тео вращал бокал, наблюдая, как вино медленно стекает по стенкам. — Конечно, прошло ещё совсем немного времени, но Париж — такой город: в него либо влюбляешься сразу, либо никогда.

— Здесь очень красиво. Я мечтала о поездке сюда с детства и не разочаровалась, — я сделала паузу, собираясь с мыслями. — Но… не знаю, смогу ли я когда-нибудь почувствовать себя здесь как дома. Будто мне чего-то не хватает. Ты не подумай, что мне не нравится, — тут же поспешила я уточнить. — Просто здесь всё другое. И язык… такой непривычный.

Надя смогла бы здесь прижиться. Красивая, уверенная, талантливая. Она бы поразила всех своими картинами, легко влилась бы в это общество, стала успешной. Надя — но не Маргарита.

Мне не подходили такие места. Я скорее могла представить себя официанткой, чем гостьей. Всё вокруг было слишком красивым, слишком дорогим, слишком… слишком. Я всегда мечтала о такой жизни, но, оказавшись внутри, вдруг поняла, насколько она мне чужда.

— Понимаю, — тихо сказал Тео. — Новые люди, другая страна, язык… к такому сложно привыкнуть. Но, знаешь, мне кажется, Париж тебе очень идёт. Ты о чём-то переживаешь? Можешь мне рассказать. Я привёз тебя сюда не для того, чтобы ты чувствовала себя одинокой.

С Тео было удивительно легко говорить. Я по-прежнему не понимала, зачем всё это нужно ему, но верила каждому его слову. Мне хотелось снова рассказать ему обо всём — я даже ловила себя на мысли, что он сможет меня понять. Но ещё сильнее было желание узнать его самого.

— Тео, — мне нравилось произносить его имя: оно казалось тёплым, почти домашним, — мои переживания за последнее время не изменились. Но одинокой я себя не чувствую — ты ведь рядом. Вчера я прочитала дневник Нади, и мне стало намного легче. Я наконец узнала, какой она была на самом деле. И оказалось, что мы даже в чём-то похожи.

Я рассказала ему о своём сне. На мгновение мне показалось, что его взгляд погрустнел.

— Возможно, это был вещий сон, — сказал он. — В судьбе не бывает случайностей…

В другой части зала послышались возгласы. Я увидела, как мужчина опустился на одно колено. Раздалось радостное «да», зал взорвался аплодисментами. Пара вышла танцевать, к ним тут же присоединились другие гости.

Заметив мой взгляд, Тео спросил:

— Можно пригласить тебя на танец?

Музыканты играли Луи Армстронга и Фрэнка Синатру. За столиками людей стало меньше, почти все вышли на танцплощадку. Раньше я танцевала лишь на школьном выпускном, но здесь это было неважно. Я вложила правую руку в руку Тео, левую положила ему на плечо, а он обнял меня за талию.

Его руки были большими и тёплыми. Он держал меня нежно, но уверенно, и от этого становилось спокойно.

Ощущения от танца с ним не имели ничего общего с вальсом среди одноклассников.

Как и всегда, Тео смотрел мне прямо в глаза — это была его привычка с самого начала. Я не могла отвести взгляд, но не чувствовала ни смущения, ни неловкости. Его карие глаза были удивительно красивы: когда на них падал свет, цвет играл янтарным блеском и напоминал центр земли, словно десятки лучей разбегались трещинками и давали волю огню, скрывающемуся внутри.

Заиграла Fly Me to the Moon, и мы продолжили танец. Я снова почувствовала запах сигарет и одеколона — теперь с лёгкими цитрусовыми нотами. Я всегда думала, что ненавижу такое смешение ароматов, но его запах мне нравился.

— И всё-таки, Тео, расскажи мне о себе, — вернулась я к разговору.

— Что бы ты хотела узнать? Спрашивай.

— Чем ты занимаешься? У тебя работа или ты учишься? Наверное, странно, что я спрашиваю об этом только сейчас…

— А как ты думаешь? Что бы мне подошло? — он, как обычно, ответил вопросом на вопрос.

— Жози говорила, что ты учишься и преподаёшь в университете. Мне кажется, тебе бы подошло быть профессором — литературы, философии… или искусства, раз ты любишь живопись.

— Лестно слышать. Но Жози немного ошиблась. Раньше я действительно изучал философию, но потом перевёлся на политическую экономию — нужно было перенять семейный бизнес.

— А какой у вас бизнес? — поинтересовалась я.

— Виноградники на юге Франции. Мы производим вино и ликёры. В Москву я тоже ездил по работе — сейчас веду переговоры по импорту в СССР. Процесс небыстрый, но перспективный.

Он говорил с воодушевлением.

— Ещё в планах открыть кондитерский завод — изюм в шоколаде. Но с поставщиком шоколада пока не определились: производить всё с нуля невыгодно.

— И ты отвечаешь за всё это один?

Тео рассмеялся.

— Конечно, нет. Это семейный бизнес, мы все так или иначе в нём задействованы. Партнёры — семьи моих университетских друзей. В военные годы всем пришлось нелегко, но сейчас экономика идёт на подъём. Я надеюсь, скоро мы сможем нанимать новых сотрудников.

Он говорил живо, увлечённо, и мне вдруг стало жаль, что я не расспросила его раньше. Он рассказывал о юге Франции, о лавандовых полях и Лазурном побережье, о том, как шаг за шагом выстраивался их путь к успеху. Я слушала — и чувствовала, как его интерес передаётся мне. Мне впервые так сильно захотелось увидеть все эти места. Понять, каким был Тео, где он рос.

Мы медленно кружились под джаз. Музыка глушила шум голосов, люди смеялись и пели, но между нами будто образовалось отдельное пространство — тихое, почти интимное.

— Как давно сорвалась твоя помолвка? — спросила я.

— Два года назад.

— А почему вы расстались?

— Иногда так бывает: люди просто не подходят друг другу. Мы смотрели на этот мир по-разному, и со временем это стало невозможно скрывать.

— И это проявилось только перед свадьбой?

Тео провёл меня под своей рукой и притянул ближе:

— Да нет, так было всегда. Просто мы думали, что любви будет достаточно, чтобы всё преодолеть.

— А оказалось, что нет?

— Оказалось, что нет. Одной любви для брака недостаточно. Гораздо важнее уметь понимать друг друга и иметь общие приоритеты. Только так можно идти по жизни вместе и преодолевать препятствия, а не создавать их друг другу.

Любовь.

Когда Тео заговорил о своей бывшей невесте, во мне проснулось странное, незнакомое чувство. Будто тихий огонь разлился по телу — он не согревал, а колол изнутри. Сердце забилось чаще, но не от прежнего приятного волнения.

Мне хотелось спросить: «А ты всё ещё её любишь?». Но я не решилась. А если он ответит «да»? Смогу ли я это вынести?

— А мне ты сделал предложение всего через два часа после знакомства, — я старалась говорить легко, но голос всё равно звучал натянуто. — Их было достаточно?

— Да. Мне показалось, что с тобой мы гораздо больше похожи, даже если знаем друг друга совсем недолго. Ты тогда сказала, что для тебя главное в жизни — дом и семья. Для меня тоже. Что ещё нужно? Я увидел в тебе всё, что для меня важно, а остальное — мелочи. На них можно закрыть глаза и просто принять. В конце концов, все люди разные.

Его голос был спокойным, уверенным, почти убаюкивающим. Иногда мне хотелось просто обнять его и уснуть у него на плече.

— Тогда получается, что любовь для брака совсем не нужна?

— Нужна. Просто любовь приходит со временем. Сначала возникает страсть — но её обычно хватает ненадолго.

Мне вдруг стало интересно, насколько Тео был опытен. Одна невеста — но сколько было других женщин? От одной этой мысли во мне шевельнулась ревность.

Говорить с ним о таких вещах было непривычно, и я чувствовала, как щёки заливает румянец.

— А какой она была? — вопрос вырвался сам собой.

— Теперь моя очередь задавать вопросы, Марго, — он не ответил. — Какие мужчины тебе нравятся? Что для тебя важно в отношениях?

— Добрые и заботливые, — ответила я, не задумываясь. — Мне важно, чтобы на человека можно было положиться. Чтобы он не боялся брать на себя ответственность. Чтобы рядом с ним было спокойно и безопасно.

— И ты чувствуешь себя так рядом со мной?

В танце Тео прижимал меня к себе нежно, но уверенно. Он был значительно сильнее меня, но эта сила не пугала — наоборот, давала ощущение опоры.

— Да, — ответила я. — После переезда только рядом с тобой я так себя и чувствую.

Мне никогда не нравился джаз, но в тот вечер я в него влюбилась. Он был похож на саму жизнь: то лёгкий и непринуждённый, то романтичный, то почти драматичный. Каждый куплет звучал как отдельная глава — и хотелось узнать, какой будет следующая. Но в этой музыке не было отчаяния. Она будто говорила: «Такова жизнь — прими её и наслаждайся».

Я замечала, что в течение вечера ловлю на себе множество мужских взглядов, даже в таком простом наряде. Это смущало, заставляло чувствовать себя неловко, будто я делала что-то неправильное. Надя и правда была очень красивой. Но внутри этого тела по-прежнему жила прежняя я — неуверенная, привыкшая оставаться в тени.

Тео тоже замечал эти взгляды, но они его, казалось, совсем не волновали. Меня это почему-то задело.

Неужели ему всё равно? Ему и правда нет до меня дела.

В зале стало шумно и душно, и мы вышли на улицу. Оказалось, ресторан находился недалеко от набережной Сены. Воздух у воды был прохладным и свежим. Мы шли вдоль реки пешком.

Была полная луна. Она оставляла на воде яркий золотой блик, словно дорога тянулась прямо по поверхности Сены.

— Тео, скажи… ты веришь в судьбу? — я держалась за его руку: ноги сильно устали после танцев на каблуках.

За время нашего знакомства я заметила, что он не любил говорить о личном, но философские вопросы находил по-настоящему интересными. А мне нравилось его слушать: он заставлял смотреть на вещи под другим углом, и многое — и в людях, и в происходящем со мной — становилось яснее.

— Я верю, что сам выбираю, как и с кем прожить эту жизнь, — ответил он. — На судьбу слишком легко переложить ответственность, но реальной пользы в этом нет. Ты не согласна?

— А я верю в судьбу, — сказала я, посмотрев на него. — Как ещё объяснить всё, что со мной происходит?

— Действительно… — задумчиво отозвался он.

Некоторое время мы шли молча. Потом я снова решилась заговорить:

— А в чём ты видишь смысл своей жизни?

Едва спросив, я засомневалась, не зашла ли слишком далеко: мои сверстники, скорее всего, только посмеялись бы.

— Марго, — Тео это совсем не удивило, — давай в этот раз ты ответишь первой.

— Сейчас смысл моей жизни — понять, что произошло, и найти способ вернуться домой, к семье. Сложно думать о чём-то ещё. Всё это… какое-то безумие. Я до конца не могу его осознать. Где я, кто я, как такое вообще возможно?

Он кивнул. Мне хотелось увидеть его реакцию — важно ли ему, чтобы я осталась рядом. Но в темноте я не разглядела выражения его лица.

— А раньше, — продолжила я, — сколько ни думала, не могла понять, ради чего люди так много трудятся и переживают, если конец у всех один.

— А мне кажется, всё гораздо проще, — Тео остановился и аккуратно убрал с моих волос застрявшую веточку. — Смысл жизни — в простых вещах. Люди сами любят всё усложнять. Жизнь была всегда. Она существовала ещё до того, как люди начали задумываться о её смысле. Она просто была — и в этом уже был смысл. И с тех пор ничего не изменилось.

Он чуть улыбнулся.

— Дышать, чувствовать, смеяться, грустить, любить.

Последнее слово было обращено ко мне. Его карие глаза смотрели так мягко, что даже когда Тео говорил отстранённо, в них читалась доброта и тепло — будто ими можно было согреть целый город.

Мне вдруг захотелось, чтобы он меня поцеловал.

Может, так подействовало вино. А может, просто в этот момент в нём не было той напряжённости, что раньше. Он сказал это легко, почти невзначай, а я поймала себя на пугающей мысли: мне хотелось остаться рядом с ним больше, чем вернуться домой.

Глупости.

— Наверное, ты прав, — тихо сказала я. — Хочу, чтобы это стало и моим смыслом. Как думаешь, получится?

— Я в этом не сомневаюсь.

— Кажется, будет дождь, — я протянула руку и почувствовала, как на ладонь упали тяжёлые капли. — В прогнозе о нём не было ни слова.

Кап. Кап. Кап.

Асфальт темнел, по воде пошла рябь.

— Мы уже почти дома, — сказал Тео. — Успеем дойти.

Мы шли неспешно. Я всё думала, как намекнуть ему на кое-что, а потом вспомнила слова мамы: мужчины намёков не понимают. И всё же решила попробовать:

— Тео, а ты можешь кое-что сделать?

— Конечно. Скажи.

Дождь усиливался, и даже плотные платановые ветви уже не спасали.

— Я не хочу просто идти домой. Хочу, чтобы было как в кино. Ты понимаешь, о чём я? — я посмотрела на него в упор.

Кто-то другой бы не догадался. Но Тео понял.

Он удивлённо посмотрел на меня, потом на небо, рассмеялся и снял пиджак.

— А ты сможешь бежать на каблуках?

— Смогу.

— Тогда побежали!

Он накрыл нас пиджаком, я вцепилась в его руку, и мы побежали — по пустынным вечерним улицам Парижа, по лужам, громко шлёпая и смеясь. Прохожие смотрели на нас с улыбками, кто-то бросал вслед:

— Правильно, молодёжь, не теряйте времени!

А мы и не теряли.

С детства, насмотревшись романтических фильмов, я мечтала о такой сцене — когда мужчина накрывает женщину пиджаком, и они бегут под дождём. В жизни это оказалось ещё веселее.

Я не смотрела под ноги, не обращала внимания на дождь, который всё равно намочил волосы. Я смотрела только на Тео — на его чёткий профиль, мокрые кудри, широкую улыбку. На то, как бежевая рубашка прилипала к телу, подчёркивая напряжённые мышцы.

У дома он заметил, что мои ноги промокли, и поднял меня на руки.

— Поставь меня, — рассмеялась я, шутливо ударив его по плечу. — Я же тяжёлая.

— Ничуть.

Он донёс меня до квартиры. Я не могла отвести взгляд от его глаз, мокрых ресниц, губ. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание. Мы встретились взглядами.

Вот он. Тот самый момент.

Но Тео вдруг поставил меня на пол и открыл дверь.

— Ты не заходишь? — спросила я. И впервые он сам отвёл взгляд.

— Мне нужно ехать. Совсем потерял счёт времени.

— А мне нельзя поехать с тобой? — я не сказала вслух, как страшно мне оставаться одной.

— В другой раз, — мягко ответил он. — Кстати… Жаклин хочет быть твоим репетитором по французскому. Если захочешь, можешь предложить ей пожить здесь. Ей тоже бывает одиноко. Но я не настаиваю. А когда вернусь — проверю, насколько серьёзно ты подошла к учёбе, — он подмигнул.

— Ты мне не отец и не брат, чтобы контролировать оценки, — сказала я. И заметила, как он вздрогнул. — Но я правда постараюсь.

— Как скажешь, — усмехнулся он. — Я оставил деньги в комоде. В Париже много интересного. Наслаждайся и ни о чём не переживай.

— Ты точно хочешь ехать ночью? Ты же выпил…

— Всего полбокала. Прости, дело срочное. Если что — сразу пиши, — он протянул мне листок с адресом.

— Ты промок. Может, переоденешься?

— Всё в порядке.

Я обняла его и не отпускала несколько минут. Его пальцы мягко скользили по моим волосам. Я прижала его к себе так крепко, будто могла удержать. Но он всё же отстранился, поцеловал меня в щёку и ушёл. А я осталась стоять, расстроенная, потому что в глубине души надеялась на продолжение.

Раньше мне казалось, что Тео относится ко мне почти как к младшей сестре. Но сегодняшний вечер всё изменил. Я сама не заметила, в какой момент у меня стали появляться к нему чувства, но всё чаще я ловила себя на мысли о нём. И каждый раз, когда он уезжал, я чувствовала, как его не хватает.

Я начала влюбляться в Тео.

И это пугало.

Глава 18. То, чего мне здесь так не хватает

Ранним утром, когда я ещё не успела ни умыться, ни позавтракать, Жози буквально ввалилась в квартиру с огромным чемоданом — таким, с каким обычно переезжают, а не приезжают погостить на пару недель.

— Ура! Наконец брат уехал, и мы можем устроить настоящий девичник! — радостно объявила она.

Энтузиазм Жози был таким заразительным, что моё мгновенно возникшее раздражение тут же испарилось. Если честно, я уже и забыла, когда в последний раз проводила время в чисто женской компании. В Москве моим единственным по-настоящему близким человеком был Петя, а здесь я почти всё время проводила с Тео. С ним было интересно, спокойно, даже весело — но женских разговоров, смеха и этой особой лёгкости мне не хватало.

— Это отличная идея, — улыбнулась я. — Правда, у меня пока нет друзей в Париже. Но ты можешь пригласить своих, если хочешь.

Мысль о новых знакомствах и возможности отвлечься мне неожиданно понравилась.

— У меня тоже нет близких подруг, — тут же разрушила мои планы Жози и пожала плечами. — Но нам и вдвоём будет весело, правда? Предлагаю начать с французского, а там посмотрим.

Она открыла чемодан, и из него с глухим стуком высыпалась целая гора учебников и тетрадей. Там же оказались несколько платьев, журналы, карты и разная мелочь — Жози явно готовилась основательно. Переодевшись в домашнее платье, она тут же поставила чайник.

— Ты ведь тоже ещё не завтракала?

— Нет, только проснулась, — ответила я, уходя в соседнюю комнату застелить кровать, поэтому пришлось говорить громче.

— Я не люблю готовить, так что принесла выпечку. Ты не против? — донеслось из кухни.

Против я, конечно, не была. Жози купила шоколатины — что-то вроде круассанов с шоколадной начинкой, только другой формы, — и мадлены, маленькие бисквиты в виде ракушек, покрытые тонкой сахарной глазурью, таявшей от прикосновения. Я всегда была сладкоежкой и легко поддавалась таким соблазнам.

После завтрака мы наконец принялись за французский. Я наивно думала, что он окажется хоть немного похож на английский, но сходства не находила совсем.

— Давай начнём с алфавита и сочетаний букв, — бодро предложила Жози. — Там всё довольно просто.

Наши представления о «простом» явно не совпадали. Буквы ещё можно было запомнить, но их произношение казалось пыткой. Написание слов и то, как они читались, не имело между собой ничего общего, а когда Жози произносила что-нибудь и просила меня повторить, я чувствовала себя самым глупым человеком на свете. К тому же звуки выходили такие, будто я набрала в рот орехов.

— Ну да, сложно, — заметив мой кислый вид, Жози похлопала меня по плечу. — Но без французского в Париже не выживешь. Тебя просто не примут.

— Спасибо за поддержку, — буркнула я.

— Всегда пожалуйста, — ухмыльнулась она. — А теперь сосредоточься.

Каждое утро, проснувшись, я первым делом распахивала шторы и открывала окна. Они выходили на восток, и с первыми лучами рассвета комната наполнялась солнечным светом. Вот и сейчас тонкий луч падал прямо на тетрадь, в которой я медленно выводила буквы. Сконцентрироваться на них было сложнее, чем на пылинках, лениво кружащихся в воздухе.

Обычно мне нравилось учиться. Но уже после первого урока я ясно почувствовала: французский даётся мне куда труднее, чем хотелось бы.

— Ну же, просто повторяй за мной. Merci, — у Жози было безупречное произношение.

— Мэрси, — послушно повторила я.

— Нет… Merci, — она произнесла слово ещё раз, чуть сильнее выделяя второй слог. — У тебя «р» слишком русская. Во французском нужно… как бы объяснить… чуть-чуть картавить.

