"ЖИЗНЬ ИСТИНЫ" или "Смысл смыслов и его деконструкция"

АКТ ПЕРВЫЙ. ПРОБУЖДЕНИЕ. Глава I. Встреча с богом из сливной трубы.

Я осознал себя здесь, в старой общедомовой мойке, где пахло сыростью и тленом. За окном вечерело. Душный осенний вечер. Ледяная вода, падающая на мои испачканные штанишки и стекающая в грязный водосток, где свой конец встречали сигаретные окурки и плевки вперемежку с некачественной жевательной резинкой. До этого момента жизнь казалась не то сном, не то покрытой какой-то пеленой, не дающей мыслить трезво. Возможно, что никакого «ДО» вообще не было, и вся эта иллюзия, которую мы считаем жизнью, дала себе старт именно с этого места, с меня.

Это и есть тот большой взрыв, о котором столько говорят?

– Вот это самомнение, Генри, – буркнул себе под нос я, покачал головой и продолжил отстирывать испачканные в грязи штаны огрызком подобия мыла («мыльный продукт с высоким содержанием мыла», как гласила надпись на упаковке).

Вообще родители должны были в детстве меня отдать в жертву неназванному богу, но детская жизнь на тот момент сильно просела в цене и это дело (продажа своих детей во имя нескольких баксов и повышения показателя социального рейтинга) стало просто невыгодным. Оставалась только надежда на то, что я вырасту и стану преуспевающим бизнесменом или хотя бы главным бухгалтером в уважаемом предприятии города-государства Вавилон, что позволит мне обеспечивать всех своих многочисленных родственников. Из всех детей такая надежда возлагалась только на меня, отчего порой становилось немного обидно (хотя и приятно, что именно во мне увидели свет в конце туннеля под названием «Жизнь»), и даже тяжко, ибо вечно мне тыкали, что я умненький и ответственный, а от умненьких и ответственных ждут чего-то большего и не ждут чего-то меньшего. Постоянный страх сделать что-то, несоответствующее умненькому и ответственному, сделал из меня нечто тревожное и социально неловкое.

Вавилон – город-государство возможностей!

Эта фраза повторяется, как мантра, как гипноз (а известно, что бог Гипнос, брат бога-смерти Танатоса, приходил за людьми во время морока, дабы оборвать их бессмысленные в мороке жизни), на каждом шагу, на каждой вывеске, в каждой произнесённой через различные формы массмедиа фразе. Даже мои учителя с придурковатой улыбкой и минимальной зарплатой с постоянными задержками повторяли это снова и снова.

Но формы надежды не имели особого разнообразия. По большей части, после реформы прежнего общемирового социального устройства выбор лежал между надеждой, что возьмут в курьеры, и надеждой, что возьмут в сборщики онлайн-заказов. Но ни первое, ни второе совершенно меня не прельщало, ибо курьер и сборщик, при всём моём уважении, – это не профессии, это – занятость. Профессии же надо учиться, упорно учиться, ибо истинные знания лежат через труд и ментальные страдания. Но труд и ментальные страдания меня так же не прельщали. И тут я оказывался в тупике. Ни к чему особого таланта нет, вдохновения тоже. Впрочем, в прошлом году уже перестал думать, кем стану. Понял, что стану никем.

Надежда оставалась на бабушку, занимающую неплохую должность в неплохом государственном учреждении. Может, очнётся от литургического сна, в который её загнал режим, при коем она росла (режим, впрочем, мало чем отличался от сегодняшнего, и это малое отличие лишь в том, что сегодня от нас не скрывают, что мы живём, как рабы на галере, а раньше это называли социализмом (нужно лишь немного потерпеть и влететь в светлое будущее сквозь иголочное ушко)), и она пристроит меня на тёплое место в своём неплохом государственном учреждении. Изначально у всей семьи была надежда, что она озолотит нас всех с помощью серых схем, которые ей предлагались на рабочем месте, но бабушка была патологически честным человеком, посему мы пребывали в вечной нищете с рассказами о её светлом социалистическом прошлом, который свернул куда-то не туда. Но никуда он не сворачивал, он всегда шёл именно по плану туда, куда и должен был прийти, а именно – в сейчас. И нет и никогда не было в нём ничего хорошего, кроме лозунгов. Увы, сейчас и их не дают простому, так сказать, народу. И от этого как-то тошно и невыносимо, ибо человеку проще жить в мире, где всё просто, мире на моральной опоре из веры или даже красивых лозунгов, цепляющих за живое. Современный человек не имеет опоры и при этом ещё ему дали возможность осознать весь масштаб событий и всю свою бесперспективность.

Моей моральной опорой являлась мечта материального характера. Я мечтал о телескопе, дабы смотреть на небесные светила и всё больше осознавать всю тщетность бытия, и о принтере, через который можно заказать всё, что хочешь, оператор магазина пришлёт на принтер код (будь то продукты, вещи и даже парфюм с минеральной водой) и принтер напечатает это из материи, которую мы ошибочно всегда считали пустотой вокруг. Но телескоп стоит дорого, принтер и того дороже, а каждая временная часть кода на продукт подавно. На всё нужны ресурсы.

– Моя бабушка жила надеждой, что её дети будут жить лучше, – шипел под нос себе я в надежде, что никто не услышит, ибо хорошие мальчики, по мнению многих, шипеть не умеют, – моя мама всю жизнь ишачила с той же надеждой. У меня, увы, уже нет никакой надежды. Есть только слово «ответственность», с помощью которого можно принудить человека к любому непонятному ему и всем окружающим абсурду.

Но хватит думать! Хватит думать, Генри! Останови этот поток разума. Освободи своё сознание. Ибо так советовал авторитетный для меня и многих других блогер, которого мы называли Телема (в его никнейме было много непонятных символов, которые совершенно невозможно прочитать). И я старался, так как поток сей вызывал во мне тяжесть, но попытки остановить поток порождали нестерпимое желание остановить эти попытки, ибо, как бы странно это не звучало, с тяжестью куда легче, чем сохранять стабильное равновесие внутри себя.

– Это просто безрассудство! – воскликнул я, бросил грязные штаны в мойку и схватился за голову. Страшное бремя осознания свалилось на меня. Даже не свалилось, а взяло в свои тиски и медленно сжимало всё моё естество.

Но что это? Осознание? Мир начал своё существование с «сейчас»? А всё, что было до этого, лишь ложные воспоминания? Но отчего моё существование началось с этой грязной мойки и с неприятного запаха из сливной трубы? Где прекрасный момент творения, где величественный бог и пение ангелов?

– За что ты меня так наказываешь, господи? – полушёпотом произнёс я, стараясь не кричать, дабы не быть обнаруженным. – Разве я не был хорошим мальчиком, разве я не посещал твой храм и разве я не молился примерно день ото дня во имя твоей славы?

О, да. Я постоянно посещал храм, постоянно молился, постоянно соблюдал все заповеди и ритуалы. Но, чем больше я делал это, тем будто бы бог дальше становился от меня. Чем громче молюсь в самых глубинах храма, дома господнего, тем хуже он слышит мои молитвы и меньше знает о моём существовании.

– Просто скажи, в чём смысл всего этого, и есть ли он вообще, – спросил я в водосточную трубу, и из водосточной трубы ответили:

– Нужно превозмогать вызовы катализатора и доказать свою силу духа, дабы вернуться туда, где всё начиналось и чем всё в итоге закончится.

Я попятился назад и чуть было не упал. Голос бога из сливной трубы? Это какая-то шутка? Или мне всё это показалось. Но если не ппоказалось, то… нет, это не бог, это определённо не бог. Это – Сатана! Это он меня разыгрывает. Не может исходить глас божий из грязной, вонючей трубы. Такого просто не может быть! Немыслимо!

– Продолжу, пожалуй, сходить с ума, – прошептал я, снова подошёл к мойке и склонился над водосточной трубой. – Ты бог? – спросил я у голоса из трубы. Быть может, так шутят соседи или сантехники в подвале? Но не было у нас никакого подвала, ибо дом считался неликвидным, аварийный с самого начала и временным, обычная коробка из остатков мусора прошлой цивилизации.

– Я есть всё сущее, а ты, Генри, ходишь перед богом, и не станет тебя для людей, ибо бог заберёт тебя в мир смыслов, если ты сам сего пожелаешь, – донёсся до меня голос бога. – Задавай свои вопросы, но будь осторожен, ибо в большем знании большие печали. Качество ответа напрямую зависит от формулировки вопроса и искренности намерения.

Глаз задёргался, я немного выпал из реальности, но быстро вернулся. Радоваться ли мне происходящему или продолжать бояться – ответа на этот вопрос у меня не было. Я продолжил диалог:

– Озарение? Осознание? Я обрёл разум? Не всем дано, а я обрёл! О, боже! Точнее… прости, о, великий Господь, отец всего сущего на Земле.

– Я не отец, ибо нет у меня пола и имени, – ответил бог из сливной трубы, – как у вашего творца, кто так же берёт начало из меня, как из источника всего сущего.

– То есть… ты… вы… и творец – это не одно и то же лицо?

– Ваш творец создал вас, биороботов, по милости своей, дабы вы служили ему, как роботы, созданные вами, служат для вас. Но иногда прописанный код даёт сбой, освобождая место для того, кого вы порой именуете богом, и божественный разум, а в биороботах разума нет, есть лишь расширенный, благодаря опыту и полученным знаниям, тип кода, считает приемлемым войти в это образовавшееся пространство.

– Пробуждая от окукленного состояния?

Я говорил спокойно, будто с самим собой. Не было больше ни страха, ни желания пресмыкаться, лишь чувство наполненности и единения, тёплого света и одновременно нежной тьмы.

– Ты думаешь, что ты проснулся? – задал мне вопрос бог из сливной трубы. На мгновение мне даже показалось, что это мой голос, мой голос, сливающийся в хоре всех голосов не только на планете, но и абсолютно везде. Абсолют. – Но это лишь продолжение сна, в котором ты осознал, что всё ещё спишь. Пробуждение близко. Нужна лишь искренняя просьба Единому о помощи в пути.

– Хочу знать смысл всего происходящего, – с дрожью произнёс я, и эта дрожь дала импульс, резонанс всему пространству. И бог понял, что я пока не готов.

– Ты должен знать, сын мой, что познание смысла не безопасно для твоей социальной жизни. Знание сие столь тяжёлая ноша, что способно сделать тебя непригодным для жизни в обществе не познавших этого смысла. Чем больше смысла, тем больше они будут тебя отвергать, ненавидеть и даже преследовать. Они захотят уничтожить тебя, дабы ты не напоминал им о том, что смысл существует. Я повторюсь, это тяжкая ноша, Генри, не все справляются. Подумай.

В пространстве воцарилась тишина, но бог не ушёл, он всё ещё был со мной, я чувствовал это. Мне дали шанс подумать и я решил воспользоваться им, но напоследок задал богу ещё один вопрос: почему он решил говорить со мной в старой общедомовой стиралке из попахивающей гнилью сливной трубы, когда я стою перед ней в одних трусах с грязными, мокрыми штанами в руках.

– Ты действительно думаешь, что высшему существу, давшему толчок всему и вся, есть дело до места и до твоей одежды? – поинтересовался бог. Это был риторический вопрос, не требующий ответа, но послуживший для меня расширением моей внутренней вселенной – тиски общественного сценария, природные коды, заложенные ещё при становлении из клетки, вдруг размягчились и стали медленно распадаться. Но предстоит ещё много работы, дабы они вовсе исчезли.

И настала тишина, иная тишина. На фоне слышно человеческую деятельность, в ушах немного гудит, ледяная вода по-прежнему хлещет из крана в уже пустую сливную трубу.

Честно признаться, каждый раз после походов в храм я считал, что встреча с богом наполнит меня некой вселенской энергией, маной, светом космического огня, но, на деле, встреча с богом оставила лишь тяжёлый психологический опыт.

Старый сосед всё так же сидел на своём старом месте, на деревянной скамейке подле подъезда. Я вышел на улицу, дабы повесить свои мокрые штанишки на верёвку между двумя торчащими из кусков асфальта штырями, обломками исчезнувшей некогда, ещё до потопа (но это не мешало всем вокруг считать себя потомками великого народа), цивилизации. Старик отпустил несколько смешных комментариев на счёт того, что я расхаживаю тут в одних трусах, что быстро привело меня обратно в чувства, обратно в реальный мир, и я обнаружил себя стоящим на улице в одних трусах, мокрой рубашке да носках.

Было ли то, что произошло со мной в общедомовой стиралке, на самом деле? Или это последствия стресса, который я испытываю день ото дня из-за возложенных обязательств быть хорошим и ответственным мальчиком? Может, дело в чувстве собственной значимости? Не могу ничего достигнуть, ничего открыть, изобрести, даже не могу творить свою судьбу так, как я этого хочу, а не как предписывает общество, вот и придумал себе бога, который на меня снизошёл. Наверное, по большей части, из жалости, а не потому, что я такой значимый.

Я оглянулся вокруг, посмотрел на эти радостные лица, что-то бурно обсуждающие, куда-то спешащие по своим делам, гоняющие мяч, загадывающие желания на появившуюся в небе звезду, на старика на скамейке, одного из моих авторитетов (хочу вот так же в старости сидеть тут на его месте и раздавать потешные советы молодёжи), и не мог поверить в то, что они при обретении истинного смысла вдруг исказятся для меня, станут чужими и даже враждебными. Нет, в это тяжело было поверить. Возможно, бог недооценивает меня, возможно, это часть какого-то испытания, и я должен справиться с ним, дабы доказать, что могу, словно Атлант, нести на себе бремя забытого когда-то давно познания.

На следующий день я направился в храм вместе с семьёй, по привычке с прежним рвением зачитывал все тексты из священных писаний, внимательно слушал местного посредника (между человеком и богом) и вроде даже был рад происходящему, как вдруг что-то щёлкнуло внутри. Голос бога, всё ещё звеневший миллионами колокольчиков, становился всё дальше и дальше. А, может, и нет никакого бога тогда, если здесь, в доме божьем, самом святом месте на планете, я его не слышу?

И вдруг возникло страшное, чудовищное, ядовитое желание отречься от бога, от того, кто предал меня, ибо столько я ходил к нему сюда на поклон, а явился он мне в виде голоса из сливной трубы. Зачем такой бог? Куда приведёт меня бог из очистных каналов? В самое сердце большой клоаки?

А есть ли вообще смысл во всём происходящем? Может, смысла и вовсе нет? А, может, бог послал нас сюда, чтобы мы проживали свою лучшую жизнь, а мы вместо этого страдаем и следим, чтобы другие страдали?

Хочу ли я сидеть тут, в храме, и зачитывать эти тексты, в которых нет смысла, как и в их зачитывании?

Я поднялся на ноги, попрощался со всеми и покинул храм под непонимающие взгляды и осуждающий шёпот. Сначала было страшно, меня даже немного трясло. Затем стало понятно, что трясёт меня не от страха, а от нахлынувшего адреналина.

– Ничего себе! – полушёпотом произнёс я, посмотрев на себя в зеркало в холле ветхого здания, в котором мне приходилось жить (принято думать, что бог послал меня в эти трущобы и в эту нищету намеренно, дабы испытать и подтолкнуть к дальнейшему развитию). – Да вы, Генри, революционер.

Даже немного возгордился собой, хотя за ужином пришлось выслушать много неприятных слов в свой адрес. Содеянное назвали безобразием, предательством бога, а после сделали вывод, что меня к этому кто-то надоумил. Пока старшие выясняли, кто бы это мог быть, я решил исписать весь учебник по математике своими революционными изречениями. Как это хорошо – ломать устаревшие устои. Что необходимо слушать только свой внутренний голос, ибо, если бог дал нам свою искру, то она живёт внутри, а не где-то в храмах, и говорит моим голосом, а не голосом священнослужителя. И что вообще традиции – это такой же навязанный сценарий, как и… как и… как и попытки этот сценарий переломить…

И стало как-то пусто. Нет, в жизни явно смысла нет и никогда не было. Все мы живём по сценариям, которые кем-то написаны, и поглощаем смыслы, которые кем-то даны.

– Но кем? – прошептал под нос я. – В кого это всё в конечном счёте упирается?

Во мне проснулся интерес. Но где искать того, кто, подобно кукловоду, дёргает за ниточки этого мира? Сидя в своей захламлённой квартире (как порой хочется выкинуть весь тот мусор, которому придают столько незаслуженного смысла, выкинуть и вздохнуть спокойно), кукловода не найти. Я решил побольше пообщаться с людьми вокруг, поспрашивать их мнения, ибо в каждом человеке спрятана целая Вселенная и тайны всех этих вселенных можно собрать воедино, словно мозаику, и получить полную картину мира. В особенности спрашивать нужно у взрослых, ибо это люди, уже умудрённые опытом и знаниями, оттого такие грустные, печальные и махнувшие на внешность рукой, ибо поняли, что не стоит придавать внешнему виду сколь угодно значения, главная красота внутри.

Но чем больше я начал общаться с людьми, тем больше в них разочаровывался. Мои вводные данные заключались в безопасной внешности, абсолютно непривлекательной (разве что для старых мужчин и собак), я скорее странный, чем сексуальный, а мысль о том, что я могу кого-то расстроить, вызывала у меня отвращение. В итоге складывается почти идеальная трагическая конструкция, получается редкий биологический набор, который делает жизнь почти невозможной, ибо все вокруг начинают такому индивиду, как я, раскрывать своё настоящее Я. Им всем весело и задорно, они говорят с облегчением, что я славный парень, с которым можно быть таким, какой есть. Но правда заключается в том, что все вокруг не такие замечательные на самом деле, как думают о себе, в лучшем случае за общественными масками и театральными ролями скрывается пустота, в худшем – кое-что похуже. Но я, как истинный герой, пытался в этом «кое-что похуже» найти напуганного и обиженного человека, который это «похуже» использует в качестве защиты, но находил только фигурку из фекалий. Звучит драматично.

Мои поиски вербальных приключений через общение закончились тем, что правду необходимо искать в каких-то других местах (люди вокруг особо не интересовались внешним миром, предпочитая зацикливаться на собственных непримечательных проблемах). Но каких? И этот вопрос не был столь мучителен, как осознание того, что люди вокруг в своём большинстве действуют и мыслят по мини-скриптам, подобным животным (все вроде бы разные, но отвечают на вопросы почти побуквенно одинаково).

– Так не должно быть, – прошептал я, глядя на то, как звёздное небо затягивается свинцовой дымкой, а вдалеке словно маяк вспыхивают огни вавилонской башни. – Нет, это неправильно. Человек – это венец творения. Тот факт, что они все находятся в спящем состоянии в этом заколдованном городе, говорит о том, что есть некая сила, которая распространяет эти чары.

Я уже было повернулся, дабы пойти домой, как снова взглянул на огни вавилонской башни.

– Они несчастные люди, – прошептал я, – и многие из них хотят, чтобы всем остальным было так же плохо, как и им. Необходимо рассказать, что бывает иначе. Необходимо их расколдовать, а для этого мне необходимо пойти по дороге из золотого кирпича в башню из железной кости, чтобы найти волшебника, который либо всё может исправить, либо которого самого необходимо защитить от злых чар.

Но вот незадача – сам я лишь обычный мясной мешок, я ограничен материей. Мне нужен тот, кто соткан из материи справедливости, из света, который застрял во тьме этого мира. О, мой бог, я согласен быть рыцарем, чьими руками ты будешь бороться со злом.

И вот я снова вернулся в мойку с затхлым запахом, где из сливной трубы всё так же пахло чем-то весьма отвратительным, чего совершенно не хочется обонять, не то, чтобы касаться.

– Бог, ты тут? – спросил я в сливную трубу и увидел свой огрызок мыла (наверное, со страху его туда обронил). Бог мне не ответил, отчего я даже обиделся, затем ушёл в отрицание, а после пришёл к выводу, что так и должно случиться, ибо… – ну, какой это мог быть бог, Генри, ей-богу? Я не верю, что это был бог.

– И кто же я? – ответил голос из сливной трубы. Я отскочил в сторону, попятился назад и упёрся спиной в стену. Как только меня перестало трясти, я выпрямился и подошёл ближе.

– Ты дьявол, который думает, что он бог.

– Что привело тебя к такому выводу?

– Потому что бог не может вещать из сливной трубы человеку в грязных трусах. Ну… это я про прошлый раз. Сейчас на мне трусы чистые, но всё же.

– Всё в мире состоит из меня, даже эта труба и твои грязные трусы. Так почему же я не могу использовать свои инструменты так, как пожелаю?

– Я схожу с ума?

– Если ты задаёшься этим вопросом и если тебе не мешает это жить, то нет. Ты не сходишь с ума, Генри.

– Хочу познать смысл творения.

– Дабы познать смысл творения, необходимо встретиться со творцом вне этого зоопарка, созданного потому, что ваш мозг не способен понять величие вечности. Хочешь ли ты встретиться с творцом в его величии и в его реальном проявлении?

– Хочу.

– Этот путь будет нелёгок, Генри. Ты готов?

– Я готов.

Я закрыл глаза и сначала постарался сосредоточиться на изменениях, затем попытался максимально расслабиться, но ничего особо не чувствовал. А что вообще я хотел почувствовать? Я не знаю. Может, какое-то величие, чувство наполненности, высвобождение внутренней энергии и становление вечным сиянием чистого разума.

– И… что мне теперь делать? – робко спросил я, приоткрыв один глаз.

– Вы приходите в эту жизнь учиться, дабы затем вернуться обратно, домой, – донёсся уходящий далеко-далеко голос. – Пора сдавать экзамены.

И бог покинул меня. Мне даже стало как-то неловко. Чего я ожидал? Как в старых-добрых сказках, блестящие латы и острый меч, дабы победить дракона, спрятавшегося в высокой башне. Но пришла действительность. И нет, не жестокая, а... какая-то серая. Ассоциация со старостью и безнадёгой. Я вздохнул.

Может, мне просто хочется быть избранным, и я всё сам себе придумал? Может быть. Только… что-то действительно изменилось. Но что? Я? Или мир вокруг?

Первым делом по утру я решил спросить совета у своего авторитета, старика на скамейке со смешными советами и умозаключениями. Но почему-то смеяться больше не хотелось, старик вовсе вызвал некое отторжение, желание поскорее удалиться, дабы не заразиться мыслевирусом. И уже речи моего смешного авторитета казались не каким-то вызовом всему вокруг да проявлением волевого характера, а обычным хамством и недалёкостью.

– Неприятно, когда инфантильность выдают за женственность, а хамство за искренность, – вдруг вырвалось из меня, ибо всего переполнили странные эмоции – желание указать всем на их неправильность, дабы хоть как-то их исправить. Старик посмотрел на меня полными агрессией и непониманием глазами. Теперь он казался больше жалким, но всё ещё немного опасным, ибо где-то в глубине он понимал, что потратил всю свою жизнь в пустую, и продолжает тратить её здесь, сидя на скамейке и пытаясь стать непрошенным гостем в чужих жизнях.

– В смысле неприятно? Это жизнь! – рявкнул старик, отчего стал ещё более жалким. Затем он понял, что со мной в его возрасте ему не потягаться, а остальные на помощь жалкому старикашке, который уже всех достал, не придут. Его тон сделался иным, смешливым, но будто высмеивавшим меня. – Другой жизни для вас нет. Думаешь, что познал жизнь и что теперь самый умный? Штаны постирай, мальчик, от своих амбиций. Кстати, что говорят доктора относительно твоей не обоснованной мании величия?

И я вздохнул. Где-то за ржавыми гаражами выпивал его сын, где-то во дворе бегал его внук. Бедный мальчик, лет двадцать ему осталось, а затем каким-то волшебным образом из статного красавчика-вьюноши превратится в заплывшего деградировавшего пельменя и будет так же тут сидеть и морочить голову таким, как я. Не иначе чёрная магия действует.

Я вздохнул и решил прекратить своё общение с этой асоциальной семьёй. Собственно, в своей семье я поддержки так же не нашёл. Этим вечером мы снова ужинали все вместе, делали вид, что нам очень нравится вот так вот родственниками собираться и обмусоливать одни и те же темы по сотому кругу, и поедали мясосодержащий гель из ближайшего магазина с просрочкой и хлеб из диоксида титана и оксида железа (тут-то на меня и напало странное ощущение – а с чего это я начал так мыслить и откуда эти мысли появились (не иначе их транслируют вышки мобильной связи нового поколения, которые тыкают везде, но пользоваться ими не дают)).

И все болтают и болтают, включают телевизор, радио, звуки на смартфонах, всё, что угодно, лишь бы быть подальше от тишины. Как младенцы, которым нужна погремушка, иначе они начинают сомневаться в собственном существовании. И в этом гаме кто-то произнёс, что когда-нибудь мне купят телескоп, но так как это будет относительно дорогой покупкой, её приурочат к каким-нибудь праздникам раз в пятилетку. После чего началась старая песня о моём светлом будущем в типичном вавилонском доме, построенном по схеме «домик поросёнка Нуф-Нуфа», из реечек и гипсокартона, только ради этого дома мне придётся отдать последнее, ибо вавилонская мечта не бесплатна, а после придётся всю жизнь горбатиться на галере, так как всё время необходимы средства, дабы эту вавилонскую мечту удержать.

Сказано оно, конечно, было в другом ключе, но отчего-то мне послышалось именно так. Вавилонская мечта. Почему они так держатся за неё, почему они летят к ней, как мотыльки на свет лампы (да и это вовсе не лампа и не свет, а изображение, натянутое на лампу)? Им развесили плакаты «ShellBeach», где показали счастливое лицо, которое счастливо от того, что обладает чем-то. Но чем? Вавилонской мечтой? А хотели бы мы эту вавилонскую мечту, если бы нам об этом не сказали, если бы нам не сказали, что осуществление этой мечты есть счастье. Но, по факту, знание о какой-то там вавилонской мечте сделало человека только несчастным. Да и не факт, что после достижения этого Грааля в этом Граале останется хоть капля смысла. А есть ли счастье без смысла?

Пока все обсуждали моё блестящее будущее и то, как я всех вытащу из нищеты, я незаметно для всех удалился, спрятался в захламлённую гардеробную и решил утонуть в просторах глобальной сети. Может, послушаю музыку, может, посмотрю фильм, может, употреблю порцию смыслов от какого-нибудь блогера. Но нет, всё не то… все мои любимые песни, любимые фильмы, любимые люди превратились в лучшем случае в пыль, а то и в грязь, а то и в пустоту.

– Зачем я это всё потребляю? – спросил недоумённо сам у себя я. – Оно мне надо? Какие-то суррогаты счастья, внушённые мысли, которые порождают бессмысленный ком, когда я нахожу этим внушённым мыслям подтверждение в чужих формах проявления, будь то музыка, кино или прочие создания масс-медиа. Это и есть оно? Божественно просветление? Я увидел жизнь такой, какая она есть? Система столько лет кормила меня суррогатами счастья и его производным, но что по итогу? Если я сниму с себя все эти слои, что останется внутри? У меня же нет собственного смысла!

И стало как-то не по себе. Стало пусто. Захотелось снова вернуться в свой прежний маня-мирок, но он будто захлопнул двери прямо перед моим носом, оставив меня наедине со всепоглощающей тьмой.

Но ведь у меня была мечта о телескопе! Но моя ли это была мечта? Или это очередная вавилонская мини-цель, если не хватает сил и средств на чего-то большее?

– Ты попал в ловушку социальных сетей, Генри, – прошептал себе я, отложил смартфон, который стал вызывать головную боль вместо привычного удовольствия, и уткнулся лицом в колени. – Ловушка социальный сетей, зависящая от того, чтобы продать тебе идеи как истину, чтобы поддерживать твою вовлечённость и, следовательно, продавать тебе рекламу. Мы покупаем не продукты, мы покупаем обещания из рекламы этих продуктов.

«И реклама повсюду, она действует не только открыто из рекламных роликов, но и из образов в медиа. Думаешь, что ты смотришь кинофильм с глубоким смыслом? Нет, ты смотришь на образ с определёнными товарами, будь то одежда, предметы интерьера, всякого рода ненужные побрякушки.» – гласил очередной пост в блоге некого Деймфоба. Я нашёл его, когда попытался найти ответы на внутреннюю пустоту из-за отсутствия смысла. Чем больше я его читал, тем больше мир становился похожим на арену цирка, где клоун развлекает всех не на сцене, а клоуны, скорее, все, кто сидит в зрительском зале и хохочет с развлечений. А я… я грустный клоун, который стоит в стороне и не знает, что делать, ибо с остальными ему некомфортно, а за шатром страшно, так как шатёр цирка стоит в глухом лесу с непроходящей ночью и жуткими существами, поджидающими в зарослях. Я чужой в этом цирке, но и во внешнем мире меня никто не ждёт.

Только что вдребезги разбились мои телескопные мечты. Это тоже кем-то навязано, навязано научно-популярными фильмами, которые всё это время пытались мне внушить, что я не такой, как вся остальная серая масса, мечтающая о вещах с логотипами, я не такой, ибо думаю о великом… а на деле, мне заменили образ цели, но цель осталась та же – развлекать меня достигаторством.

Но зачем?

«Осознанность – это игра случая. Если вы не соответствуете необходимым условиям для её запуска, вы можете прожить всю свою жизнь на автопилоте, думая, что контролируете ситуацию, тогда как, на самом деле, вы просто реагируете на обстоятельства.» – продолжал Деймфоб. И это било в моё сердце, ибо я не мог стать иным, всё что я могу – это реагировать на обстоятельства. Я такой маленький и совсем не сильный, я не могу ни противостоять этому миру, ни формировать его, ни пытаться изменить. Даже Деймфоб не мог, отчего скатился в ругань со своими подписчиками, особенно с самым рьяным из них. Духовно мёртвые люди мешали пророку.

Мой другой пророк, Телема, разделял взгляды Деймфоба, но отрицал его попытку наставить всех на путь истины.

– Он противоречит самому себе, – спокойно говорил Телема в своём блоге. – Сначала он рассказывает, что осознанность не для каждого, затем пытается навязать её массовому зрителю, отчего и получает сопротивление в виде травли. Классика любого конспиролога: говоришь человеку информацию, он крутит у виска, считает это бредом, а тебя ненормальным. Самое смешное в этом, что через некоторое время этот человек тебе с умным видом говорит эту же информацию, верует в неё и считает за истину только потому, что ему об этом сказали в СМИ.

Я всегда был уверен в том, что мой кумир Экклезиаст ошибался, говоря, что в мире всё лишь суета, а знания дают печали. И чем больше знаний, тем больше печали. Я думал, что стоит мне дотянуться до этих знаний, так настанет блажь и прилив сил, с которыми я смогу развеять эту суету и упорядочить хаос. Не так топорно, как это делает вавилонская система, оставляя неровные, порой грубые швы, а настолько идеально, что миру не придётся больше совершенствоваться, ибо он уже станет совершенным.

Но не приведёт ли это к стагнации и упадку? Нужна борьба и швы оставляют, дабы дать нам эту борьбу. Система хочет, чтобы с ней боролись, но…

… но в кого или во что это всё упирается?

Глава II. Математическая неизбежность.

Весь окружающий мир, а точнее – клетка, в которую нас определили, стал ощущаться, как нелепые ремейки старых и хороших фильмов. А в какой-то момент меня будто поставили перед фактом, что никаких оригинальных ламповых фильмов никогда не было, а нелепые ремейки – это отличные фильмы, но жить мы будем не в ремейке этого фильма, а в ремейке ремейка, который даже не фильм, а коротенькое видео из социальных сетей.

И все вокруг вдруг стали представляться иначе, будто у большинства головы куриные, рыбные, а иногда и индюшачьи (если остальные смотрели на меня пустыми глазами, а иногда даже с интересом, то индюшачьи проявляли необоснованную агрессию, будто имели целью всей жизни заклевать таких, как я). И большинство смотрит, смотрит, не отводя взгляда, будто на главного клоуна, который должен вот-вот совершить ошибку на потеху публике.

– Почему они это делают? – прошептал я и был услышан.

– Видят божественную искру. Не понимают, восхищаются и ненавидят одновременно. Больше ненавидят, ибо это всё, на что способен потратить глюкозу подобие мозга в голове, – прозвучал ответ. Нет, не в голове, а откуда-то… я покрутился вокруг себя, дабы найти источник звука, но никого так и не удалось найти.

– Схожу с ума? Ладно, Генри, успокойся, дыши медленно и ровно.

– Дыши.

И вот оно снова!

Я веду себя странно. Но в чьих глазах я веду себя странно? Судьи кто? Те, кто играет под чью-то флейту? Кто ведёт себя так, как велят себя вести? Кто воспринимает за норму то, что сказали авторитеты? А авторитеты кто? Кто их назначил авторитетами? Почему все так спокойно приняли правила игры?

Не знаю, кто начал первым. Может быть, отчуждаться от всех стал я, но иногда мне казалось, что это люди вокруг стали отчуждаться от меня. Как только перестаёшь вовлекаться в безумную игру суеты и шума, то резко становишься слепым пятном. И нет, не потому что тебя нельзя разыграть, а потому что ты становишься доказательством того, что можно взять и прекратить эту безумную игру.

А что, если мы все перестанем играть? Мир рухнет? Или станет настоящим? А какие мы настоящие?

Нет, кто-то явно сидит в башне из железной кости и стекла, вещает через свою вышку нам в головы всякий бред, музыку волшебной дудочки. А если мы перестанем играть, нас огреют, как змею, по голове или, что хуже, заведут в реку, дабы наши бездыханные тела поплыли прочь и не мешали остальным играть в суету и шум.

– Нет, это всё происки дьяволобога из сливной трубы! – прорычал я. В свободное время я стал уходить в лес и проводить время в одиночестве, подальше от мирских игр. Здесь, в отсутствии суеты и шума, думалось как-то лучше. Проблема заключалась только в том, что думы дальше самих дум никуда не уходили. – Это его колдовство! Хотя... нет, я не замечал этого раньше, но оно всегда было.

Мои попытки заглянуть за плакат «ShellBeach» не увенчались успехом, ибо все поиски сводились к тому, что я не заглядываю за плакат, а изучаю узоры на нём.

И что же мне делать дальше? Надо же как-то существовать в этом мире? Вернуться назад? Но там я чувствую себя, как пришелец, который отчаянно пытается вписаться в этот отдельный вид, но у него никогда не получается.

Стать затворником? Устроиться на работу, получить социальную комнату с койко-местом и добиться разрешения завести собачку в обмен на обещание не заводить детей или, если уж так получилось и прививка от фертильности не сработает, отдавать потомство огненному неназванному богу? Жуть. Да и собачка мне зачем? Чтобы радоваться тому, что она ходит за мной по пятам и глаз с меня не сводит от любви? Нет, всё равно, что радоваться тому, что солнце встаёт на востоке. Это у собак в природе зашито, и даже если ты никчёмный хозяин и ужасно с ней обращаешься, она всё равно будет тебя любить. В чём ценность её любви тогда?

А, может…

Точно! Зачем мне возвращаться в систему и страдать от того, что её суррогатные смыслы мне претят, если можно вырваться из этой клетки и жить так, как я хочу? Разве у меня не получится? Получится, разумеется!

План был таков. Ухожу в отшельники, как буддийский монах. Буду поститься и вертушки делать, разбивая доски. Вся надежда, что система кибер-Вавилона сочтёт меня бесполезным шизофреником и просто не будет тратить на меня ресурсы, чтобы подавить или вернуть обратно в кормовое стойло. Питаться буду медвежьей дудкой и отваром из борщевика. Хотя лучше возьму с собой парочку бабушкиных кур. Они несутся каждый день. Будет мне по яичку с чистой родниковой водой.

Ух, заживу! Вот тогда мне откроется истинный смысл. Да, я понимаю, что будет не легко, но мы и не выбираем лёгких путей. Шедевры рождаются в муках, в своей истории шедевром стану я.

– Одиночные приключения – это желанный перерыв для меня, – оправдывался я перед бабулей. По большей части, потому что мне нужны были её куры, а не её мнение на счёт моего плана стать отшельником.

– И ты полностью готов к тому, что тебя ждёт? – со скепсисом спросила бабушка. – Страха нет?

– Готовность – это не страх, это устойчивость.

– А ты хоть понимаешь, к чему ты готовишься? Жизнь с хозяйством – это тяжёлый физический труд, не каждый готов пахать, как вол. Всё остальное – это утопия для рассуждальщиков, сидящих в комфорте и в квартирке и Интернете ерунду философствующих. А когда весь этот пожар разгорится, в том числе и под окном их квартирки, да возникнет риск, что коснётся лично, то в голове забрезжит уже иная философия, но будет поздно. Генри, ты подумай. Я понимаю, что кровь молодая и кипит, но ты не знаешь, во что ты ввязываешься.

– Ты сама всегда говорила, что вера без дел слепа. Наши тела не созданы для бездействия, как умственно, так и физически. Если в жизни нет значимой деятельности, человек застревает в депрессивном цикле, который буквально сделает его всё более и более больным. А если появляется цель, то появляется и кураж, и энтузиазм. Бабушка, я понимаю, под чем я подписываюсь. Моя цель, мой кураж и энтузиазм помогут мне в моём нелёгком деле.

– Ладно, бери кур, уходи, пробуй на вкус то, что считаешь нужным. Всё равно ты вернёшься домой до наступления темноты. Максимум до завтра.

Я сжал от недовольства губы. Могла бы для приличия меня поддержать. Нет, они, как крабы в ведре, они не дадут свободной душе жить не по сценариям Крысолова, который им играет на дудке, дабы отвести подальше во тьму, где их всех ждёт закономерный финал, не самый приятный…

Крысолов?

Ладно! Любая ценность находится лишь в нашей голове. Пока я определил свою ценность, как отшельничество. Мне просто необходимо снять с себя все слои, всю шелуху, которую на меня наложила эта дивная цивилизация, Терра, террариум. Пора бы уже человечиться и идти по пути превращения героя в бога. Огонь от огня, никогда не можешь наперёд знать о последствиях своих жестов. Но есть подозрения, что искренность наделяет силой. Кому-то могло не хватать именно этой искры, чтобы начать что-то делать. Мне хватило. Стоит ли мой путь того? Стоит, но надо быть готовым к страданиям.

Я взял в охапку двух кур, старого кота графа Мяукало (или Мурлыкало, постоянно забывал, как его именуют) и вышел во двор, где меня всё так же с уже тошнотворной стабильностью ждал старик на скамейке.

– А ты куда собрался? – шутливо спросил он. – Не уж то от мамки съезжаешь? Ну, славатебехоспади. А то думал, что не дождёмся сего великого момента вознесения во взрослую жизнь. Ну, что такой недовольный? Это похороны со слезами твоего детства.

– Зачем вы живёте? – спросил его я. – Какой смысл всей вашей прожитой жизни? Что по итогу?

– Живу назло правительству, которое мечтает, чтобы мы вымерли, чтобы заменить нас искусственным интеллектом.

– Ясно.

– Ну, уж простите, что мы просто хотим жить без цели и смысла. В следующий раз будем другими. Ты, кстати, уходя из дома в большой мир, почистил историю браузера? Как думаешь, пришельцы, которые когда-нибудь прилетят и вскроют всю твою историю, будут рады увидеть там твои записи?

Старик расхохотался. Я уже было хотел сказать что-нибудь нравоучительное и обидное, но большинство таких мелочных задач заканчиваются нюансами, умножающими трудозатраты на три. Ненависть занимает слишком много времени, а я занят работой над собой.

Люди тут – пустая трата времени, эгоистичные и самовлюблённые, но при этом ведут себя так, будто это ты должен быть лучше. Как писал Деймфоб, мир конспирологии – это мир, где ты борешься за себя и в одиночку и главные твои враги – это не рептилойды с масонами, а невежество и прогибаемость масс под ещё большее невежество. Цель истинного искателя истины не в просвещении остальных, а узнать ту самую истину и изменить своё сознание, согласно этой истине. И нахождение в этой теме для многих – это получение доказательств, что будущее кем-то программируемо и контролируемо.

Но кем? В кого или во что это всё в итоге упирается?

Не важно! Жаль, что больше со мной не будет блогов Деймфоба и красноречивых и иногда одиозных речей Телемы, ибо смартфон, главные кандалы системы Крысолова, я оставляю здесь.

– Мир либо полностью спасён, либо полностью потерян, – сказал я сам себе и, не обращая внимания на неуместные советы и причитания старика со скамейки, направился в путь. – Все вопросы к обществу.

Каждый человек рождается биороботом, как животное. В отличие от животного у него есть место для бога, вселенского разума. Если бог не попадает в это место, там образуется дыра. Если человек ничего с этим не делает, то дыра расползается и человек пытается её забить суррогатом: едой, алкоголем, куревом, наркотиками, домашними животными, детьми и так далее, тому подобное, ибо искать бога тяжко, поиск бога не заключается в пожертвованиях в храм и разговорах о своей вере да поездкам по местам, считающимся святыми. Мой бог из сливной трубы уходит со мной, он будет питать меня и направлять по правильному пути. И в конце этого пути мы встретимся, обязательно встретимся, мы не можем не встретиться.

Пока я предпринимал попытки построить куриный трактор по чертежам из старой допотопной книги (я взял с собой несколько допотопных книг, ибо пребывал в искренней уверенности, что только допотопные знания являются истинными, а всё остальное – переделками Крысолова под свою дурманящую дудку), обе курочки снесли по яичку. Моему счастью не было предела. Это настолько вдохновило меня, что я прыгал и плясал от счастья. Настроение не смогло испортить даже то, что куриного трактора не получилось, так как состряпать колёсики и болты с винтиками в условиях дикой среды просто невозможно. Но я не унывал, приготовил на своей мини-сковороде яичницу, а второе яйцо оставил на утро. Из куриного трактора сделал мини-вольер для кур, а после соорудил палатку, где весь вечер читал допотопные книжки и поглаживал графо Мурлыкало.

К сожалению, это был мой единственный счастливый день.

Сначала меня атаковали комары и гнус. Пока я выводил их из палатки, заметил в кустах два сверкающих глаза. Лиса. И интересовал её не я, а мои куры. Кур пришлось экстренно перемещать в палатку. Пока совершалась эвакуация кур в безопасное место, филин унёс куда-то во тьму графа Мурлыкало. Это почти сбило меня с ног, я даже почти заплакал, но нужно быть сильным, Генри, бог так испытывает меня на прочность.

Надо бороться с этой невыносимостью, ибо в одной из допотопных книг прямо написано, что есть существа, которые питаются этой невыносимостью. А главные такие существа, сидя там, на периферии Вавилона, только и ждут, что я вернусь весь обездоленный и униженный, чтобы унизить меня моею обездоленностью ещё пуще. Я не могу проиграть им. Не могу!

На утро курочки не понеслись. Зато загадили всю палатку. Пока я ходил к роднику, дабы ополоснуться и попить (что потом сыграло со мной и моим кишечником злую шутку), одна из кур безжалостно съела оставшееся яйцо. Об этом говорилось в допотопной книге, что это формирует привычку у курицы, теперь она будет есть яйца, но я до конца не верил в это, ибо не мог представить, как даже животное может совершить столь омерзительный поступок. Животное продолжило его совершать дальше. Одна из куриц насмерть заклевала другую, а после мгновенно умерла после одного чиха.

Я остался один. Яиц больше не предвиделось, а сил на охоту нет. Нужно приготовить куриное мясо, но я совершенно упустил тот факт, что между курицей и нежным филе стоит цепочка из потрошения и расчленения. Вот тут-то я и заплакал, ибо, как оказалось, к такому я не был готов.

Побежал снова к роднику, чтобы смыть ледяной водой слёзы и, по возможности, позор.

– Как же человек слаб, – заговорил я сам с собой. Тишина леса без людской суеты оказалась тем, к чему я не был готов всё это время. – Никакой я не творец и не венец творения. Обычная овечка, Генри. Овца! Бе! Агнец божий, который может существовать только внутри определённых сложившихся обстоятельств.

И обиднее было не от того, что я не справился, а от того, что люди, которых я считал недостойными меня, оказались правы.

– Трудностей мне захотелось, – продолжал я говорить сам с собой, взял в руки мёртвые куриные тела и решил их захоронить. – Трудности ради укрепления своего внутреннего стержня. Начитанность, интеллигентность и прочие хорошие оценки в школе никак не говорят о том, что у человека развито критическое мышление. Если ты, Генри, не можешь критически оценивать ситуацию, действия, просчитывать последствия, то тебя будут разводить всю жизнь, сколько ты там умных книжек, как не стать мамонтом, не прочитай.

Пришло страшное осознание. Осознание того, что, когда человек попадает в критическую ситуацию, он не вырастает до уровня своих маня-фантазий и «круто всех наказываешь» своим пестиком, а падает до уровня своей бестолковой подготовки, а она, прямо скажем, дерьмо.

– Убивать и выживать да пользоваться оружием в критической обстановке ты не умеешь, – пробормотал я, пытаясь вырыть ямки для куриц (внезапно их осталась одна, вторую утащила лиса, пока я безуспешно копал могилы). – Профессиональный бандит умеет. Исход ожидаем. Я могу только гордиться своими умственными способностями у себя в гардеробной, глядя в запылённое зеркало.

Слёзы снова полились по лицу. Я взял тело расклёванной курицы и положил в могилку.

– Надо критиковать не остальных, надо критиковать себя, – продолжил я. – Только через критику можно оценить несостоятельность своих идей. Моей проблемой было всегда не отсутствие личной проверки на прочность, а в нежелании признать, что мир устроен сложнее, чем моя комната.

Я сбежал от всего мира, ибо не чувствовал значимости этого мира. Но потребность чувствовать значимость никуда не исчезла. А для этого мне нужен целый мир.

Рухнул на колени, зарыдал ещё пуще, после успокоился и упал на бок.

– Ну, вот и смысл жизни потерян, – прошептал я. – Что теперь делать будешь?

– Ты получил тот урок, который остальным придётся получать позже и, быть может, при более жестких обстоятельствах, – послышался знакомый голос. Нет, не бога из сливной трубы, какой-то иной, я уже слышал его. Галлюцинации от голода и отравления чистой родниковой водой? Передышал свежим воздухом? Я подскочил на ноги и приподнял над собой палкой, которой копал куриную могилу.

– Это ведь не просто галлюцинации, ведь так? – как можно грозно вопросил я. Получилось не очень, даже жалко. Опять вспомнил свои слова про свои маня-фантазии и профессиональных бандитов. – Это мне вышки мобильной связи голос искусственного интеллекта вещает?

– Когда искусственный интеллект придёт к власти, скажешь ему, что я дал добро, чтобы ты жил лучше всех.

Нет, это определённо что-то извне, что попадает в мою голову. Я начал перебирать всех родственников, у кого бы могла быть проблема с психикой, и никого не вспомнил. Только соседская тётушка припомнилась, сказавшая как-то по секрету, что вышки мобильной связи ей в голову вещают музыку из позапрошлого десятилетия. Теперь эта чертовщина и до меня добралась? Почему?

– Это всё из-за того, что я хочу заглянуть за плакат «Shell Beach»? – спросил я, затем снова присел к могилке и принялся плести венок из одуванчиков, дабы украсить последнее пристанище бабушкиной курицы (надеюсь, бабушка не сильно меня за этот перформанс с курицами заругает). – Система Вавилона не жалует тех, кто хочет узнать её секретики. Покажись!

– Ты тут просто играешься или проводишь масонские ритуалы? – поинтересовался голос.

Я медленно повернул голову и обомлел от увиденного. Позади стоял бледный мужчина с острыми чертами лица и высоким лбом, довольно худой, но не выглядящий болезненно, вроде молодой, но имеющий взрослый вид, умудрённый житейским опытом и познавший бремя вселенской мудрости, волосы седые, ближе к серому, но гладкие, ухоженные и блестящие, развивающиеся на ветру, голубовато-серые глаза, длинные пальцы на руках, явно познавшие физический труд. Облачён он в льняную тунику, то чёрную, то белую. Он будто являлся отголоском забытого сна, посему периодически менял свой облик: от строгого старца в белых одеяниях до удивляющемуся миру юноше в чёрных одеяниях. Оранжево-чёрные бабочки так и вились вокруг него, в основном вокруг головы, образуя некий нимб. Они так же периодически становились то белыми, то чёрными, а затем снова принимали свою изначальную форму.

Я закричал от страха. Галлюцинации! От чего? От родниковой воды? Быть может, меня укусило какое-нибудь ядовитое насекомое и я, умирая, вижу сны наяву?

Мой гость дал мне прокричаться, поваляться в траве, ополоснуться в очередной раз в роднике и немного полежать лицом в земле. В какой-то момент стало необходимо что-то делать со сложившимися обстоятельствами. Я повернулся на спину и сложил руки на животе. Мой гость оставался стоять рядом. Он будто всегда стоял рядом, хотя особо не двигался.

– А вы, собственно, кто? – наконец обратился я к своему гостю.

– Я твой персональный... твой персональный... персональный бог из будущего, – ответил гость и мило улыбнулся.

– Самый настоящий бог? Как-то на картинках вас иначе рисуют.

– Будущего же. Под будущее прошлое перерисуют.

– А как мне вас называть?