— Мерси бокю, — уверенно сказала я, вспомнив, что это вроде как означало «большое спасибо».

Жози на секунду замерла, а потом неуверенно улыбнулась.

— Почти, — осторожно сказала она. — Но ты сейчас сказала не beaucoup, а что-то очень близкое к… beau cul.

— И что это значит? — насторожилась я.

— «Красивая попа», — спокойно ответила Жози и захлопнула учебник. — Ты только что сделала мне комплимент, но не совсем в тему.

Я расхохоталась и уткнулась лбом в тетрадь.

— Ну прости, я старалась!

— Вот именно, — она снова открыла книгу. — Ты слишком стараешься. Во французском надо говорить так, будто тебе слегка всё равно. Ты в каждое слово вкладываешь слишком много значения.

— А ты не хочешь стать преподавателем? — вдруг спросила я, вспомнив, что Жози собиралась поступать в университет. — Ты так понятно всё объясняешь.

— Нет, точно нет, — она сморщила нос.

— Почему?

— Как почему? — удивилась она. — Потому что Теодор уже преподаёт. А я хочу что-то своё. Другое.

Я кивнула. Сначала хотела возразить, но потом вспомнила, как раздражает, когда тебя постоянно с кем-то сравнивают. Возможно, родители и здесь не были исключением.

— Придумала! — Жози хлопнула ладонью по учебнику и посмотрела на меня. — Я стану писательницей. Буду сочинять ужастики и пугать детей. Как тебе идея?

— Думаю, у тебя отлично получится, — улыбнулась я. — История про вишнёвое дерево мне понравилась.

Она гордо вздёрнула нос.

— Слова сами сложились, сюжетный поворот — шикарный, согласись? И всё потому, что я просто послушала тебя.

Когда Жози ловила вдохновение, её было невозможно остановить. Слова сыпались одно за другим, а я была только рада отвлечься от французского. Она была настоящей болтушкой — темы для разговоров у неё никогда не заканчивались. А мне всегда больше нравилось молчать и слушать. Мы идеально дополняли друг друга.

— Знаешь, на сегодня, пожалуй, хватит, — Жози потянулась и посмотрела на часы. — Самое время увидеть Париж. Погода отличная, а учебники никуда не денутся.

Перед нами возвышалось величественное здание — подлинный образец готической архитектуры. Фасад был щедро украшен скульптурами, острый шпиль пронзал небо, а в высоких окнах горели цветные витражи. Я узнала его сразу — Собор Парижской Богоматери.

Меня поразила не только красота и грандиозность сооружения, но и осознание того, что я вижу его в первозданном виде, таким, каким его задумывали столетия назад. Внутри собора поднимались к сводам огромные арки, а вдоль колонн по бокам тянулись ряды лавок — для молитвы и тихого созерцания.

— Сколько же сил и веры вложено в строительство этого места, — прошептала я, охваченная искренним восторгом. — Раньше архитектура была способом выражать мысль. Каждая деталь, каждая линия имели значение. А сейчас… современные здания всё чаще напоминают бетонные коробки.

— А мне и современные нравятся, — не согласилась Жози. — Пойдём лучше на мост. Собор особенно красив, если смотреть на него с другой стороны реки.

Мы обошли здание и вышли на мост Аршевеше. Отсюда вид и правда был как с открытки. Когда-то Влад привёз мне карточку из Франции — и теперь я смотрела на тот самый пейзаж вживую.

Вдоль набережной Монтбело, если спуститься ближе к Сене, стояли уличные художники и торговцы сувенирами. Они не просто дополняли город — они его создавали. Мы шли медленно, разглядывая мольберты один за другим. Больше всего меня притягивали акварели: тонкий слой краски словно светился изнутри, местами сгущаясь, местами растворяясь в белизне холста. Сена вытекала из светлого полотна и скрывалась под мостом, превращаясь дальше в насыщенно-синюю реку. Над водой склонялись ветви ивы — зелёные, с первыми золотыми прожилками, а над всем этим раскидывалось чистое голубое небо, лишь кое-где разорванное облаками.

— Если она тебе так нравится, просто купи, — предложила Жози. Я заметила, что у неё самой уже был свёрток в руках. — Она отлично будет смотреться в гостиной.

Картина оказалась недорогой, и я всё-таки её купила, пообещав себе мысленно вернуть деньги Тео, как только найду работу. Никогда прежде я не могла позволить себе таких покупок — не копить месяцами, а просто взять и расплатиться. Неужели кто-то и правда живёт так: не думая о цене, просто выбирая то, что нравится?

Я в который раз пожалела, что в этом времени не было телефонов и маленьких камер. Как хотелось запечатлеть всё это — сохранить навсегда. Хотя какой в этом был бы смысл, если, вернись я домой, это тело вместе со всеми вещами осталось бы здесь?

— Жози, я так хочу увидеть Эйфелеву башню, — сказала я. Её силуэт как раз мелькал за деревьями.

— Днём она довольно унылая, — отмахнулась Жози. — Огромная металлическая конструкция, которую находят красивой разве что туристы. Пойдём вечером — только огни делают её особенной. Кстати, тут неподалёку пару лет назад открылся салон мороженого. Мой любимый. Вот туда точно стоит заглянуть.

Через десять минут мы уже стояли у входа в Berthillon. Я взяла ягодный сорбет — и не преувеличу, если скажу, что это было лучшее мороженое в моей жизни. Чистый вкус сахара и свежей земляники с лёгкой кислинкой. Оказалось, салон держали братья-близнецы, и я снова вспомнила Диану — как мы мечтали открыть свою кондитерскую, не умея толком готовить сладости.

Наевшись мороженого, мы шли вдоль Сены по острову Сите, пока не вышли к дворцу Правосудия — величественному зданию в неоклассическом стиле. Парадный вход находился с восточной стороны, но визит мы решили отложить. Гораздо больше меня привлекла платановая аллея на бульваре Пале: белые высокие стволы стояли, словно колонны, удерживая на причудливо изогнутых ветвях зелёную крону с золотыми вкраплениями. Мимо проезжали велосипеды, иногда звенели колокольчики — тогда ещё не было ни дорожек, ни правил, только движение и жизнь.

Весь день мы гуляли по старинным улочкам. Они были так похожи друг на друга, что иногда казалось, будто мы блуждаем по кругу. Но в таком красивом лабиринте заблудиться было бы чистым удовольствием. Жози вела меня своими излюбленными путями — через тайные дворики, соединявшие улицы и скрытые за тяжёлыми железными дверями жилых домов, по ухоженным паркам и просторным площадям, откуда открывались виды на город. За разговорами и смехом мы не заметили, как начало темнеть.

— Ну что, наконец пришло время посмотреть на Эйфелеву башню? — с нетерпением сказала я, заметив на небе первую звезду.

— Если тебе так хочется, — вздохнула Жози. — Хотя для меня это одно из самых нелюбимых мест.

Наши блуждания привели нас к Площади Согласия, а с моста Конкорд открывался прекрасный вид на башню.

— Ты же говорила, что она светится вечером, — сказала я. В темноте конструкцию почти не было видно.

— Да, но не постоянно. Всего несколько минут в час. Если сейчас не горит, значит, мы успеем подойти ближе.

И ровно в тот момент, когда мы вышли к Марсовому полю, башня вспыхнула тысячами огней. Я замерла, заворожённо наблюдая, как она мерцает, будто тысячи фотографов одновременно нажали на затвор. Это было прекрасно — и так мимолётно. Слёзы сами навернулись на глаза: я не могла разделить этот момент с самыми близкими людьми. Жози лишь улыбнулась — наверное, решила, что это были слёзы радости.

Так и проходили дни без Тео. Мы занимались французским каждый день, и со временем я начала втягиваться. Чем больше слов я понимала, чем легче с языка срывались знакомые фразы, тем сильнее мне начинал нравиться французский — а вместе с ним и местная культура. Жози оказалась прекрасным учителем.

Днём мы гуляли. Мне казалось, что за этот месяц мы успели увидеть все главные достопримечательности Парижа: выпить кофе на Эйфелевой башне, любуясь осенней панорамой, покататься на велосипедах вдоль Сены, попробовать десятки французских блюд. А по вечерам мы болтали и играли в настольные игры. И каждое утро я спускалась вниз и с надеждой проверяла почтовый ящик — вдруг пришло письмо от Тео. Но он всегда был пуст.

Однажды я решилась отправить телеграмму:

«Как дела? Ты скоро вернёшься домой?»

Ответа не было.

Зато пришло короткое письмо от родителей Нади. Хотя подпись стояла общая, я сразу поняла — писала мама.

«Здравствуй, Наденька.

Рады, что у тебя всё хорошо. Посмотрели фотографии, что ты прислала. Париж, конечно, красивый, но с нашей Москвой не сравнится, так что возвращайся поскорее домой. Мы стараемся держаться, начали восстанавливать дом. Мебель сгорела, но стены остались целы. Соседи очень помогают.

Как у вас идёт семейная жизнь? С мужем не ругаетесь?

Целуем и обнимаем,

Папа и мама»

С Жози мы за этот месяц по-настоящему сблизились, но мысли о Тео не покидали меня ни на минуту. Перед сном мне снова и снова вспоминался тот вечер на набережной. Его взгляд. То, как он убрал прядь волос с моего лица. Как смотрел — внимательно, тепло, будто видел меня настоящую.

И тогда я наконец поняла.

Любовь.

Вот чего мне не хватало в этом мире.

Глава 19. Разговор по душам

Весь день шёл дождь. Я слышала, как капли стучат по стеклу, а на стене вспыхивает свет молнии. Я всегда любила такую погоду — особенно когда можно остаться дома, в тепле. Но у Жози была одна странность: каждый раз, когда шёл дождь, она становилась особенно разговорчивой и словно готовой выложить все свои секреты.

— Марго, а ведь сегодня отличный день для девичника, — заявила она вечером.

— У нас девичник не прекращается вот уже две недели, — отозвалась я, сидя у окна с книгой и перелистывая страницу.

— Тогда давай просто посекретничаем, — глаза у неё загорелись так, что было ясно: у неё либо есть важный вопрос, либо не менее важная история.

— Ну хорошо, — я закрыла книгу, — но начинай первая.

— Придумала! — она вернулась с бутылкой вина и бокалами. — Если не захочешь отвечать на вопрос — пьёшь.

— Нет уж, — я рассмеялась. — Правда или действие вдвоём — это странно.

Меня даже позабавило, что развлечения у молодёжи за столько лет почти не изменились. Я всегда избегала таких игр: слишком личные вопросы и слишком много алкоголя.

— Тогда просто будем болтать, — Жози пожала плечами и собралась унести бутылку.

— Ладно, — я остановила её. — Один бокал точно не повредит. Говорят, даже полезно.

Я заметила, что бокалы были хрустальные, с морозным узором. Всё в этом доме было продумано до мелочей. Вино оказалось полусладким — как раз в моём вкусе.

— Тогда я начну, — Жози сделала глоток и довольно зажмурилась. — Ты когда-нибудь целовалась?

— Бывало, — неохотно ответила я.

— И как? — её щёки уже слегка порозовели.

— Лучше, чем я ожидала, — я пожала плечами. — Даже не знаю, что ещё сказать.

Говорить о личном было непривычно. Дома я ни с кем не встречалась, а Петю обсуждать мне было не с кем. Конечно, в школе мне нравился один парень, но это был лишь лёгкий интерес, даже не влюблённость.

— А поподробнее? — не отставала Жози.

— Всё очень индивидуально. Главное — чтобы человек тебе действительно нравился. Иначе будет совсем не то. Хочешь деталей — попробуй сама, — я в шутку потянулась её поцеловать.

Она со смехом оттолкнула меня.

— А сколько у тебя было парней?

Я вздохнула. Конечно, к этому всё и шло.

— Двое.

— Понятно, что один — мой брат, — Жози скривилась. — Про него слушать было бы странно. А второй?

— Это долгая история…

— Мы никуда не спешим, — она принесла салат с креветками и две вилки. — С такой погодой лучше сидеть дома.

— Это была моя первая любовь, — сказала я, больше увлечённая салатом, чем воспоминаниями. — Он был добрым, наивным, очень светлым. Мы вместе учились, гуляли, рисовали… Он был моим лучшим другом.

— И что тогда пошло не так? — перебила Жози. — Невозможно, чтобы всё было идеально и вдруг рухнуло в один момент.

— К сожалению, возможно. В самый сложный момент он отвернулся от меня и признался, что любил вовсе не меня, а другую. Если коротко — так.

— Вот придурок, — выдохнула она.

Я спокойно кивнула. Эти воспоминания больше не ранили. Когда я прочитала дневник Нади, то поняла, что это была их история. Маргариты в ней никогда не было. В Пете мне очень нравилось то, как он относился ко мне. А теперь, поняв, что меня для него никогда не существовало, я перестала его романтизировать, и чувства пропали. Конечно, временами я возвращалась мыслями к нашим свиданиям, вспоминала тёплые моменты, но никаких сильных эмоций они у меня не вызывали.

— Да нет, на самом деле он хороший парень, просто так получилось. Наверное, и моя вина в этом есть, я заняла место самого дорого для него человека, и он просто запутался. Мы встретились в неправильное время в неправильном месте. Хотя, возможно ничего бы и не изменилось. Возможно, мы были просто неправильными людьми друг для друга. Вот и всё. Иногда реальность оказывается не такой, как ты думал, но ничьей вины в этом нет.

— Ты его ещё и защищаешь! — воскликнула она.

— А ты? — я сменила тему. — С кем-нибудь встречаешься?

— Нет, — она поморщилась. — Даже думать об этом противно. Разговаривать часами, трогать кого-то… фу.

— Так говорят ровно до первой влюблённости, — улыбнулась я.

— Этого не случится. Мне и так хорошо.

У неё была такая смешная реакция, как у меня несколько лет назад, и вот как всё изменилось. Поверила бы я тогда? Да ни за что.

— Кстати, — вдруг вспомнила я, — мне давно было любопытно: откуда у Тео шрам над бровью? Я спрашивала его при нашей первой встрече, но он лишь отшутился.

Жози на секунду задумалась, а потом пожала плечами:

— Никакой тайны там нет. В детстве, когда я была совсем маленькой, у нас сорвалась полка в гостиной. Тео тогда просто прикрыл меня собой. Ему так разбило голову, что я до сих пор удивляюсь, как всё обошлось всего лишь этим шрамом.

— Бедный… — вырвалось у меня.

— Он всегда такой, — продолжила она. — Старается помочь всем вокруг. У нас большая семья, и он за каждого чувствует себя ответственным.

— Я не знала, — призналась я. — Он почти ничего не рассказывал мне о семье.

— Тогда и я не буду вдаваться в подробности, — спокойно сказала Жози. — Видимо, на это есть причина.

Мне стало любопытно — слишком уж аккуратно они обходили эту тему. Но я не стала настаивать. В памяти вдруг всплыла дама под вуалью, увиденная мною в Лувре. Может быть, любовь — это вовсе не попытка сорвать все маски, не желание добраться до самой сути любой ценой, а умение принять человека таким, какой он есть, вместе с его тайнами, недосказанностью и осторожно наброшенной вуалью?

— Знаешь, Жози, — сказала я после короткой паузы. Чем меньше вина оставалось в бутылке, тем откровеннее становился разговор. — Я так и не продвинулась в поисках ответов. Перелистала все возможные книги, перебрала десятки вариантов, но так и не приблизилась к истине ни на шаг.

— Ты по-прежнему хочешь вернуться домой? Я думала, тебе понравился Париж, — огорчённо сказала она.

— Он мне очень понравился! И мне правда нравится проводить время с тобой и с Тео. Но ты не представляешь, как сложно жить без семьи. Я ужасно скучаю по маме и особенно по Диане. Мы с ней никогда не расставались больше чем на пару дней, а теперь уже много месяцев я даже не могу взглянуть на её фотографию.

— Марго, я даже не могу представить, что ты чувствуешь, — впервые за всё время она говорила серьёзно, без привычного напускного ребячества. — Конечно, ты скучаешь по дому и родным. Но тебе нужно научиться радоваться жизни здесь и сейчас. А если ты не сможешь вернуться домой? Проведёшь всю оставшуюся жизнь в тоске и ожидании? Ты думаешь, этого пожелали бы тебе близкие?

Я и правда об этом не задумывалась. Жози была права. Мне нужно было взять себя в руки. Я раскисла, хотя должна была, наоборот, набраться мужества и пройти это испытание стойко. Я могла. Я всегда была сильной — даже если сама себе в этом не признавалась.

Если бы Диана оказалась на моём месте, мне бы хотелось, чтобы она жила счастливо и нашла здесь близких людей. Я бы не хотела, чтобы она страдала и каждый день просыпалась с невыносимым чувством тоски.

Я решила: буду относиться к жизни так, как хотела бы, чтобы к ней относилась Диана. Я научусь быть счастливой и приму свой тернистый путь с благодарностью.

— Жози, — вдруг сказала я, поймав себя на новой мысли, — а как ты относишься к магии и эзотерике?

— Ты имеешь в виду карты Таро, заговоры и прочую нечисть? — с сомнением переспросила она.

— Да.

— Обожаю! — серьёзность тут же исчезла с её лица, а в глазах снова появился блеск. — Так любопытно иногда заглянуть в будущее и понять, что вообще делать со своей жизнью.

— А у тебя есть карты? Ты умеешь гадать? — её энергия мгновенно передалась и мне.

— Не умею, но знаю человека, который настоящий профессионал в своём деле. Правда, она принимает только по вторникам и четвергам.

— А завтра как раз вторник, — сказали мы хором и переглянулись.

Глава 20. День радости

Утро выдалось напряжённым: мысль о предстоящей встрече с гадалкой не покидала меня ни на секунду. Всю жизнь я была скептиком, но сейчас мне казалось, что только магия способна помочь найти ответы на вопросы, которые не давали покоя. В теле ощущался лёгкий мандраж, и я никак не могла сосредоточиться на том, что говорила Жаклин.

— Я понимаю, что расклад таро тебе сейчас интереснее, чем французский, но всё-таки попробуй сосредоточиться. Потом Теодор узнает, что ты тратила время и силы на такую ерунду, и очень удивится, — с раздражением сказала Жози, закрывая тетрадь и пристально глядя на меня.

— А он не любит такие вещи, да? Я как-то затронула тему судьбы в разговоре, но он назвал это отказом от ответственности за собственную жизнь.

— Конечно. Тео — реалист до мозга костей, — Жози перелистывала учебник, помечая темы, которые мы должны были разобрать за урок. — Так что при нём лучше эту тему не поднимать: ничего хорошего в ответ не услышишь. Оставим это нашим девичьим секретом. Да и вообще с Тео бывает непросто находить общий язык — он ужасно упрямый.

Слова Жози меня удивили. Я ни разу не замечала за ним подобных качеств, хотя, конечно, мы были знакомы совсем недолго. Но упрямство меня нисколько не отталкивало. Одним из немногих уроков, которые я успела усвоить в жизни, было принятие людей с их недостатками. Мне нравились неидеальные люди: их легче понять, и рядом с ними можно оставаться собой, не скрывая отдельных «негативных» черт.

День выдался холодным, моросил дождь. Я одолжила у Жози плащ, чтобы не промокнуть — она хорошо знала переменчивый характер парижской погоды и подготовилась заранее. Мы медленно шли по пустым, туманным переулкам; звук стука каблуков постепенно превращался в шлёпанье по лужам, наводнившим город. Гадалка жила на улице Монморенси, неподалёку от дома Николя Фламеля — знаменитого алхимика. По словам Жози, это место концентрировало в себе магическую энергию, размывающую грань между прошлым, настоящим и будущим.

— Входите, — раздался хриплый голос.