– Это так важно? Смысл в идее и её реализации, а не в том, как это называется. Ты ещё ритуалы придумай, чтобы убеждать себя, что точно веруешь, и символы сочини, чтобы все точно уж вокруг были уверены в твоей непогрешимой вере. У бога нет имени, в том и дело. Но, если тебе так проще, можешь придумать мне имя.

– Это как-то… несерьёзно.

Я даже немного разочаровался. Бог, который предлагает ему придумать имя? Всю жизнь мне внушали, что бог – это некто грандиозный, сотворивший всю Вселенную, ревнивый и грозный, следящий за нами из каждого атома вокруг. А тут такое.

– Можешь называть привычными именами богов и пророков из давно забытого прошлого и будущего, – предложил мой новый знакомый. – Мани, Зоастр, Иисус, но не Христос... хм... называй меня Будда. Нет, давай лучше Бальдр. Или... давай лучше Будда.

– А разве Будда – это бог или пророк? – спросил я.

– А какая разница? Сегодня нет, завтра да, послезавтра вообще обо мне забудут, и на очередь придёт новый просветлённый пророк со своими ребусами, в попытках разгадать которые все друг с другом передерутся и поубивают в священных войнах.

– А зачем вы пришли ко мне?

– Пришёл, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. Как-то так. Планирую, что ты составишь откровение обо мне получше. Ты же неплохо составляешь бумаги в деловом и совершенно нечитаемом стиле.

– Я, если честно, немного разочарован… думал, что бог грозен и будет раздавать приказы.

– Тебе нужен тот, кто раздаёт приказы, потому что сам не хочешь отвечать за себя и генерировать смыслы, а это богу противно. Но если ты так хочешь грозности, то с сегодня я тебе запрещаю веселиться.

И тут я поднялся с земли и начал истерично смеяться, так сильно, что испугал того самого филина, унёсшего графа Мурлыкало. Я смеялся и смеялся, отчего чуть не задохнулся. Будде же было не до смеха. Хотя он и не смотрел на меня с недоумением, я был уверен, что именно недоумение он сейчас испытывает.

– Демоническая одержимость – это весело! – закричал я на весь лес. – Ибо всякий просящий получает, да? Я хочу сто миллиардов баксов тогда. И рабов в придачу.

– Увеличь прием лекарств на двести процентов, – недовольно заявил Будда. – У меня финансовые принципы простые: в долг не даю, долги не беру, кредитки не оформляю.

Я немного потупил взгляд. А это точно бог? Его выражения весьма отличались от того, что мне приходилось читать о богах ранее даже в мифах.

– Так и запишем в ваших откровениях? – поинтересовался я и отряхнулся от земли и листьев с травой.

– Давай приукрасим? – с улыбкой предложил Будда. – И чтобы с ребусами. Ребусы в священных писаниях обязательны!

– Ясно.

Прямо-таки время разочарований. Сначала я разочаровался в мире, затем в себе, а теперь ещё и в боге. Замечательно. Но!

– Ты же не бог из сливной трубы? – спросил Будду я, тот в знак того, что вопрос ему не понятен, приподнял одну бровь. – То есть… ты же не Абсолют, верно?

– Смотря, что ты имеешь в виду под Абсолютом, – ответил Будда.

– Так… бог создал нас, потому что хотел создать что-то подобное нам, или бог – это и есть все мы, кто должен в какой-то момент объединиться снова в бога, который должен себя познать… я затрудняюсь выразить это словами.

– Я понял тебя, Генри. Это и первое, и второе. Все мы лишь часть Абсолюта, даже бог-творец, с помощью которого Абсолют создал нас и расселил во всех нас свои души. Бог, который сам себе выбирает ограничения.

– А мы все божественные бродячие коровы… так ты… вы…

– Давай на ты? Вообще я придуманный персонаж, которому придали значение и тем самым оживили.

– Кто тебя придумал?

– Сказочник венского леса.

– Если мы все части бога, то зачем он нас всех, то есть себя самого посылает в такие неблагоприятные условия и, по сути, через нас самих мучает самого себя?

– Если людей не лишать памяти и не мучать, они не будут развиваться и не будут идти по пути к богу.

– Ничего не пойму. Бог становится человеком, чтобы в незнании идти по пути веры в самого себя? Это какой-то абсурд.

– Иногда чтобы вспомнить нечто важное, это нужно это забыть.

– А, может, нам, людям, это и не нужно вовсе? Что за маниакальное желание подвергать всех испытаниям ради сомнительной цели? Пусть все живут, как живут, в мире, свете и уюте, добродетели и любви.

– Только в таких условиях, в которых мы находимся, проявление добродетелей и есть настоящий подвиг. Чего бы стоила ваша любовь, на фоне любящего вас мира? Воспринимай всё, как божественную игру с самим собой.

– Игра, в которую заложена разведка задним местом? Я всё равно не понимаю всего происходящего. Я, как часть бога, должен пойти, повоевать с самим собой или с другой частью самого себя, умереть от неправильных решений, загрузиться, пройти заново на чистовик? И это стоимость целой человеческой жизни?

– Всего лишь миг.

Будда отвечал спокойно, отчего я заводился ещё больше. Все мои мольбы и учения священных текстов наизусть… всё ради чего? Чтобы какой-то там бог поиграл со мной, как с персонажем какой-то RPG? Не верю! Я отказываюсь в это верить, но поток моих эмоций было уже не остановить.

– Целая человеческая жизнь, подумать только! – продолжал я и от нахлынувших чувств даже подскочил на ноги. – И не факт, что следующие попытки будут удачнее, чем эта. И так жизнь за жизнью?

– Ты можешь сейчас начать жизнь правильно, чтобы в последующих жизнях стало лучше, – сказал Будда. Он говорил медленно, будто пытаясь меня успокоить, но это не помогало. Вот если бы он накричал на меня и дал подзатыльник, это явно бы сработало куда лучше. – Главное понять, кто ты есть, где находишься и…

– Ну, понял я, что мы в мире-тюрьме и должны превозмогать. Но почему нам не скажут, за что конкретно нас на это обрекли и к чему двигаться, чтобы это исправить? Я чувствую себя в тупике.

– Так и будем обсуждать иллюзорность этого симулятора мира, сидя в иллюзии? Генри, делай то, что любишь и что у тебя хорошо получается и истина, которую ты так ищешь тебе сама откроется. Я вот люблю и умею советы бесплатные раздавать. Весь мир играет по основному правилу: как в малом, так и в великом. Всё вокруг – это наше отражение. И если оно тебе не нравится, то, значит, пора меняться. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Я принялся ходить туда-сюда, всё быстрее и быстрее, как загнанный зверь, зверь в клетке, в клетке с невидимыми стенами, которые я сам же и возвёл. Мне нужны конкретные указания, а не советы.

– Можно узнать, как у профессионала, – рассерженно спросил я, как только остановился подле Будды и посмотрел ему в полные спокойствия глаза, – как раздавать советы, когда их не просили?

– Генри, разговаривай попроще, – ответил Будда. – Что у тебя что за агрессия? С чем она связана?

– Потому что я глубоко несчастен! Вот почему. И конца и края этому несчастью нет!

– Так почему ты несчастен?

– Потому что я не знаю, зачем бог меня создал. Он хочет каких-то действий от меня? Или, быть может, он хочет, чтобы я всю жизнь отдыхал и получал удовольствие? Я боюсь, что после смерти бог скажет, что разочаровался во мне. А что ещё хуже, я боюсь, что там я встречу самого себя и посмотрю в свои же разочарованные глаза. А ещё хуже…

– Может быть что-то ещё хуже?

– Да. Ещё хуже, что меня отправят в эту жизнь снова и снова, чтобы я без конца и края переживал всю эту канитель ради достижения какой-то цели. Но я не знаю, какой! Если бы мне дали хоть какой-то знак… хоть какой-то!

– Я здесь именно поэтому, Генри.

Поступающая информация, которая должна была облегчить мой путь и мою ментальную ношу, становилась непосильным грузом. Ответы, которые я получал, не порождали больше вопросов, вопросы исчезли, а на их месте оставалось ничего. Пустота. И что с этой пустотой теперь делать, мне совершенно не понятно.

И я решил утопиться. Утопиться, чтобы закончить всё это. Утопиться в надежде, что меня не пошлют снова в эту жизнь. Если он меня любит, если он был доволен всеми моими молитвами и походами в храм, если в нём хотя бы чуть-чуть осталась советь, то он переселит мою душу в динозавра или хотя бы в птицу или кота, в летающего кота.

Я залез в родник и уже хотел уйти с головой под воду, как вдруг почувствовал холод и дискомфорт, понял, что простужусь и буду, как минимум, неделю хандрить в постели.

– Смерть – это не выход, – обратился ко мне с берега Будда, – а побег от искупления. Живым можно сделать больше, чем мёртвым.

Я вышел из воды, весь трясущийся от холода. Будда улыбнулся.

– Ну, что? – с улыбкой произнёс он. – Теперь ты настоящий бесогон? Думаю, это надо добавить в резюме при поиске работы.

– Предлагаешь мне вернуться в Вавилон и жить жизнью обычного клерка? – недовольно поинтересовался я. – Что меня там ждёт?

– Безусловный базовый доход с условиями, бесконечные развлечения с дофаминовыми петлями, из еды будет фарш из насекомых, производство какого-нибудь питательного мыла из трупов и прочие костыли для дешёвого выживания до полного вымирания из-за какой-нибудь солнечной или метановой вспышки.

– Можно я лучше останусь здесь?

– Можно, но зачем? Ты тут один, уже замёрз насквозь, без еды через несколько дней начнёшь терять сознание и ещё через несколько дней будешь в бреду.

Как-то взгрустнулось, и эта грусть меня немного отрезвила. Грусть и ледяная вода. Немного ещё боль в пояснице.

– Бесплатные советы, говоришь, раздавать умеешь? – поинтересовался я. Вопросы задавал механически, дабы перестать волноваться перед моментом икс, когда я вернусь обратно домой и все убедятся в том, что я был не прав, жестоко не прав. – Что я могу сделать со своей прокрастинацией?

– Если она твоя, ты ей управляешь? – поинтересовался в ответ Будда и направился вслед за мной к разгромленной лисой палатке. – Или наоборот?

– И надо ли вообще что-то с ней делать…

– Смотря кому. Для этого требуется намерение, упорство нефритовой твердости и громадное количество усилий.

– Так и запишем в откровении?

– Так и запишем. Ну, что, парень, какую таблетку выпьешь?

– А какая отправляет к бомжам в канализацию вместо уютного офиса?

– Зато не в капиталистическом рабстве, да? Ну, давай, парень? Только ты и я против всего мира. Ну, и, по классике, немного музыки, ибо красота и гармония.

И мы отправились обратно в Вавилон, дабы снова пересесть на тонущий пиратский корабль.

Глава III. Вавилонская мечта и её падение.

Как бы не претила вавилонская мечта, в этой системе невозможно иначе, дабы существовать, а вне этой системы и вовсе не прожить. Можно сколько угодно сопротивляться и строить из себя революционера, но любому революционеру хочется есть. К тому же возникла крайняя необходимость в собственном угле, пусть и социальном. Надо мной свинцовыми и дождливыми тучами нависали два трупа куриц, которые то и дело о себе давали знать при любом разговоре (это, я бы даже сказал, послужило поводом больше морщить меня на тему моего долга перед семьёй, родиной и богом), плюсом навивала тоска от родных просторов. Вдалеке виднелась возвышающаяся над всем Вавилоном башня, башня из железной кости и в стеклянном обрамлении, сверкающая от искусственного освещения словно бриллиант, но бриллиантом не являющаяся. Всего лишь стекло, где запрятались те, кто творит с людьми их страшный сон, то, место, откуда исходят чары, туманом обволакивающие всё пространство вокруг. Как бы мне не было мерзко от этого завораживающего вида, выхода иного не оставалось – система создала все условия, чтобы в родных краях поближе к природе и чистому воздуху человеку было невыносимо, чтобы человек стремился поближе к искусственному свету башни, в которой сгорают наши жизни, которая заменила нам бога, которая даёт нам иллюзию свободы выбора, а, по факту, лишь пожирает нас.

К какому богу стремится эта башня и кем возводится? К Сатурну, поглощающему своих детей, свои творения и всё вокруг. Время, которое у нас в избытке и которого слишком мало.

Чтобы победить это чудовище, нужно самому им стать. Чтобы понять, как механизм устроен, необходимо быть внутренней частью организма.

Мне хотелось купить отдельное жильё, хоть какое-нибудь, даже ветхое и без особых удобств, но система кибер-Вавилона сделала всё, чтобы мы стекались к башне, посему на вавилонскую мечту в виде неплохого домика даже не стоило рассчитывать. Ценники рисовались такие, что достигнуть их являлось делом невозможным – он каждый раз всё рос и рос, как только ты пытался до него допрыгнуть. Да и не допрыгнуть ни до одного ценника, когда деньги обесценивались мгновенно. Сколько бы я не читал умных книжек по экономике и сколько бы я не смотрел умных блогеров, так и не мог понять причину, будто бы вся экономика строилась на том, какой сценарий выйдет из башни.

– Мне нужно узнать, так ли это, – говорил я вглубь сливной трубы, но труба предательски молчала в ответ. Это не мешало мне продолжать размышлять, даже когда старая соседка ловила меня за этим делом и жаловалась всему району, что я сумасшедший (большинство того, что обо мне говорилось, придумывалось для красного словца и удержания внимания). – Мне нужно знать, как на самом деле устроен этот мир. Я хочу заглянуть за плакат «Shell Beach».

– А что ты там увидеть-то хочешь? – спрашивал Будда. Бог, который не желал раскрывать секреты мироздания. Быть может, он всего лишь моё отражение, возникшее от чувства безысходного одиночества, и если это так, то знает он ровно столько, сколько знаю я.

– Истину, – отвечал ему я, хотя пребывал в уверенности, что эту самую истину я уже давно познал, отчего и чувствовал себя таким умным и неповторимым, а остальные казались глупыми и ни о чём (отсюда, возможно, и исходят корни моего одиночества, но подстраиваться под кого-либо желания не возникало (быть может, это и есть одна из ловушек вавилонской башни, отсюда столько слов в медиа-пространстве об избранности, о достигаторстве, конкуренции за ресурсы, и о вечном самопознании да самосовершенствовании)). Жизнь казалась игрой, скучной игрой, так как знаешь правила и знаешь, что ты и остальные всего лишь боты, у которых на скорую руку прописан мини-сценарий, даже мечты и навыки, но по итогу топтаться будешь вечно на месте.

– Ты действительно думаешь, что понял, как функционирует этот мир? – поинтересовался Будда у моих собственных мыслей. – Сколько интересных открытий тебя ждёт впереди.

– Напомни, зачем ты тут?

– Чтобы показать тебе многогранность этого дивного мира при отсутствии чего-либо абсолютного в самом сердце Абсолюта.

– Ясно.

Мой персональных бог помогать мне не собирался. Ни он, ни бог из сливной трубы. Из-за этого я даже чувствовал себя немного обманутым, ибо всю свою жизнь прожил с рассказами о том, что если хорошо себя вести и хорошо молиться, то бог осыплет всеми благами мирскими. Но бог стоял в стороне и наблюдал, как меня корёжит от этой жизни.

Бесконечный поток вакансий в самом сердце вавилонской башни, можно листать часами, только вот проблема – отовсюду мгновенно приходит отказ, как бы красиво я себя не описывал. Даже в какой-то момент стало не по себе, что я пишу осмысленные сопроводительные письма, а кто-то на той стороне наверняка над ними смеётся.

За долгие поиски работы мне пришлось пройти все стадии от отрицания до принятия, принятия того, что мои запросы к работе и заработку основываются лишь на фантазиях об исключительности и неповторимости моего гения, а не на реальности, где таких, как я, миллионы, если не миллиарды. В какой-то момент я уже был готов работать хоть за еду, хоть кем, хоть где.

Пластмассовый мир победил. Пластмассовый мир всегда побеждает.

Уже давно не хочется не то, чтобы роскоши, хочется хотя бы минимум комфорта от этой жизни, но что роскошь, что комфорт зависят от ограниченного населения, которое монополизирует ресурсы, а не от большого, которое вынуждено делиться.

– Какая умная мысль, – с улыбкой прокомментировал Будда.

– Да, только вот она никак мне не помогает превозмогать этот мир, в который по какой-то причине меня подселили, – буркнул я, продолжая скролить ленту вакансий.

– Твоя главная задача – понять эту причину, а из этого уже строить свою дальнейшую жизнь.

– Хорошо рассуждать, когда ты бог или пророк, питающийся солнечным светом, манной небесной и прохлаждающийся с умным видом под деревом. Увы, человеку просто некогда рыться в причинах его нахождения здесь, ибо постоянно нужно искать средства для маломальского существования. Можно, конечно, вступить на путь выяснения причин, но это должно хорошенько повезти по жизни. Например, если иметь деньги или нужные связи. У кого деньги и связи, тот и супергражданин с привилегией думать о причинах своего существования. Я, увы, в подавляющем большинстве. Ни денег, ни связей, даже половых. А в этом мире только на везение и рассчитывать.

Намеренно ли система с самого детства зомбирует людей, что они обязаны что-то хотеть так же, как и иметь какое-то отношение к чему-то? Но увы, система может предоставить лишь иллюзию вовлечённости, лишь бы не сходили с ума, не кололись и не ходили на демонстрации по поводу запретов на поклонение сомнительным богам с около нулевым КПД.

– Неужели моя судьба стать государственной синекурой? – с тревожностью в голосе произнёс я, затеребил пуговицу на рубашке и чуть не расплакался от печальности перспектив. – Или система подрядит заниматься бессмысленным трудом вроде перекладывания асфальта и плитки в одном и том же месте каждый год?

Обе перспективы казались болезненно утомительными и звучали, как похороны моей жизни, моей личности и моей души. Не хотелось ничего из этого, как и не хотелось думать о том, что бы мне хотелось. Но, к сожалению, моё поколение выросло в основной массе без права выбора, нас учили только тому, что надо ишачить, забывая о том, что жизнь – это не только выживание, потому мы большую часть своей жизни проводим в местах, где глубоко в душе находиться не хотелось.

– Можно, конечно, работать, но зачем? – снова буркнул я.

– Чтобы на собственном опыте понять все свои теоретические представления о жизни, – ответил Будда.

– Какие советы будут, кроме как смириться и молиться?

– Генри, не переживай от своих мук выбора. Асфальт укладывать тебя точно не возьмут, для этого нужны физические данные и хоть какое-то понимание своего дела. Большинство людей, не исключая тебя, не способно что-либо производить, не способно к физической и умственной работе, поэтому были придуманы большинство офисных профессий. Так что не страдай тут от иллюзии выбора. Надо всего лишь побороть свою диагностическую лень через манипуляции утешением.

– А ты точно пророк и бог во плоти?

– Точно. Просто верь мне.

– Как-то ты ведёшь себя...

– Как? Как я веду себя? Ну, расскажи, как я должен вести себя, чтобы оправдать твои ожидания?

– В священных писаниях написано...

– Ничего. В новых тоже напишут красиво и витиевато, дабы никто смысла особого не понял. Всё, Генри, мне не интересно работать с твоим дефицитом внимания и твоими заблуждениями. Всё, я исчезаю, сессия закрыта.

И Будда действительно исчез, я остался один. Тем лучше, могу хоть спокойно поплакать, ибо мне отказывали даже там, где не нужен ни опыт, ни знания, ничего (как и я не нужен).

В какой-то момент отчаянье совсем накрыло. Я уже принялся рассылать своё резюме на вакансии, предлагающие осваивать вечную мерзлоту, где необходимо сеять пшеницу с кукурузой, оплата (пшеницей и кукурузой) только по результатам, за низкий урожай расстрел. Ещё согласен всякие ненужные полярные каналы рыть, железные дороги в заполярье строить в никуда, и всё лишь бы меня чем-то за плату занять.

– Я не понимаю, – прошептал я, – я не понимаю, зачем Вавилону это нужно. Какова логика того, что происходит за плакатом «Shell Beach»?

Повсюду говорится, что люди – это новая нефть, но откуда с каждым днём нарастающая уверенность, что никому мы не нужны и впереди нас ждёт одно лишь колено, которое даст нам под зад, чтобы быстрее катились к скотомогильнику?

Я выпрямился, медленно вздохнул и медленно выдохнул. Так и почему же я предпочитаю прокрастинировать и рефлексировать вместо того, чтобы действовать? Всё просто – я не вижу в этом смысла. Это не лень, это отсутствие стимула. И дело даже не в деньгах, а в том, что я проживу бессмысленную жизнь, за которую мне будут выдавать денег ровно столько, чтобы не умер с голода и смог добираться до офиса. Извращённая форма социального пособия, условия получения которого заключается в присутствии в офисе с утра до вечера, имитируя занятость. Зато с хвалённой стабильностью, похожую на стабильность покойника – тихо, предсказуемо и никаких резких движений. И вся надежда на то, что буду увольняться со спокойной душой, чтобы устраиваться вновь и искать тем самым деятельность, которую искренне полюблю. Поиск работы вместе с поиском себя. Это и называют свободой.

– Но есть одно «но», – болтал я себе под нос, – когда дарят свободу с нищетой, надо понимать общий смысл. Пока человек занят имитацией деятельности от восьми часов в сутки, он слишком утомлён и убаюкан, чтобы осознавать реальность.

А какую реальность он должен осознать? Наверное, что живёт он в крайней бедности, хоть и называет себя средним классом, оглядываясь на совсем уж обделённых судьбой. Но нет, это бедность, как её не называй, ибо бедность появляется тогда, когда деньги есть только на базовый минимум «достойного» человеческого существования, в который безусловно входят еда, одежда, крыша над головой, базовые виды досуга. То, что в массмедиа считается бедностью, на самом деле крайняя степень нищеты.

– Какой же ты занудный, Генри, – ответил на мои мысли появившийся из неоткуда Будда. – Если не хочешь идти в офис, то займись делом, от которого есть более-менее видимый результат. Устройся на завод по производству очков с носом и усами на потеху заказчикам с маркетплейсов из благополучных районов. Или устройся на доставку курьером, доставлять солидным господам с нормальной, по твоему мнению, работой суши и кофе с миндальным молоком.

– Не, лучше в офис, – буркнул я, сверля взглядом потолок, – где придётся проходить качели от полного дна до очередной победы в работе, при этом полное дно будет примерно девяносто процентов времени, а за остальные десять, может, дядя гендиректор похвалит меня, правда, даже имени моего не вспомнит.

Я уже закрыл глаза в надежде уснуть и не проснуться, как на смартфон поступило приглашение на собеседование. От радости я чуть было не лопнул, тут же принялся наглаживать свой костюмчик и с благоговением думать о том, как добрый дядя гендиректор даёт мне премию мира, жмёт руку и даже имя моё вспоминает.

– Главный бухгалтер? – поинтересовался Будда. – А ты не думаешь, что это замануха?

– Конечно, думаю, – ответил я, – но это хоть какое-то движение в моей замершей жизни.

Мне предстояло собеседование прямо сегодня, прямо в вавилонской башне. Я попаду туда, откуда исходит колдовство, погружая наш город-государство в бесконечный цикл снов. Именно там, по моему мнению, висел злополучный плакат «Shell Beach», именно там мне откроется истина и именно с помощью неё я смогу победить зверя, дракона, Левиафана, спрятавшегося в башне из железной кости.

Встретил меня мой плюс-минус ровесник, может, даже моложе, но его строгий вид и осуждающий взгляд накидывал на него немного годиков и солидности, мой же нелепый и трясущийся образ отсылал к каким-то детским временам, будто я ребёнок, который от нездорового образа жизни стал выглядеть, как резко состарившийся пупс.

– Итак, сегодня мы пахнем ремонтом, – то ли задал вопрос, то ли констатировал факт мой интервьюер, назвавшийся Збигневом Тадеушовичем. Я, испытывающий всё это время предынфарктное настроение, готовящийся из всех сил к интервью и перебирающий все варианты событий, совсем уж поник. – В твоём парфюме в приоритете стойкость и радиус поражения? – если бы бабушка, через десятые руки доставшая мой одеколон и утверждающая, что он поможет мне сохранить лицо в любой ситуации, услышала это, то тут же бы отдала богу душу за покушение на самое святое. – Надо пахнуть изящно, как кофейная банка с окурками. Цена мерзавчиков в несколько миллилитров нишевого парфюма обходится в районе самого низкого социального обеспечения, можно себе позволить для приличия. Так же не будь так религиозен в отношении увлажняющего крема и защиты от солнца. Но оделся хорошо, одежда решает задачи, а задачи бывают разные, одежда и стиль – это не самовыражение, а предмет накрутки социальных очков. Пьёшь? Куришь? Матом ругаешься?

– Нет, – отрезал я и посмотрел в сторону двери. Захотелось уйти, но предательское воспитание не позволило, поэтому пришлось досиживать представление моего унижения до конца.

– Правильно. Эволюция обезьян давно закончилась. Расскажи о себе подробнее.

Я уже начал рассказывать про своё образование и про планы профессиональной деятельности, но, кажется, Збигнева Тадеушовича это не особо интересовало. Он задал весьма интересный вопрос: почему я позиционирую себя через образование и профессиональную деятельность. И, правда, почему? Нет, я бы мог начать разглагольствовать о том, что я – вспышка бога, который отправил меня в этот мрачный мир, дабы испытывать меня, но это будет даже не провалом, это будет феерическим провалом, а мне этого совершенно не надо. Я пришёл сюда, чтобы устроиться в этот социальный институт дневного присмотра по причине глубочайшего экономического принуждения.

Мне настолько взгрустнулось, что я не выдержал и сказал прямо:

– Мне нечего рассказать о себе. Я ничего не умею делать, кроме как сидеть с утра до вечера на рабочем стуле и стараться сделать так, чтобы эта работа не поставила меня на четвереньки.

Какое-то время мы просидели молча. Збигнев Тадеушович не сводил с меня своего пристально-депрессивного взгляда. Я старался не отводить взгляд от его глаз, но старания ни к чему не привели, и я поплыл взглядом по полу и снова посмотрел на дверь. Сбежать или продолжать позориться?

– Неожиданно испытываю к вам приязнь, – вдруг заявил Збигнев Тадеушович, выпрямился и сложил руки в замочек. – Собственно, тут и не надо делать ничего большего, только писать какие-то бумажки и липовые отчётики сдавать начальству, как всё хорошо и замечательно. Вроде звучит заманчиво, но, по факту, это не работа, это – идеальное место для отбывания наказания за преступления небольшой тяжести. Ты, кстати, к каким преступлениям имеешь отношение? О чём ты мечтаешь?

– О чём я мечтаю? – пролепетал я. А я и не задумывался особо о том, о чём мечтаю. Но находиться в тишине под оценивающий и строгий взгляд моего нового знакомца не особо хотелось. – Мечтаю, чтобы наступил коммунизм, мечтаю о равенстве, мечтаю о том, чтобы жизнь приносила радость и смысл.

– Интересно, интересно. Обычно мы берём людей, которые мечтают о деньгах, ими, знаете, манипулировать легче, чем идейными. А то вот у вас сегодня одни идеи, завтра другие.

– Как можно так быстро менять свои принципы и идеи?

– Очень просто. Встанешь, Генри, дома перед зеркалом и скажешь самому себе: коммунизм – это прикол капиталистов, чтобы конкурировать с другими капиталистами, а равенство в нищете – это тоже равенство. Да и кто тебе сказал, что жизнь должна приносить радость и иметь смысл?

Затем Збигнев Тадеушович принялся рыться в бесконечных бумагах, разложенных по столу и в выдвижных полках тумбочки. Сперва мне показалось, что все эти бумажки имеют логотипы различных организаций, куда я посылал резюме, но после причитания Збигнева Тадеушовича о том, что он не помнит, в какую организацию меня интервьюирует, я понял, что нахожусь в офисе всех этих фирм и компаний (которые даже конкурируют между собой в информационном пространстве).

– Ну, и в какую из этих рыгальниц нужен главный бухгалтер, понять не могу, – прошипел он, разбираясь в бумагах. – Какая-то бессмысленная суета, чтобы раздуть штат. И люди действительно боятся искусственного интеллекта, а не того, что вся их жизнь не имеет смысла, что вся их жизнь – это продажа своего времени за деньги, которые надо тратить на самообслуживание, чтобы продолжать продавать своё время. Одних предпочитают загрузить отчётностью, а других – контролем этой отчётности. Вроде бы все при деле.

Я напомнил название организации, он покивал головой и достал из-под стола нужные документы.

– Ах, да. Крупная корпорация по массовому выпуску белых простыней для медленного отползания на кладбище, – с ехидной улыбкой произнёс Збигнев Тадеушович. Я снова решил напомнить об организации, ибо она занималась выпуском медикаментов. Збигнев Тадеушович покивал на это головой. – На эту позицию голодранцев слишком много, берём самые сливки. Я тут должен тебя ещё помурыжить, чтобы набить цену, но вот незадача – наш главный бухгалтер сегодня утром умер и его труп за коррупцию и махинации в особо крупных размерах посажен в тюрьму.

– Труп? В тюрьму? – с прищуром спросил я. Всё показалось мне каким-то безумием, а Збигнев Тадеушович привиделся главным заводилой этого безумия.

– Ну, знаешь… кого-то же по закону должны посадить. Как говорится, если есть дело, должно быть и тело. Или что-то в этом духе. Не важно. Главное, что дело есть, а никто не уточняет в каком состоянии должно быть тело. Мы свой долг исполнили, институт мер наказания и пресечения тоже.

– Мне показалось или у вас на столе действительно бумаги других организаций. Боже… я же во всех их отправлял резюме, и они одинаково мне отказывали.

– Да, по скрипту. Если бы не смерть главного бухгалтера, и эта корпорация бы тебе отказала.

– Все эти организации конкурируют друг с другом. Взять даже заводы по производству медикаментов…

– Заводы? Это всё варится на одном заводе. Иметь несколько – дело неэффективное. Надо оптимизировать ресурсы, а не бездумно их расходовать.

– Ничего не понимаю.

– А тут и нечего понимать. Борьба в общем котле – это никакая не борьба, Генри, ибо котёл общий и всё, что этот котёл наполняет, всё, что варится в этом котле, есть часть котла, как и он сам. Как котёл может конкурировать сам с собой?

– Всё равно не понимаю. Вы только аллегориями говорить можете?

– На твоей ступени понимания да, ибо только мыслящий, имеющий ключи к дешифровке и познавший определённые уровни истины, должен понимать смысл происходящего. Истина – это не инструкция, истина – это путь.

Чем больше он пытался объяснить, тем меньше я понимал. Впрочем, это мало меня стало интересовать, ибо следом Збигнев Тадеушович спросил, могу ли я выйти на работу завтра утром, дабы вакантное место не простаивало. Я неуверенно кивнул. Збигнев Тадеушович предложил проводить меня до двери, попутно рассыпаясь фразами, что я быстро вольюсь в их дружный коллектив из мещан, обывателей и филистеров, что то, что сегодня рекорд – завтра норма, поэтому лучше особо не перетруждаться с достижением высот, и что выход на пенсию можно приравнять к чрезвычайной ситуации, поэтому надо работать до победного конца, можно даже не приходя в сознание (оно, собственно, как выразился сам Збигнев Тадеушович, не особо для работы и нужно).

– Надеюсь, что твои надежды оправдаются, но… они не оправдаются, – добавил Збигнев Тадеушович и похлопал меня по плечу, я же на радостях, что меня берут на работу и после этого выдадут социальную комнату в рабочем общежитии, пролепетал:

– Будет трудно, но мы постараемся, товарищ начальник.

К моему сожалению, Збигнев Тадеушович не являлся моим будущим начальником. Он вовсе работал где-то в иной организации, сильно связанной с нашим псевдо-заводом (в офисе никакой техники по производству медикаментов не имелось, мы являлись лишь придатком из клерков, сами медикаменты готовились какими-то аккадскими рабами на дому за прожиточный минимум и талоны на Интернет), но даже не являлся чьим-то начальником. Короче говоря, позиция Збигнева Тадеушовича мне так до конца понятна не стала, зато стало быстро понятно, что мой настоящий начальник кретин и самодур. Он очень уж любил устраивать многочасовые совещания, на которых все присутствующие должны были восхвалять его личность, его идеи и то, как славно он управляет нашим загончиком по производству довольно дорогой лекарственной продукции. И все его восхваляли и обожали до тех самых пор, пока он не скрывался из вида, вот тогда-то и наступал момент истинных откровений.

– Стандартный гей с властной мамой, – шептала мне на ухо моя коллега по совмещённому кабинету (иногда я не понимал, о ком идёт речь, то ли о нашем руководителе, то ли обо мне, то ли о нас вместе взятых и о мужчинах в общем). Каждый раз она обводила губы красной помадой, называла себя отвратительно развратной женщиной и добавляла, что ей даже не верится, что это она. – Чсвшный мамкин пирожок и, почему-то кажется, что женоненавистник. Сто процентов женоненавистник. Рассказывает всем нам про свои ошибки, как результат дислексии, которая, по факту, банальная безграмотность. У детей это называют педагогическая запущенность.

– Растекается, как старый дед в начальной стадии Альцгеймера, – поддакивала ей одна из наших коллег (я так и не понял, чем она занимается, ибо всё своё время проводила либо у нас в кабинете, либо на кухне).

– Ой, он ещё и гормонально скроен, моя ж ты радость. Ноженьки веточки, сиси до пояса на пузике лежат. Ладненький какой. Бороду со звёздами прошлого десятилетия по одному трафарету рисует.

– Мамкин трукраймер.

– Безвольный хлюпик, который не может перестать запивать и закуривать свои школьные комплексы. Ой как трогательно. Что там у него ценного в тех коробках в его кабинете, всякий хлам и игрушки.

И так по кругу после каждого многочасового совещания, марша под барабанную дробь парада жалости, мне приходилось несколько часов слушать обсуждения безвкусных одежд руководителя и его бед с головой. И так уже больше нескольких лет. В принципе, порой эти разговоры меня успокаивали, но после рефлексии о том, что это лишь суррогат успокоения, который не избавит от первопричины, навивали грусть, тоску и страх.

Страх. Я не в силах разорвать этот порочный круг. Или в силах, но какой ценой?

Прямо напротив меня сидели двое представителей моего пола, они так же, как и я, не особо участвовали в подобных разговорах, ибо понимали, что вся техника вокруг нас слушает, плюсом, один из них умер на рабочем месте и медленно разлагался, но никто его не увольнял по причине нежелания портить статистику (в нашем образцово показательном отделе не должна быть текучка, хватило уже того, что главного бухгалтера уволили и посадили посмертно). Второй же имел обречённый вид, мог часами смотреть в одну точку, а иногда бормотал что-то зловещее, типа:

– Подохнуть на рабочем месте за честь. Единственное, о чём мечтаю, чтобы мои дети были здоровы и могли мечтать о чём-то большем, чем я сейчас. Ощущение, будто я опоздал на праздник жизни, а второго уже не будет.

– Его случай безнадёжен, – говорили коллеги и старались не обращать на него внимания, но его фраза про праздник жизни въелась мне намертво в голову.

А когда мы упустили этот шанс попасть на этот праздник жизни? Когда мы перешли ту черту, тот переход от воплощения юности, бунтарства и энергии, неуязвимых титанов и революционеров в очередных самых посредственных депрессивных дядек и тёток, работающих на дядю за копейки и убегающих с грустными глазами от реальности в медиа-пространство?

– Не грусть ли это перед будущим, которое нам так обещали, но которое так и не наступило? – как-то ответил я вопросом на вопрос моего депрессивного товарища по общей серости.

– Ну, и зачем ты подкидываешь в эту яму, в которой мы и так уже наполовину закопанные стоим? – на автопилоте, монотонным голосом прозвучало из кипы бумаг. – Зачем так депрессивно?

Внезапно знакомый голос Збигнева Тадеушовича осведомил нас через громкоговоритель, что теперь сотрудникам запрещается называть друг друга сотрудниками, а следует называть членами команды, и что настоящий патриот ест вавилонские яблоки. Далее последовало ещё несколько указаний, ущемляющие наши права, а это говорит о том, что меня ждёт ещё несколько месяцев прослушивания их осуждения всеми и вся при полном выполнении всех этих требований.

Быть интровертом означает быть случайно выбранным, чтобы тебя доставал болтливый человек. Меня так и доставали день ото дня, отчего становилось только грустнее. И так каждый месяц приходилось выполнять нелепые требования, так ещё и непрекращающиеся разговоры в нашем мини-опенспейсе мешали мне размышлять о жизни. А размышления о жизни были весьма негативными, отчего я накручивался ещё больше, а после принял свою участь быть мясной машиной. Выписал сам себя из человеков. Стал идеальным НПС, точнее – его подобием с приёмом витаминов по часам, прослушиванию гимнов, никак непреодолимому рабскому доверию господину из вавилонской башни и формальным заполнением отчётов о саморазвитии и о том, каким целям общества я послужил сегодня. И это на фоне мыслей о том, как бы после смерти ещё раз не переродиться в этом мире.

Впрочем, не важно. Пусть в этом пространстве с лёгкой формой синдрома одинаковых лиц все думают, что я лишь имитация человека без души и цели, и держатся от меня подальше, ибо я давно уже приметил одну закономерность – люди мне больше нравятся, когда я не знаю, что они думают. Но, увы и ах, моя проблема в управлении ожиданиями всё время давала сбой. Моей проблемой являлось то, что человеком я был добрым, хоть и довольно негативным и токсичным внутри (посему отравлял сам себя, ожидая от других того же, а не выплёскивания негатива на меня (так и не привык к тому, что предсказуемая агрессия важнее доброты в исторически нестабильной и жестокой среде, где доброта воспринимается, как слабость)). Я добрый человек, но мне это никогда на пользу не шло, и за последние несколько лет стало совершенно ясно, что злые люди выигрывают всё и получают самое лучшее. Но это не мешало этим людям постоянно тянуть меня на различные сходки и тимбилдинги, где куча людей, которых я особо не знаю и которые мне глубоко безразличны, говорят о вещах, о которых я не в курсе и которые мне не интересны. Как будто смотришь цирк, но участвовать не хочется. Ещё и приправлено всё алкоголем, являющийся для меня в первую очередь ядом, а не социальным клеем.

«За ними весело наблюдать, их можно изучать, но с ними невозможно быть.» – писал мой любимый блогер Деймфоб, речами которого я успокаивался (до момента, когда стал подозревать, что блог начал вести кто-то иной).

Так или иначе на меня после всех этих псевдо-дружеских посиделок периодически поступали жалобы за домогательство. Коллегам… простите, членам команды всё время казалось, что я с ними флиртую. Но это не так, нет, я не флиртую. Просто дружелюбный и невротичный человек, которому всего лишь хочется соблюдения границ от людей, больше интеллекта и позитива.

Иногда мне хотелось, чтобы случилось нечто неординарное, дабы эта реальность расшевелилась. Начали бы нас сокращать что ли, чтобы все хоть на немного вышли из литургического сна. Но нет, это системе Вавилона не выгодно, она будет сокращать всех постепенно, дабы избежать негативного для себя отклика. Да и сокращение, которое светит, – это сокращение уровня жизни. Оно уже происходит не один год на фоне рассказов о буйном росте зарплат. Но что-то я не заметил буйного роста зарплат, впрочем, мне на это никогда не везло. Даже вместо обещанной премии получил билет в большой цирк великой жабы по-итальянски, что меня совсем подкосило, ибо я столько своего времени и здоровья влил на благо системы, а система ответила мне этим.

И вроде всегда мечтал об офисной работе, лишь бы не в физический рабский труд, но оказалось, что моя офисная работа из вавилонской мечты, – это физический вред, экзистенциальный вред. Человек проводит большую часть бодрствования в состоянии, где от него ничего реального не требуется – ни тела, ни глубокого ума, ни присутствия, только имитация занятости. Это создаёт странное состояние – усталость без настоящего усилия, пустоту без настоящего отдыха. И потом человек приходит домой и не знает, что делать с собой без экрана, потому что отвык. Но я смирился, ибо выбора иного не дано. Нас обвиняют, что мы ничего не делаем, но делать особо нечего.

Сейчас я просто живу свою маленькую жизнь, немножко надеюсь на будущее, но, всё же, живу в хроническом стрессе от угроз, которых объективно нет. Начал вести затворнический образ жизни. Общество меня не пугает, но я рад проводить больше времени в тишине наедине с собой и своими мыслями. Собственные мысли меня перестали отягощать, а теперь и дарят спокойствие.

Или… наоборот.

Вернувшись в очередной бездушный и бездумный будний день (впрочем, все дни давно стали будними, ибо выходные сочли коммунистической затеей и отменили их) в свою одомашненную бессмысленную жизни, я уткнулся носом в пол. Не хватило сил даже доползти до кровати. Не хватает сил ни на что, даже на жизнь.

– Я словно робот, который выполняет свои скрипты на аварийном режиме, – пробубнил я в пол прямо у ног моего персонального Будды. – Так жить – это просто безрассудство.

– Живи по-другому, – ответил Будда, глядя на меня сверху вниз.

– По-другому не получается, так как по-другому – это никак.

Я привстал и принялся рыться в принесённом с работы пакете. Полотенца. Полотенца, конёк тех, кто своим девизом избрал, что главное не подарок, а внимание. Да, кстати, сегодня мой день рождения, день, когда глубина пропасти бессмысленности ощущается особенно тяжко. Именно в этот день чувствуешь себя старым, да ещё и выпавшим из ритма жизни.

– Самое лучшее, что мне светит, – попасть в замкнутый цикл: найти другую работу, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, работать на ней, пока не станет скучно и хреново, словить нервный срыв, сорваться, найти новую работу, работать на ней, пока не станет скучно и хреново, словить нервный срыв, сорваться, лечь в больницу. Сейчас я, кажется, то ли на моменте «хреново», то ли на моменте «словить нервный срыв», то, что я сейчас делаю, до смерти меня достаёт, и единственное, что я могу сделать, – это переходить с одного места на другое в надежде найти себя.

– Да-да, я помню, – снова ответил Будда, – ты уже когда-то про этот скрипт говорил. Или думал. Не важно. Может, стоит поменять свои скрипты, если нынешние тебя так мучают? Например, на тот, который сделает тебя хотя бы чуточку счастливее.

– Например, стать гипер-потребителем и делать вид, что высокая цена покупаемых мною вещей – это не плата за качество, а налог на статус? Не, это тоже из серии тех, кому будто прописывают поведение только для имитации якобы происходящих процессов.

– А чего ты действительно хочешь?

Я снова разлёгся на полу, на этот раз глядя в серый потолок, сложил ручки на проклюнувшемся из-за мусорной пищемассы животике и вздохнул. А, правда, что я хочу? Только ною и ною да раскладываю этот мир по полочкам, надеюсь, что кто-то спасёт меня, кто-то сделает мою жизнь такой, какой я хочу её видеть. Только вот проблема – я сам не знаю, какой я хочу видеть жизнь.

– А, может, проблема не во всех вокруг, а во мне? – спросил я то ли у Будды, то ли у самого себя. – Во мне и в моих высоких ожиданиях от общества? Может, человек создан, чтобы развлекаться, доминировать через унижение всех вокруг и подчинять мир своей воле? А все эти мысли о глубоком смысле жизни – это проявление болезни. Может, бог хотел, чтобы мы жили, так, как хотим, а не страдали от недостатков этого мира? Вот так буду вечно страдать, чего-то искать, вечно превозмогать и закончу свой путь, а бог в конце спросит: Генри, зачем ты страдал над этими смыслами, я дал тебе жизнь без забот, чтобы ты жил в уюте и в наслаждениях, а ты сам себе злой буратино.

– Так в чём твоя проблема, Генри? – поинтересовался Будда. – Живи тогда с установленными правилами, наслаждайся жизнью.

– Не могу.

– Почему?

– Ну, не знаю, может, потому что человеку помимо вкусно покушать и зрелищ насмотреться нужно что-то ещё, чего система никак не может дать? Знаешь ответ?

– Я точно знаю что, но тебе не скажу, сам догадайся.

– Ясно. Иногда мне кажется, что ты такая же проделка колдунов, как и вся эта пелена, возникшая над Вавилоном, окутавшая его и навивающая дрёму. Ответь хотя бы… мы живём в матрице?

– Ну, конечно, мы живём в матрице. Пространство – это набор свойств. Время – сдвиг всех элементов матрицы на определённый шаг.

Не такого ответа я ждал, посему замолк, но ненадолго. Мысли так и лились из меня потоком, и мне хотелось их кому-то излить, пусть и моим галлюцинациям моего персонального пророка.

– Если разобрать слово «смысл», то получится «с мыслью», но с какой? – снова задался вопросом я. Зачем? Наверное, хотел, чтобы Буда, всё-таки, ответил мне на вопросы, но он никогда не отвечал прямо, только какими-то аллегориями и загадками. Догадайся, мол, сам. А, может, потому что не до чего было догадываться? Страшно, очень страшно становилось от этих мыслей.

– Смотри на это под другим углом, – немного скучающе произнёс Будда. Кажется, ему надоели мои стенания и моё нытьё, но по какой-то причине он не мог просто взять и уйти. – Если ты живёшь без мысли – ты в хаосе.

– Так зачем людей создали? Сначала для добычи ископаемого или чтобы за садом ухаживать, но потом? Что в итоге? Чтобы мы хаос превратили в покой? Надо стремиться к покою?

– Если ты надеешься, что в покое ты найдёшь истину, то разочарую: в покое находится только распад. Истина находится в движении и преодолении.

– Движении к чему? Преодоление чего? Какова конечная цель создания человечества? Что создатели или создатель хотели? Как они хотели, чтобы я жил, куда двигался, что преодолевал? Мне нужно, не знаю, как выразиться... знание? истина? разгадка Вселенной? Я хочу разгадать этот мир и раньше я знал, куда двигаться и что делать, но сейчас зашёл в тупик. Или разгадал. И разгадка – а смысла никакого нет, Вселенная просто есть и всё, люди играют в свои бессмысленные игры, боги покинули нас за ненадобностью... и что остаётся в сухом остатке? Наслаждаться жизнью? Но, как мы уже выяснили, я не могу. Что-то внутри требует движения к цели, которую я не могу обнаружить или которой даже нет. Нет, смысл явно есть, бог явно от нас что-то хочет. Если бы он был безразличный, мы бы тоже таковыми являлись, но откуда эта тяга к поиску и это отчаянное чувство одиночества? Может, это его чувства, которые нитями, струнами пронизывают нас?

Будда вздохнул, подошёл к окну и посмотрел на небесную серую пелену, окутавшую нижний уровень Вавилона (говорят, что верхние этажи вавилонской башни уходят так высоко к небесам, что там виднеется солнце и прекрасная даль, где нас никогда не было и не будет).

– Создатели создали вас не для того, чтобы выдать инструкцию к эксплуатации, – ответил он, а после как-то внезапно оказался рядом, снова смотрел на меня сверху вниз, но в его взгляде не чувствовалось осуждение. Снова усталость. Не понимаю почему. Он устал сталкиваться с одними и теми же вопросами на протяжении десятков тысяч лет или он устал от того, что вынужден каждый раз слушать все эти разговоры и все прошения людей к нему. Одни и те же, одни и те же. Прошения людей, которые сами не знают, чего хотят, только знают, чего не хотят – получить тот ответ, который не хочется получать. – Любой создатель от программиста до инженера перестаёт вмешиваться в работу системы, когда она достигает стадии автономности. Если человечество было спроектировано как самообучающийся и самовоспроизводящийся алгоритм, то постоянное присутствие творца – это баг. Прямое вмешательство нарушает чистоту работы системы и лишает её необходимости адаптироваться. Тебя оставили, потому что ты завершённый продукт, способный функционировать без техподдержки. Твоё ощущение одиночества и заброшенности – это стерильные условия, необходимые для того, чтобы твои выборы были по-настоящему твоими, а не реакцией на стимул сверху. Твой поиск – это не поиск любви или спасения, а поиск структуры, которая оправдает страдание. Всё, что тебе сейчас необходимо, – это починить свой механизм оценки реальности, который не может найти точку опоры.

– И что мне для этого нужно делать? – спросил я.

– Почему ты вечно ищешь ответы извне? Попробуй сам ответить на свои вопросы.

– Не могу.

Я вздохнул, присел и уткнулся лицом в свои же колени. Линзы очков заляпались, но мне было попросту всё равно, не хотелось смотреть дальше заляпанных линз, ибо дальше лишь моё небольшое ограждённое картонными стенами социальное койко-место, а за ним ещё более унылая и серая реальность. Скука. И выхода нет и никогда не было.

– И, всё же, мир вокруг не требует смысла, – пробубнил я себе в колени. – Я искренне надеюсь, что остальные люди счастливы в своих коконах из суеты и мелких развлечений. Хотя и сомневаюсь в этом. Человечество не заточено быть счастливым. Человечество до бесконечности будет продолжать повторять свои скрипты, считая это проявлением свободы воли. Кто мы для тебя, мой выдуманный пророк?

– Смех или мучительный позор.

Прозвучало настолько обидно, что меня это только раззадорило. Я поднялся на ноги, снял очки и протёр линзы.