Открыв дверь, я сразу почувствовала резкий запах трав и благовоний. Комната оказалась небольшой; от серых стен веяло прохладой. Несколько секунд я не решалась переступить порог — настолько пугала меня аура этого дома.

— Привет, Хатидже, — Жози мягко подтолкнула меня в спину и вошла следом.

— Жаклин! Как я рада тебе, — воскликнула женщина. — Давно ты не заходила.

Она оказалась гораздо моложе, чем я себе представляла. На вид ей было не больше тридцати лет: невысокая, среднего телосложения, с тёмными волосами, собранными в аккуратный пучок. В руках она держала кружку с чаем. Всё напряжение моментально спало, а запах трав начал действовать успокаивающе.

Хатидже была француженкой с турецкими корнями, но свободно говорила по-русски. Её отец рано овдовел и женился во второй раз на русской эмигрантке, когда Хатидже не было и пяти лет, — так русский стал для неё вторым родным языком. Мачеха Хатидже была подругой родителей Жози ещё с тех времён, когда они вместе эмигрировали в двадцатые годы.

— В этот раз я привела тебе уникального клиента, — сказала Жози. — Послушаешь её историю?

— Здравствуйте, — я растерялась, не зная, с чего начать разговор. — Меня зовут Маргарита. Дело в том, что…

— Нет-нет, — мягко перебила меня Хатидже. Она села за письменный стол и достала колоду карт. — Сначала я расскажу, что вижу сама, а потом ты задашь свои вопросы. Для начала ещё раз назови своё имя и возраст.

— Маргарита, девятнадцать лет, — ответила я, и мы с Жози сели напротив неё.

Хатидже начала тасовать карты, нашёптывая слова на незнакомом мне языке. Вдруг одна из карт выпала из колоды. Она отложила остальные и показала её мне. На изображении был мрачный жнец верхом на белом коне.

— Смерть, — объявила она.

По спине пробежали мурашки.

— Не бойся, — заметив мой взгляд, сказала Хатидже. — Эта карта не всегда имеет прямое значение.

Из перемешанной колоды она достала ещё несколько карт и выложила их на стол.

— Твоя жизнь находится в пограничном состоянии. Ты не мертва, но и не живёшь по-настоящему. Я вижу сильные душевные переживания, потерю, одиночество. Будто тебя вырвали из привычной среды и поместили в совершенно новую: ты живёшь чужую жизнь и не можешь от этого избавиться. Видишь? — она указала на карту с Колесом Фортуны. — Здесь явное вмешательство высших сил. Они преподносят тебе урок, и только от тебя зависит, когда он закончится. Всё идёт своим чередом.

Хатидже подняла на меня внимательный взгляд и слегка улыбнулась.

— А теперь, милая, расскажи, что же тебя на самом деле мучает.

Хатидже стала третьим человеком, который услышал мою историю целиком — от начала и до конца. Жози раньше знала лишь отдельные фрагменты, но теперь на её лице читалось уже не удивление, а страх.

— Ты шутишь? — она отказывалась верить моим словам.

— Марго, — гадалка покачала головой и сняла очки, — в такой ситуации карты бессильны. Я могу увидеть твоё эмоциональное состояние, твоё окружение, но решения найти не смогу. Карты не открывают будущее — они лишь дают советы.

— Но что же мне делать?

Хатидже была моей последней надеждой разобраться в происходящем. Я проводила долгие дни в библиотеках, но поиски ни к чему не приводили; походы в церковь тоже не принесли озарения, а теперь и магия оказалась бессильна. Выхода не было.

Я едва сдерживала слёзы. Гадалка налила мне травяного чая и разложила карты снова.

— Смотри, Марго, — это совет от карт. Тебе нужно начать жить настоящим, не думать о будущем и позволить событиям идти своим чередом. Если ты найдёшь в себе внутренние силы увидеть мир таким, какой он есть, ты сможешь впустить в него счастье.

— Умом я это понимаю, — тихо сказала я, — но на сердце так тяжело. Я бы хотела жить настоящим, без ожиданий… но как это сделать? У меня не получается. Стоит допустить одну мысль о прошлом или будущем — и она закручивается в смерч, полностью поглощающий моё сознание.

По моей просьбе Хатидже сделала ещё один расклад. Но и в этот раз на вопрос: «Когда же я вернусь домой?» — выпала пустая белая карта. Она лишь пожала плечами:

— Карты сейчас не могут дать ответ. Но отсутствие ответа — это ведь не отрицание.

— А как же моя семья… — голос сорвался, и я больше не могла сдерживать слёзы. Плечи задрожали от рыданий. — Я так скучаю. Неужели я никогда их больше не увижу?

— Правильно, не сдерживай свои чувства, — мягко сказала Хатидже, обнимая меня. — Плачь, когда тебе грустно и больно. Так станет легче.

Она слегка отстранилась и посмотрела мне в глаза:

— Я вижу, что рядом с тобой уже есть человек, который искренне тебя любит. Не отталкивай его. Может быть, твоя жизнь не так ужасна, как тебе кажется? Может, ты не так уж одинока?

После истерики я и правда почувствовала облегчение. Мы провели всё утро за неспешной беседой: чай успокаивал, а Хатидже на прощание подарила мне пакет с травами для заваривания. К обеду распогодилось — облака всё ещё заволакивали небо, но сквозь них уже пробивался солнечный свет. Город ожил: повсюду разливался гул, а воздух пах свежестью и озоном.

— Марго, — выйдя на улицу, Жози шумно вдохнула, — у меня идея. Давай сделаем сегодняшний день днём радости?

— А знаешь… — я на мгновение задумалась, собираясь с мыслями. — Давай. С сегодняшнего дня я выбираю быть счастливой. Я буду радоваться каждой секунде своей жизни, любой мелочи — какой бы глупой она ни была.

Никогда прежде я не чувствовала себя настолько легко и свободно. Будто пелена спала с глаз, разум очистился от навязчивых мыслей, и я наконец вернулась в реальность — не прошлую и не будущую, а настоящую.

«Марго, — сказала я себе, — ты должна стать сильной. И ты неплохо справляешься. Ты молодец».

Я закрыла глаза и вдохнула воздух полной грудью, стараясь уловить каждую нотку окружающих ароматов. Коснулась стоявшего рядом дерева, ощутила пальцами его влажную, шершавую кору; провела рукой по волосам, дотронулась до лица. Затем напрягла слух, пытаясь различить даже самые отдалённые звуки. И только потом открыла глаза и огляделась вокруг.

Я дышу. Я здесь. Я живу.

Сердце всё ещё болело, но я решила убедить себя, что всё в порядке. Говорят, студенты-актёры выполняют упражнение: они транслируют окружающим эмоцию, которую сами не испытывают, до тех пор, пока не поверят в неё. Вот и я, хотя счастья пока не чувствовала, решила притворяться счастливой — до тех пор, пока не стану ею на самом деле.

— Жози, — спросила я, — а ты знаешь, как живут счастливые люди?

— Хм… — задумалась она. — Радуются простым событиям и видят красоту в мелочах?

— Тогда с этого и начнём! — я огляделась и стала вслух перечислять всё, что видела. — Посмотри, какое сегодня небо. Как красиво солнце выглядывает из-за облаков. Какой свежий воздух. Какой красивый город, какие чистые улицы!

— Ну, с последним ты явно преувеличиваешь, — рассмеялась Жози. На улицах и правда лежал мусор, не убранный с ночи. — Но в остальном я с тобой согласна!

Мы гуляли по Парижу, стараясь замечать в нём всё самое прекрасное. Смех не смолкал: мы танцевали прямо на улицах, ловили весёлые взгляды прохожих. Эта энергия оказалась заразительной — я видела, как мы с Жаклин заставляли людей улыбаться, и от этого становилось ещё радостнее.

— Жози, а знаешь, что может сделать сегодняшний день ещё лучше? — спросила я, когда мы сидели на веранде и пили кофе.

За уличными столиками почти никого не было, официант заметил нас не сразу. Ветер был прохладным, и он принёс нам тёплые кашемировые пледы.

— Дай угадаю, — Жози сделала вид, что задумалась, — шоппинг?

— Именно!

Я вспомнила, что Тео оставил мне деньги на время своего отъезда. До сегодняшнего дня мне хватало тех средств, которые я привезла с собой из России, но парижский шоппинг был удовольствием не из дешёвых. Мы вернулись домой, и я открыла конверт. Помимо денег внутри лежала записка:

«Марго, думаю, тебе захочется обновить гардероб — парижская мода куда интереснее советской. Этого должно хватить. Если нет, просто попроси в магазине выписать чек.

P. S. Я так предполагаю, Жози пойдёт с тобой. Пусть и она попросит выписать чек на моё имя. Не переживай, она знает, что делать»

Я не представляла, как Тео умудрялся постоянно предугадывать мои действия: то ли я была слишком очевидна, то ли за это время он успел узнать меня куда лучше, чем мне казалось.

Жози привела меня на улицу Камбон, где располагались бары, рестораны и знаменитые модные дома. Я не разбиралась в высокой моде, но эти витрины нравились мне куда больше тех, что представляли те же бренды в двадцать первом веке: они казались изысканнее, тоньше, элегантнее.

Жози уверенно открыла дверь одного из самых красивых зданий и вошла внутрь. Пространство было утончённым — сложно подобрать слово, которое точнее бы описало этот модный дом, — и в то же время удивительно просторным. На входе нас остановил охранник, но уже через минуту к нам подошла девушка. Из её разговора с Жози я поняла, что та попросила пригласить сотрудницу, говорящую по-русски.

— Леди, вы как раз успели на показ, — сказала девушка с мягким французским акцентом. — Мы начинаем через десять минут. Вот бланки: просто отметьте те модели, которые вас заинтересуют. Ани вас проводит и ответит на все вопросы во время шоу.

Нас проводили на второй этаж, где на стульях, выстроенных в ряд, уже сидели посетители. Публика была одета с иголочки: платья дам — сдержанные и элегантные, без яркой вычурности; на головах — аккуратные шляпки. В комнату одна за другой начали выходить манекенщицы, демонстрируя изысканные наряды.

И снова я почувствовала себя не на своём месте. Атмосфера давила, руки дрожали без видимой причины. Хотелось встать и убежать, но я изо всех сил старалась держать себя в руках, чтобы не смущать Жози.

Показ длился около получаса. Из всех нарядов больше всего мне понравился твидовый костюм — белая юбка с запахом и жакет, отделанный золотой тесьмой.

— Ух ты, он такой красивый… — я тихо толкнула Жози в бок, привлекая её внимание.

— Тогда давай его и возьмём, — прошептала она в ответ. — Он отлично подчеркнёт твой новый цвет волос, да и фигура у тебя прекрасная. А я себе присмотрела юбку клёш с блузкой — элегантно и без лишней вычурности.

Раздались аплодисменты, и манекенщицы по очереди покинули зал. Посетители подходили к представителям модного дома и отмечали понравившиеся модели. Цены оказались ошеломительными, и, как ни уговаривала меня Жози, я отказалась от покупки. Она же выписала чек на своё имя — точнее, на имя Тео. Возможно, для них такие места были привычными, но я для себя решила: если однажды и куплю подобную дорогую вещь, то сделаю это только за собственные деньги.

Париж поражал меня с каждым днём всё сильнее. Французский менталитет по-прежнему оставался для меня загадкой, но язык мне нравился всё больше, и с каждым днём я чувствовала себя увереннее, говоря на нём. Вместе с этой уверенностью крепло и желание поступить в университет. За последние месяцы я так влюбилась в живопись, так полюбила ходить по галереям и выставкам, что, почти не раздумывая, подала первичное заявление в Сорбонну — на факультет искусствоведения.

Глава 21. Запах лаванды

На днях от Тео пришла телеграмма: «Буду в четверг». Эта новость невероятно меня обрадовала, и каждый день наполнился волнительным предвкушением нашей встречи. Узнав об этом, Жози решила уехать, а я заранее расспросила её о том, какие блюда Тео любит больше всего и где поблизости находится хороший рынок.

— Ты точно справишься сама? — Жози пыталась закрыть чемодан, но тот упрямо не поддавался.

— Конечно. Смогу наконец попрактиковать французский — чему-то же я научилась за это время, — я подвинула её в сторону и начала сворачивать вещи трубочкой, чтобы они занимали меньше места, как когда-то учила мама.

Но Жози лишь отмахнулась, запрыгнула на чемодан и, немного поёрзав, придавила вещи. Он тут же закрылся.

— Классная идея, — рассмеялась я. — Надо запомнить.

— Торговцы часто говорят быстро и неразборчиво, а речь эмигрантов даже я не всегда понимаю, — она снова вернулась к теме. — А если они поймут, что ты иностранка, можешь не рассчитывать на хорошую цену. Лучше иди в ту овощную лавку, которую я тебе показывала. Там чуть дороже, зато продавщица нас уже знает.

— Всё правда будет в порядке, не переживай. К тому же, кроме французского, существует универсальный язык, который понимают во всех странах мира.

— Какой? — Жози уже стояла в дверях, ожидая, пока я подам ей сумки.

— Язык жестов.

Он и правда оказался самым полезным. Я показывала на пальцах нужное количество продуктов, а потом на калькуляторе, который протягивали продавцы, набирала сумму, которую была готова заплатить. Меня понимали без слов. Кто-то соглашался, кто-то отрицательно качал головой и вводил минимальную цену, на которую был готов. Впервые пригодилось умение торговаться, перенятое у бабушки, — дома я всегда стеснялась им пользоваться. А мясник, улыбнувшись, отдал курицу почти вдвое дешевле заявленной цены.

В этот раз я решила проснуться пораньше, ещё на рассвете, чтобы все блюда были свежими и горячими к приезду Тео. На первое я сварила луковый суп по семейному рецепту, который оставила Жаклин. На второе — зафаршировала курицу яблоками и овощами. Пока она запекалась, я нарезала салаты: классический овощной и «Нисуаз» — с тунцом, яйцами, оливками и свежими овощами.

На десерт я решила приготовить своё любимое творожное печенье. Но на рынке не оказалось творога — как, впрочем, и многих других привычных русских продуктов, — поэтому я заменила его мягким сыром. С первого раза получилось совсем не так, как хотелось бы. Методом проб и ошибок мне удалось подобрать правильные пропорции, и печенье приобрело нежный сливочный вкус и лёгкую сладость. Оно стало хрустящим и по-своему вкусным — пусть и заметно отличалось от оригинала.

Хотя не всё получилось с первого раза, готовка приятно разбавила мои однообразные будни. Да и сидеть без дела я не привыкла: мои вынужденные «выходные» слишком затянулись, и я была рада почувствовать хоть какую-то собственную полезность. Помню, дома за работой и учёбой я часто не замечала, как пролетают дни, а теперь они тянулись медленно — как жарким летом на каникулах у бабушки.

Когда всё было готово, часы пробили девять утра, и я решила сходить в пекарню поблизости за багетом. На утренних улицах Парижа царила суета: прохожие торопились на работу, а я неспешно прогуливалась, вдыхая прохладный осенний воздух. Запах свежеиспечённого хлеба ощущался за несколько кварталов, так что дорогу искать долго не пришлось. У входа, как обычно, стояла очередь, но мне повезло — я забрала последний багет. Даже через упаковку чувствовалось, что он всё ещё тёплый.

Накрыв на стол, я выглянула в окно и увидела, как во дворе остановилось жёлтое такси. Подошла к зеркалу, чтобы поправить причёску и платье, но всё и так было идеально. В теле ощущался радостный мандраж, и я с нетерпением ждала, когда Тео поднимется. Раздался звонок в дверь, и я распахнула её.

— С возвращением!

Тео выглядел уставшим, но, увидев меня, сразу улыбнулся. Печальное настроение, как и радостное, было заразительным, но я старалась этого не показывать, чтобы его подбодрить. Он погладил меня по голове, и я заметила, что за спиной он что-то прячет.

— Представляешь, только сейчас понял, что ни разу не дарил тебе цветов. Это маргаритки — твои маленькие тёзки, — сказал он и достал букет нежных белых и розовых цветов, которые мгновенно наполнили комнату сладким, свежим ароматом.

— Мне никогда раньше не дарили цветов… Они такие красивые! — я просияла и крепко его обняла.

В прихожей, в качестве декора, стояла ваза с искусственными цветами. Я аккуратно вынула их и заменила живыми, подрезав стебли тем же ножом.

— Если бы я знал раньше, что тебя так легко порадовать, покупал бы их тебе хоть каждый день, — улыбнулся Тео, снимая пальто и проходя в столовую. — Ты сама всё это приготовила? Спасибо, конечно, но не стоило… Наверное, столько времени потратила.

— Мне это было только в радость. Жози сказала, что тебе понравится, — я разложила порции и села за стол. — Ты выглядишь таким уставшим. Тяжёлая была дорога?

— Да нет, дело не в дороге.

— Тогда ложись отдохнуть, а поговорим позже, — предложила я.

— Не хочу. Мне нравится с тобой разговаривать. Это лучшее событие дня, — он попробовал один из салатов и одобрительно кивнул. — Очень вкусно. Почему ты раньше скрывала такой талант?

От еды его настроение заметно улучшилось, напряжение спало. Нужно взять на заметку, — мелькнула мысль. Я тоже попробовала курицу и салаты и осталась довольна: мясо было нежным, яблоки придавали лёгкую кисло-сладкую нотку, а салаты получились сочными и совсем не тяжёлыми.

— Знаешь, Марго, это так приятно, когда тебя ждут дома, — сказал Тео. — Подъезжая, я увидел свет в окнах нашей квартиры, и усталость сразу ушла. Обычно здесь всегда тихо и пусто, а сегодня — пахнет выпечкой, играет музыка на магнитофоне…

От его слов мне стало необыкновенно тепло. Я огляделась вокруг. И правда, квартира сегодня была особенно уютной, по-настоящему домашней. И мысль о том, что этот уют создала я сама, наполнила меня тихой радостью.

— Я так рада, что ты вернулся.

— Успела соскучиться? — он улыбнулся.

— Конечно, хотя с Жози не заскучаешь. У неё с самого начала был готов план наших развлечений. Мне кажется, мы перепробовали всё, что только можно: посетили все достопримечательности, катались на велосипедах, даже навещали её друзей. А сколько раз завтракали и обедали на волшебных террасах — я уже и не сосчитаю.

— Так это же замечательно! А как твой французский, получше стал? Жози говорила, что вы занимались каждый день.

— Oui, maintenant je parle assez bien français. Nous pouvons pratiquer avec vous si vous le souhaitez, — ответила я по-французски.

— Wow, tu es une vraie Française maintenant! — рассмеялся Тео. — Отлично, потому что это тебе очень скоро пригодится.

В этот момент закипел чайник, и мы перешли к десерту.

— Это твой рецепт? — поинтересовался Тео. — Очень необычный вкус, раньше ничего подобного не пробовал.

— Да. В детстве мы с мамой часто его готовили. Изначально оно должно быть на основе творога, но у меня получилось сырным — весь секрет в ингредиентах.

— Марго, оно вкуснее, чем в пекарнях! — воскликнул он, искренне меня порадовав. — Тебе нужно открывать собственную кондитерскую.

— Тео, ты мне льстишь. Мне ещё очень далеко до совершенства.

В дверь постучали — принесли новую телеграмму. Тео быстро пробежал её глазами и вернулся за стол. Я заметила нерешительность на его лице. Он посмотрел мне прямо в глаза — он всегда так делал, когда собирался сказать что-то важное.

— Мне хотелось подольше отложить ваше знакомство, но мама настаивает. Придётся снова ехать. Завтра.

На этот раз он не спросил, хочу ли я поехать с ним. Он уже всё решил и просто поставил меня в известность. О знакомстве с его родителями я раньше не задумывалась. Смогут ли они меня принять? Если это та самая пара, которую я видела в церкви, у них и без меня хватает сложностей.

— Тео, если я могу хоть чем-то помочь, расскажи мне, что происходит, — предложила я, когда мы вышли на балкон.