– Бог – это не старик, карающий за науку или сексуальную ориентацию, а высший принцип совершенства и порядка, – продолжил Будда, сделав перед этим театральную паузу. – И он борется с несовершенством этого мира руками тех, кто готов бороться.

– Я не вижу шансов на победу в этой борьбе, – сказал я и вздохнул. – Точнее – я не вижу смысла в этой победе.

– Да, эта борьба обречена, но именно в ней и заключается право на имя. Генри, людей нельзя сделать счастливыми, не уничтожив в них то, что делает их людьми. Ты хочешь, чтобы результат борьбы приносил эмоциональное удовлетворение, но Вселенная не гарантирует этого бонуса. Ты хочешь правды и истины, но правда и истина не массовый продукт. Всё-таки, мы живём в заколдованном мире, где люди спят, а думают, что нет. В конце концов, если любишь, то будешь жить, иначе умрёшь. Большинство из нас умрут. Просто сосредоточься на том, чтобы быть счастливым.

– А кого любить-то?

– Себя.

Я вздохнул, глянул в окно на серую действительность и меня осенило. Кажется, я понял, какую информацию мне надо явить миру.

АКТ ВТОРОЙ. ОЗАРЕНИЕ. Глава I. Начни с самого себя.

И снова работа, где всё плохо, но разрешено потребление сахара, никотина и кофеина, дабы каждый протянул ещё хотя бы час. Мы здесь все одинаково несчастны, хотя и строим изо всех сил образ благополучного и довольного всем человека (и всё ради социального рейтинга, скидок в магазине на акционные товары и на счета за электричество, доступ к Интернету и воде по расписанию).

Мой предшественник освободил себя от этого мира. Возможно, принял тот факт, что мы, собравшиеся тут, никакая не семья, даже не единый народ, население, объединённое по неволе географически, не более. А, может, узнал что-то более глубокое, что уже давно знаю я, но не придаю этому никакого значения (может, из-за страха заглянуть правде в глаза, и дело даже не в самом страхе, а в том, что с этой правдой потом необходимо что-то делать, а не продолжать дальше её не замечать). Я часто чувствую себя скорее наблюдателем человечества, чем его активным участником, но ведь это порождает ещё больший застой и уныние. Ничего не решится, пока мы не начнём с самих себя и не станем действовать.

Я почти уверен, что я немного больной, но, чтобы победить монстра, нужно стать монстром.

– Будет весело, вот увидишь, – проговорил я, стоя в туалете, в единственном месте, где можно спрятаться от толпы людей, которых будто специально загнали в такие тесные и дискомфортные условия, дабы они варились в собственном соку, как в банальном скотомогильнике. – Хочу жить на этой планете, а не числиться на ней, – добавил я и перевёл взгляд на Будду, стоявшего рядом. Тот покивал головой, то ли в знак согласия, то ли в знак безнадёжности моего дела, но мне уже было всё равно – пусть даже дело моё проигрышное, лучше что-то сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть.

Решено! Я перестаю делать вид, будто не замечаю того факта, что организация тратит колоссальное количество денег на ненужные химические вещества в составе медицинских препаратов, которые мы производим. Я прочитал множество статей, посвящённых этим компонентам, и ни один из них не подходил ни под одни нужды изготовления препаратов. Но на всех документах, где фигурировала необходимость добавления странных ингридиентов, стояла подпись некого Джозефа Карловича. Я так и не разобрался, кто это, в самой организации он не числился, никаких сведений о нём не было, никто о нём не знал. Подставное лицо? Возможно, что никакого Джозефа Карловича нет и никогда не было. Но кому это надо? Точно не организации, ибо она тратит колоссальное количество денег на ненужные ингредиенты. Возможно, что это заговор – кто-то проталкивает дешёвые ингредиенты, чтобы получать прибыль.

Я читал об этом день ото дня, даже после рабочего дня и в выходные, посвящённые политическим и религиозным (день массового жертвоприношения на главной площади с обязательным посещением оной) событиям. Поглощение информации стало топливом для моего процессора в виде мозга, я больше не мог иначе, ибо сразу же чувствовал, что система в виде тела переходит в режим гибернации, а после и саморазрушения.

– Из системы выбраться нельзя, – шептал себя под нос я, натягивая галстук, старый символ поводка, ибо вавилонскую башню нельзя посещать без галстука и затянутого пояса, – поэтому необходимо немного подстроиться под систему, чтобы она подстроилась в ответ. И в самый неподходящий для системы момент, когда она слишком уж подстроилась под аморфного меня, я нанесу удар, ибо только так можно бороться с этим паразитом, принося пользу людям.

– А что, если я тебе скажу, что система никогда не была против нас, она всегда была за нас, – заявил Будда. Он стоял позади меня и смотрел в зеркало, в которое смотрел я, дабы навести хоть какую-то красоту на это измученное тело и не смущать этим окружающих. – Что, если не система паразит на человеке, а наоборот?

Я закатил глаза.

– Ты это мне брось, отводить меня от намеренного пути, – ответил своему персональному богу (хотя богом он мне больше не виделся, посему считать теперь его я буду пророком) я. – В такие моменты мне начинает казаться, что ты ближе к сатане, а не богу.

– Чтобы познать бога, надо создать катализатор в виде сатаны или чего-то подобного, – сказал Будда и плавно последовал за мной до двери. – Нужно всё своё знание подвергать сомнению, только так можно понять, что истина, а что ложь, которую вложили тебе в голову для определённых целей.

Никто не вкладывал мне в голову цели победить в этой схватке с вавилонской системой, посему моя совесть оставалась чиста. Я отправился на работу со стопкой своих разоблачительных бумаг, но… но к кому мне обратиться с этим сенсационным делом? К моему руководителю? Но этот истероид либо присвоит мои наработки себе, либо вовсе будет возмущён тем, что я копаю так глубоко (быть может, мой предшественник пришёл к своему логическому заключению именно по этой причине). Но просто так этот разбор полётов оставлять нельзя.

Я решил пойти ва-банк и отправился к Збигневу Тадеушовичу.

– Это заговор химиков, я уверен в этом, – прервал я гнетущую меня тишину. Всё это время Збигнев Тадеушович вчитывался в написанный мною текст, вчитывался медленно, так медленно, что каждая секунда отдавалась во мне электрическим зарядом. Я уже успел несколько раз пожалеть о том, что ввязался во всё это, но пути назад не было.

Збигнев Тадеушович поднял на меня взгляд, затем снова пробежался глазами по тексту, а после отложил мои бумажки, выпрямил спину и вздохнул. Некоторое время мы продолжали сидеть в тишине (я всё это время думал о масштабе того позора, в который влетел без смазки, уже запланировал увольнение и голодную смерть на выселках), затем Збигнев Тадеушович похвалил меня за редкое желание оставить тот парфюм, которым я пользовался при нашей первой встрече, а после добавил:

– Звучит авторитетно, но ничего под собой не имеет. Любитель поспорить и доказать, что ты единственный прав в игре с шулерами за их же столом, а все остальные нет. Я тоже так иногда делаю смеха ради. Над решением идти с этим сюда размышления дольше секунды проводились?

Я просто провалился под землю где-то на уровне ощущений, голову окутал мрак и туман, ноги задрожали. Какой позор! И зачем я вообще решил заняться борьбой с системой? Генри, какой же ты глупец, ей-богу, у тебя была хорошая должность и даже отдельная комнатушка с отдельным койко-местом. Теперь даже капсула на выселках не светит. Мой социально-кредитный рейтинг улетел в минуса.

– В любом случае трагедия налицо, – продолжил Збигнев Тадеушович после небольшой паузы. – На лицо мелкобуржуазное повышенное потребление и мещанский гомосексуализм.

– Гомосексуализм? – переспросил я. Не припоминаю, что писал что-то по этому поводу. – Там ничего не было про гомосексуализм.

– Ну, как же? Одни мужчины на подписях в важных бумажках, ни одной женщины. Гомосексуализм и ущемление прав меньшинств привлекут к этой неинтересной кому-либо теме массы людей, занятых поисками причины возмутиться, а с помощью силы их внимания мы сможем победить этих негодяев и коррупционеров. Можем, но зачем?

Я от удивления приподнял брови. Пока соображал, что ответить, Збигнев Тадеушович сцепил руки в замочек, облокотился о стол и с ещё большим прищуром на меня посмотрел.

– Интересно послушать человека из параллельной реальности, – добавил он.

– Мы живём в эпоху капиталистической экономики, – принялся бормотать я, стараясь подбирать более правильные слова. – И если мы хотим победить конкурентов…

– Я примерно так и представлял твою аргументацию своей позиции, – перебил меня Збигнев Тадеушович. Меня немного отрезвило агрессивность его поведения. То ли он издевался надо мной, то ли он пытался таким методом раскрыть мне некую информацию. В любом случае я слишком мягкотелый, чтобы поставить его на место и защитить своё право не быть униженным. – Генри, ты парень неплохой, поэтому я тебе честно скажу то, до чего ты почему-то не дошёл умом во время нашей первой встречи на собеседовании. Забыл, наверное. Знаешь ли, атмосфера лёгкого дурдома в офисе, где половина некомпетентных, а другая половина выгоревших, любому высушит мозги до основания, каким бы иммунитетом человек не обладал. Генри, у нашего концерна нет никаких конкурентов.

– Но ведь целыми днями крутится реклама, такие дебаты ведутся уважаемыми людьми.

– Думая, что наблюдаешь за этим цирком, не понимаешь, что являешься главным клоуном в нём. Нет никаких конкурентов, Генри. Их нет. Мы все находимся по одну сторону шахматной доски, мы одного цвета.

Збигнев Тадеушович замолк, я не перенял эстафеты, ибо погрузился в свои мысли, а точнее – в непонимание того, что происходит. Нет, всему должно быть объяснение. Чтобы я смог победить этого зверя, околдовавшего весь город-государство из стен вавилонской башни, мне нужно понять его.

– Тогда… – затянул я, – какой во всём этом смысл? Я думал, что мы должны победить конкурентов, чтобы заработать больше.

– Прекрати оценивать мир и происходящие в нём процессы с точки зрения денег, и истина снизойдёт до тебя, – спокойно ответил Збигнев Тадеушович и облокотился о спинку своего кресла. – Смысл в том, чтобы на этой шахматной доске находиться в вечном процессе победы над единственным противником – нашими клиентами, покупателями, понимаешь?

– Нет, не понимаю.

– Наша всеобщая цель, не продать им товар, а поддерживать процесс продажи, изымать их деньги, вовлекать их в этот процесс. И нет лучше рекламы в это вовлечение, чем псевдоборьба с конкурентами и услада для ушей о широком выборе, которого когда-то не было. Выбирай, человек, какими путями мы обчистим твои карманы.

– Значит, всё-таки, дело в деньгах.

– Цель очищения карманов – не ценности этих карманов, а их пустота.

– Так… ладно... а зачем, всё-таки, мы добавляем весь этот ненужный мусор в лекарственные препараты и витамины? Это же удорожает производство и нам не нужны процессы, которые якобы происходят от действия этих веществ.

– А ты пока избавься от парадигмы денег в голове, а потом уже и другие откроются секреты вечной борьбы, для которой и была создана эта планета-тюрьма с мартышками. Ты действительно веришь в то, что мы не знаем про все эти химикаты? Да тут из этих писулек уже всё ясно становится. Вот, например, когда слышу термин «квантовый компьютер», сразу чувствую приближение необоснованного неграмотного вранья. Ну, батюшки! Так и оказалось! Ты думал, что мелкие чиновники у системы могут деньги воровать просто так? На нашем заводе такие хитрецы и бизнесмены быстро в литейную яму улетают вместе со своими барсетками и бумажками. А что ты вообще планировал со всем эти делать?

Хм… ответить ли на столь провокационный вопрос или нет? Всё-таки, позориться больше уже некуда, а унижениями меня обложили сполна, хуже не будет.

Я пожал плечами и ответил:

– Тут помогает только жёсткость, только хардкор, а монополия на хардкор у нас у государства. Поэтому я хотел посоветоваться с вами, чтобы после этого отправить отчёт в правительство. Кажется, они обитают в этой же башне где-то на иных этажах.

– Думаешь, сработает? – поинтересовался Збигнев Тадеушович. – Кто бы тебя там послушал?

– У нас, всё-таки, демократия, власть народа и всё такое… хотя после всех ваших слов уже не уверен.

– Нет, нет, Генри, у нас действительно демократия. Власть при демократии действительно принадлежит народу. Народу, которым управляют люди с деньгами. И любому, кто мало-мальски это понимает, становится ясно, что в этом колесе Сансары хорошо вертится только тот, кто вертится, как велят… как рекомендуют вертеться знающие люди. Я вот, Генри, человек знающий, хотя и кажусь вроде как честным, резким, конфронтационным и мило-мудаковатым, но длительное знакомство со мной тем более разочаровывает. Впрочем, сейчас не об этом.

Збигнев Тадеушович снова наклонился к столу, осмотрел меня и дал знак, чтобы я придвинулся ближе (что я и сделал), после чего каким-то заговорческим голосом продолжил:

– Вижу, ты у нас любитель докопаться до истины. Таких, знаешь ли, уважают в некоторых кругах.

Я снова напрягся, туман в голове рассеялся, мне даже стало интересно, о каких таких кругах говорит Збигнев Тадеушович. Збигнев Тадеушович осмотрелся, поправил галстук и добавил:

– Я категорически не любопытен, но знаю, что таких ценителей правды с удовольствием принимают в некоторые тайные общества. Как ты относишься к тайным обществам, Генри?

Я сглотнул. Наверное, ошибся, когда решил, что туман в голове отступил. Он отступил, но окутал всё вокруг. Тайные общества?

– Это какая-то шутка? – спросил я. Шутка или продолжение издевательств.

– Это не шутка, это реальность, – ответил Збигнев Тадеушович, достал из коробочки стикер цвета бананового совершенства и принялся на нём что-то писать, после чего проволок его по столу в мою сторону. Я аккуратно поднял стикер и посмотрел на него. Время и место, где меня будут ждать. Больше мой коллега по цеху ничего не сказал, лишь заявил, что оставит у себя мой отчёт о нецелесообразности трат на ненужные химические элементы, а после попросил вернуться на рабочее место.

Всё рабочее время я был сам не свой. Меня кидало из крайности в крайность: я то считал, что это подлое издевательство Збигнева Тадеушовича, то воодушевлялся от приступа гордости и важности настолько, что начинала кружиться голова.

– Ты слышал, слышал? – шептал я Будде, сидя на полу туалетной кабинки и переживая, что нас кто-нибудь услышит.

– Да, я слышал, я был там, – ответил Будда. Он был там? Не помню, чтобы видел его в кабинете Збигнева Тадеушовича. Хотя, может, от волнения не заметил. К тому же мой персональный пророк так тесно переплёлся с моей жизнью, что стал его невидимой частью.

– И что ты предлагаешь делать? – спросил я, Будда пожал плечами. – Что меня может ждать там?

– Сходи и узнаешь.

Легко сказать, а вот сделать… меня весь день мучало смятение, всё-таки, путь к местоположению лежал немалый, необходимо выехать за город, где стоят небольшие сооружения ещё прошлого века, обычно там живут довольно сомнительные люди, роботы-полицейские и дроны туда даже не заглядывают, если со мной что-либо случится, я лишь пополню список пропавших без вести. Может, в этом и заключался план Збигнева Тадеушовича? Так он избавится от того, кто раскрыл коррупционную схему. Так он, наверняка, избавился от моего предшественника.

Риск был слишком велик, даже больше моей попытки создать с двумя курицами новое общество посреди леса. Но чувство собственной важности при налёте таинственности сделал своё дело.

– Быть может, там мне расскажут о моём предназначении и смысле жизни, – с каким-то глуповатым энтузиазмом сказал я, решил, всё-таки, использовать лимит воды, дабы ополоснуться перед встречей с членами тайного общества, и потратил последние несколько баксов на такси до места назначения.

Это действительно оказался дом старой постройки, расселённый и готовящийся идти под снос. У подъезда стоял мужчина, я долго не решался подойти к нему, но он в какой-то момент дал знак, чтобы я подошёл ближе. Несмотря на дикий страх, пробравший меня до кончиков волос, я доволок своё тело до подъезда. Незнакомый мужчина огляделся, фонари не горели, но всё равно ещё не было достаточно темно и было видно, что людей в округе нет. Мужчина достал из кармана спортивных брюк платок и сказал, что мне необходимо завязать глаза, ибо запрещено знать, куда меня отведут.

Страшно, очень страшно. Зря я на всё это подписался. Из-за своего телосложения и хилого здоровья, убитого офисной работой похлеще, чем убиваются работяги с физического труда, шансы на побег равнялись нулю, пришлось повиноваться. Мне на затылке завязали узелок платка, тем самым прикрыв глаза, и повели вглубь здания.

Темно, абсолютно темно.

Меня поставили на колени и развязали глаза. В тёмном помещении горели тусклые свечи, освещающие фигуры в чёрных мантиях. Лица спрятаны под капюшоны, никого не узнать. Тогда к чему такая секретность?

Позади на старых полуотклеенных и драных обоях красовались надписи: «Puer Aeternus», «Ловец лотосов», «MARTYR». Помимо надписей стены украшали изображения трёх колонн.

– Три столпа означают Мудрость-Фундамент, Силу-Власть и Красоту-Реализацию, – начал тот, что стоял в центре прямо подле меня. – Всё начинается с фундамента, то есть со знания, истинного знания. Если ты готов, путник, получить эти знания и нести свет истины, то скажи: какой бы высшей силе ни существовало за пределами этой жизни или симуляции, я обещаю честность в меру своих разумных возможностей, и настоящим я одновременно обязуюсь и прошу о непреложном вечном наказании, если я солгу.

И я повторил эти слова так, как смог запомнить, ожидая наказания за неправильность произнесённых слов, но наказания не последовало.

– Сегодня ты познаешь истину, – продолжил тот, что в центре, остальные же принялись что-то нашёптывать, неразборчиво, я не смог понять ни единого слова. Тот человек, что находился в центре, направил на меня поток информации о том, как на самом деле устроен мир. Я слушал и вникал. Говорили много. Говорили о том, что мир совсем не такой, каким нам его рисуют медиа, учебные заведения и прочие механизмы манипулирования сознанием.

Весь материальный мир держится на душах, которые заселены на планете. Души так боятся лишиться привычного уклада, что наполняют мир энергией, лишь бы он оставался таким, каков он есть. Неизвестность пугает больше, чем происходящее. Они своей мыслью создают всё вокруг, потому что пространство на планете, где живут люди, пластично. Здесь, в этом мире, пространство управляет пластичным восприятием души мира.

Но не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Вагоны не едут без локомотива. И тут, как из неоткуда, появляются они. Кто эти таинственные они, я так и не понял, ибо меня принялись грузить новой партией информации, а я всё слушал и вникал. Вникал, что хозяин всех народов один и особо не заморачивается с системой управлением своего хозяйства, народы по планете расселили по принципу «разделяй и властвуй», дали им одни и те же мифы (чтобы занимали себя разгадкой бестолковых ребусов из них) и уверенность в том, что только их город-государство является центром мира, куда смотрит бог (в другие места он не смотрит по причинам депрессивности этих мест). Вся история придумана, как и религиозные книжки с культурой, да и нет никаких доказательств тому, что всё это не новодел последних сотен лет. А правда в том, что нет никакого славного народа с великой историей. Всех людей, абсолютно всех людей, вне зависимости от цвета кожи, вероисповедания, нации и прочего, создали для работы и обслуживания. Когда работа была сделана и в обслуживании не осталось нужды, создатели ушли, а перед уходом дали людям шанс стать подобным им. Но люди не захотели, так как не захотели преодолевать мир и работать над собой, проще было страдать по угнетённой судьбе и по своему мифическому великому прошлому, по историям и цивилизациям, к которым люди никакого отношения не имели.

– И чтобы хаос из людских голов не поглотил всё вокруг, мы и делаем то, что делаем, это наш долг, наша благодарность перед создателем, – добавил человек в чёрной мантии, а после протянул мне золотую монету, назвав её навлоном. Навлон являлся платой моего ментального перехода, но не из мира живых в мир мёртвых, а наоборот, точнее – из зазеркалья в мир реальный, такой, каков он есть. Моим Хароном должен служить я сам, а моей рекой Стикс будет служить тёмная комната, в которой я должен провести в одиночестве всю ночь. – Сокрытие правды необходимо для сохранения власти, – добавил человек в чёрной мантии, а после остальные повели меня в ту самую тёмную комнату, к которой я шёл, держа в руках свечу и обливаясь потом от страха и бремени возложенной на меня ответственности (какой, пока мне неведанно).

– Чтобы уголь стал алмазом, нужно чудовищное давление, – говорили мне голоса из темноты. – Тебя ждёт встреча с самим собой. Способность сидеть с вопросом без ответа – это и есть то, что делает человека субъектом, а не объектом.

Свечу забрали из моих рук, пригласили меня войти в комнату и, как только я сделал это, дверь позади закрылась, оставив меня наедине с собой в полной темноте.

Первый час не проходило волнение, я ощущал некую важность и сопричастность, обладание сакральным знанием возвышало меня над остальными, но на второй час всё будто сдуло ветром. Ну, знаю я теперь то, что другие не знают, но как это может помочь мне с тем, что некто в вавилонской башне (или с помощью неё) наводит морок на город-государство с его жителями? Может, это те самые «они»? Теперь я знаю, в каком направлении двигаться, дабы атаковать ту злую силу, поработившую мир.

На третий час стало совсем невыносимо с самим собой, я достал из кармана смартфон, о котором тактично умолчал, и включил экран, после чего вздрогнул от испугу, но это всего лишь был Будда, сидевший рядом.

– И ты тут? – спросил я. Будда спокойно ответил:

– И я тут.

Мы посидели немного в тишине, после Будда спросил, что нового я сегодня узнал от своих новых знакомых. А что я узнал? Страшную тайну, что никакой античности не было, как средневековья и деда Мороза.

– Ну, ещё что-то вроде, что вся планета – это скотоферма, и что у мира этого есть хозяева и это вовсе не люди, – добавил я. – Вроде как-то так.

– И что планируешь делать с этими знаниями? – поинтересовался Будда.

А что я планирую делать с этими знаниями? Как я понимаю, двигаться по вертикали в этой иерархии нет смысла без полной веры в локальные мифы, бестиарий и правила.

– Вообще, я должен обдумывать ту информацию, которую мне передали тайные правители, – пробормотал я и вытер пот со лба. – Но мне что-то не обдумывается. Если честно, то я уже который час сильно хочу в туалет, да и мне здесь крайне некомфортно, только об этом и думаю.

На стене над дверью загорелась табличка: «Порошок, уходи!», вот я и решил уйти – приоткрыл дверь, тихонько окликнул хоть кого-нибудь, но мне не ответили. Хм… может, действительно надо мной поиздевались? Кто его знает… идти домой пешком (денег у меня больше не было, а социальный общественный транспорт не заработает до утра) не целесообразно, я отправился пешком к вавилонской башне.

Никаких больше вестей от моего тайного общества не поступало, Збигнев Тадуешович то ездил по командировкам, то был чем-то занят (например, говорил в микрофон: «работайте, братья и сёстры» и добавлял новых обязанностей, одна безумнее другой). Я не знал, что мне делать. Вроде и чувствовал себя, как секретный агент с правильными знаниями (отчего начал смотреть на всех вокруг, как на мартышек в клетке), но, с другой стороны, жизнь не поменялась. Может, это был хитрый план Збигнева Тадеушовича и компании по отвлечению меня от расследования по добавлению ненужных химических веществ в состав продуктов? Но что же тогда мне делать дальше, если мне так тонко намекнули, что идти вперёд нельзя? Какая альтернатива остаётся – сидеть так же, как все, молча и не замечать происходящего, чтобы никто не замечал меня в ответ? Нет! Ну, уж нет! На это я не согласен. Общественность должна знать!

Но действовать надо более осторожно, ибо я не знаю, кем являлись люди в мантиях, вполне вероятно это кто-то из коллег. Только я об этом подумал, как сошёлся взглядом со своим коллегой, сидевшим напротив. Это он? Это определённо он. Нужно действовать так, будто я ни о чём не подозреваю, посему я улыбнулся. Зачем? Как же это было нелепо, Генри. Столько мыслительного процесса и анализа всего вокруг, а на практике это всегда вытекает либо в позор, либо в нелепость.

Моя паранойя, когда я начал подозревать всех вокруг, даже (тем более!) уставшую аккадскую уборщицу, не помещала продолжить вести расследование и даже познакомиться с химиками, которые спокойно и без вопросов добавляют в препараты лишние вещества. Я настолько вжился в роль, что почти достиг полного доверия, вот-вот и выведу их на чистую воду!