— Всё в порядке. Я просто устал. Тебе не о чем волноваться, — он закурил.

Я же вижу, что ты не в порядке, — хотелось возразить мне. Но я понимала: сейчас он не готов делиться. Самое худшее, что можно сделать с человеком в таком состоянии, — давить и заставлять говорить.

Мы стояли рядом, рука об руку, и молча смотрели, как жёлтые листья срываются с веток.

— Марго, — тихо сказал он, — как тебе удаётся так хорошо меня понимать?

Он развернулся ко мне. Его глаза были такими грустными, что я не смогла сдержаться и обняла его.

Мой бедный Тео, что же с тобой происходит?..

Я почувствовала, как он обнял меня в ответ. Впервые мы были так близки. Но это длилось совсем недолго: вскоре он отстранился и снова погрузился в свои мысли, будто между нами вновь возникла невидимая преграда.

Дорога предстояла долгая — дом находился в Провансе, на Лазурном берегу. За окном проносились пустынные поля: время сбора урожая давно прошло. Эти пейзажи неожиданно напоминали мне родные места — дорогу к бабушкиному дому, куда мы ездили на каникулах. Те же поля, те же горы. Не хватало лишь золотых подсолнухов, но вместо них цвела фиолетовая лаванда. Мы ехали через Альпы и небольшие города. Такие места казались мне ближе Парижа — менее шумные, но не менее красивые и по-настоящему живые.

— Тео, мы можем ненадолго остановиться? — я опустила стекло и ловила рукой ветер.

Мы проезжали лавандовое поле. Солнце скрывалось за облаками, но упрямые головки цветов всё равно тянулись к небу, словно стрелы, пронзающие густую пелену тумана. Многие соцветия уже облетели, и чаще всего виднелись лишь тонкие стебли, но местами по-прежнему пестрели самые стойкие из них.

Лаванда была высажена ровными полосами, между которыми оставались проходы для прогулок. На мгновение мне захотелось сорвать букет — для мамы Тео, — но я не смогла нарушить гармонию этого природного чуда. Я много раз видела лавандовые поля на открытках и фотографиях, но никогда — под белым покрывалом тумана. И снова стало жаль, что нельзя запечатлеть этот момент на плёнку: оставалось лишь бережно сохранить его в памяти.

— В доме лаванды достаточно, — словно прочитав мои мысли, сказал Тео. — У нас она тоже растёт.

Он сорвал один цветок и аккуратно вставил мне в волосы.

— Есть ли хоть один цвет, который был бы тебе не к лицу?

Я видела, что он говорит искренне. Но подобные слова ранили меня в самое сердце: эти комплименты предназначались Наде, а не Маргарите.

— Долго ещё ехать? — поспешно спросила я, желая сменить тему.

— Не меньше двух часов. Проголодалась?

— Да… но не похоже, что поблизости есть что-то подходящее.

— Скоро будем проезжать Монтелимар, — Тео указал в сторону горной дороги. — Можем заехать в город.

— Хорошо.

Монтелимар располагался на границе Прованса, у подножия Альп. Мы остановились возле старинного невысокого здания — местной таверны с домашней французской кухней. Ею управляла пожилая супружеская пара. Возраст женщины ложился на её лицо изящно: волосы тронула серебристая паутина. У её мужа же волосы были чёрными, как уголь, и такие же чёрные усы закручивались почти до самого носа.

Кроме нас посетителей не было. Я выбрала столик у окна — с видом на горы, на вершинах которых белел снег.

— Лучшее вино в Провансе, — торжественно провозгласил мужчина, ставя на стол тарелки с луковым супом, свежий хлеб и кувшин красного вина.

— Спасибо, Жан, — Тео разлил вино по бокалам и слегка приподнял свой в знак уважения.

Мужчина улыбнулся, кивнул и оставил нас одних в зале.

— Ты же за рулём, — напомнила я.

— Налить бокал вина не значит его выпить. Не стоит обижать хозяев неучтивостью, — он огляделся. — Давненько я здесь не бывал… но, кажется, ничего не изменилось. Та же мебель, та же выцветшая занавеска. Даже пыль будто лежит на своих местах.

Таверна и правда выглядела старой. На столах местами облупился бордовый лак, половицы при каждом шаге издавали протяжный скрип. Помещение было небольшим, потолки — низкими; в самом центре зала стояла лестница, ведущая на второй этаж. Приглядевшись, я заметила, что с нижних ступенек на меня смотрят два зелёных глаза, но чёрная мордочка терялась в тени.

— Шери, — позвал кошку Тео.

Она тут же подбежала, начала тереться о его ноги и мурлыкать. С изящной ловкостью запрыгнула к нему на колени и уставилась на меня, не отрывая взгляда.

— Думаю, она ревнует, — сказала я и протянула руку, чтобы погладить её.

Кошка оскалила зубы и зашипела.

— Не любишь котов? — ухмыльнулся Тео. — А сама на них очень похожа.

— Чем же? — я сделала глоток вина.

— Такая же спонтанная и… загадочная.

— Разве? — я слегка улыбнулась. — Мне бы не хотелось быть загадкой. Когда её разгадывают, становится скучно. И тебе тоже станет скучно, если это единственное, что тебя во мне привлекает.

— А какой ещё ты меня видишь?

— Понимающей. Открытой. И немного наивной, — он говорил спокойно, без пафоса. — Мне нравится, что ты не теряешь бодрости, несмотря на все трудности. Это вдохновляет. Мне бы хотелось научиться этому у тебя.

— А какой была она? — я всё же решилась спросить.

Тео замолчал. Затем встал из-за стола и пересел рядом со мной.

— Зачем тебе так важно знать моё прошлое?

— Потому что о моём ты знаешь всё, — я повернулась к нему вполоборота, чтобы видеть его лицо.

— Но какое это имеет значение сейчас?

— Наше прошлое формирует настоящее, — ответила я. — Его невозможно просто вычеркнуть. Я хочу понять тебя лучше, но ты почти ничего о себе не рассказываешь. Вы с ней долго были вместе?

— Пять лет. Мы знали друг друга с детства. — Он сделал паузу. — Но тебе правда не стоит волноваться. Я не говорю о прошлом, потому что оно… просто прошлое.

Именно этого ответа я и боялась. Детство — слишком важная часть жизни. Связь, сформированная в годы взросления, бывает такой прочной, что разорвать её окончательно почти невозможно. Мне хотелось спросить, как они расстались, общаются ли сейчас, но я не решилась.

— Ты думаешь, разлюбить возможно? — тихо спросила я.

— Люди меняются. И чувства тоже. Если что-то проходит, это не значит, что ничего не было. Когда по-настоящему любишь, человек становится частью тебя. Он просто… остаётся. Но любовь — меняется. Она перестаёт быть романтической.

Конечно, Тео понял, что именно я имею в виду. Он погладил меня по голове и поцеловал в висок.

— Марго, я бы не позвал тебя в Париж, если бы моё сердце было несвободно. Я знаю, что немногословен, но ты для меня действительно особенный человек.

— Но мы с тобой прожили в Париже больше месяца, а ты так и не познакомил меня со своими друзьями, — осторожно заметила я. — Ещё в Москве ты часто говорил о школьных товарищах. Жози сказала, что вы нередко ездите в загородный клуб и играете в гольф. Возьмёшь меня с собой в следующий раз? Мне всегда было любопытно попробовать.

— Обязательно, как только появится свободное время. Я и сам давно с ними не виделся: сейчас мои дни проходят исключительно в компании работы и документов, — он тяжело вздохнул. — А про гольф тебе стоило сказать раньше — я бы всё организовал. Да и Жаклин знает отличное место.

— Ты хочешь меня споить? — я заметила, что он наполняет мой бокал уже в третий раз.

— Раз сегодня за рулём я, оторвись за нас обоих.

— Очень вовремя. Как раз перед встречей с твоей семьёй, — усмехнулась я.

— Как раз перед встречей с моей семьёй пара бокалов не помешает.

Он сказал это невзначай, продолжая гладить кошку. Та прикрыла глаза от удовольствия.

— Почему?

— Скоро сама увидишь.

Я уже догадывалась, о чём он говорит, и мысленно начала готовить себя к предстоящей встрече.

Глава 22. Новая семья

Дом находился недалеко от берега. Даже стоя у ворот, под тенью еловой ветви, я чувствовала прохладу бриза, а за деревьями виднелось бирюзовое море. С трудом удалось сдержать детский, радостный порыв бегом добежать до берега, зайти в воду и полной грудью вдохнуть солёный воздух.

Терпкое вино размягчило тело и разум, и я смогла встретить родителей Тео с искренней, спокойной улыбкой. Я уже видела их раньше, но за эти несколько недель мама будто постарела на годы. Как и прежде, она выглядела элегантно: сдержанный костюм, аккуратно убранные наверх волосы, — но взгляд стал усталым, потускневшим.

— Теодор, как я рада, что вы приехали, — с натянутой улыбкой сказала она, подходя ближе. — Отец ждёт в доме, он неважно себя чувствует. Вы, наверное, проголодались — путь из Парижа неблизкий. Я попрошу Лидию накрыть на стол.

— Не стоит, мы заехали к Жану по дороге, — Тео обнял её.

— Как он поживает? — спросила она.

— Всё так же, ничего не изменилось. Только Шери выросла.

— Сложно найти кошку с более отвратительным характером, — она поморщилась. — В прошлый раз она мне все ноги расцарапала, негодница. Когти острые, как бритвы. Хорошо, что дети со мной тогда не поехали — пришлось бы их потом долго успокаивать.

— Марго разделяет твоё мнение, — Тео посмотрел на меня и слегка приподнял брови.

— Здравствуйте, — я поняла его намёк и шагнула вперёд. — Меня зовут Маргарита, очень рада наконец с вами познакомиться. Теперь мне стало ясно, в кого пошли Теодор и Жаклин — вы чудесно выглядите.

— Благодарю, дорогая. Ольга Александровна, — ответила она.

Я протянула руку, и она слегка пожала её. Оценивающим взглядом осмотрела меня с головы до ног и вновь натянуто улыбнулась. Мне здесь явно были не рады — хотя, возможно, это было лишь отражением материнского беспокойства и общей усталости.

Мы пошли дальше почти в полной тишине: говорить было не о чем, и неловкость повисла в воздухе. Дорога к дому пролегала через сад. Сейчас деревья уже облетели, и лишь кое-где держались одинокие листья, но весной здесь, должно быть, благоухали цветы вишни, а на палисадниках расцветали яркие петунии и розы. Вот откуда, вероятно, и взялась та легенда, о которой рассказывала мне Жози.

Возле дома раздался лай.

— Не бойся, он не кусается, — сказал Тео.

Пёс подбежал к нему и тут же упал на спину, подставляя живот. Коричневая мордочка словно улыбалась, а круглые глаза светились радостью.

— А как его зовут? И какая это порода? — я ничуть не боялась собак и с удовольствием погладила его. Он повернулся и лизнул мою руку, когда я почесала его за ухом.

— Это Марвел. Сестра подобрала его на улице ещё щенком. Похож на помесь овчарки и дворняги, — ответил Тео.

— Его правда зовут Марвел? — переспросила я.

— Да. А что тебя удивляет? — он продолжал гладить пса, и тот довольно свесил язык.

— У нас так называется вселенная супергероев: фильмы, комиксы… Но, думаю, в вашем времени их ещё нет.

— Почему же? — пожал плечами Тео. — Я в детстве тоже любил читать комиксы, поэтому мы и дали ему такую кличку. Ты каждый раз говоришь так, будто мы живём в каменном веке.

— Ну… — я не стала спорить и доказывать, что это было не так.

Но мне и правда показалось странным, что в это время существовало столько знакомых вещей. Особенно — супергерои.

Перед входом в дом Тео вдруг остановился.

— Марго… думаю, мне стоит тебя предупредить о том, с чем тебе сейчас придётся столкнуться.

— Не переживай, — спокойно ответила я. — Я уже догадываюсь, о чём ты хочешь сказать. В жизни бывают разные ситуации.

Я решила, что речь идёт об отце. И хотя меня пугала мысль, что он может меня вспомнить и я снова вызову у него те же тяжёлые эмоции, я старалась этого не показывать.

— Не думаю, что всё так просто… — с сомнением произнёс Тео.

Но я уже открыла дверь и шагнула в прихожую.

И сразу поняла, что он хотел предупредить меня вовсе не о болезни отца.

Прихожая была небольшой и сразу переходила в просторную столовую. Посреди комнаты стоял длинный стол, за которым обедали пятеро детей самого разного возраста — от шести до двенадцати лет. Три девочки и два мальчика. Старшим был мальчик: смуглый, с коротко остриженными чёрными волосами, в аккуратно заправленной белой рубашке и брюках. Приглядевшись, я заметила, что все дети были одеты похоже.

С серьёзными лицами они молча ели, уставившись в тарелки. Но стоило им увидеть Тео, как вся грусть в одно мгновение исчезла, а лица озарились искренними, радостными улыбками.

— Théodore est de retour! — раздавались возгласы.

— Je vous ai manqué? — отвечал Тео.

Толпа детей тут же подлетела и окружила его со всех сторон. Наперебой — кто на русском, кто на французском — они кричали, смеялись, тянули Тео за рукава рубашки, стараясь привлечь его внимание к своим рассказам. Их голоса мгновенно заполнили пустую залу, и я увидела, как искренне он смеётся. Это была не вежливая, вымученная улыбка — брови расправились, лицо посветлело, и он будто позволил себе ненадолго сбросить тяжёлый груз.

— Тишина! Asseyez-vous à vos places, s'il vous plaît, — губы Ольги Александровны сжались в узкую линию, а строгий, почти учительский взгляд мгновенно заглушил оживлённый говор.

На лицах детей вновь появилась собранность, и с покорностью они вернулись за стол.

— И всё-таки… — раздался тоненький голосок. — Почему ты так долго к нам не приезжал? Ты даже пропустил мой день рождения. Раньше ты никогда его не пропускал…

Рыжий чертёнок лет десяти шмыгнул носом и вытер глаза уголком чёрной юбки. Она обиженно посмотрела на Тео и отвернулась.

— Прости, милая. Я же отправил тебе письмо, но приехать не смог — работа, — мягко сказал Тео. — Зато смотри, что у меня есть.

Он подошёл к её месту и опустился рядом на корточки. Из дорожной сумки достал винтажную, слегка пугающую куклу.

— Почему у неё один глаз зелёный, а другой — коричневый? — девочка вдруг залилась звонким смехом, и непослушные кудряшки запрыгали. — Она так похожа на меня! А откуда ты её привёз?

— В этот раз из Москвы, — начал Тео с самым серьёзным видом. — Иду я как-то вечером мимо старинной волшебной лавки. И вдруг понимаю, что не могу сдвинуться с места…

Он сделал попытку шагнуть — и замер, будто прикованный к полу.

— И тут выходит ко мне волшебник и говорит: «Не уйдёшь, пока не купишь подарок для Софи ко дню рождения». Я смотрю — а он достаёт из-за пазухи эту куклу. Точную твою копию.

Тео нарочито утрировал жесты и интонации, разыгрывая целое представление. Дети дружно поддерживали его хохотом.

— Но у меня оба глаза зелёные, — покачала головой Софи.

— У этой куклы тоже, — тут же нашёлся он. — Просто ведьма её заколдовала.

— И что же теперь делать? — с нетерпением спросила девочка, ни на секунду не усомнившись в сказанном.

— Чары спадут, если юная хозяйка будет много радоваться и помогать другим людям. И, конечно, слушаться маму. Обещаешь?

Воспользовавшись всеобщим волнением, я подошла ближе, чтобы рассмотреть куклу — и сразу узнала её. Это была та самая, которую я хотела купить в Москве. Карий глаз заметно отличался от зелёного: было видно, что его вклеили позже.

Я никогда не думала, что Тео может быть таким. Рядом с детьми он был живым, весёлым, расслабленным. Я видела, как искренне он их любит. Если бы у меня был такой старший брат… Наверное, жизнь действительно была бы легче. После смерти отца нам всем так не хватало опоры.

— Теодор, прекрати это безобразие, — попыталась утихомирить детей Ольга Александровна, но они лишь зашумели ещё громче. — Каждый раз одно и то же, а потом всю ночь не могут уснуть.

— Я тоже хочу подарок!

— И я!

— А мне ты что привёз? — раздавались голоса наперебой.

Тео сел на диван возле камина, поставил на пол дорожную сумку и начал доставать подарки: игрушки, книги на разных языках, сладости.

— Теодор, ну зачем ты привёз эти безделушки? — Ольга Александровна развела руками. — У детей всего хватает: и книг, и игрушек, и вещей — причём хорошего качества.

Он будто не услышал замечания и решил представить ребят. Указывал на них по очереди, как они сидели за столом.

— Самый старший у нас Шарль, — мальчик встал и пожал мне руку совсем по-взрослому.

— Лидия, — представилась девочка, слегка кивнув. На вид ей было лет пятнадцать; миловидные черты обрамляли золотистые локоны.

Затем по очереди представились Анжелика — пухленькая малышка лет двенадцати: на розовых щёчках появлялись ямочки от улыбки, а длиннющие ресницы почти касались широких бровей; и Александр — её ровесник, худенький, светловолосый, с проказливыми огоньками в глазах. Последней назвалась Софи. Все дети были совершенно разными, ничуть не похожими друг на друга — даже внешне.

— А кто эта женщина? — Софи повернулась ко мне и ткнула пальцем.

— Женщина?! — воскликнула я от неожиданности. — Меня так ещё ни разу в жизни не называли. Можешь звать меня по имени — Маргарита.

У меня никогда не было ни младших братьев, ни сестёр, и я не до конца понимала, как правильно общаться с детьми и находить с ними общий язык. Я глубоко вдохнула, стараясь вернуть самообладание. Не поддаваться эмоциям. Не ругаться. Найти подход.

Я встретилась взглядом с Тео и заметила, как он с трудом сдерживает улыбку, а в его глазах мелькает вызов. Ну что ж. Я не собиралась проигрывать эту битву. В конце концов, здесь взрослая — я.

— И кто ты такая, Маргарита? — прищурилась Софи. — Почему ты приехала с братом? — в её глазах вспыхнули ревнивые огоньки.

— А я та самая ведьма, которая заколдовала твою куклу, — сказала я, нахмурив брови и уперев руки в бока. — И тебя тоже заколдую, если будешь плохо себя вести.

— А ты сначала попробуй меня поймать! — Софи показала мне язык, соскочила со стула и с визгом понеслась по комнате.

Мы начали играть в догонялки. Каждый раз я делала вид, будто вот-вот схвачу её, но Софи ловко ускользала. Вскоре к нам присоединились и остальные дети, и на слова Ольги Александровны уже никто не обращал внимания.

Оказалось, что с детьми совсем не так уж сложно найти общий язык.

Глава 23. Нежданный гость

Ещё не было и восьми, когда я спустилась в столовую к ужину, но ребят уже не было. За столом сидела Жози — она приехала вечерним поездом, никого не предупредив.

— А где дети? Позвать их? — спросила я.

— Не стоит. Они уже поели, — Ольга Александровна расставляла тарелки на стол. Фарфор глухо звенел, опускаясь на ажурную скатерть.

В этом доме изящно было всё — от посуды до витых лестниц цвета тёмного дерева. От этого ему не доставало уюта.

— Позвольте вам помочь, — я разложила хлопковые салфетки и приборы; впервые в жизни школьный урок по этикету оказался полезным.

— Просто выкинь, завтра доставят новые, — она остановила меня, когда я хотела поменять воду хризантемам. Лепестки слегка опустились, но запах по-прежнему оставался свежим и горьковатым.

— Можно я тогда поставлю их в своей комнате? — спросила я.

— Ради бога. В следующий раз просто скажи мне, какие цветы тебе нравятся, и я закажу букет и для тебя.

Лицо Ольги Александровны оставалось холодным, голос — мягким. Она напомнила мне маму: заботой, которая проявлялась через поступки, а не слова.

— Такие в магазинах не продаются, — вставила своё слово Жози, — Маргарита любит цветы вишнёвого дерева, ведь они цветут только раз в году, правда?

— Я люблю все цветы, — я улыбнулась Жози, поняв, что она имела в виду. — Жаль только, что их приходится срывать.

— Всегда грустно уничтожать красоту. Другое дело — сорняки: в них нет такой же ценности, правда, мама?

— Опять ты говоришь какие-то глупости, Жаклин, — Ольга Александровна отмахнулась. Я заметила, что это её задело.

Я принесла горячее — утку, запечённую с яблоками, и салаты — и расставила всё на столе.

— Почему Тео не спускается? — я посмотрела на часы: десять минут девятого.

На втором этаже раздался шум, с грохотом открылась дверь. Бранясь себе под нос, спустился отец, а за ним Тео: лицо спокойное, но в движениях читалась тревога.

Посередине лестницы старик остановился перевести дух. Под жёлтым светом бра глубокие морщины затеняли лицо, седые волосы непослушно торчали в разные стороны. Пуговицы на манжетах были расстёгнуты, галстук готов был развязаться.

Без лишних слов Ольга Александровна подошла к нему, застегнула пуговицы, поправила галстук, заправила выбившийся край рубашки — и вместе они спустились к столу.

— Здравствуй, милая, так давно тебя не видел, — он кивнул и посмотрел мне прямо в глаза.

«Неужели узнал?» — по спине пробежали мурашки. Первая встреча явно складывалась не самым удачным образом.

— Такая красивая юная леди, тёмненькая, стройная… — он рассмеялся и одобрительно похлопал Тео по плечу. — Хороший у тебя вкус, сын. Ну что же вы стоите, присаживайтесь.

Наступили неловкие десять минут молчания — то ли таков был устав в этом доме, то ли моё появление добавило напряжения. Слышался звон вилок о тарелки и тихое жевание. Мне хотелось начать разговор, но я не решалась.

Раздался стук в дверь.

— Я открою, — сказала я: более удачного случая сбежать из-за стола не могло быть.

На пороге стояла высокая, худая девушка. Чёрные волосы едва доходили до плеч. Красная помада, карие глаза. Кремовая блузка была заправлена в чёрные классические брюки с высокой посадкой.

Когда девушка вошла в зал, Тео поднялся со своего места.

— Лора? — его лицо больше не выглядело безучастным. — Почему ты здесь? Стоило предупредить, что мы ожидаем гостей, — последний вопрос был адресован матери.

— Ну это же не посторонний человек, — возразила Ольга Александровна. — С каких пор я должна сообщать тебе, когда нас посещает Лора?

— Мы с тобой так давно не виделись. Даже не обнимешь при встрече? — с улыбкой спросила девушка.

Лора была искренне рада его видеть. Она крепко обняла Тео и оставила красный поцелуй на его щеке.

«Без паники, — пыталась я себя успокоить, — во Франции так принято. Ничего более».

Но её взгляд говорил об обратном. Тео был в замешательстве, однако не смог сдержать улыбку.

Сердце кольнуло — неожиданно и больно.

— Дорогая, присаживайся, — Ольга Александровна одарила Лору радостным взглядом и принесла дополнительные приборы. — Как прошла твоя поездка?

— Незабываемо, но не без трудностей. Я собираюсь издать книгу «Заметки об Африке». Это удивительное место — столько хочется рассказать, что даже не знаю, с чего начать. Представите нас? — Лора кивнула в мою сторону.

— Маргарита, — я протянула руку.

— Лора, — она пожала её и вопросительно посмотрела на Тео.

— Это моя невеста, — Тео наконец пришёл в себя и сел рядом со мной.

— Вот как? А твоя невеста хотя бы совершеннолетняя? — Лора усмехнулась. Я заметила, что родители тоже с трудом сдерживают улыбки. — Одна из учениц мамы?

— Ну что ты, после тебя Теодор с одноклассницами не встречается, — вставила Жози.

— Смотрю, ты манерам так и не научилась, Жаклин.

Лора чувствовала себя в их семье куда свободнее, чем я. Может ли быть, что это и была та самая женщина, которая разбила Тео сердце?

«Нет», — пыталась я себя успокоить. — «Зачем бы она тогда пришла к ним в гости?»

Но и «просто друзей семьи» так тепло не встречают.

— Ну раз разговор зашёл об учёбе, — Ольга Александровна сменила тему, — Марго, какие у тебя планы на будущее? Думаю, не стоит напоминать о важности высшего образования. Ты ведь не так давно закончила школу — пора присматривать университет.

— Удачный брак и высшее образование — роскошь в наше время. Такую невестку ты хочешь видеть? Не порти девчонку, — Павел Сергеевич махнул рукой и подмигнул мне.

И в этот момент я впервые всерьёз задумалась о будущем — не на месяц вперёд, а на несколько лет. Мне нужна была опора в этом мире. Несмотря на прогресс во французском, у меня не было дела, которым я могла бы здесь заняться.

— Маргарита отлично рисует, продолжит заниматься творчеством, — ответил за меня Тео, хотя казалось, что он почти не слушал наш разговор.

— Думаю, Маргарита сама может за себя ответить, правда? — Ольга Александровна посмотрела на меня.

— Я собираюсь найти работу, — сказала я. — И буду посещать свободные лекции в Сорбонне. Тео прав, я очень люблю живопись и уже подала документы на искусствоведческий факультет со следующего семестра. Возможно, позже поменяю специальность.

— Деточка, зачем тебе работать? Тебе чего-то не хватает? Теодор, как ты это пропустил? — покачал головой Павел Сергеевич. — Мужчина должен работать, женщина — заниматься домом и семьёй.

— А мне кажется, это отличная идея. Так Маргарита быстрее вольётся в жизнь Парижа, — после появления Лоры Тео стал ещё меньше участвовать в разговоре и почти не смотрел в мою сторону.

— Какая работа тебя привлекла? — поинтересовалась Ольга Александровна.

— Я люблю цветы, поэтому хочу быть флористом в цветочном магазине — заодно попрактикую французский. Сначала буду помогать, а потом, возможно, открою свой магазинчик.

— Ты же ничего не знаешь о бизнесе, да ещё и во Франции. Зачем тебе это? — удивился Тео. Он сидел вполоборота к столу, так и не притронувшись к еде.

— Тише, мальчик мой, — Ольга Александровна засмеялась. — Лучше поешь. И не давай женщине советов, как жить. С этим я справлюсь лучше. Помню, его отец говорил то же самое — а кто из нас теперь владеет самым крупным летним пансионом в Париже? Я, а не отец.

— Я не это имел в виду, — возразил Тео. — Зачем сравнивать пансион с маленьким цветочным магазином?

— Все с чего-то начинают.

Я не ожидала, что Ольга Александровна поддержит эту идею. Но вариант и правда был неплохой — стоило рассматривать все возможности.

— Сын, — Павел Сергеевич нахмурился, — ты видишь, что происходит? Лора, принеси мне стакан воды, пожалуйста, а мы с твоим женихом пока побеседуем.

Он продолжал смотреть на меня в упор.

— Конечно, сейчас, — я поднялась из-за стола. — Только меня зовут Маргарита, а не Лора.

— Кто такая Маргарита? — он засмеялся и посмотрел на жену. — Вот девчонка, разыгрывает меня. Так и осталась привычка. Помню, вы с Теодором с детства такими шалостями занимались…

— Как же так, забыла кувшин с водой на кухне, — поспешила сменить тему Ольга Александровна. — Марго, принеси, пожалуйста.

Я встала из-за стола.

— Да какая к чёрту Марго?! — его голос сорвался на бас. — Я один тут в здравом уме?

— Папа, мы с Лорой давно расстались. Моя невеста — Маргарита, — Теодор говорил спокойно, но это давалось ему с трудом.

— Теодор, помолчи, — остановила его Ольга Александровна. — Ты не видишь, отец начинает нервничать?

— Папа, я Лора, а та девушка — Марго, — Лора взяла его за руку и заглянула в глаза.

— Да я вас первый раз вижу. Вот это придумали. Кем вы меня тут выставляете? — Павел Сергеевич скинул её руку и усмехнулся.

Еле держась на ногах, я добежала до кухни и закрыла дверь. Отец Тео был болен — в его памяти царил беспорядок, будто она остановилась на каком-то моменте. В руках появилась слабость, не хватило сил поднять кувшин.

«Он даже не знает, кто я».

Я была слишком сосредоточена на себе и не подумала, что у Тео было прошлое. И каким оно было. Возможно, Лора была не просто его невестой, но и близкой подругой — они росли вместе. Наш «брак» с Тео вовсе не был браком — каждому из нас он был выгоден по-своему. Может быть, он хотел вызвать её ревность. А я была лишь инструментом.

Стоп. Почему это вдруг начало меня волновать?

Тео стал для меня близким человеком — возможно, потому что у меня здесь больше никого не было. А для него всё иначе. Моё появление не изменило его мир. Как я могла забыть, что здесь я одна? Совсем одна. Чужая.

Через пять минут я пришла в себя. В руки вернулась сила, ноги перестали подкашиваться. Я зашла в зал, налила Павлу Сергеевичу стакан воды и поставила рядом кувшин.

За эти несколько минут он изменился до неузнаваемости. Бодрость исчезла, взгляд стал пустым.

— Пф… это… ну я… — он не мог подобрать слова.

— Тео, проводи отца наверх. Он, наверное, устал.

— Отпусти! — рявкнул Павел Сергеевич и попытался оттолкнуть сына, но сил не хватило. Немного посопротивлявшись, он сдался и поднялся наверх, опираясь на руку Тео.

— Прости, что так получилось, — Ольга Александровна виновато улыбнулась Лоре. — Мне показалось, что он сегодня хорошо себя чувствует. Раньше ты к нам каждые выходные заходила, а сейчас… Но я всё понимаю.

— Вам не за что извиняться. Я была ужасно рада всех увидеть, — Лора встала. — Но мне уже пора.

— Не останешься на чай? Я могу тебя проводить или вызвать такси — уже поздно.

— Ну что вы, не стоит. Маргарита, закроешь за мной дверь?

Даже рядом с родителями Тео я не чувствовала себя такой робкой, как рядом с ней. Лора была свободной, настоящей. Это был её мир.

Моей семье приходилось выживать — мы много работали, но денег всё равно не хватало. Я не могла позволить себе ничего из того, о чём мечтала. У Лоры, как и у Тео, с детства было всё. Я привыкла ненавидеть таких людей — за несправедливость. А потом начинала ненавидеть себя: за зависть, за то, что я — это я. Как выбраться из этого болота, если с каждым днём оно затягивает сильнее?

У двери Лора остановилась.

— Ты правда думаешь, Тео нужен ребёнок? — прошептала она. — Ему просто стало скучно. Он всегда был таким. Когда старая игрушка надоедала, он выбирал новую. Ты не в его вкусе, милая, так что не слишком расстраивайся, если это закончится так же быстро, как и началось.

Она открыла дверь и, улыбнувшись, махнула Ольге Александровне на прощание.

Лора ушла.

А я осталась.

Глава 24. Признание

Всю ночь я не могла сомкнуть глаз, снова и снова прокручивая в голове слова Лоры.

Я встала и открыла шторы. Занавесок не было — лунный свет ровной белой полосой ложился на кровать. Возле шкафа стоял мой неразобранный чемодан. Я открыла его и, покопавшись пару минут, нашла дневник Нади.

Я включила прикроватный светильник и открыла дневник на первой пустой странице. Если однажды Надя очнётся, ей тоже захочется узнать, что происходило всё это время.

«Здравствуй, Надя.

Я очень надеюсь, что это и правда ты читаешь мой дневник.

Наверное, ты не понимаешь, что происходит, кто все эти люди и где ты находишься. Поэтому я и продолжила писать в твоём дневнике — чтобы рассказать обо всём» Строка за строкой я записывала события и чувства, которые они во мне вызывали. Записав две страницы — всего неделю моей жизни, — я поняла, что этого дневника мне не хватит: в нём оставалось лишь несколько пустых страниц.

Я вышла из комнаты, чтобы никого не разбудить, на цыпочках спустилась на первый этаж и проскользнула в кухню. Закрыв дверь, я увидела, что в комнате уже горел свет, а за столом сидел Тео. Он оторвал взгляд от книги и посмотрел на меня.

— Не спится?

— Просто спустилась попить воды, не обращай на меня внимания, — наливая воду, я чувствовала его взгляд на спине.

— Прости за сегодняшнюю ситуацию. Мама не предупреждала, что будут гости.

— Можно задать вопрос?

Тео не ответил.

— Кто эта Лора? — выпив воду, я продолжала стоять к нему спиной.

— Думаю, ты уже догадалась.

Он закрыл книгу и положил её на стол. Часы отбили один раз — полтретьего.

— Мне хотелось бы услышать это от тебя, а не догадываться, — усмехнулась я.

— Мы дружили с детства, потом собирались пожениться. Вот и всё — нечего рассказывать.

Его голос звучал устало. Мне не хотелось мучить его расспросами, но ещё меньше — чтобы он отстранился от меня окончательно. Я заслуживала знать правду — целиком, а не маленькими частями.

— Немногословно, — проронила я.

Я собиралась убрать стакан в шкафчик, но он выскользнул из руки и разбился о край раковины.

— Осторожно, не поранься, — Тео хотел помочь, но я остановила его и собрала осколки тряпкой.

— Марго, зачем тебе так нужно всё узнать о моём прошлом? Это что-то изменит?

— Тео, ты обо мне знаешь всё — ещё с нашей самой первой встречи. Я ни с кем в жизни не была настолько откровенна, как с тобой. А я о тебе не знаю почти ничего, хотя мы знакомы уже полгода.

Я незаметно вытерла слёзы, развернулась и посмотрела ему в глаза.

— Все говорят это. Все продолжают напоминать мне, что я для тебя никто.

— Кто тебе это сказал и почему ты вообще на это обращаешь внимание? — он подошёл ближе. — Разве я сам так говорил?

— Ты мне вообще ничего не говоришь. Постоянно куда-то исчезаешь, — мой голос дрожал.

— Это не так. Ты же знаешь, что много для меня значишь, Марго.

Я видела, что он говорил искренне, но не могла до конца поверить его словам.

— Нет, не знаю. Я знаю о тебе больше с рассказов твоих родственников, чем от тебя самого.

— Какой смысл рассказывать о себе? — он пожал плечами. — Это всегда субъективно. Вместо этого я каждый день показываю, какой я. Разве этого недостаточно?

— Я не понимаю, что ты чувствуешь. Ты для меня как закрытая книга, — я развела руками. — Как дневник, запертый на замок. Я могу лишь подглядывать между страниц, но ключа у меня нет.

— Красиво говоришь, — он улыбнулся.

— Учусь у тебя. Тео, я так и не понимаю, зачем тебе всё это. Зачем ты решил на мне жениться? Моя цель была ясна с самого начала, но что тебе с этого? Тебя, как и других, зацепила внешность Нади? Или… — я набралась мужества, — ты хочешь вернуть Лору, а я тебе нужна, чтобы вызвать её ревность?

— Как тебе такое могло прийти в голову? — он повысил голос. — Ты правда думаешь, что я бы с тобой так поступил? Перевёз тебя во Францию, заботился, старался устроить тебе жизнь здесь — просто ради ревности бывшей?

— Я тебе благодарна за всё, что ты для меня делаешь. Я не знаю, как смогу тебе за всё это отплатить, — я чувствовала, что мои слова его задели, и мне стало стыдно.

— Я совсем не это имел в виду, ты мне ничего не должна... Мы с Лорой расстались очень давно, — выдохнул он. — Я действительно делал ей предложение. Был уверен, что мы поженимся. Но семейная жизнь и дети тяготили её. Ей нужна была свобода — больше, чем я. А я не мог оставить семью. Так всё и закончилось.

— Но ты всё ещё её любишь?

— Нет. Я просто обрадовался встрече, мы очень давно с ней не виделись. Лора всегда будет важным человеком — мы выросли вместе, она стала частью семьи. Но романтических чувств давно нет. Тебе не о чем волноваться.

— Тогда зачем тебе была нужна я? Зачем ты сделал мне предложение?

На лице Тео отразилось сомнение. Тяжело вздохнув, он протёр лицо руками и посмотрел мне в глаза. Каждый раз, когда наши взгляды пересекались, я теряла смысл разговора, и в этот раз получилось так же.

— Никакого секрета здесь нет, — сказал он наконец. — Я был одинок. И ты была одинока. Два одиноких человека встретились в нужное время. И, по чистой случайности, я нашёл своего человека. Мне было не с кем поговорить по-настоящему. Я всегда жил правильной, ответственной жизнью — и вдруг захотел сделать что-то неправильное. Сумасшедшее. Я сразу догадывался, что не смогу вернуть тебя домой, но хотел попробовать. Или хотя бы показать тебе мир, который ты ещё не видела.

После минутного молчания Тео продолжил:

— Признаться, я даже не сразу разглядел тебя той ночью. Но ты так плакала, что я не смог пройти мимо. Меня зацепила твоя история, а не внешность, хотя ты и правда очень красивая. Ты была первым человеком, который честно рассказал о себе и своей жизни, ничего не тая. За час разговора я понял, что знаю тебя лучше, чем людей, которых знал десятилетиями. А жизнь научила меня: иногда и двух часов достаточно для брака, а иногда не хватает и многих лет.

— Тогда почему ты не даёшь мне узнать тебя? — спросила я, уже догадываясь об ответе.

— А ты бы смогла открыться человеку, который мечтает исчезнуть? — тихо сказал он. — Мне тяжело терять людей, Маргарита. Я же такой же человек как и ты, и сердце у меня не каменное. Каждый вечер я засыпаю с мыслью, что утром тебя может не быть. И я снова останусь один.

Я вдруг поняла, как мало думала о Тео. О том, каково это — всё время быть опорой и не иметь на кого опереться самому.

— Но ты ведь и не знаешь, как мне вернуться домой, правда? — спросила я.

— Прости, — в его глазах отразилась печаль.

— Не извиняйся. Я начинаю чувствовать себя виноватой, хотя ничего дурного не сделала. Зачем ты тогда сказал, что поможешь мне?

— Мне нечего сказать в своё оправдание. Но разве тебе было лучше в Москве — с чужими людьми? — он помолчал. — Или и я для тебя остался чужим?

— Наоборот, я здесь чужая, — я отвела взгляд и начала рассматривать пуговицы на его рубашке. — Тео, что для тебя значит «дом»? Ты представляешь, что значит его не иметь? Я однажды спросила бездомного в Москве, каково это. Он рассмеялся, указал на газетку под собой и сказал: «Так у меня же дом есть». И знаешь… я ему позавидовала. Я ему позавидовала, потому что у него был дом. А у меня — нет. Для меня дом — это прежде всего родные люди. А я чувствую, как они медленно исчезают... Я начинаю забывать их лица. Я начинаю забывать настоящую себя.

— А я? — тихо спросил он. — Ты не можешь позволить мне стать для тебя таким человеком? Ведь я тебя… — он наклонился ближе и прошептал: — люблю.

По щекам побежали слёзы. Впервые за эти долгие месяцы я услышала, что меня любят. Теодор любит Маргариту, а не Надежду. Теодор любит меня.

Я посмотрела ему в глаза, но не смогла произнести ни слова.

Он обхватил меня за талию и притянул к себе. Щёки горели от смущения, колени дрожали. Его пальцы мягко коснулись моих губ, подбородка, щеки, волос. Несколько секунд я стояла, не в силах пошевелиться, а потом почувствовала его губы — и ответила на поцелуй. Я чувствовала, как он гладит меня по спине и волосам, а мои руки сплелись у него на шее. Щеками я чувствовала небольшую щетину, а одеколон с запахом бергамота, моря и мускатного ореха сводил с ума.