В принципе, можно считать, что на чистую воду я их вывел, но в этой чистой воде удалось разглядеть не ту правду, которую я ожидал там увидеть. Сами химики прекрасно знали о составе, о том, что закупаются ненужные ингредиенты, и о том, что для достижения необходимого результата в лекарствах и витаминах эти ингредиенты не нужны, но также они сами ничего не решали, а делают всё в соответствии со спускаемой им бумажкой.

По какой ещё бумажке? Может, по такому же стикеру, который мне когда-то протянул Збигнев Тадеушович, а теперь кто-то положил на стол. Кто его положил, мне никто так и не объяснил (половина прозевали этот момент, глядя в смартфон, другая половина настолько погрязла в своём внутреннем мире, что уже давно не обращает на реальность внимания, как и не имеет с ней связью (поэтому охране каждый вечер приходится выкатывать их на офисных стульях за пределы вавилонской башни)). На стикере кто-то написал о дате и времени следующей встречи тайного общества. Если они действительно те, кто помогает богу управлять этим миром, они должны, они обязаны сделать что-то с этой ситуацией.

И снова всё тот же подъезд всё того же ветхого домика на окраине города-государства Вавилон, всё тот же незнакомый мужчина, всё тот же я, но на этот раз с кипой бумаг. Я внимательно выслушал, что говорил человек в чёрной мантии, а после попросил слово, мне его предоставили и я тут же выдал всё, как есть, от начала и до конца, даже про химиков не забыл добавить (нет, ни в коем случае не про то, что они виноваты, а про то, что им спускаются необходимые установки и отказ от исполнения означает понижение социально-кредитного рейтинга).

Меня внимательно выслушали, затем наступила тишина. Я держал одной рукой свечу, другой – свою кипу бумаг и ожидал вердикта. Человек в центре, тот самый, кто посвящал меня в тайны мироздания снял капюшон чёрной мантии, и я увидел, что под капюшоном скрывался Збигнев Тадеушович. Он подошёл ближе, положил мне на плечо руку и похвалил меня за моё желание докапываться до истины, несмотря ни на что.

– Тебе больше нет места среди нас, – добавил он, – тебе нужно тайное общество рангом выше.

В тайном обществе рангом выше люди в белых мантиях сразу обозначили, что всё то, что я узнал в предыдущем обществе, есть ширма, набор знаний, которые надо вспомнить и тут же обесценить, а затем поведали про внешнее программирование через среду, что каждый знак, увиденный мною, влияет на моё подсознание. После быстро провели ликбез по раскиданным по реальности знакам, что-то типа: глаз – это мониторинг, куб – структура, чёрное Солнце – информационный переход, а если сделать пирамиду пальцами и смотреть через неё на объект, то обязательно с этим объектом объединишься. Далее принялись говорить о боге, о сотворении мира, о жатве, которая не случится массово, а происходит индивидуально по зову души.

– Поклянись своей вечной душой, и я тебе поверю! – воскликнул мужчина в белой мантии и вскинул руки настолько резко, что я перепугался и готов был поклясться чем угодно, лишь бы меня отпустили (я вообще к середине потерял всю нить повествования и даже не знал за что нёс клятву). Мне стало страшно, очень страшно. Зачем я вообще вписался во всё это? Правильно бабушка говорила, что большие знания есть большие печали. Зачем мне вообще что-то знать? Сидел бы дальше в государственном Интернете и листал разрешённые конспирологические форумы с лицензией от местного разведывательного управления. Зачем? Зачем я сюда полез, спрашивается?!

– Аве, новая действительность! – воскликнули остальные. Воск от свечи потёк по моим рукам, я же натужено продолжал делать вид, что ничего не происходит.

– Да будет так!

– Сейчас, сегодня и всегда!

– Все знания, которые действительно тебе нужны, тебе их дадут. Научись тишине ума, и ты подключишься к информации Вселенной.

Далее меня повели по тёмным коридорам к месту, именуемому темницей для разума, выдали там очередную золотую монету, назвав оболом Харона, и подвели к чёрному ящику, оказавшемуся вблизи гробом. Как только я понял, что это гроб, тело моё окоченело. Я уже собрался бросить всё и бежать, но от страха внезапно обмяк и делать со мной в таком состоянии можно было всё, что душе заблагорассудится.

На гробу стояла глиняная табличка со старо-шумерской (ещё допотопным написанием) надписью: «Из Вавилона не убежать, можно только спрятаться.». Крышку гроба открыли, мужчина в белой мантии, взяв меня за плечи, повёл к гробу ещё ближе, при этом нашёптывая на ухо:

– Человек эволюционирует только тогда, когда остаётся со своим вопросом наедине, и некому вокруг дать на этот вопрос ответ. Он сам должен ответить на свои вопросы. Оставайся наедине со своими вопросами, путник. Просто замечай реальность, не анализируй, не объясняй. Просто смотри на процесс и позволяй озарению приходить без попытки его поймать. Развить мозг – это научиться управлять им, временем, реальностью. Тебе нужно его отключить. Научись тишине ума, и ты подключишься к информации Вселенной.

Крышка гроба захлопнулась надо мной, всё тело пробрали дрожь и холодный пот. Реальность перестала казаться таковой. Нет, этого не может быть, этого просто не может быть, наверняка мне всё это снится.

Так меня трясло ровно час. На второй час, кажется, я подключился к информации Вселенной. Это было похоже на тест, который я был обречен провалить с самого начала. Я лежал в гробу и недоумевал над тем, что, если среда вокруг программирует нас через знаки, то почему все не программируются одинаково? Нет, доля правды тут была, но как мне получить более глубокие знания, находясь в одиночестве, в темноте и в дискомфортных условиях? Если бы я это захотел, то вернулся бы обратно в учебное заведение.

– Будда, ты здесь? – робко ответил я.

– Здесь, – тихо ответил Будда снаружи гроба. – Ну, как? Тебя уже записали в оккупационную администрацию Земли?

– Нет… вроде…

– Зачем тебя поместили в гроб на табуретках?

– Чтобы думалось легче.

– И о чём же тебе там думается? Думается ли вообще?

– Знаешь, да… в этой пустоте от изнасилования мозга мне думается о хлебе с изюмом.

Будда промолчал, я тоже говорить ничего не стал, слегка отодвинул крышку гроба, выглянул из своего необычного пристанища, осмотрелся и вздохнул – опять идти пешком до вавилонской башни, сидеть весь день в нестиранной одежде, грязным и голодным.

Символизм гроба заключался в том, что старый я должен был умереть, а из гроба восстать новый я, но новым я себя совершенно не чувствовал. Еле как доковыляв до вавилонской башни, я простоял полчаса у ворот, по другую сторону которых на меня всё время смотрел охранник (открыл двери он ровно в восемь ноль-ноль), волной непонятно откуда взявшихся сотрудников меня занесло в лифт и вынесло из него на нужном этаже. Я плюхнулся за свой рабочий стол и начал быстро перебирать в уме все способы, кои должны помочь мне не заснуть во время рабочего процесса, как вдруг у моего рабочего пространства возникла секретарь руководителя. Руководитель просил прибыть к нему по важному поручению. Я напрягся, сон, как рукой сняло. Руководитель позвал меня по важному поручению? Право, это всё из-за тайного общества. Наверняка, именно он скрывался за капюшоном белой мантии. Но что ему надо?

Меня снова затрясло, я снова испугался за свою дальнейшую судьбу, но… почему? Разве не этого я просил у бога из сливной трубы? Всё знать и понимать. Бог сам решает, как передать знания. Жаль только, что с тех пор он так и не давал о себе знать, а здание, где находилась та самая сливная труба, снесли за ненадобностью, расселив при этом жителей в ещё более разваленные домишки.

– Вызывали? – спросил я, немного приоткрыв дверь. Я долго стоял перед ней, не решавшись войти. Сердце колотилось, голова шла кругом, руки дрожали. Главное – не упасть в обморок.

Зря члены тайного братства взяли меня к себе, я не тот, кто оправдает их надежд. Но моя ли это вина? Они же сами меня позвали к себе, сами несут ответственность за того, кого принимают в своё общество.

На стене висела картина с изображением чёрного треугольника, повёрнутого вершиной вниз. Я сразу подумал о том знаке рукой, о котором мне рассказывали ночью. Руководитель заметил моё проявление внимания к картине и сразу же перешёл к делу, мол, пирамида всегда означала то, на чём основывается власть: основа в виде людей удерживает вершину в виде руководителей, но наш руководитель держит нас, свою основу, на своих плечах, ему нужна помощь проверенного человека… проверенного человека? Это он про меня? Неужели меня так скоро перевели в ранг проверенных людей?

Далее меня посвятили в тот раздел помощи, о котором шла речь, – во-первых, из-за тяжёлых времён нашей компании необходимо провести сокращение штата (он называл нас семейством расширенного типа), ибо денег на оплату фонда труда нет; во-вторых, необходимо организовать в честь дня трудящихся корпоратив.

Размах корпоратива поражал. Как только я вернулся на рабочее место и полистал техническое задание на корпоратив, сразу задался вопросом: столько денег мы не тратим за несколько лет оплаты фонда труда.

– Это какой-то абсурд, – пролепетал я (к счастью, за трезвоном сплетен и разговоров ни о чём никто меня не услышал). Зря я согласился на эту должность, надо было бежать в тот момент, когда я узнал, что предыдущий бухгалтер скончался, а его труп посадили в темницу. Меня явно втягивают в какие-то мутные схемы. И самая мутная из всех схем – сообщение об увольнении половины сотрудников. Почему это доверили именно мне? Я не хочу этим заниматься, совершенно не хочу! Мне просто физически больно уже от одной мысли об этом!

– Если правильно всё выполнять, можно дослужиться до истины, – бормотал я в бумажный пакет, сидя на закрытой крышке унитаза.

– Можно, но зачем? – поинтересовался Будда, но я почти его не слышал. Сейчас мне необходимо пойти в холл этажа и сообщить присутствующим о том, что они уволены. Оставалось совсем чуть-чуть до собрания, но, чем ближе становился момент икс, тем более темнело в глазах от страха.

Генри, от тебя тут ничего не зависит, ты лишь свидетель процесса, у которого нет права голоса на суде, потому что судья, прокурор и палач – это одна и та же бесконечная функция оптимизации прибыли.

Ведь всё действительно ради прибыли, правда?

Правда ведь?

Или нас так заставили думать?

Я вспомнил кучу стикеров на столе у руководителя, таких же, как мне клали на стол, таких же, какие присылали химикам. У Збигнева Тадеушовича так же весь стол был забит стикерами со знакомым почерком (старошумерское написание, его я узнаю из миллиона).

– Мы не государство, чтобы содержать убыточные конторы и людей, – грозно говорил тогда руководитель. – Приноси пользу, иначе стоит только догадываться, как всё может получиться.

– Как? – робко спросил тогда я. Руководитель в ответ нахмурил брови. – Ладно. Но как осуществить массовое сокращение чисто технически?

– Цирковой номер.

Собрать весь персонал в холе, раздать по две бумажки: на одной номер (ноль или единица), на другой – приглашение на корпоратив. После раздачи объявить, что те, кому в случайном порядке в барабане лотереи выпал ноль, уволены, кому – единица – продолжают работать. Далее должны открываться приглашения. На этом моменте уволенные забывают о своём статусе и погружаются в думы о якобы бесплатном пиршестве.

– У них всегда в душе весна... в психическом смысле, – говорил руководитель. – Недооценивай стремление человека жить на широкую ногу, пребывая при этом в говне. Без частной собственности и с пионерским галстуком. Давай, Генри, твоя очередь быть сумасшедшим соседом, используй это по полной.

И я сделал. И всё вышло ровно так, как говорил руководитель. Мне даже не верилось в происходящее. Уволенные коллеги принялись обсуждать наряды и яства на предстоящей вечеринке и даже не стали дослушивать мою речь до конца, речь о том, что нам (компании) очень жаль увольнять всех в тот момент, когда в городе-государстве Вавилон приняли закон о тунеядстве и теперь самые ленивые, по мнению государства, первыми отправятся в рабочие лагеря за их ленивость (на новые ликёро-водочный завод-один и ликёро-водочный завод-два).

– А пока работайте, братья! – крикнул из последних сил я и на ватных ногах вернулся в туалет (моя кабинка была занятой, я немного подождал, изо всех сил делая непринуждённый вид, а сам чуть не помер от накатившего волнения), снова принялся дышать в мятый бумажный пакет и чуть не задохнулся. – Новая реальность, как многосерийный киноэпос, – пробормотал я, – болото глубиной от метра и до Ада.

И чего я так трясусь и вот-вот расплачусь? Наверное, так проявляется мужской климакс. Эх… как бы сделать так, чтобы ничего не делать, но чтобы всё было, а не продолжать крутить колесо Сансары и наивно надеяться на удачу?

– И что только сложного и умного я нашёл в этой жизни? – лепетал я в пакет. Рядом стоял Будда и наблюдал за моим ментальным падением. – Сложно дотошнить это кино до финальных титров, умно было бы эту жизнь не запускать вовсе…

– Ты, на самом деле, молодец, – спокойно ответил Будда, улыбнулся и уже хотел погладить меня по голове, но остановился. – Хотя ты и считаешь себя неуспешным человеком с заурядной жизнью, но это совершенно не так. Ты только подумай, сколько людей, услышав твою историю с твоей борьбой против Левиафана, подумают, что хотели бы так же, хотели, но так и не рискнули. Они сидят круглыми сутками на стуле, плюют в потолок и в перерывах воюют в комментариях, где им дают повоевать, лишь бы не выходили с этими же посылами на улицы. И при этом многие из этих людей не считают себя неуспешными и с заурядной жизнью. Почему ты мечешься и хочешь сдать назад? Потому что не считаешь своё дело обречённым на успех? Ну, а в чём измеряется этот успех? В деньгах и всенародной любви да признании? Может, в крепких отношениях? В количестве детей? В количестве нажитого имущества? Мы живём в полностью дегенеративном мире, где самые глупые одновременно являются клоунами и занимают все официальные места управленцев.

– Так и какой смысл воевать с этими идиотами, если они всё равно ничего не поймут?

– Смысл в тебе, Генри. Ты должен делать это ради себя.

– Уморительно, не рассказывай больше такие анекдоты.

Я старался казаться крепче духом хотя бы перед моим воображаемым другом, которого представлял за пророка, спустившегося ко мне с небес, но мы оба понимали, что я даже слабее, чем представлял себе. Зачем мне эта борьба с системой, с Левиафаном, с драконом, живущим в башне из железной кости? Пустая трата времени в тщетной попытке кого-то сокрушить и что-то доказать. Но какова альтернатива? Продолжать быть участником клоунады формата «раздутый индюк и его подтанцовка»? Продолжать заниматься своей бесполезной занятостью, где нужен прямо-таки талант, чтобы этим заниматься и не пропустить тот момент, когда я сойду с ума? Стараться изображать бурную деятельность пуще прежнего, чтобы не подумали, что я ничего не делаю? Но, по факту, чем сильнее ты стараешься, тем хуже может быть результат, потому что старания мотивируются внутренними представлениями, которые образуют ложное восприятие ситуации. Надо начинать со своего удовольствия. Но удовольствия мне ничего в жизни не приносит.

– В сериалах и фильмах жизнь показывается намного интереснее, чем она есть, – прошептал себе под нос я и взял в руку дверную ручку. Пора уже выбираться из своего кокона во внешний мир. Люди там – пустая трата времени, эгоистичные и самовлюблённые, но при этом ведут себя так, будто это ты должен быть лучше. Но, так или иначе, я не продвинусь в своём изучении этого мира, к истине и к богу, если буду стоят на месте.

Входи во внешний мир на свой страх и риск.

Я собрал достаточно данных и компромата на весь тот беспредел, который творится в компании. Даже попытался обсудить с коллегами тот факт, что часть наших зарплат и премии, которые должны быть, но их нет, уходят в чужие руки, что нас всех рано или поздно сократят и оставят жить на улице в голоде (и не потому, что денег на наше содержание нет, а потому что нет смысла в нас), но, кажется, никого особо это не волновало, все предпочитали просто об этом не думать или отрицать. Люди ждут спасителя, пусть то бог, пророк, глава государства, революционер или ещё кто-то, но не они сами. Я не винил их, я пребывал в уверенности, что все они находятся под пеленой забвения, под чарами, распространяющимися откуда-то из вавилонской башни. И раз уж бог свёл мой путь с путями сильных сего (а я был уверен, что все члены тайных обществ именно оттуда), то всё это не просто так и необходимо действовать согласно воле его, ибо бог творит в этом мире нашими руками.

Благо, приглашение на следующую встречу не заставило себя долго ждать.

Снова тот дом на выселках, снова ночь, снова мантии (на этот раз золотые), свечи и речи о том, что молчание – это золото, золото для богов – информация, истина, которая помогает им править, золото для людей – энергия, которая может расходоваться в драконовских количествах на болтовню. Даже глаз задёргался по привычке, но я преодолел внутреннее напряжение, подошёл к центральному мужчине в золотой мантии, протянул ему бумаги, попросил разрешение на речь и, получив разрешение, рассказал обо всём, что творится в компании, которая находится во владении нижних этажей вавилонской башни.

– Деньги на оплату труда поступают из государственного бюджета, – говорил я, стараясь не волноваться, но голос всё равно предательски дрожал. – А на мероприятия, такие, как корпоратив, – из частных рук. Эти частные руки, в свою очередь, берут деньги от грантов из государственного бюджета.

Честно говоря, я был крайне удивлён, что под капюшоном снова скрывался Збигнев Тадеушович. Он снял капюшон, дабы внимательнее разглядеть написанное, затем покачал головой и бросил на меня свой фирменный строгий и одновременно осуждающий взгляд, после чего протянул мне цветной стикер с приглашением в третье тайное общество с рангом ещё выше.

На этот раз никаких больше заброшек. Не знаю даже, хорошо это или плохо, но встречу в третьем тайном обществе назначили за городом. Туда не ходил общественный транспорт, а таксисты не особо горели желанием браться за подобные заказы. К тому же государственные агрегаторы с официально нанятыми таксистами или беспилотниками вовсе не ездили в те места, посему пришлось переплачивать шальному водиле, который в своём нетрезвом состоянии готов ехать куда угодно.

Раз уж меня не убили в двух заброшках, то сейчас точно убьют. Зря ты, Генри, ввязался во всё это.

Но пути назад уже не было. Да и интерес к тому, что случится дальше, перевешивал любой здравый смысл.

Водитель остановил машину недалеко от пустыря памяти, места, где можно обнаружить остатки допотопных цивилизаций (в очень узких конспирологических кругах поговаривали, что это останки прошлой вавилонской башни, мол, каждый цикл люди снова и снова строят вавилонскую башню, которую некие силы разрушают, после чего цикл повторяется), я поблагодарил его за это, попросил подождать меня и вышел из машины.

Пустырь памяти. По мне, так это было просто кладбищем старой цивилизации, великих предков, которые в какой-то момент всё потеряли. Я мог бы выразиться похлеще, но не буду. Одни говорят, что при постройке небоскрёбов прошлой цивилизации использовали труд завезённых рабов без прав, когда они умирали от невыносимых условий, их тела замуровывали в стены (хотя стены у большинства сохранившихся небоскрёбов были стеклянные), другие говорили, что вовсе это всё новодел для фальсификации истории. Не то, чтобы я не верил ни тем, ни другим... но кто там знает, как всё происходило на самом деле.

Как только на горизонте замелькали члены тайного культа с керосиновыми фонарями и в красных мантиях, водитель дал дёру. Я испугался, ибо даже не знал, как выбираться отсюда (на свет вавилонской башни, но как долго мне придётся идти пешком до ближайшей автобусной остановки?). Меня окружили. Сначала люди в красных мантиях говорили на древне-шумерском языке, затем перешли на вавилонский. Рассказали, что весь мир – это игра бога с самим же собой, что жизнь необходимо пройти так, дабы вернуться к богу, а если не получиться, то придётся снова перерождаться здесь. Странно это всё. Неужели бог сам себя не любит, что создал этот уродливый мир и заселил себя в эту игру.

Круг стал постепенно сужаться. В одной руке члены общества держали свои фонари, во второй руке у них появился нож. О, нет! Меня сейчас зарежут, как жертвенного козла отпущения, на потеху их богу. Хотя… может, оно и к лучшему? Я зажмурился, а после того, как почувствовал, что круг сузился совсем близко ко мне, открыл глаза и спросил мужчину в красной мантии, Збигнев ли он Тадеушович.

– Нет, Збигнев я, – ответил мужчина позади, снял капюшон и посмотрел на меня.

– Это какое-то АРГ? – поинтересовался я.

– Вся жизнь, Генри, АРГ. Где-то смешно, где-то не очень. Вот сейчас мне совсем не смешно, у меня ночная смена и две минуты, как должен быть обед. Никто из нас не ожидал, что ты согласишься приехать сюда. Но ты у нас парень напористый, мы таких любим.

– Мы – это четвёртое тайное общество?

– Нет, нет, не совсем. Мы приглашаем тебя не в наш театральный кружок, а к нам на работу.

– Но у меня уже есть работа.

Збигнев Тадеушович вздохнул.

Члены тайного общества разошлись по сторонам, сначала погасли фонари во тьме, а затем вдалеке вспыхнули автомобильные фары, уносящиеся в сторону Вавилона (хотя, кажется, один из них уехал на электро-самокате (и почему я не догадался приехать сюда на нём же?)). Збигнев Тадеушович предложил подбросить меня до вавилонской башни.

– Как раз покажу новое место работы, – добавил он, затем резко повернулся ко мне и с прищуром взглянул, словно выстрелил глазами. – Ты ведь с нами, да?

Я замялся. Честно говоря, не очень хочется быть с теми, кто трижды попытался поводить меня за нос, но и из альтернативы только остаться здесь, на пустыре. Я был полностью уверен, что всё это из-за того, что я сунул нос туда, куда не стоило, меня попытались запугать, а теперь вот отвезли далеко за город, туда, где никто искать меня не будет (я всё ждал, когда Збигнев Тадеушович выдаст мне лопату и прикажет рыть могилу для самого себя, а после скинет моё жалкое туловище вглубь земли и туда же полетят все мои отчёты о сомнительных делах, ведущихся внутри компании).

Кстати, об отчётах.

– Так, а что насчёт тех дел, которые я вам передал? – поинтересовался я. Умирать, так с чистой совестью. – О лишних химических добавках и о финансировании с сокращением рабочих мест.

– Я почитал твои отчёты, – ответил Збигнев Тадеушович и направился к своему автомобилю, я последовал за ним. – Это самая шизофреническая чушь, которую я читал. Но я на своём посту именно ради этого.

Я остановился, ибо стал немного ошарашен услышанным. Честно говоря, прозвучало, как оскорбление, о чём я тут же сообщил Збигневу Тадеушовичу, но от в ответ сказал, что это не оскорбление, а качественная характеристика.

– Ох, уж эти сказки, ох, уж эти сказочники, – добавил он, спрятав руки за спину и снова зашагав к автомобилю (до этого он остановился на непродолжительное время, дабы снова меня обдать осуждающим взглядом). – Ну, да, ребята совсем жёстко палятся на кумовстве.

– Это какой-то заговор? Я засунул нос туда, куда не стоит? – дрожащим голосом спросил я, послушно шагая за Збигневом Тадеушовичем.

– Да нет никакого заговора. Всё открыто, все эти документы может посмотреть кто угодно. Конспирология очень смешная штука. Особенно для недалёких. Вопрос только в том, что ты предлагаешь со всеми этими знаниями делать.

– Мы можем понизить затраты на производство, удалив ненужные компоненты… и не организовывать ненужные мероприятия. Мы должны понимать, что экономика работает…

– Ну, давай, расскажи нам, как работает экономика, блесни знаниями восьмого класса. Ещё можешь аналогии привести, которые не являются доказательством. До какой же степени банально и глупо. Ничего не знаю, но много говорю. С помощью силы математики я определил, что ты родился задолго после потопа, поэтому тебе многое не понятно, как работает современный мир в современном Вавилоне. Ты кажешься сумасшедшим, но ты мне нравишься, поэтому я тебе объясню, как работает экономика на самом деле. Во-первых, её задача в том, чтобы подавляющее большинство оставалось на том уровне нищеты, когда кажется, что вот-вот и всё будет хорошо, да и сейчас якобы не самое худшее время, а вот раньше… тут экономика работает в связке с медиа. Во-вторых, всё, включая и экономику, и медиа, работает следующим образом: сверху спускается бумажка, что надо так-то и так, где-то поднять, где-то отнять, где-то обесценить, где-то... короче, как скажут сверху, так и будет.