В этот момент я чувствовала рядом с собой не мальчика, а мужчину.

Меня одолевали сильные ранее неизвестные мне чувства. И тогда я поняла, что влюбилась в Тео. Даже не так. Я поняла, что люблю его.

Глава 25. Семейная тайна

— Ты сказала, что ничего не знаешь обо мне. Спрашивай всё, что хочешь, — оторвавшись от моих губ, сказал Тео.

Мы перешли в гостиную и устроились на мягком диване возле камина, где тихо потрескивали дрова. Комната была тёплой и немного старомодной: тёмное дерево, мягкий свет настенных ламп, фотографии в простых рамках — дети разного возраста, снятые на бегу, со смазанными улыбками и грязными коленками. На спинке кресла лежал плед, будто кто-то только что встал, а на низком столике стояла недопитая чашка с остывшим чаем.

— Давай начнём с самого простого. Почему у вас в доме живёт целый детский сад? — поинтересовалась я.

— Ух, какое у тебя интересное понятие простого, — усмехнулся Тео.

— Это твои братья и сёстры?

— Формально — да. Но родные только мы с Жаклин. Когда началась война, многие дети остались сиротами. В то время мама оставила прежнюю работу и ушла в приют — учить детей. Я часто приходил к ней, помогал с малышами, хотя сам ещё был ребёнком. Там мы с Лорой и познакомились.

— Получается, она тоже осталась сиротой? — спросила я.

— Да. Она выросла в приюте, но родителей потеряла ещё до войны. Её отец не справился с управлением, машина сорвалась с обрыва, когда они путешествовали по югу Италии. Выжила только она. Только, пожалуйста, не говори об этом Жаклин. Лора всегда рассказывает ей легенду, что в приюте просто помогала воспитателям, — он тяжело вздохнул.

Моё представление о Лоре вдруг изменилось. Я на секунду представила её — не уверенную в себе женщину с красной помадой, а девочку в приюте. Ту, что слишком рано научилась быть взрослой и ни на кого не надеяться. И мне стало ясно: Лора не бросила Тео, она просто выбрала себя.

Только сейчас я по-настоящему задумалась о том, в какое время им всем пришлось жить.

— Первым мама усыновила Шарля, — продолжил Тео. — Его отец приходился ей двоюродным братом. Потом Лидию, затем Анжелику с Александром — они двойняшки, хотя совсем не похожи. Все они остались сиротами в военное время.

— А Софи? Она ведь совсем маленькая, — на вид ей было не больше пяти лет.

— С ней другая история, — сказал Тео спокойно. — Раньше я любил бегать по утрам вдоль побережья, недалеко от дома. В один из дней, пробегая мимо причала, услышал странные звуки. Они доносились из большой коробки прямо на пирсе — будто кто-то забыл погрузить её перед отправлением. Я подошёл и увидел, что внутри лежит младенец. Совсем кроха. Разве я мог пройти мимо?

Он сделал паузу.

— Мы пытались найти её родителей, давали объявление в газету. Но никто не откликнулся. Случайно дети на улице не оказываются.

— Это ужасно, — тихо сказала я.

— Времена были тяжёлые. Условия, в которых живёт моя семья, — роскошь. Мало кто мог себе это позволить. Думаю, и Софи оказалась именно на нашей части побережья неслучайно.

Наш разговор прервал топот на лестнице. За дверью промелькнула высокая женская тень, затем ещё одна — пониже. На кухне зашумела вода: видимо, Лидия привела Софи попить. Потом хлопнула дверца холодильника, раздались тихие смешки и чавканье.

— Разве не сложно растить столько детей? — спросила я, когда девочки снова поднялись наверх. — Мне воспитание даже одного кажется непосильным трудом.

— Этот вопрос тебе стоит задать не мне. По маме, возможно, и не скажешь с первого взгляда, но она добрейший и очень сильный человек. Конечно, в детстве я часто оставался за старшего и присматривал за малышами. Но со студенческих лет, когда они подросли, мама сняла с меня эти обязанности. Теперь я поддерживаю семью в основном финансово.

Я слушала Тео и ловила себя на ощущении, что этот дом, полный детей, был для него не бременем, а чем-то естественным, как дыхание. Для него такая большая семья не была выбором, но он нежно любил всех, как родных.

— Твоя мама — удивительная женщина. Я всегда мечтала о такой большой семье, — призналась я.

— Добро пожаловать, — усмехнулся он.

Я колебалась, но вопрос был слишком важен.

— Тео… а что случилось с твоим отцом?

Он тяжело вздохнул.

— К сожалению, отец не смог оправиться после войны. Его отправили на фронт почти сразу, но после возвращения он отказался что-либо рассказывать. Я знаю только, что он спас нескольких товарищей. Но война осталась с ним. Он боится громких звуков, иногда ему всюду мерещатся враги. В такие моменты он не узнаёт даже родных. А с возрастом стало только хуже. Несколько месяцев назад состояние резко ухудшилось, поэтому мне пришлось срочно вернуться из Москвы.

— На самом деле я уже встречала твоих родителей, — сказала я и рассказала ему о случае в церкви.

— Честно говоря, я рад, что тогда они тебя не узнали. Ты застала нас как раз в тот день, когда я вёл отца в больницу. Тогда и подтвердили диагноз — деменция. Вылечить это невозможно. Мы с мамой догадывались, но после официального заключения всё стало… другим. Трудно принять, что человека, которого ты знал, больше никогда не будет.

Тео замолчал.

Я придвинулась ближе, и положила голову ему на плечо. Его подбородок коснулся моей макушки. Потом я почувствовала поцелуй. В камине тихо треснуло полено.

— Тео, ты можешь мне кое-что пообещать?

— Что именно?

— Делись со мной, когда тебе тяжело. Не справляйся со всем в одиночку. Я рядом. И никуда не исчезну — обещаю.

— Марго, я не хочу быть для тебя слабым, — он погладил меня по голове. — Не переживай за меня, я взрослый мужчина. Просто позволь мне и дальше заботиться о тебе.

— То, что ты делишься со мной своими чувствами, не делает тебя слабым. После моего папы ты первый мужчина, на которого я могу полностью положиться. Рядом с тобой мне спокойно. Я понимаю, что сейчас ты — глава семьи. Но разреши и мне быть твоей опорой.

Вместо слов Тео крепко меня обнял. Я утонула в его тепле, в ровном дыхании, в ощущении, что меня держат и не отпустят.

Мы проговорили всю ночь — о прошлом, настоящем, планах на будущее, о семье, мечтах, страхах и радостях.

Удивительно, как один разговор может вернуть интерес к жизни. Он был тяжёлым, но впервые за долгие месяцы я почувствовала себя счастливой. Мир снова обрёл краски. Я больше не была одна. И больше не была здесь чужой.

Когда с рассветным солнцем я возвращалась в свою комнату, Тео остановил меня, взяв за руку.

Как тогда, в летнем ночном парке, он сказал:

— Маргарита, выходи за меня замуж. По-настоящему.

— Я согласна, — теперь я ответила без сомнений.

Глава 26. Портрет

В доме Некрасовых в обеденное время было принято спать. Все расходились по своим комнатам и как минимум до пяти часов отдыхали. Уже близился конец осени, и дни стали холодные, из мелких щелей возле оконной рамы задувало, и мне нравилось прятаться под тёплым одеялом и читать — родители Тео за все годы собрали огромную библиотеку. Я привыкла читать электронные книги, но теперь не могла представить, чтобы отказаться от прикосновения к шершавым страницам и тихого хруста бумаги при перелистывании.

Со временем я и сама начала писать. Я ужасно боялась забыть свою прежнюю жизнь — маму и сестру, Влада, бабушку, своё лицо, время, в котором прожила большую часть жизни. Я записывала реальные события и чувственные воспоминания в форме художественного дневника, а в конце собирала даты, маленькую хронологию своей истории. Иногда добавляла наброски лиц родных, чтобы сохранить в памяти хотя бы основные черты, но они всё равно выходили непохожими.

Подумав, я завела отдельный список прибыльных IT-компаний, чтобы не забыть купить их акции: Google, SpaceX и другие. Ещё добавила заметку: «обязательно купи биткоины в середине 2000-х, пока они продаются по цене электричества». Я плохо разбиралась в финансах, но знала, как изменится мир. И если это не пригодится мне, то, возможно, пригодится моим детям.

В один из таких тихих часов я спустилась в гостиную за новой книгой и увидела, что Тео рисует. Перед ним стоял мольберт, рядом были разложены акриловые краски. На холсте угадывался знакомый женский силуэт. Я подошла ближе. Он и правда писал меня — настоящую.

— На самом деле волосы должны быть короче, и оттенок светлее, ближе к пшеничному, — я села рядом, — Есть хоть что-то, что ты не умеешь? Даже рисуешь красиво.

— Хотел сделать тебе сюрприз. Не думал, что ты осталась дома, — он не отрывался от картины, смешивая новый оттенок на палитре.

— А куда все ушли? Даже Марвела не слышно.

— На пляж. Дети любят разбивать тонкий лёд, но родители никогда не оставляют их без присмотра, — он нашёл нужный цвет и начал наносить на волосы тонкие блики.

— Хочешь, я помогу?

— Ты же говорила, что не любишь рисовать.

— Рисовать — не люблю. Но могу рассказать, как я выглядела.

Раньше описывать себя было легко, теперь пришлось задуматься. Среднего роста, телосложение стройное, даже спортивное. Русые волосы до лопаток, голубые глаза, ямочки на щеках, слегка оттопыренные уши. Тео слушал внимательно, будто запоминал меня наизусть. Постепенно я начала узнавать на холсте не только себя, но и черты сестры.

— Забавно, — сказала я. — По-моему, это даже больше похоже на портрет моей Дианы.

— Вас часто путали? — в его вопросе звучал искренний интерес.

— Постоянно. Все, кроме мамы и бабушки, и пары самых близких друзей. А они могли отличить нас даже со спины — по походке и голосу.

— И в чём же отличие?

— Сложно сказать. У неё в уголках губ собираются морщинки, когда она улыбается. А у меня на свету глаза меняют цвет — становятся почти тёмно-серыми. Самое забавное, что мы близняшки с разницей всего в двадцать минут, но родились в разные дни. Она — 22 июля, я — 23. Даже знаки зодиака разные: она рак, а я лев. Хотя Жози говорила, что ты в астрологию не веришь.

— Она абсолютно права. Но тебе я верю, что бы ты ни сказала, ничего не могу с этим поделать.

Он смешал серую краску и изменил оттенок глаз на портрете. Теперь они выглядели живыми — как пасмурное небо, затянутое лёгкой дымкой. На улице поднялся ветер, в комнате появился сквозняк.

— Мне всегда было интересно, каково это — иметь близнеца, — сказал Тео.

— Сложно ответить. Я не знаю, каково это — не иметь его, — стаканчик с кисточками зашатался, и я прикрыла окно. — Ты никогда не чувствуешь себя одиноко. Рядом всегда есть человек, который понимает тебя лучше, чем ты сам.

— Не чувствовать себя одиноко звучит заманчиво.

— А тебе раньше часто было одиноко?

— Да. Но со временем к этому привыкаешь, — он сполоснул кисть, и в воде разошлись серо-голубые разводы. — Иногда одиночество даже начинает нравиться. А было что-то, что тебе не нравилось?

Я задумалась.

— Иногда не хватало личного пространства и некой индивидуальности. Мы с Дианой всегда были очень разные по характеру, она спокойная и ранимая, а я скорее вспыльчивая и прямолинейная, но люди этой разницы часто не замечали. Нас путали, называли одним именем. В детстве родители одевали нас одинаково, чтобы никто не обижался. Учителя ставили неправильные оценки и отказывались менять.

— Тебя это расстраивало? Мне это сложно понять, потому что с Жаклин у нас разница десять лет, и родители никогда не сравнивали нас друг с другом.

— Просто иногда мне не хватало понимания со стороны окружающих,— ответила я, — Для них не существовало Маргариты и Дианы, для них всегда были близняшки Соколовы, мы даже подарки на праздники получали общие. Мы жили в одной комнате, учились в одной школе, ходили в одни кружки, даже на работу устроились в один магазин — чтобы мама не волновалась.

— Значит, и друзья были общими? — удивился Тео.

— Да. Но близкий был только один — Влад. Мы дружили с детства. Это его бабушка помогла нам после пожара. Наверное, поэтому я с пониманием отношусь к твоим отношениям с Лорой. Я не представляю, чтобы мы с Владом однажды просто перестали общаться.

Воспоминания накрыли меня, и на глаза навернулись слёзы. Я никогда не думала, что моя жизнь может так измениться, что мне придётся жить в мире без родных. Но я продолжала жить, и постепенно привыкала к этому новому миру.

— Моя бедная Маргарита, — тихо сказал Тео, погладив меня по голове и промокнув платком мои глаза.

Мне стало легче. Рядом с ним не было ни страшно, ни одиноко. Я чувствовала себя нужной и любимой. И хотя я ни на минуту не переставала скучать по семье, я ценила каждый день, который мы проводили вместе.

Через два часа правок и выстраивания композиции картина была готова. С яркого полотна на меня смотрела Маргарита: я сидела на подстилке в парке, смеялась и прикрывала глаза рукой от солнечных лучей. Лёгкое летнее платье, белые босоножки. И всё же было в этом портрете что-то неуловимо чужое. Не черты — настроение. Будто я смотрела на себя такой, какой могла бы быть, но ещё не стала.

— Ты сможешь потом нарисовать мою семью? Чтобы мы были рядом, — попросила я

— Я нарисую для тебя всё, что захочешь.

Картина была такой узнаваемой, что я машинально коснулась холста, оставив белое смазанное пятно. Тео тут же закрасил его.

— Что скажешь, — я посмотрела на него. — В такую девушку ты смог бы влюбиться?

— Я бы смог заново влюбиться в тебя, Марго. Я бы смог заново влюбиться в любую девушку, если бы ею была ты.

— Я тебя люблю, Тео.

Его слова тронули меня, и я первой поцеловала его. Почувствовала щекой однодневную щетину, почувствовала, как крепко он прижал меня в ответ. Почувствовала, что я ему действительно небезразлична. Почувствовала, как тепло было рядом с ним.

— Тео, — оторвавшись от его губ, сказала я, — почему ты поцеловал меня только недавно? Мы ведь жили вместе, а ты всегда был таким отстранённым.

— Ты не представляешь, каких усилий мне стоило держать себя в руках. Я хотел поцеловать тебя с первой встречи. Но не хотел на тебя давить.

— Но после джаз-клуба я ждала продолжения. А ты ушёл.

— Потому что не был уверен, что смог бы остановиться на поцелуе.

— И не нужно было.

Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся.

— В этот раз я тебя не отпущу. Ты уверена, что этого хочешь, Марго?

Я ясно поняла: прошлое не вернётся. Но теперь мне не хотелось ничего менять. Я была здесь не потому, что искала спасения, и не из страха — я выбрала остаться.

— Конечно, — я провела рукой по его щеке. — Не отпускай меня никогда, мой милый Тео.

Глава 27. Вторая встреча

Наши дни были наполнены радостью и суетой, и я почти забыла, что у Нади были проблемы с сердцем. За всё время моего пребывания в этом теле симптомы не проявлялись, и я не проверялась у врача, не принимала лекарства. Я решила, что болезнь ушла вместе с ней. Я ошибалась.

Постепенно симптомы начали возвращаться. Я чувствовала недомогание, сердце временами покалывало, конечности немели. Я списывала всё на переутомление — эмоциональное и физическое — и никому не говорила. Тео был занят работой и часто уезжал в Париж. Родители были поглощены домом и детьми, и мне не хотелось обременять их ещё и собой.

Только малышка Софи замечала, как мне тяжело. Без повода она приносила мне фрукты, могла часами сидеть рядом, играя в игрушки. К ней я привязалась больше всего. Она была удивительно похожа на меня.

Самой тяжёлой выдалась ночь в Рождество.

Я внезапно начала задыхаться во сне. С трудом поднявшись с кровати, спустилась на кухню, чтобы выпить воды, но, не дойдя до неё, упала. При падении я ухватилась за столик с вазой — он перевернулся, и тихий дом наполнил звон бьющегося стекла. Грохот разбудил всех.

Как в тумане, будто сквозь сон, я слышала голоса и чувствовала, как кто-то трясёт меня за плечи.

— А что ты выберешь на этот раз?

Я снова оказалась в комнате света. Она была похожа на вспышку, застывшую во времени. Яркость резала глаза, но боли не было.

— Это правда ты, мой ангел? Ты же мне не снишься?

— Да, — откликнулся голос. Он будто звучал отовсюду.

— Почему ты пришёл сегодня?

Молчание.

— Почему это происходит со мной? — спросила я. — За что ты посылаешь мне эти испытания? Я так устала. Мне хочется просто жить счастливой жизнью, как и другим. Разве я прошу слишком многого? Почему ты заставляешь меня выбирать между любимым человеком и семьёй? Ты так жесток ко мне…

Голос не ответил. Он никогда не отвечал на мои вопросы.

— Ангел… — я замялась. — Ты можешь показать мне мою семью? Как они там без меня?

Передо мной возникла больница. Вечер. На кровати рядом со мной лежит сестра и гладит мои пшеничные волосы. У изголовья сидит мама, поправляет одеяло, чтобы ноги не мёрзли. Они рядом со мной — но теперь не плачут, как в первый раз. Они разговаривают и смеются.

Открывается дверь, и в палату заходит Влад. В руках у него пицца и пакет с напитками. Диана вскакивает и освобождает место на прикроватном столике.

Как давно я их не видела. Так давно, что боялась — лица в памяти начнут стираться. Теперь они выглядели спокойнее. Они снова могли смеяться рядом со мной. От этого на душе стало легче.

— А как ты без них здесь? — тихо спросил голос.

Я не просила, но картина сменилась.

Другая больница. Другая я. Тео держит меня за руку и плачет. Рядом всхлипывает Жози. Ольга Александровна разговаривает с врачом.

— Не оставляй меня, прошу… — шепчет Тео. — Марго, я сделаю всё, что ты захочешь. Только вернись. Умоляю.

Мой бедный Тео. Почему же ты так мучаешься из-за меня?

— Ангел… — прошептала я. — Ты можешь дать мне ещё немного времени? Вернись потом. Позволь мне подумать.

— Такого больше не будет, — ответил голос. — Мы видимся в последний раз. Ты должна сделать выбор сейчас, Маргарита. Ты хочешь вернуться домой?

— А у меня правда есть выбор? — спросила я. — Или за меня всё было решено заранее?

Снова молчание.

Воспоминания накрыли меня волной.

Я вспомнила детство. Дом, в котором папа был ещё жив. Наши поездки на дачу, летние моря, домашний театр, вечерние фильмы. Потом — пожар, унёсший с собой всё детское и радостное.

Я вспомнила бабушку, длинные летние каникулы, школу, первую работу. Вспомнила Диану и Влада — все наши приключения, тайны, смех. И думала об этом с благодарностью.

Потом мысли перенесли меня всего на год назад — в этот мир. Родители Нади. Петя. Маковое поле и первый поцелуй. Предательство, расставание, прощание, безразличие. Даже об этом я думала без обиды.

Я вспомнила, как одинока была тогда.

И потом — Теодора.

И только на мысли о нём я вдруг ясно поняла: я не хочу, чтобы он стал всего лишь воспоминанием.

— Ты хочешь вернуться домой? — повторил голос.

И тогда я решила, что сделаю выбор в пользу настоящего.

Я больше не хочу цепляться за прошлое и не хочу загадывать будущее. Я хочу жить. Каждый день выбирать не «вчера» и не «завтра», а «сегодня». А сегодня я выбираю человека, который был рядом в самое тяжёлое время. Человека, который принял настоящую меня. Человека, который смог полюбить.

С болью в сердце, но с уверенностью, что делаю правильный выбор, я ответила:

— Я уже дома.

Глава 28. Я дома

Очнувшись, я первым делом увидела Тео. Он спал сидя, положив голову на край моей больничной постели и приобняв меня рукой. Растрёпанный, видно — собирался в спешке. В окно пробивались рассветные лучи, но в палате ещё было темно, и на прикроватном столике горела лампа.

Я осторожно провела рукой по его волосам, боясь разбудить, наклонилась ближе и почти неслышно прошептала:

— Я тебя люблю, Тео.

Мой голос его не разбудил, но дежурившая медсестра охнула, вскочила и побежала звать доктора.

— Vous vous êtes réveillé, merveilleux!, — воскликнул он, появившись через минуту.

Услышав голос доктора, Теодор вздрогнул, проснулся и сразу же крепко меня обнял, словно проверяя, правда ли я здесь.

— Мне снился сон, и в нём был ты, — прошептала я. — Ты плакал и звал меня, но я не могла тебе ответить. Прости. Я так боялась потерять тебя, Тео.

— А мне снился сон без тебя, — в его глазах стояли слёзы. — От этого я и плакал. Я думал, что уже потерял тебя, Марго.

— Я больше никуда не исчезну, — сказала я, прижимая его к себе и гладя по кудрявым волосам. — Я хочу остаться с тобой.

— Навсегда?

— Пока тебе не надоест за мной присматривать, — улыбнулась я.

— Значит, навсегда, — сказал он, уже без вопроса.

— Навсегда — это очень долго, — я вытерла рукой слезы, катившиеся по щеке Тео, и он прижал её сильнее.

— Человеческое «навсегда» — это очень мало. Но другого слова всё равно не существует.

Мне никогда не хотелось быть загадкой для других людей, да и загадочные люди меня не привлекали. Раньше мне казалось, что в тот самый момент, когда загадка разгадана, интерес к человеку неизбежно исчезает — будто за ней больше ничего не остаётся. Но я ошибалась. Разгадав Тео, я не потеряла к нему интерес — наоборот, только тогда и начала по-настоящему его понимать. Мне открывались его слабости, его страхи, его настоящие переживания. И меня это радовало, потому что означало главное: он доверял мне и больше не боялся быть рядом со мной настоящим.

Через уязвимость и узнавание наша любовь крепла с каждым днём.

Дома нас ждала мама с детворой. Они встретили меня так тепло и радостно, что я впервые по-настоящему почувствовала себя частью их семьи. Дом не изменился — те же стены, та же лестница, те же голоса, — но в нём стало будто теплее и светлее. Даже воздух казался другим, знакомым и родным.

— Это тебе, — не успела я разуться, как Софи протянула открытку с неровной надписью: «Выздаравлевай».

— Спасибо, милая. Мне ещё никогда не дарили таких подарков, — я раскрыла руки для объятий.

Софи чмокнула меня в щёку и убежала.

— Ты ей нравишься, — усмехнулся Тео. — Обычно так радостно она встречает только меня.

— Привыкай, — я подтолкнула его плечом. — Теперь у тебя появился серьёзный соперник.

— Так ты теперь будешь присматривать за детьми? — рассмеялся он. — Лучшая новость за сегодня.

— Тео… — я взяла его за руку.

— Почему ты вдруг стала такой серьёзной? Ты неважно себя чувствуешь?

— Нет, со мной всё в порядке. Просто у меня есть отличная новость.

— И какая же?

— Кажется, я нашла свой дом.

На его лице на мгновение отразилась тревога, и я тут же рассмеялась, чтобы её развеять:

— Мой дом рядом с тобой.

— Маргарита… — он выдохнул, покачал головой и обнял меня. — Что же ты со мной делаешь? Только тебе одной удаётся так сводить меня с ума.

Он притянул меня к себе и поцеловал.

— Фу! — раздался тонкий голосок.

Я тут же отстранилась от Тео и отошла на пару шагов.

В дверях стояла Софи. Судя по всему, она как раз собиралась позвать нас в столовую на обед.

— Я всё видела! Расскажу маме, что вы тут непристойностями занимаетесь!

— Нехорошо подглядывать за взрослыми, — заметил Тео.

В отличие от меня, он совсем не смутился. Мне стоило поучиться у него такой уверенности.

— А вы и не прятались, — буркнула она, закрыв лицо руками, и убежала.

В столовой уже был накрыт стол. Дети сидели на своих местах. Но за столом была и Лора. Я почувствовала знакомое раздражение — слишком часто она радовала нас своим присутствием.

— Погода сегодня волшебная. Первый снег, — сказала она, так и не притронувшись к еде. — Тео, не хочешь прогуляться после обеда?

— Конечно, — он улыбнулся.

Мне было непросто смотреть на их прогулки, но я успокаивала себя: они знали друг друга с детства. Я бы и сама не смогла представить, что перестану общаться с Владом после всего, что нас связывало.

Из окна я видела, как они идут по аллее. Тео — с привычно сложенными за спиной руками, Лора — оживлённо жестикулируя и смеясь. Следом за ними вышла Ольга Александровна с детьми. Наскоро нацепив шапки и варежки, они выбежали во двор и тут же начали кидаться снежками. Белый пух взмывал в воздух и оседал на еловых ветвях.

В столовой стало тихо.

— Вам помочь? — в доме осталась только Анжелика. — Я могу убрать со стола.

Она одна из всех продолжала обращаться ко мне на «вы».

— Не переживай, я и сама справлюсь, тут немного. Иди поиграй с остальными, они тебя ждут, — сказала я и погладила девочку по голове.

— Хорошо, — кивнула она.

— А где шапка с шарфом? — остановила я Анжелику уже в дверях.

Я достала ей тёплые вещи из шкафа, и она радостно побежала догонять остальных.

Мне нравилось заботиться о детях — проводить с ними время и просто наблюдать со стороны. Мне нравилось жить в такой большой, шумной и дружной семье, о какой я мечтала с детства. И особенно радовало, что они так легко меня приняли.

В теле ещё чувствовалась слабость и я решила остаться дома, совсем не хотелось выходить на холод. Не торопясь, я убрала со стола, расставила сервизные чашки нежного голубого цвета с цветочным узором и достала из холодильника шоколадный торт, который мы с Тео купили по дороге. Затем я вскипятила воду, достала любимый заварник и насыпала две ложки чёрного чая с апельсиновой коркой. Молоко перелила в кувшин — родители часто любили разбавлять им чай.

И вдруг наверху раздался грохот.

Я хотела было позвать Тео, но все уже скрылись из виду, и я решила проверить сама.

Поднявшись на второй этаж, я услышала, как из ванной комнаты доносятся стоны. Я отворила дверь и увидела, как на полу, распластавшись, лежит Павел Сергеевич. Он был одет по-домашнему: рубашка нараспашку, в руке — бритва. По правой щеке стекала кровь, на левой ещё белела щетина.

— Как же так… — вырвалось у меня.

Он был тяжёлый, но я помогла ему подняться, вытерла салфеткой кровь с лица и заклеила ранку пластырем.

— Надо же было в таком виде предстать перед невесткой, — смущённо пробормотал он. — Голова закружилась, ничего серьёзного.

— Давайте я вам помогу.

Я принесла из кухни табуретку и поставила её перед зеркалом. Осторожно взяла у Павла Сергеевича лезвие и помогла ему побриться.

— Я этот дом своими руками строил, комнату за комнатой, — тихо посетовал он. — А теперь руки дрожат… Вижу родное лицо, хочу позвать по имени — а выходит только мычание.

— Я понимаю, — сказала я, протирая его лицо тёплой влажной тряпкой. — В такие моменты будто перед глазами остаётся пустой лист.

— Точно.

Мы только закончили и сели за стол, как дверь распахнулась, и в комнату ввалилась вся орава детей вместе с Ольгой Александровной и Тео.

— У Лоры отличные новости! — воскликнул он, едва переступив порог.

Дети наперегонки разувались и бежали в ванную мыть руки, и в этот раз Ольга Александровна даже не пыталась их успокоить. Заметив мужа за столом, она всплеснула руками:

— Павлик, ты уже лучше себя чувствуешь? Неужели сам побрился? Я же просила меня подождать — поранишься ведь!

— Я что, ребёнок маленький? Думаешь, без тебя ничего сделать не могу? — проворчал он, но с благодарностью посмотрел на меня.

— Что же там? Скорее рассказывай, — обратилась Ольга Александровна к Лоре.

— Я выхожу замуж, — улыбнулась она и, заметив мой взгляд, добавила, — Мы с ним познакомились во время путешествий, столько пережили вместе, что браком нас теперь не напугать. Свадьба будет в марте. Пришла пригласить вас лично.

— В этот раз не сбежишь? — ехидно спросила Жаклин.

— Нет, в этот раз я в своём выборе уверена, — ответила Лора без тени смущения.

Тео улыбнулся — спокойно, без боли. Прошлое действительно осталось в прошлом.

— Какие чудесные новости, дорогая, поздравляю! Почему же ты раньше не рассказала? — спросила Ольга Александровна.

— Не могла подобрать правильный момент. Мама, я же вас с отцом знаю — вы бы сразу захотели помочь с организацией, а у вас и без меня забот хватает. Да и мне хотелось, чтобы Тео узнал первым, как раньше. С детства мы делились секретами, обсуждали даже мелочи. И вот теперь мы оба скоро вступим в брак, и всё изменится, — в голосе Лоры прозвучала лёгкая грусть.

— Всё изменилось много лет назад, Лора, — вставила Жози и тут же получила неодобрительный взгляд матери и брата. — Да что я опять сказала не так?

Я незаметно похлопала Жози по коленке, стараясь её подбодрить.

— Что было, то прошло, — сказала Ольга Александровна и разлила по чашкам чай. Он заварился почти до чёрного цвета, и его пришлось разбавлять водой.

— Жених не ревнует? — спросил Павел Сергеевич. — Часто ты к нам заглядываешь, гуляете вместе с Теодором.

— Не ревнует. Он знает, как сильно я люблю вашу семью и как дорожу дружбой с Тео.

— Приводи его в следующий раз с собой, — предложила я. — Будем дружить семьями. Правда, Тео?

— Правильно, Маргарита, — рассмеялся Павел Сергеевич. — Своего мужчину нужно держать рядом. Нечего тут — «дружат».

Перед уходом Лора снова окликнула меня:

— Маргарита, вижу, ты не из робкого десятка. Проверку прошла.

— Какую проверку? — спросила я. Мне не нравилось, что она так много на себя брала.

— Тео очень важно, чтобы ему доверяли, — сказала она. — Не стоит слушать, что говорят другие. Нужно верить только своему сердцу и любимому человеку.

— А я так и живу. Всегда полностью доверяю дорогим людям. Как по мне, лучше однажды оказаться обманутой и преданной, чем постоянно жить в неверии и страхе.

— И то верно. Марго, я и правда надеюсь, что мы с тобой подружимся. В следующий раз возьму с собой Марка — обещаю, он и правда частенько меня ревнует к Тео. И, кстати, ты тоже приглашена на свадьбу, — сказала Лора, вручая мне приглашение, и закрыла за собой дверь.

Глава 29. Анна

С нового года я и правда поступила в Сорбонну на факультет искусствоведения — и это оказалось лучшим решением. Сначала я боялась, что не пойму почти ничего по-французски, но уже через месяц втянулась и даже завела новых подруг. Университет был замечательным: мне безумно нравилось слушать лекции и каждый день узнавать что-то новое. Только эссе давались тяжело, и, если бы не Жози, я бы с ними точно не справилась.

День за днём я всё больше вливалась в обычную французскую жизнь. У меня появилась семья, друзья, свои маленькие привычки, и хотя временами я скучала по России, по нашим людям и традициям, я всё сильнее влюблялась во Францию и начинала понимать её характер. Оглядываясь назад, я поражалась, какой долгий и тяжёлый путь прошла, и по-настоящему гордилась собой.

Мы с Тео поженились летом. Гостей было немного — только самые близкие, в основном друзья и родственники. С моей стороны пришли Хатидже — временами мы втроём с Жози устраивали девичники в Париже — и подруги из университета. Я написала письмо родителям Нади, пригласила их на свадьбу и пообещала помочь с документами. В ответ пришёл отказ и свадебная открытка. Наверное, так было даже лучше.

В отличие от многих девушек я никогда не мечтала о конкретном свадебном платье, и когда мама предложила сшить его на заказ или пройтись по магазинам, я даже растерялась. Я примеряла роскошные наряды с объёмными юбками, корсетами и вышивкой, платья с силуэтом «русалки» из тонкого шёлка и атласа, кружевные изделия — но ничего не цепляло.

После очередной неудачной примерки я вернулась домой и уже была готова завалиться на кровать, когда заметила футляр с одеждой. На нём лежала записка: «Слышал, что оно тебе понравилось», — и подпись: «Тео».

Это был белый твидовый костюм с вышивкой золотой нитью — тот самый, который мы с Жози тогда приметили на показе. Я тут же надела его и подошла к зеркалу. Это и было платье моей мечты — хотя на самом деле это вовсе не было платье.

В день свадьбы было солнечно, и золотые нити красиво сияли на свету.

— Чудесно выглядишь, — сказал Тео, увидев меня, и его лицо озарила улыбка.

Сам он был в чёрном костюме-тройке, а лакированные ботинки отражали солнечные блики.

Церемонию мы решили провести недалеко от дома, на пляже. Расставили стулья для гостей, поставили арку для росписи и украсили всё живыми цветами. Я боялась, что морской бриз сдует украшения, но погода была почти безветренной, и цветы лишь слегка колыхались. Песок забивался в обувь, чем вызывал раздражение гостей, поэтому многие решили разуться и гуляли по пляжу босиком.

— Мне кажется, ты не хотела бы пачкать свои белоснежные туфельки, правда? — сказал Тео, поднимая меня на руки. — Позволь сохранить эту красоту для тебя.

Я думала, что он просто донесёт меня до арки, но он закружил меня, и я со смехом обхватила его за шею, чтобы не упасть. Подружки захохотали, а дети, до этого чинно сидевшие в ожидании церемонии, подскочили и начали играть в догонялки, взметая песок и пугая чаек, которые взлетали с пронзительным криком.

Наша церемония была нетрадиционной: без священника, без отца, ведущего меня к алтарю, без ведущих. Присутствовали только самые близкие. Даже для официальной регистрации из Парижа приехала подруга родителей Тео, работавшая в мэрии. Из традиций мы оставили только обмен клятвами, и первым зачитал свою Тео.

— Моя дорогая, моя бесценная, моя любимая Маргарита… — начал он. — Я никогда не думал, что смогу полюбить кого-то так сильно, что в безликой многотысячной толпе найду родственную душу. Но я нашёл тебя. В тот самый холодный летний день в парке, когда ты сидела одна, а слёзы катились по твоим щекам, и ты их даже не вытирала. Я влюбился в тебя с первого разговора, лишь услышав твою историю. Тех двух часов мне хватило, чтобы понять: ты — та самая девушка, с которой я хочу прожить жизнь. Тогда я поклялся себе, что сделаю всё возможное, чтобы больше никогда не видеть твоих слёз — только если они не от счастья. И теперь я клянусь в этом тебе. Я обещаю любить тебя вечно, заботиться о тебе и наших детях. Я, Теодор Некрасов, принимаю тебя, Маргарита Соколова, в жёны.

Я никогда не считала себя сентиментальной, но в этот момент не смогла сдержать слёз. Я так разволновалась, что забыла заготовленную речь и просто сказала:

— Я так люблю тебя, Тео. Ты даже не представляешь, насколько ты для меня важен. Спасибо тебе за то, что был рядом в самое тяжёлое время. Прошу, оставайся рядом и теперь — в самое счастливое. Я, Маргарита Соколова, принимаю тебя, Теодора Некрасова, в мужья.

А затем мы продолжили вместе, как будто всю жизнь ждали этих слов:

— Я обещаю быть с тобой в радости и печали, в здоровье и болезни, в богатстве и бедности, в счастье и несчастье, пока смерть не разлучит нас.

Раздалось «горько», и мы поцеловались.

Я никогда раньше не испытывала такого единения и всепоглощающей любви. Я знала, что впереди будут трудности и волнения, но ни на мгновение не сомневалась: вместе мы справимся.

Ольга Александровна и Жози не скрывали слёз. И я тоже плакала — не только от счастья, но и от грусти, что мама с Дианой не могли быть рядом в этот день.

Фотограф расставил всех для снимка.

— Готовы…

Мы с Тео встали в центре, по сторонам разместились его родители и Жози. Дети встали перед нами, а сзади расположились остальные гости. Все замерли.

Щёлкнул затвор.

— Снято, — послышался голос, — Так, ещё одну.

В этот раз Тео взял меня за талию и притянул к себе ближе.

— Приготовьтесь, — сказал фотограф, — на раз, два...

На три Тео меня поцеловал. Заметившая это Ольга Александровна, широко улыбнулась и развела руками, а дети захихикали. Так и застыли на фотографии.

Через год у нас родилась Анна. Она перевернула нашу жизнь с ног на голову. Совмещать учёбу и материнство было непросто, но родители Тео очень помогали. Мы жили в Париже, а каникулы и праздники проводили на побережье. Анна была спокойной, и преподаватели разрешали мне брать её с собой на лекции.

Я ужасно боялась навредить дочке: неправильно взять, искупать, накормить. Но мама знала всё. Она умело пеленала малютку, исключала из рациона продукты, которые могли вызвать аллергию, да и в принципе всем тонкостям обучила меня с нуля, за что я ей была безмерно благодарна.

— Мама… — однажды летним утром пробормотал тонкий голосок.

Мы с Тео не могли найти себе места. Одно слово — но какое важное.

— Ты слышала? — Тео подхватил меня на руки. — Она сказала своё первое слово!

— Ну же, Тео, поставь меня, — я тоже рассмеялась, — Анна испугается.

— Нет, Маргарита, ты можешь себе представить? Наш ребёнок разговаривает, — обычно серьёзный и спокойный, сейчас он был похож на совсем юного мальчишку, и меня это веселило.

В дверях, переминаясь с ноги на ногу, уже стояли другие дети и Софи. Анна лежала в колыбельке и болтала ручками и ножками, не обращая внимания на восторженную толпу. Только Шарль и Лидия не боялись брать её на руки, а Лидия даже решила обучать её французскому, ежедневно читая сказки.

До рождения Анны я и не подозревала, сколько во мне любви. Детский смех, маленькие ладошки, слово «мама» — всё это переполняло меня.

Моя малышка стала тем чудом, которое помогло мне принять это тело. Я смотрела на её рыжие кудряшки и большие зелёные глаза и видела в них себя. Я так сильно полюбила Анну, что смогла полюбить и Надю, и её внешность. Через неделю после родов я вернула натуральный рыжий цвет и выбросила все тюбики с краской. Теперь, глядя в зеркало, я смотрела на себя с благодарностью. Это и была Маргарита.

— Пойдём на пляж, — я выглянула в окно и жаркий луч летнего солнца коснулся моего лица, — сегодня такая чудесная погода. Отличный день, чтобы Анна впервые посмотрела на море. Мама, вы тоже присоединяйтесь, и Марвела на прогулку возьмём.

— Сходите лучше вдвоём, — Ольга Александровна взяла малышку на руки и начала укачивать, — а я пока посижу с внучкой, она только начала засыпать.

— У тебя же много дел, — ответил Тео, — в доме и так целая орава детей, а тебе только с внучкой не хватало нянчиться.

— С такой хорошенькой девочкой понянчиться только в радость. Правда, милая? — обратилась мама к Анне, укачивая её на руках.

Давно мы не проводили время с Тео наедине, и я решила не спорить. Быстро нацепила белый сарафан, надела соломенную шляпу и закинула в сумку воду и перекус. Тео даже не стал переодеваться, так и остался в рубашке с коротким рукавом и лёгких брюках.