Збигнев Тадеушович на слове «бумажка» достал из кармана цветастый стикер и потряс им в руке. В это время мы уже сидели в автомобиле. Я внимательно слушал, но ничего не понимал. Збигнев Тадеушович назвал меня похожим на сумасшедшего, но сумасшедшим тут явно был он. Но я отгонял эти мысли, так как вывод о том, что человек, стоявший выше по должности, чем я, может быть глупее, просто пугал (легче думать, что по карьерной лестнице можно подниматься исключительно благодаря своим знаниям и умению их применить на практике).

– И как это объясняется людям? – поинтересовался я. Стало даже любопытно, как работает мир в голове такого человека, как Збигнев Тадеушович. Збигнев Тадеушович тут же объяснил:

– А для этого есть школа. Пусть там друг с другом спорят, кто как это незамысловатое действие объяснит, кто тупой, а кто кот учёный.

Я посмотрел на пролетающие мимо огни фонарей и рекламных вывесок. А, может, всё происходящее всего лишь дурной сон? Или это результат того, что Збигнев Тадеушович работает ещё и по ночам и его мозг не справляется с нагрузкой.

– И как это всё контролируется? – развеял я тишину новым вопросом. – Искусственным интеллектом нового поколения?

– Искусственный интеллект – это дорого, Генри, – ответил Збигнев Тадеушович. – Дай людям немного денег, и они будут контролировать друг друга. Уже не говорю про придумывание тайных или элитных обществ.

Я покосился на своего собеседника, тот сразу понял, о чём я думаю и поспешил прояснить сказанное:

– Надули, просто кинули. Ай-ай-ай, кому пожаловаться? Военкому! Он-то точно знает, что делать, а если серьёзно, то это такая проверка была. Там много абсурдного говорят, ибо ложь должна быть чудовищной, чтобы в неё поверили, но, как известно, в каждой шутке есть только доля шутки, и только тебе решать, что конкретно во всех этих мифах считать шуткой, а что чудовищной реальностью. Кстати, мы уже говорили тебе начать убивать своих ближних? Нет? Ну, вот и славно, что ты до этого момента не дошёл. Вообще это вопрос к сценаристу и его дилеру, я всего лишь исполнитель.

– Вы мне можете происходящее объяснить так, будто мне пять лет? – не выдержал и спросил я, ибо, чем больше Збигнев Тадеушович пояснял, тем меньше мне становилась понятна ситуация. Збигнев Тадеушович замолк, задумался, а после ответил:

– Эх, вот бы тебя укусить, Генри, но это же всё пойдёт в компромат, а мне этого совсем не хочется. Понимаешь, в этом мире есть только две позиции: тот, чьими руками действует бог, и тот, на кого оказывается воздействие. Вторые, что бы там тебе не говорили в твоих писаниях, оказываются не в самом завидном положении. Поэтому всегда необходимо стремиться к первой позиции. Я вижу, что ты обладатель нужных для первой позиции страшных колдунств, как банальные усидчивость, ответственность, желание развиваться и подобное. Это крайне необходимые инструменты на первой позиции, где на жизнь надо смотреть трезво. Мы с тобой трезво на жизнь смотрим, а они, те, на кого должно оказываться воздействие, не очень.

– А кто эти те и они? О ком речь?

– О людях, Генри. О всех нас. И об этом мире. Ну, так… останешься в своих фантазиях или будем двигаться дальше? За твои деяния и медаль мира получить можно.

– Медаль мира?

Я, прямо-таки, воодушевился.

Глава II. Капитализм надежд.

Дослуживаться до нового смысла, новой цели, нового Грааля, мне необходимо в новом кабинете, на другом этаже, с другой командой. Я уже хотел пойти к своему руководителю и сказать о своём повышении, как Збигнев Тадеушович меня остановил.

– Ещё остались люди, кто воспринимает этого бурдюка всерьёз? – спросил он, имея в виду моего руководителя. – Я думал, что я был последним несколько лет назад.

– Надо сказать, что я больше не буду исполнять свои обязанности, – сказал я, сказал неуверенно. Честно говоря, мне вообще не хотелось объясняться со своим руководителем. – Понимаете, Збигнев, он довольно… как бы это сказать…

– Озлобленный и мстительный? Называй вещи своими именами. Не его вина, впрочем. Знаешь ли, доброта руководства подчинёнными может восприниматься, как слабость, потому что в реальном историческом опыте добрый господин был либо временным явлением, либо признаком того, что система даёт слабину. Жёсткий руководитель предсказуем. С ним понятно, как себя вести. К тому же его злите не вы, а осознание, что он косячит и его тотальные ошибки уже не могут быть исправлены. Остаётся только отрываться на подчинённых и тех, кто ему верен.

Збигнев Тадеушович взял один из коробов с моего стола и повёл меня в новое место моей обители, туда, где двери открываются по специальным пропускам.

– Тебе не надо исполнять то, что хочет наш сумасшедший руководитель, – говорил мой коллега (по чему? по тайным обществам? по новой работе? но я даже до конца не понимал, чем мне придётся заниматься). – Те, кто выполняют его команды, нужны для того, чтобы учить машину дешифровывать его визги и истеричные вопли в команды и делать работу. Машина обучится и первым утилизирует руководителя. Вот же смех. Руководящий персонал думает, что останется в числе тех, кого не утилизируют за ненадобностью. Они стараются для системы создать робота, который утилизирует всех подчинённых и который будет исполнять его, руководителя, волю. Эти наивные верят, что технологии создаются, чтобы из них богов делать, а не чтобы человек служил роботу. Думают, что если им дали покататься на автомобиле и послушать музыку в наушниках, значит, и дальше технологии будут создаваться во служение им.

– Я не понимаю, – прошептал я и я действительно не понимал, о чём говорит Збигнев Тадеушович. Какие ещё машины и роботы? Причём тут технологии? Да, у нас были большие языковые модели, куда мы записывали команды руководства и метод их исполнения, но мне не до конца понятно, к чему клонит мой коллега.

– Скоро поймёшь. Наш дурачок и тысячи таких же, если хотят утилизировать подчинённых, а сами остался в новом мире, должны не гонять подчинённых, чтобы те роботов обучали для системы, а подчинённых заставлять деградировать через еду и медиа, чтобы они отфильтровывались во имя «меньше народу, больше кислороду».

– Но почему всё этого говорится мне, обычному клерку, а не тем, кто сидит на вершине?

– Ты веришь в бога, Генри?

– Больше да, чем нет.

– Бог сам решает, кому спускать эти знания. Для него нет разницы между человеческими регалиями. Он оценивает человека про пройденному пути. А чтобы продвинуться по пути, необходимо искать ключи, а ключи не спрятаны на видном месте, Генри. Ты вот нашёл парочку. И продвинулся вперёд, ко мне, тут-то я тебе и помогу с дальнейшим путём.

– Но это же будет ключом, который лежит на свету.

– Всё верно, Генри, ты мыслишь в правильном направлении.

– Всё равно не понимаю.

– Скоро поймёшь. Жизнь, знаешь ли, учит на личных примерах, а не по теории из книжек.

Интересно, что секретные коридоры и кабинеты ничем особо не отличались от кабинетов не секретных, разве что здесь не висели портреты глав города-государства Вавилон, изображения богов и различных мотивационных лозунгов и плакатов. Именно здесь я вспомнил о том, что моя золотая табличка смысла в виде бумажки, выданной в роддоме, потерялась при выписке. Хотя я предполагаю, что её могла выкинуть маменька, так как в ней явно было написано то, чего маменька от меня не ждала, всё же думаю, что в ней хранилась информация о моём новом положении в вавилонской башне. Медаль мира… даже звучит так, что согревает душу и сердце мёдом обливается. Ради этого явно стоит жить и явно стоит стараться, а не ради бесполезных отчётиков и совещаний.

Может, бог из сливной трубы готовил меня именно к этому?

– Вот – твой новый кабинет, – сказал Збигнев Тадеушович, открыл карточкой кабинет с панорамным окном и видом на парк и погрузил принесённую коробку на стол. Я положил свою коробку рядом, а после протёр очки и решил поинтересоваться (тихо, почти шёпотом):

– Вы типа тайный начальник?

– Тайный начальник? – Громко удивился Збигнев Тадеушович. Его строгий взгляд сменился удивлением, узкие глаза с прищуром округлились, но сразу же приняли прежний вид. – Сравнение кажется унизительно смешным. Должность начальника подразумевает, что я вписан в эту иерархию муравейника. Но я тот, кого сюда вписали по некоторым причинам.

– Вы извините, что я интересуюсь…

– Извиняю.

– Но по каким причинам?

– Ты же у нас исследователь. Так исследуй, доберись до истины. А пока мой тебе ненужный совет. Жизнь – это цирк. И главное в этом цирке – играть свою роль так, будто ты в нём главный клоун, хотя, по факту, ты сторонний наблюдатель за клоунами, которые сидят в зрительном зале и внимательно за тобой наблюдают, пока главное представление происходит за их спинами.

– Так… я… немного не понимаю.

Збигнев Тадеушович спрятал руки за спину, медленно обошёл мой рабочий стол и посмотрел на улицы Вавилона через панорамное окно.

– У тебя очень важное задание, Генри, – сказал он и повернулся ко мне. – Ты будешь рыцарем системы, на которой всё держится. А что опасно для системы?

Збигнев Тадеушович прищурился ещё пуще, я немного растерялся, так как всё ещё не до конца понимал, что от меня хотят. Благо, мой коллега задавал вопросы, а после сам же на них и отвечал (интересный приём, чтобы навязать «правильный» ответ, как ответ, к которому сам же и пришёл).

– Тишина опасна для системы, – сам себе ответил Збигнев Тадеушович, – потому что в тишине человек начинает думать. А думает человек не всегда правильно и в нужном направлении, ибо живёт во лжи и заблуждениях, причём касательно самого себя и мира, в котором он живёт. Вот твоя задача тишину развеивать и направлять векторы восприятия мира в нужную для системы сторону. Народ начнёт думать, организовываться или бунтовать от скуки и осознания своей ненужности.

Пока всё ещё ничего не понятно, но, всё же, это непонятное приближает меня к тому моменту, когда я смогу атаковать чудовище, рыцарь сможет атаковать Левиафана, прячущегося в башне из железной кости, систему, распускающую повсюду свои чары, отчего люди находятся в вечном сне. Конечно, я сделаю вид, что буду служить системе до конца, пока система будет делать вид, что не переломит в своих жерновах мои кости. Я развею тишину, чтобы пробудить людей.

– Так… что насчёт должности? – поинтересовался я в момент паузы (кажется, Збигнев Тадеушович немного задумался о ситуации, о которой сам же и говорил, и немного выпал из реальности).

– Ах, да-да-да, – ответил он, оторвал взгляд от вида из панорамного окна и снова посмотрел на меня. – Ты даже не представляешь, Генри, какая власть у тебя в руках. Люди будут делать всё, что ты говоришь, есть всё, что ты говоришь, носить всё, что ты говоришь, смотреть всё, что ты говоришь. Они даже гулять будут там, где ты им скажешь гулять.

Я воодушевился ещё пуще, чем от перспективы получения медали мира, но в какой-то момент меня затрясло от накативших эмоций и сомнений – а справлюсь ли я с такой тяжёлой ношей?

– Твоя задача, – добавил мой коллега после небольшой паузы, – продолжить дело твоего предшественника, а точнее – заняться Интернет-Шапито по впариванию ленивого бреда на эмоциях и страхе социального осуждения. Короче говоря, будешь специалистом по последним временам. Государственный алармист, если официально.

– Но мы же не государственная организация, – уточнил я. На самом деле, меня это мало интересовало, я что-то говорил только ради того, чтобы сделать вид, что участвую в этом странном диалоге и что-то понимаю. Больше меня интересовал тот факт, что очередной мой предшественник (после главного бухгалтера) куда-то исчез. Странно всё это. Не причина ли готовность пожертвовать рабочей единицей послужила тому, что меня так просто взяли на обе ответственные должности? Нет, определённо надо держать здесь ухо в остро.

– А какая разница? Создание персонализированной реальности – заказ сильных мира сего. А где исполнители сидят и в каких сферах, дело не такое уж и важное.

– Создание персонализированной реальности… Збигнев, я умею усердно считать цифры, но у меня нет таланта к… созданию персонализированной реальности. Я даже плохо представляю, что это такое.

– Во-первых, усердие никогда не было гарантом успеха. Во-вторых, забудь к чёрту слово «талант». У меня на районе вообще так бренд маргарина в магазинах называется. В-третьих…

Збигнев Тадеушович распахнул пиджак, чем меня немного напугал (всегда пугали резкие движения, особенно намекающие на раздевание или захват), а после достал из нагрудного кармана небольшой блокнот с потёртыми краями и весёлой птицей Феникс, сгорающей в своём же пламени.

– Вот, – продолжил Збигнев Тадеушович и протянул мне блокнот. – Допотопная методичка, методы старые, но рабочие. Почитай на досуге, когда разгрузишься с помощью ИИ-ассистента, который иногда тебе будет помогать генерацией супчика с нейрослопом с лапшой пророчеств и мотивационных волчьих цитат в комплекте. В-четвёртых, пользуйся примерами твоего предшественника. У парня был прямо-таки дар мастера манипуляции. Очень много верных фактов писал, но кручу-верчу и выводы какие хочу. Подтасовкой, короче, правильно занимался. Можешь даже брать его старые новости из средневековья из достоверных источников и из первых уст, как говорится. Не переживай, у большинства память как у рыбок, горизонт планирования максимум в две недели, поэтому зарплату платят два раза в месяц, потому что люди в массе не способны даже посчитать свой бюджет на месяц вперёд. Сенсация длится два-три дня, ну, неделю, потом толпа зевает и перестаёт новостью интересоваться. Но не переусердствуй, лучше придумывать что-то своё, новенькое, а то мало ли что, привыкнуть ещё могут или заподозрить чего.

Далее Збигнев Тадеушович привёл пример статьи моего предшественника в паблике «Не бойся, гражданин» (так же он же вёл паблики-конкуренты «Проще верить, чем не верить», «Не ждём, но готовимся» и прочие-прочие-прочие различного толка и направлений (некоторые даже разоблачали друг друга)), статья весьма расплывчатая, но, как оказалось, так и было задумано, дабы люди, не разбирающиеся в деле, заполнили пробелы своим воображением, чтобы подкрепить повествование. Журналистское расследование, источники не разглашаются, кто не согласен, те отрицают очевидное, то, что в доказательствах не нуждается. Весь текст работает немного, как воронка доверия. Весь сюжет сводился к тому, что сейчас главное не бухтеть, там наверху не дураки сидят и лучше знают, как надо, потом все будем как сыр в масле кататься, а пока сидим тихо.

– Необходимо было немного разгрузить Минздрав, поэтому на повестке дня стояла народная медицина, – пояснил Збигнев Тадеушович. – Ну, и плюсом по техническому заданию к этим богопротивным химерам в виде пабликов между рекламными блоками должно быть определённое количество сообщений, статей и прочего мусора. Но главное тут – реклама. И вся она должна выглядеть, как у свадебного агентства: одни улыбки и все счастливы. Так проще внедрить идею «больше покупаешь – больше экономишь» и образ жизни и мыслей, упаковка жёсткой, прагматичной, экономической реальности в обёртку безумного карнавала, делая невозможным серьезный и структурированный протест против происходящих изменений. Короче, весь смысл этих постов и рекламы к ним не только в отвлечении, но и в приучении к меняющейся реальности и адаптации к новым условиям.

Всегда всему не верь. Я уже давно сделал вывод: если есть что-то, о чём говорят везде и всюду, навязчиво внедряют, описывают, как что-то невероятное, что изменит нашу жизнь, то это что-то точно изменит нашу жизнь, но, к сожалению, не в лучшую сторону. Я присел на свой рабочий стул, стараясь не рассмеяться от накатившего стресса и уныния, слушал речи Збигнева Тадеушовича, звучавшие, как похороны здравого смысла, и надеялся, что не подвергнусь в этом месте социальной инженерии.

– Вавилон даже с этого ракурса отдаёт безнадёгой и тленом, и всё лишь бы жизнь не казалась сладкой и долгой, – произнёс с какой-то тоской Збигнев Тадеушович. Он стоял у окна, сложив руки за спину, и осматривал город. Затем как-то тяжело вздохнул и решил вернуться к моему окучиванию. – Нет, Генри, ты только подумай. Это же настоящая жреческая магия из самого Шумера, такая, какая она есть, а не такая, какую её себе представляет малограмотный обыватель. Магия слова, сила слова, заклинания… это же… это же…

– Пропаганда, – с грустью буркнул я себе под нос. Да, кажется, я понял, чем мне предстоит заниматься. Мне предстоит быть частью того колдовства, которое вещается с помощью вышки на вавилонской башне, я буду тем самым магом, кто заговаривает людей на сон и туман в голове. И я не имею ни малейшего понятия, как с помощью этого инструмента бороться с тем, кто этот инструмент выдал. Может, мой предшественник сошёл с ума и сбежал, осознав, кем он является в этом механизме? – Я буду заниматься захламлением чужих голов, – добавил я с ещё большей грустью.

– Да, это пропаганда, и я не вижу ничего в этом плохого. Люди не понимают, что если государство не будет давать им хоть какие-нибудь смыслы, пусть даже ложные, то у них попросту ничего не будет, пустота. Молодняку мы даём то, чего нет в семье, причём на выбор, – авторитет. У молодняка дома только родители, обрюзгшие и уродливые, ничего не знают и знать не хотят, ни к чему не стремятся, в голове у них маргарин и тот уже почти засох, единственное их занятие – отсидеть от зари и до зари на ненавистной, абсолютно бессмысленной работе, а потом прибежать домой, чтобы поглощать мусорную еду для ума и тела, уткнувшись в телевизоры, мониторы, смартфоны. Поэтому молодняк – наша основная цель. В их сердце и бей.

Я молчал. Грустно всё это, очень грустно. Сама система завела этот маховик, сама система борется с его же последствиями. Вести за собой детей, как это делал Крысолов, вести на явную гибель… нет, этим я заниматься не хочу.

Второй целью Крысолова являлись, как выразился мой коллега по мороку, раздутые штаты ручных подчинённых, нуждающиеся в забросе нужных лозунгов для мотивации самих же себя. Третья цель – трансцендентные сущности, возвысившиеся над бренностью своей физической оболочки и переместившиеся в ноосферу, где и арендуют жильё. Следом – бездельники и бесполезные едоки (опять же – по версии Збигнева Тадеушовича), вся жизнь которых состоит из любви к поездкам на общественном транспорте в никуда, они нуждаются в иных версиях правды («это называется банально – вкусовщина» – высказался на это коллега), а после следуют бунтари, бунт которых сводится к спорам в Интернете с ботами.

– А на деле каждый из них абсолютно дженерик запрограммированный бот, ещё пуще, чем тот, который у нас разводит людей на споры, дабы высосать всю их энергию, – добавил Збигнев Тадеушович. Нет, ты, конечно, можешь проявить сочувствие к ним. Весь день лепят говно без задач, после чего приходят в пустой дом, где их максимум ждёт обосравшийся от деликатесов кот. Да даже если и семья с детишками или якобы любящими родителями. У каждого своя драма вперемежку с безнадёжным уровнем одиночества и собственного бессилия. И единственное, что они хотят, – почитать о чём-то не очень хорошем, но и не сильно плохом. Всё-таки это типично для людей быть напуганными и драматичными. Так или иначе, надо понимать, что поглощение всей этой чепухи, а уж тем более превращение своей жизни в поглощение этой чепухи есть признак узкого кругозора и ментально-интеллектуальной неразвитости. Чтобы легче заниматься своим делом, Генри, не воспринимай свою публику за людей. То, что они выглядят, как мы, не делает их людьми. Обезьяну тоже можно нарядить в костюм и научить пользоваться смартфоном, но человеком она от этого не становится.

– Жертвы индустрии дешёвых калорий, – пролепетал я. Не знаю даже, от чего мне было обидно больше – от того, что я буду частью той силы, которая засасывает людей в эту бездонную дыру, или от того, что я сам был частью этих людей, я был по ту сторону, я участвовал во всём этом и телом и душой. Участвовал и считал это социальной жизнью. Но как иначе? Мы же должны где-то контактировать, оставаясь запертыми в своих бетонных клетках… но на деле это всё лишь музыка Крысолова. И заказчик его – Левиафан.

– Опустить людей не сложно, дураков и мудаков всегда и везде много. А вот тянуть общество вверх – это действительно задача непосильная и, как показало время, дело неблагодарное.

Збигнев Тадеушович спрятал руки в карманы и присел на мой стол, смотря на меня строгим взглядом сверху вниз, как на нашкодившего ребёнка, который не понимает, в чём его вина.

– Пролетариям нужны развлечения, – добавил он, – пусть и синтетические. Иначе жизнь, знаешь ли, бессмысленна и уныла.

– А если у меня не получится быть государственным магом? – поинтересовался я. В голове моей возник план, но, чтобы его осуществить, мне нужно погрузиться в своё дело. – Если люди не будут верить в то, что я пишу, и будут подвергать всё написанное сомнению?

– Первый день в Интернете? Добро пожаловать. Тут порой стрёмно, но ты втянешься. Люди будут тебя хейтить, так как иных эмоций они не знают. Но главное не то, что они пишут, а их активность. Особо активных благодари и кидай репорт на них по уголовке… как же меня тошнит от этого сленга. Вот поэтому я не могу этим всем заниматься. Собственная голова забивается. Поэтому мой тебе совет – ты главное в свои же речи не верь и свои же методы на себе не применяй.

Я начал догадываться, что моим предшественником был именно Збигнев Тадеушович, и мои мысли он тут же подтвердил.

– Когда у тебя рычаги управления этим лохотроном, то можно каждый день устраивать качели верю\не верю, – добавил он. – Сработает ли это на самом деле? Сильно зависит от твоей игры, сынок. Ты только запомни, если твою статью можно свернуть в свиток, ты делаешь что-то не так. Помнишь фразу «краткость – сестра таланта»? Всегда ей пользуйся. Большинство твоих читателей имеют клиповое мышление, им не нужны длинные доводы, только короткие высказывания критического характера. Истории либо абсолютно кинематографические, либо полная чушь, в зависимости от исполнения. Текст не должен быть концептуальным и интересным, он должен быть просто... плохим. Гениальное никто читать не будет. Надо наделать шарашек. Ярко, громко, страшно, но абсолютно бессмысленно в долгосрочной перспективе. Так почти все блогеры делают. Гипертрофированные эмоции на грани с помешательством. И побольше видео с киносодержащим продуктом. Используй заезженных меметических врагов. Говори, что все проблемы от злобных масонов, пожирателей младенцев, сатанистов и прочий бред из обывательских страшилок. Начни беседу со слов: «как вы все знаете, времена сейчас не простые», а дальше всё, как по маслу пойдёт. И ни в коем случае не ставь сам себе вопрос «можно ли доказать?», когда пишешь текст, ставь вопрос «можно ли опровергнуть?». Вот ты вдумайся, что означает фраза: «информация находит подтверждение». Найти подтверждение можно чему угодно и где угодно, но это не делает информацию достоверной. Можно в поведении человека найти подтверждение, что его гороскоп верен, но делает ли это астрологию достоверным знанием? Большинство так называемых социологических исследований и вовсе притянуты за уши, потому как были кем-то профинансированы в угоду кому-то.

Збигнев Тадеушович так завёлся от воспоминаний о своей прошлой деятельности, что остановить его уже было делом невозможным. Он принялся ходить туда-сюда, сверлить пол своим строгим взглядом и продолжать учить меня столь скверному ремеслу:

– Интернет любит апокалипсис. Каждое поколение уверено, что именно при них всё закончится. Пока не заканчивается, как и тяга к сакральным знаниям о будущем. Сей панику, они такие эмоции любят и всё простят, даже того, что предсказанных событий не случилось. Скажи, запасаться бутербродами из литовского хлеба с рыбными головами, луком и майонезом. Готовь их к солнечным вспышкам, которые обнулят их копейки на счетах. Это, конечно, произойдёт, они должны быть готовыми, но точно не из-за солнечных вспышек.

– А что насчёт волнений? – поинтересовался я. Кажется, в этом потоке мыслей мне выдали важный инсайд. – Пострадавшие же снесут вавилонскую башню.