Мы шли по берегу, держась за руки. Прохладный бриз приятно развевал волосы и доносил солёный запах моря. Слышались крики чаек и шум волн, поглощающих гальку. Я была рада, что мы хотя бы на лето остались жить на юге и не стали возвращаться в Париж. Здесь ритм жизни был медленнее, и позволял глубже чувствовать и осознавать каждый прожитый день.

Теодор, конечно, чаще бывал в столице по работе. Весной мы открыли две кофейни на побережье, и я с удовольствием занималась их декором и подбирала мебель, когда оставалось время после учёбы. Но по большей части мысли мои теперь были заняты Анной и нашим домом. Я работала с четырнадцати лет и с огромной радостью взяла перерыв.

— Ты не жалеешь? — Тео остановился возле дерева с пышной кроной.

— Ты о чём? — я разложила подстилку и положила камни в углах, чтобы её не сдуло ветром.

— О том, что я перевёз тебя во Францию, — отчего-то это был один из его любимых вопросов.

— Как я могу жалеть об этом, когда рядом со мной любимый муж и чудесная дочка? — я повторяла ему это много раз, и каждый раз на его лице расплывалась довольная улыбка.

— А ты, дорогой, не жалеешь? — в свою очередь спросила я.

— О чём?

— О том, что женился на мне.

— Ты спрашиваешь, не жалею ли я, что обрёл в твоём лице любимую жену и лучшего друга? — он удивлённо приподнял брови, — Жалею только, что не смог найти тебя раньше.

И теперь я довольно заулыбалась.

Мы лежали под деревом, прячась в тени густой кроны. Сквозь листву пробивались солнечные пятна, медленно скользили по песку и нашим рукам. Я чувствовала под спиной неровные камешки, нагретые солнцем, и это странным образом успокаивало — будто мир подо мной был настоящим, устойчивым, никуда не исчезающим.

— Помнишь, — сказала я, не открывая глаз, — при нашей первой встрече ты говорил, что время лечит так же, как и воспоминания?

— Помню, — откликнулся Тео.

— Тогда я не поверила. Мне казалось, что время только растягивает боль. Но ты был прав. Я всё ещё думаю о маме и Диане, почти каждый день. Просто теперь сердце не сжимается. Эти воспоминания больше не ранят — они греют. Как будто кто-то осторожно положил ладонь мне на грудь и сказал: «Ты справилась». Жаль только, что они не смогут встретиться с тобой и Анной, я уверена, что вы бы поладили.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил он.

Я смотрела на море. Оно было спокойным, ленивым, как будто тоже никуда не спешило. Волны накатывали и отступали, оставляя на песке тонкую пенную кайму, которая исчезала так же быстро, как и появлялась.

— Хочешь в путешествие? — предложил Тео, — мы с тобой давно не выезжали из Франции. Можем поехать на южное побережье Италии, например в Сорренто, заодно посмотрим Рим, Неаполь.

— Мне всегда очень хотелось съездить в Венецию.

— Туда лучше ехать весной, а сейчас вода уже цветёт. Или можем поехать в Испанию. Обожаю Барселону, песочное побережье... — Тео перебирал разные маршруты, а я лежала у него на плече и слушала. Даже без парфюма от него пахло приятно, так, как могут пахнуть только родные люди.

Было несколько мест, куда мне всегда хотелось поехать, но с Тео я была готова уехать хоть на край света. С ним даже поход в магазин за продуктами становился особенным.

— Представляешь, — вспомнила я, — Вчера ко мне подошла Софи и спросила, когда мы подарим Анне братика. Друзья ей сказали, что детей приносят аисты, и она одного увидела вчера на пруду.

Тео рассмеялся — легко, по-мальчишески.

— С детьми скучно не бывает, — сказал он. — А ты как думаешь?

Я повернулась к нему, приподнялась на локте и посмотрела в глаза.

— Думаю, что хочу большую семью. Чтобы никто не чувствовал себя одиноким. Чтобы всегда был кто-то рядом — не идеальный, не безупречный, но свой.

— Сколько? — спросил он.

— Троих, — не раздумывая ответила я. — Чтобы им было с кем делить радость и страхи. Чтобы у них всегда был кто-то, кто скажет: «Я рядом».

Тео игриво повёл бровями и наклонился ближе.

— Тогда зачем нам тратить время на разговоры?

Я закрыла глаза и позволила солнцу греть лицо. Где-то далеко кричали чайки, шумело море, а в голове впервые за много лет была тишина.

Глава 30. Неисповедимы пути Господни

Дни были похожи между собой, но каждый из них приносил много любви и радости. Кроме одного — того, который вновь перевернул мою жизнь.

В тот день я листала семейный альбом Некрасовых. Мне нравилось рассматривать детские фотографии Теодора и искать в них сходства с нашей Анной. Дочка полностью переняла мимику и жесты своего отца. Она была такой же спокойной и ласковой — с ней было легко. Она была так непохожа на меня. Мы с сестрой в детстве были настоящими непоседами — я хорошо это помнила. Иногда такая сдержанность Анны тревожила меня: вдруг я воспитываю её неправильно? А как было правильно — я не знала. Я пыталась вспомнить школьные уроки психологии — у нас их преподавали довольно хорошо, — но применять всё это на практике было куда сложнее.

Перелистывая очередную страницу, я вдруг обнаружила фотографию, которую раньше не замечала. Она пряталась за другим снимком и выпала, когда я неосторожно задела картонный кармашек. Я подняла её с пола и принялась разглядывать. На меня смотрели трое мужчин, приобнимающих друг друга за плечи. На них были грубые ботинки, опрятная военная форма, многочисленные нашивки на плечах; в руках — винтовки. На заднем плане виднелись лес и костёр, вокруг которого сидели другие боевые товарищи. Одним из этих мужчин был отец Тео, вторым — мой прадед по папиной линии, а третьим — отец Нади. Я подошла к окну, чтобы рассмотреть фотографию при свете. Я не могла поверить своим глазам — но это и правда был он. Я мало знала о прадеде. Помнила лишь, что он участвовал в войне и был спасён одним из товарищей. Похожая фотография висела у нас дома в рамке — только цвета на ней были потёрты временем.

Таких совпадений не бывает. Как они могли оказаться все вместе на одной фотографии?

Таких совпадений не бывает. Как они могли оказаться все вместе на одной фотографии? В комнату забежала Анна — тогда ей не было и семи лет.

— Мамочка, тебе плохо? — спросила она, испуганно глядя на меня.

— Всё хорошо, милая, — я старалась улыбнуться, но голос получился тихим. — Позови, пожалуйста, папу.

— Что случилось? — Тео влетел в комнату; не прошло и минуты.

— Просто сердце колит… посиди со мной, — попросила я.

— Нам нужно срочно ехать в больницу, — он выглядел встревоженным, подбежал к шкафу и начал доставать вещи. — Чёрт, куда делась больничная сумка?

— И что они скажут? — я чувствовала, как начинаю терять сознание. Такое уже случалось не раз. — Мы с тобой через это проходили.

Тео держал мою ладонь, и я чувствовала, как сильно дрожали его руки:

— Нет, нам нужно ехать в больницу. Подожди пять минут — я заведу машину и вернусь за тобой, — он поднялся, но я тут же остановила его.

— Не иди… — сил в теле становилось всё меньше, и я вдруг поняла: в этот раз всё по-другому. — Тео, останься со мной и позови Анну.

Малышка обняла меня. На щеке я почувствовала слёзы Тео — он поцеловал меня и прижался лбом к моему. Сердце всё чаще пропускало удары, а лицо перекашивало от боли. Собрав последние силы, я сказала Анне:

— Доченька, не забывай, что мама тебя очень любит. И что бы ни случилось, я всегда буду рядом с тобой. Скажи, что тоже меня любишь, дорогая… — мне так хотелось напоследок услышать её детский голос.

— Я тебя тоже люблю, мамочка, — малышка даже не подозревала, что это был наш последний разговор, и улыбалась.

— А теперь пойди поиграй с Софи. Папа потом тебя позовёт.

Она чмокнула меня в щёку и убежала.

— Моя дорогая Маргарита, не может быть… Я вызову врача, мы что-нибудь придумаем! — голос Тео дрожал.

— И ты, мой милый Тео, не забывай, как сильно я тебя люблю. Прошу тебя, не впадай в отчаяние, заботься о нашей Анне и проживи долгую, счастливую жизнь — обещаешь? Выполнишь ещё одну мою просьбу напоследок? Высади маки и полевые цветы там, где я останусь навсегда…

Я погладила его по мокрой щеке, он поцеловал мою руку.

— Ты снова оказался прав: человеческое «навсегда» так скоротечно.

Тео собирался что-то сказать, но я этого уже не услышала. Я уснула.

В этот раз ангел ко мне не пришёл.

***

Я очнулась в больнице. Снова — в больнице, будто это и было моим проклятием. Я почувствовала покалывание в онемевших конечностях и с трудом вдохнула воздух. Вокруг всё было мутным — будто я открыла глаза под водой.

Я услышала гудок. Вбежал доктор, за ним — мама с Дианой.

— Где они?.. — прошептала я.

— Слава Богу, Марго, ты наконец очнулась! — они одновременно смеялись и плакали от счастья.

— Где Теодор? Где моя Анна? — как в бреду повторяла я.

— Кто?..

— Моя семья, — прошептала я.

Но они меня не слышали. Что бы я ни говорила — им всё было неважно. Слабость после комы давала о себе знать, и я закрыла глаза. «Господи, — прошептала я, — верни меня обратно, прошу. Как же я проживу без них? Дай мне ещё немного времени — хотя бы пару лет. Дай ещё немного счастья. Прошу, верни меня домой».

— Ты вернулась, теперь всё позади, — мама крепко обняла меня.

— Риточка, как же я скучала по тебе, — сестра ни на секунду не отпускала мою руку. — Столько всего произошло за этот год.

— Прошёл только год? — еле найдя в себе силы, пробормотала я.

— Да. Но мы ни дня не переставали надеяться. Мы знали, что ты к нам вернёшься, и продолжали верить, — мама гладила меня по голове.

— Мне столько нужно рассказать… Про Теодора, про Францию.

Они обе озадаченно посмотрели на врача, но та успокаивающе кивнула:

— Часто бывает, что люди, находящиеся в коме, видят очень реалистичные сны. До сих пор нет доказательств того, что происходит с сознанием в это время — ведь человек находится на грани двух миров, — её слова звучали слишком абсурдно для врача. — Но ваша дочь — очень храбрая девочка, раз в ней нашлись силы очнуться.

— Но это был не сон, — мне хотелось крикнуть, но голос получился тихим, почти неслышным. — Я говорю правду.

— Тебе нужно отдохнуть. Расскажешь всё позже, — мама поцеловала меня в лоб, а сестра легла рядом со мной.

— Хорошо, — у меня не осталось сил спорить.

Неужели это и правда был просто сон? Неужели не было ни Пети, ни Теодора, ни Жози, ни Анны? Но я так отчётливо всё помнила. Я помнила улицы Москвы и Парижа, наши встречи и разговоры так отчётливо, что могла бы записать всё, не упуская ни единой детали. Мне не могло просто присниться рождение дочери — такое невозможно забыть. Но вот я снова лежала в белой палате, как тогда, в Москве. Надо мной плакали родные, только медицинская техника теперь была более новая. И я понимала: это реально. Это моя семья.

Как ни ищи выход из лабиринта, какой дорогой ни иди, он всегда только один.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы окончательно прийти в себя, но врачи сказали, что ещё как минимум неделю нужно оставаться под наблюдением. С каждым днём я всё больше начинала верить, что это был лишь сон. Возможно, моя душа в своём путешествии повстречала иную. А возможно, это было лишь игрой разума. Эти мысли немного успокаивали сердце и притупляли боль. Но чувства лёгкости по-прежнему не было.

— Не так давно вступило в силу завещание бабушки Сони, — сказала мама.

Мы сидели на моей больничной койке и завтракали. После стольких месяцев мамина еда казалась особенно вкусной, и я не могла оторваться от оладушек, которые она принесла.

Мама протянула мне коробку. На ней красивым бабушкиным почерком было выведено: «Моей любимой внученьке Маргарите». Сверху был приклеен конверт. Сердце кольнуло, и я дрожащими пальцами вскрыла его. Внутри лежала записка и ещё один конверт — пожелтевший, с французской маркой.

Я с нетерпением пробежала записку глазами — она занимала не больше половины страницы:

«Любимая внученька, хотелось бы мне передать это письмо тебе лично, но раз ты его нашла вместе с запиской, значит, я не успела. Но что поделать, старость — вещь непредсказуемая.

Ты только очнулась от комы, правда, родная?.. Наверное, не понимаешь, что происходит, была ли твоя прошлая жизнь просто сном. А бедные Дианочка с мамой наверняка не находили себе места всё это время. Прости, что я не могла быть рядом с ними и поделиться, какую чудесную жизнь ты проживаешь, какие добрые люди тебя окружают, что им не стоит так волноваться.

В детстве ты называла меня Софи, Соней стала называть ваша мама, а затем и вы к ней подключились, а мне так даже больше нравилось. Когда мы с тобой встретились в первый раз, я была совсем ещё крошкой, ты же помнишь? Ты стала мне старшей сестрой, а я — старшей сестрой для твоей Анны, она выросла чудесным человеком. Пусть мы с тобой были тогда знакомы всего несколько лет, но потом я годами желала отплатить тебе за доброту, так я полюбила тебя.

Вместе с этой запиской ты найдёшь письмо, оно от Теодора. Надеюсь, оно хотя бы частично ответит на твои вопросы. В коробке лежат старые фотографии и другие вещи, уверена, ты их вспомнишь. Я сама её собирала на протяжении многих лет. Береги себя, дорогая.

С любовью,

Бабушка

P.S. В тот день, когда твоя мамочка плакала, я ей сообщила, что у меня нашли рак, но я сама попросила вам не говорить. Я ничего не рассказала ей про твою прошлую жизнь, это только твой секрет. Я хотела, чтобы ты сама рассказала тем людям, которые хочешь, чтобы это услышали.»

Прочитав записку, я попросила всех выйти из комнаты. Трясущимися руками я распечатала пожелтевший конверт и достала письмо.

«Моя любимая Марго,»

Из глаз тут же полились слёзы.

«Почему я не смог написать это письмо раньше? Зачем откладывал это столько лет? Наверное, потому что до сих пор не верю, что однажды ты всё-таки его прочтёшь. Но вдруг…

Представляешь, сегодня мне исполнилось сорок пять — юбилей. Прошло столько лет, но события свежи в памяти, будто это было вчера. Или это всё же был сон? В тот день, когда ты ушла, жизнь вновь стала угрюмой и одинокой, будто всё вернулось в тот июнь, до нашей с тобой встречи. Я впал в отчаяние, мир вокруг стал серым.

Но потом я услышал: «Папа». И в этот серый мир вошёл маленький цветной карандашик, который день за днём начал наполнять его красками.

Наша Анна так быстро выросла. В этом году она заканчивает школу. Мир меняется — жаль, что тебя нет рядом, ты бы понимала её куда лучше, чем я. Молодёжь теперь совсем другая… но почему же с тобой я никогда не чувствовал этой разницы? Наверное, старею. Хотя, по-прежнему хорош собой — не веришь, посмотри фотографии.»

Я улыбнулась сквозь слёзы.

«Недавно я перебирал наши старые вещи и нашёл твой ежедневник. В нём был записан твой адрес в России, история твоей жизни и важные даты. Мне было невероятно тяжело его читать — ведь нет ни малейшего шанса, что мы когда-нибудь сможем встретиться вновь. Я хотел сжечь дневник, но Софи попросила оставить его. Ты же знаешь, мне так сложно ей в чём-то отказать.

Это письмо я тоже отдам ей. Удалось ли вам встретиться?

Должно быть, Софи уже совсем старушка, а тебе по-прежнему восемнадцать.

Я думал, что смогу полюбить снова. Но сколько бы лет ни прошло, забыть тебя я не смог. Да и не захотел. За всю жизнь с другой женщиной я не смогу испытать столько любви, сколько было с тобой, Марго. Тех недолгих лет вместе мне хватило, чтобы запастись счастьем на всю оставшуюся жизнь.

Я вижу тебя в нашей Анне: такие же рыжие кудри, вздёрнутый носик, упрямый характер. А ещё в ней столько энергии, столько жажды жить, что это невольно передаётся и мне. Прости, но я не смог рассказать ей твою историю. Сердце и так разрывается, когда я вижу её печальный взгляд на семейных встречах. Я не хочу давать ей ложную надежду. Но ты должна знать: Анна растёт в любви. Рядом с ней бабушка, папа и лучшая старшая сестра — Софи. Тётушки и дяди её тоже балуют. Я стараюсь дать ей всё самое лучшее… хотя, конечно, она очень по тебе скучает.

Мне так тебя не хватает, моя любимая Маргарита.

Твоих объятий. Наших разговоров. Того, как ты произносила моё имя — так, как не умел никто другой.

Тяжело терять родственную душу. Поэтому я так надеюсь, что ты не испытываешь той же боли. Ты ещё так молода, у тебя вся жизнь впереди. Прошу тебя, не теряй к ней интерес и наслаждайся каждым днём. И ещё прошу: не ищи Анну. Не терзай ни её, ни своё сердце. Она лишь немногим младше Софи.

Этим письмом я хочу сказать только одно: у нас всё хорошо. Не заполняй свои мысли грустью — лучше порадуйся за нас. А я буду тешить себя надеждой, что и ты проживаешь счастливую жизнь.

Если ты когда-нибудь прочтёшь это письмо — сожги его.

И забудь всё, что было.

Пусть для тебя это останется просто хорошим сном.

С бесконечной любовью,

Только твой Тео.»

Тело била дрожь, голова кружилась, но, несмотря на это, я сорвала верхнюю картонку с посылки.

Внутри лежала старая мантия, которую Жози любила надевать в клуб слушателей, — та самая, рыжая, только ещё более потёртая. Рядом — кукла, тоже рыжая, с выцветшими нитками вместо волос. Книга «Где обретаешь свой дом» авторства Тео. Несколько детских вещей Анны. Документы. И много фотографий.

Я доставала их по одной, осторожно, словно они могли рассыпаться от прикосновения.

На первой был джазовый клуб, где прошло одно из наших первых свиданий. Мы застыли в танце, повернувшись в профиль, а лица озаряли улыбки. Я не помнила, чтобы когда-нибудь видела эту фотографию раньше. На других — мы вместе с детьми. Я одна, стоящая у вишнёвого дерева. Наша свадьба.

А затем — фотографии, на которых меня уже не было.

На последней стояли Тео и Анна. Она была уже совсем взрослой: высокая, с лицом, усыпанным веснушками, рыжие кудри обрамляли красивое лицо, карие глаза — точь-в-точь как у Тео. И он сам — по-прежнему красивый, только волосы местами поседели, а на лице появились морщины. К фотографии была прикреплена карточка с маковым полем и подписью: «Le sommeil éternel est comme un retour à la maison, où l'on trouve la paix et la tranquillité» — «Вечный сон — это возвращение домой, где находят покой и умиротворение».

Значит, Надя так и не очнулась.

На обороте каждой фотографии были указаны место съёмки, год, событие.

И на каждой — одинаковая подпись: «Ещё один год без тебя».

Для меня прошёл один лишь день, а для них — целая жизнь. Мне предстоит прожить годы без них, а они уже прожили годы без меня.

Слёзы продолжали катиться, сердце разрывалось, но я ничего не могла изменить. И это бессилие было самым страшным. Последняя фотография намокла, и я дрожащей рукой вытерла с неё капли. Мой любимый Тео, как мне жить без тебя и нашей малышки?

Раздался стук, и дверь приоткрылась. На пороге стояли мама, Диана и Влад.

— Маргарита, теперь всё позади, — тихо сказала мама. — Пойдём домой.