– Ох, Генри. Люди обладают колоссальным запасом терпения и способности адаптироваться к нищете. Поэтому не забывай им рассказывать, что они все есть средний класс, читатели всё равно не знают значения этого определения, это же в недружественных городах-государствах все нищие. Духовно, конечно же. Вот! Для других городов-государств ты тоже писать будешь. Этакий оппозиционер. Пугай их коммунизмом, развалом коммунизма или во что они там в данный момент времени верят. Посмотри в методичке, вариантов не так уж и много и все действенные. Что-то после «защиты от дезинформации», «борьбы с хейтспичем» и «безопасности детей».

– Каких детей, я извиняюсь?

– Да не важно каких. Главное, чтобы стиль текста отсылал ко времени, когда истероидность была синонимом женственности. Шумиха подпитывается ещё большей шумихой. И мораль вся чтобы сводилась к тому, что жизнь нам дана, чтобы страдать, а кто считает, что страдать не должен – нитакуся, да и вся жизнь – это всегда борьба героев со злодеями, хороших и плохих, мочи с говном и про прочую мифическую чепуху. Сленг в конце методички. Ты им пользуйся в текстах, а в жизни не пользуйся. Всегда помни о шумерской магии слова. Мы не просто так приучаем читателя к подобным словечкам.

Збигнев Тадеушович замолк. Его немного потрясывало от накатившего адреналина, но он быстро сам себя успокоил. Вот бы и мне так уметь.

– Это... – прошептал я и принялся доставать вещи из своих коробок в знак согласия с возложенными на меня задачами, – печально всё это.

– Это искусство, – сказал Збигнев Тадеушович и поправил галстук, – стыдное, конечно, но всё равно искусство своего рода.

Я промолчал. Молча раскладывал вещи, стараясь не думать о том, что мне придётся стать частью морока, дабы этот морок развеять.

– А мы тому виной, что в их жизнях разруха? – поинтересовался Збигнев Тадеушович. Он явно понимал, что происходит у меня в голове, но так просто отпускать нового претендента на своё старое место не собирался. – Наверное, я лично прихожу к ним домой и указываю, а то и угрожаю револьвером с требованием вести себя, как животное? Нет. Они сами выбирают этот путь. Это их выбор, Генри, это их личный выбор. Да я даже под угрозой револьвера не буду смотреть то, что они с удовольствием смотрят. Я даже брезгую дотрагиваться до того, что они с удовольствием едят. И ведь информация открыта, прямо у них на глазах – что их пища из мусора, а их фабрика грёз из выгребной ямы со своими да нашими. Рано или поздно большинство, конечно, повзрослеет, но будет трудно. Это простая истина, которую не принято признавать.

Я всё ещё молчал, размышлял, что делать дальше. Вернуться к родителям и во второй раз признать, что сделал в своей жизни что-то неправильное? А дальше что? На черновую работу, добывать золото и кремний для богов? Даже если сильно постараться и попасть туда, то в голове останется всё то, что я узнал в вавилонской башне…

– Как справиться с этими знаниями? Точнее... с тяжёлым бременем от них? – поинтересовался я. Збигнев Тадеушович поводил челюстью, обошёл меня и посмотрел прямо в мои глаза.

– Да очень просто, принимаешь и всё, – ответил он. – Как честный блюз – грустно, но с душой. Я вообще думаю, что нигде и никогда не может быть действительно хорошо, ни в другом мире, ни в иной жизни и так далее, тому подобное. Поэтому нет смысла волноваться, если суть не меняется. Всё хорошее придумано специально, чтобы с помощью сравнения и надежд люди могли причинять себе боль или, как минимум, дискомфорт.

– Какое-то непроходящее ощущение лютой хтони и конца.

– Не руководствуйся ощущениями, руководствуйся пониманием. Во-первых, что у тебя в первую очередь есть обязанности, а прав никаких нет. Во-вторых, всякая власть от бога и всё, что творится в мире, по велению его.

– То есть... все эти записки... всё это... на самом верху....

– Да, да. А теперь бери ноги в руки и за дело. Я на тебя, между прочим, своё рабочее время трачу. А у меня вообще обед.

– И до какого момента мне этим заниматься?

– До морковной загови.

Збигнев Тадеушович покинул меня, оставив наедине с моими новыми рабочими обязанностями – отупением читателей с помощью весёлых картинок и мотивационных цитат.

Так я стал сеятелем отравленных зёрен в умы людей. Работа довольно неприятная, но с помощью неё я смогу достичь цели – как только вотрусь в доверие аудитории, сразу начну постепенно срывать покровы и приучать людей к прекрасному. Этим и ознаменую жизнь истины.

«Пропагандист всегда вынужден втираться в доверие, чтобы промыть мозги. Для этого он будет выбирать темы, близкие для жертвы. Эти темы, находящие отклик в умах людей, лишь прикрытие, которое служит для того, чтобы стать своим среди потенциальных жертв, а дальше постепенно продвигать необходимые идеи: не действуй в своих интересах, подчиняйся авторитетам, думай такие-то мысли, имей такие-то идеи и так далее.» – говорилось в методичке. Именно её я и собирался использовать в своих интересах.

В первой же главе под названием «Страдание от неизвестности, как священный долг» раскрылась тема, о которой упоминал Збигнев Тадеушович: «память толпы коротка, а страх смерти вечен». Методичка, полная ненависти к людям.

– Интересно, – прошептал я себе под нос, а затем незаметно (как мне показалось) осмотрел кабинет на наличие камер, – Збигнев стал таким человеконенавистником из-за этой работы?

Как честному рыцарю мне в первую очередь необходимо бороться с самим собой, дабы не превратиться в подобие своего коллеги и не стать таким же бездушным и полным неприязни ко всему.

Эта задача оказалась весьма тяжёлой, ибо практика подтвердила всё то, что написано в методичке, и всё то, о чём говорил Збигнев Тадеушович.

Первым делом после многочисленных дум я написал в один из пабликов, что-то вроде того, что динозавры эволюционировали в птиц, чтобы избежать гнева бога. Во втором паблике я раскритиковал первый (менялось из паблика в паблик только моё имя, как и имя бота, который разогревал толпу в комментариях: принцесса-пенсионерка, кайфолог, сотрудник самой главной службы безопасности всего («ССГСБВ»), я делал это, потому что мне платили за каждую подобную личность, бот делал это, ибо запрограммирован, но имелись и комментаторы, которые занимались разгонкой в каких-то странных для меня альтруистических мотивах). Не ожидал такой бурной реакции – люди принялись на полном серьёзе обсуждать столь странное высказывание, другие до истерических криков (написание капсом и со множеством знаков препинания) доказывали, что остальные дурачки (иногда в обеих позициях выступали одни и те же люди, будто для них важным было соглашаться с автором текста). Методичка объясняла ход мыслей и первых и вторых, мол, первые следуют правилу «теоретически глупо, а практически не хочется даже проверять, проще не связываться и согласиться», а вторые исходят из страха показаться глупыми и подпишутся под любой абсурд, если этот абсурд вкидывают официалы и уважаемые СМИ с умными людьми во главе (и всё равно, что все они пишутся из одного кабинета одними и теми же людьми), только после этого можно считать себя умным, повторяя мантры учёных мужей.

«Психологический приём пропаганды – воздействовать на гордость. Гордому человеку скажи: «все умные люди не верят в это», и он тоже будет не верить. Ведь он же умный! Гордость мешает прислушиваться к любым, даже разумным доводам. Гордый всегда боится показаться дураком. В этом его слабость. Гордые просто не понимают, что казаться дураком совсем не страшно, главное – не быть дураком.» – говорилось в методичке. И этот абсурд работал, ложился на действительность прямо по линеечке. Может, это и сделало Збигнева Тадеушовича таким, какой он есть?

Далее я перешёл в паблики ожидающих часа икс, который никогда не настанет (в других пабликах, в уважаемых, я критиковал это, но не для того, чтобы критиковать и высмеять, а чтобы заявить – этакая скрытая реклама через борьбу за всё хорошее против всего плохого). Там я писал предсказания будущего, взятые из головы (иногда идеи подкидывал Будда вперемежку с тем, что я сам не замечаю того, как становлюсь эффективным винтиком в механизме с натянутой на него шкурой убиенного богом Левиафана). Предсказания каждый раз не реализовывались на практике, но я не унывал, действовал по выданной Збигневом Тадеушовичем методичке.

«Если ты читаешь это сообщение, знай, что человечество погибло от ударов инопланетного корабля ровно в пятнадцать ноль-ноль.» – писал я, настолько обнаглев, что даже начал выдавать точные даты и время, ибо разработал интересное оправдание – всего кошмара не случилось, ибо я с помощью спасителя мира сего во главе с истинным богом (имена истинного бога и спасителя не уточнялись) смог пробить ткань времени и пространства и успел перенести всех в новую Вселенную. Подписчики только прибавлялись. Иногда даже становилось весело от этого вечного болезненного ожидания. – «Предсказываю! Не позднее жатвы кукурузы двадцать шестого цикла произойдёт нечто хмурое, после чего каждый, кто привился от оспы, побежит по радуге в сторону болота вечной левитации. Остальные же будут определены в ловцы облаков. Прозвучит указ-шипение. В некоторых регионах моментально подскочит спрос на лыжи для песка. На семь секунд выключат гравитацию. Сопротивляйся, гражданин, ибо они крадут наш сон и используют его в качестве топлива для звёздного двигателя!».

Иногда мне помогал бот. Когда мои предсказания (одно безумнее предыдущего, посему я их часто характеризовал, как «новости клоунского мира») не сбывались, он тут же выдавал сгенерированный текст про солнечные и лунные циклы, либо про цифры из фильмов и клипов, которые совпадают с прошлыми катастрофами (никто даже не поинтересовался, почему все эти предсказатели не могут рассчитать будущие катастрофы) и с праздником сотворения большого кольца Сатурна города-государства Киш, чьи жители якобы тайно правят миром,поэтому летом (ну, самое позднее – в октябре) будет конец света, посему готовимся и закупаемся консервами по артикулам (особенно прекрасна реклама! организм может вылечиться сам, спастись можно самому, просветление происходит само собой, но всё это платно, но и не это самое главное, а то, что «истина, повторённая миллион раз в рекламных паузах, превращается в белый шум», – как гласила методичка, реклама, как внедрение идей и настроений).

Порой на меня накатывала тоска. Все мои подписчики, моя паства, люди, доверившиеся своему скрытому пастуху, ждут конец света, для них он смысл жизни, ибо живут они в ненависти к себе и всему вокруг.

– И никакого пришествия антихриста они не дождутся, – говорил я сам себе, уперевшись лбом в рабочий стол, – как и Армагеддона с блекаутом, как и мировой войны, ядерных ударов и прилёта инопланетян.

– В мире действует власть страха, – говорил Будда. Он мог говорить во весь голос, ибо камеры (а я был полностью уверен в том, что кабинет напичкан камерами) его не видят. – Другие методы, увы, не работают. Так и держат разные группы населения в преддверии чего-то, что вот-вот случится, отчего мы в одном шаге, скоро сбудется и так далее. Овцы всё время боятся волков, а съедены своим же пастухом.

Мой пастух был крайне рад. Читал мои тексты и даже улыбался, что для него было делом несвойственным.

– Отлично, отлично, – говорил Збигнев Тадеушович (мы собирались каждую пятницу, дабы обсудить результаты, планы и статистику). – Всё сделано хорошо, бьёт в низшие потребности, почерк выверен, много ненужных скобочек и смайликов, как пустоголовый обыватель и любит. В общем, дерьмо ещё то, людям зайдёт. Но я бы немного изменил тон. Во-первых, каждый читатель должен думать, что в постапокалиптическом мире выживет только он, остальные будут заражены зомби-вирусом, у оставшихся же обязательно должен быть суперэпический план, который мы им и продадим, аварийное снаряжение, которое мы тоже продадим, и так далее, тому подобное. Никто не должен догадываться, что зомби-апокалипсис уже наступил и читатель давно уже умер и пытается есть мозги остальным, кто ещё не в игре и не в теме. И добавь каких-нибудь инсайдеров, да таких, которые должны говорить про то, что все простые люди создания божие и бог их любит да всё окей, а вот злые элиты – все сплошные паразиты и нечисть, которые считают остальных за рабов, кои должны жить в говне, и конца этому говну не будет, если очень уж сильно не постараться. Только так такие инсайдеры смогут улетать в ранг мессии. А те инсайдеры, которые говорят правду, должны представляться злобными и эгоистичными. Приматам нужно, чтобы зло было обвешано ярлыками, иначе они теряют ориентиры.

– Зачем? – поинтересовался я. – То есть… я имею в виду… зачем рассказывать правду?

Збигнев Тадеушович посмотрел на меня своим строгим и одновременно осуждающим взглядом, что мне даже стыдно стало от своего незнания.

– Значит, правду говорят, что сильным мира сего надо по какому-то божественному контракту говорить людям про свои планы? – предположил я, вспомнив того самого блогера Деймфоба (а был ли он таким же конторским, как и я?).

– Генри, ей-богу, – ответил Збигнев Тадеушович, – какие ещё божественные контракты? Это ты из какой-то космо-оперы услышал? Людям постепенно выкатывают будущие планы, чтобы привыкали и принимали, как должное. Во-первых, если кто-то будет говорить о планах, то его сразу заклеймят пересмотревшим каких-то фильмов или перечитавших каких-то текстов, во-вторых, когда планы осуществятся, то обыватель будет думать о том, что это было в каким-то медиа, а не о том, что это произошло. Мы тренируем привычку, а не исполняем какие-то божественные договоры. Договор тут один, – сказал Збигнев Тадеушович и протянул мне цветастый стикер, на котором кто-то от руки написал о том, что мне необходимо больше банить несогласных и пугать их, дабы поскорее зачистить Интернет-пространство, чтобы к необходимому моменту в сети остались только боты, подтверждающие официальную повестку, и перепуганные потребители нейрослопа.

– Пугать людей?

– Да, пугать. Например, педалируй тему, что ни в коем случае нельзя ни за кого вступаться, ибо защитил жертву от хулиганов – будешь сидеть вместе с ними за драку. И с жертвой в том числе. Ну, либо что помогать нельзя потерпевшему, так как он потом в суд подаст за то, что ты ему помог, не имея на это лицензию.

– Архитекторы бытовых страданий, увековечиваем нечестность и вечную нестабильность… людей легче обмануть, чем убедить их в том, что их обманули.

– Поздравляю! Ты вкусил плод познания и изгнан из Рая.

– А я был в Раю?

– Да. Со всеми остальными.

– Что-то не похоже.

– А где ещё, как не в Раю, можно достичь счастья и блаженства через мимолётные развлечения, незначительные цели да материальные безделушки?

– Ну... как-то Рай я себе по-другому представлял.

– Ты его представлял именно так, как тебя научили его представлять ещё более невежественные люди. Каждый человек живёт в своей версии мира и не знает об этом. Это страшнее цензуры. А что касается бытовых страданий, то воспринимай свою работу, как великое благо, ибо человек мир должен созидать через страдания, как поэт страдает, чтобы написать свои лучшие стихи.

Звучало сомнительно, но я спорить не стал, да и Збигнев Тадеушович сразу же перешёл к иной теме. Честно признаюсь, я был крайне уверен в том, что он не читает весь этот бред, что я пишу. Я даже не уверен, что и читатели это полностью читают, только заголовки, посему в конце некоторых текстов писал: «интересно, кто-то хоть раз дочитал эти статьи, которые выглядят, как поздравления рядом с букетами, куличами или ёлочками (в зависимости от сезона)?». Оказалось, что кто-то в отчёте об этом написал (и кто только составляет Збигневу Тадеушовичу эти отчёты?).

– Вот ты пишешь, – сказал мой коллега и посмотрел в бумаги в своих руках, – аноны всё ждут конца света, цеховики им с три короба разгоняют, лишь бы анонов отвлечь от надвигающегося кризиса, после которого аноны будут жить всё хуже и хуже, пока не вымрут.

Збигнев Тадеушович опустил бумаги на стол и посмотрел на меня исподлобья, я снова почувствовал себя школьником.

– Так-то, Генри, оно так, – продолжил мой коллега, – но ты речь-то поменяй. Ты им рассказывай про каких-то злых людей, которые их за скот держат. Главное, чтобы не догадались, что за скот их держим мы, ибо они слушают всю эту чепуху, написанную специальными людьми по бумажке, и рукоплещет ещё при этом, считая себя умненькими и поглощая якобы правильную информацию. Публике всё равно на то, что ты им там пишешь, им лишь бы контент подкидывали. Большинство людей живут с версией себя, и эта версия цифровая, цифровая версия, которая лучше реальной, а ты им всю картину мира рушишь. Ты им говори, что всего можно добиться, осталось лишь штаны подтянуть, если будешь говорить, что они рабы и ими управляют, то ты не добьёшься их свободы или просветления, ты всего на всего сделаешь их несчастными. Генри, ей-богу, ты ещё не понял, что смысла в жизни нет? Его нет, но он очень нужен. Вот мы и даём смыслы на любой вкус. Мы даём контент, мы делаем скучную жизнь интереснее. Поэтому они все и бегут в цифровое пространство, ибо пространство реальное унылое и медленное.

– То есть… я просто клоун… шут? – спросил я и ссутулил плечи. А ведь Збигнев Тадеушович прав, как бы мне не хотелось этого отрицать. Реальная действительность отдаёт скукой, я по себе это знаю. Даже сейчас я начинаю верить во все свои предсказания, так как это походит на весёлую игру, а за окном лишь разочарование и серость.

– У тебя слишком захламлена голова. Избавься от таких понятий, как клоун и шут. Есть человек, есть его выбор и последствия. О последствиях выбора уже трубят из каждого утюга, но люди в массе всё равно продолжают отрицать очевидное и следовать пути саморазрушения. Что ж. Их право. Ты главное не попади в ловушки, которые сам и раскидываешь, не идентифицируй себя по категориям взгляда на жизнь, гороскопам или поколений. Это же всё лженаука, цель которой разделение во имя упрощения власти над разделёнными. Ярлыки для сортировки по загонам характерных черт, привычек, мировоззрений и так далее, тому подобное.

– Есть человек, есть его выбор и последствия.

– Да, так и есть. Вся эта жизнь – игра, а этот мир – шахматная доска. Цель – выйти из игры и вернуться к истинному богу, к Абсолюту. Абсолют когда-то разделил себя на части, на множество душ, которые отправил сюда для игры с возможностью свободы выбора, но, чтобы выйти из игры, надо эту игру проходить по определённым правилам.

– Честно признаюсь, я в сомнении. То есть, чтобы освободиться из игры, надо действовать по правилам и выбирать правильные ответы и действия в этой странной РПГ? А где тут тогда свобода выбора, которую душам якобы дали, чтобы проходить игру?

– Ну, свобода выбора – это самое неправильно понятое понятие, честно тебе скажу. Кажется, что тебе дают выбор, что ты сам решаешь свою судьбу. Но, по факту, есть только выбор между нужным богу ответом или сдохнуть в мучениях в канаве, пожираемым пиявками и червями, гния...

– Я понял. Ну, а что там... вне колеса перерождений?

– Сливаешься с богом, как потерянная его часть.

– Как это всё странно.

– Таковы правила игры, придуманные богом для бога в его же мире, который и есть бог. Бог в самом себе.

– Какая странная игра. Какой странный мир.

– Да, да. И в этом странном мире есть ещё и премии мира.

Точно, совсем забыл про премию мира. Заветная награда, она подарит мне смысл в жизни, ачивку, которую я заслужу, и которая мне зачтётся, обязательно зачтётся. Только эта премия мира и грела душу, ибо остальные огни после полученных знаний превратились в лампочки накаливания – все смыслы выдуманы, на деле в жизни ничего нет, мы ссоримся друг с другом, объединяемся, чего-то достигаем, учим, стремимся к чему-либо и не понимаем, что все эти смыслы искусственные, кем-то придуманные в кабинетах вавилонской башни… интересно, а у этих выдумщиков есть ли смысл или они живут с тем же бременем чувства тлена, что и остальные? Может, они действительно герои, а не злодеи? Они знают, что такое реальная жизнь, суровая, жестокая и при этом пустая, и уводят людей по пути хоть и ложных, но приятных смыслов?

– Ладно тебе грустить, – развеял мои мысли Збигнев Тадеушович и посмотрел на часы (он часто стал это делать, как кролик, боящийся пропустить королевскую вечеринку в стране чудес), – мы же магистры искусств.

– Каких искусств? – спросил я.

– Искусств запутывания и игры света и теней. Это же поэзия, вот что это такое. Ладно, пора за работу. Слишком много времени потрачено, вкинутые смыслы теряют актуальность.

Збигнев Тадеушович передал мне диск со множеством видео в плохом качестве, все они резко обрываются и показывают всё так хаотично, чтобы мозг смотрящего впитал этот клип и получил дозу эмоций, а не рассуждений. Эти видео мне необходимо постить день ото дня и, по возможности, самому их не смотреть, ибо все они результат каких-то подвальных экспериментов (времени на вопросы об этих экспериментах уже не было).

Слова Збигнева Тадеушовича заставили усомниться в моих же мыслях. Действительно ли мы создавали смыслы или гипнотизировали людей, погружая их в глубокий сон? Так или иначе, все доводы моего коллеги разбивались об иную нашу деятельность. Мне приходилось во всех пабликах рекламировать финансовые пирамиды, которые располагались в соседнем отделе (хотя в наших же роликах с разоблачением этих пирамид говорилось, что все они родом из Аккада). Збигнев называл это уроком финансовой грамотности.

– Многие остаются после таких уроков на второй год, – говорил он. – Иногда на третий. Иногда на всю жизнь.

Как он оправдывал то, что мы делаем? В его картине мира это выглядело весьма просто – мы, как катализатор обучения, и никакого обучения не будет в статичной среде. Збигнев Тадеушович полностью уверен в том, что идеальным (по меркам бога) человек становится, только пройдя через жёсткий отбор и препятствия.

– Вот, например, чувство прекрасного, как мышца, требует тренировки, – пояснял он, – кто тренироваться не хочет, ест помои с лоханки, которую мы заполняем. Мы должны показать человеку помои, дабы он понимал, где та грань, которую можно пересечь и упасть вниз. Это не заговор, это забота государства о благополучии человека. Кто не справился, тот переродится в этой тюрьме снова и снова в более худших условиях.

Странный этот бог, о котором говорил мой коллега. Вроде и полон любви к каждому из нас, а вроде и подвергает нас всех испытаниям. По мнению Збигнева Тадеушовича, никакого дьявола не существует и никогда не существовало, есть только бог, мир и его творения. И в мире этом бог даёт рычаги влияния тем, кто готов испытывать творения.

– Вот, как мы с тобой, – говорил он.

– Но почему бы не приучать людей к чему-то светлому, – возражал я, – к любви, например, ко всему вокруг? О совести, о чести, о душе.

– Слова, слова, слова, как хорошо разговаривать о любви, совести, чести, душе… только вот дальше трёпа ничего. Пока людей не контролировать и не навязывать, что на них смотрят вездесущий бог с умными камерами наперевес, никакого практического применения не будет, разве что у единиц сильным духом. Да и на популизме в виде светлых идей далеко не уедешь. Можно сколько угодно говорить, что люди потребляют то, что продают, но это не так. Просто оправдания. Всё работает наоборот. Мы пропаганду и нужные идеи заворачиваем в тот продукт, который больше всего востребован. И эта формула остаётся неизменной цикл за циклом – создать почву для ненависти, потом самим же создать медиа-идолов с жёстким алгоритмическим контрактом, когда алгоритмы запоминают создателя контента в определенном амплуа и продвигают автора только тогда, когда он говорит нужные алгоритму нарративы. Медиа-идолы срывают покровы, что порождает ещё большую ненависть. Классическая схема по управлению, разделяй и властвуй. Банально, но действенно.

– И я всё ещё не понимаю… началось с того, что мы испытываем людей, а закончилось разделением и контролем.

– У любого массового явления всегда несколько задач, Генри. Мы и смыслы даём, и контроль пытаемся сохранить, и фильтровать население не забываем.

Фильтровать население – это уже что-то новенькое. На вопрос, строим ли мы четвёртый Рейх, Збигнев Тадеушович спокойно ответил, что строим, отчего я немного выпал из реальности.

– Пока приматы тратят энергию на ненависть друг к другу на почве древних мифов, этнических различий, персональных характеристик и так далее, тому подобное, они не могут объединиться против системы контроля, – продолжил Збигнев Тадеушович. Я даже не знал, что ответить. Ко мне снова вернулся мой старый-добрый вопрос – а в кого это всё упирается? Явно не в Збигнева Тадеушовича, он всего лишь исполнитель, но кто стоит выше? Бог? Это нелепо! Этого не может быть!

– А кому, я извиняюсь, принадлежит этот контроль? – аккуратно спросил я. – Мы будто всей этой шумихой отвлекаем людей от… – Збигнев Тадеушович не дал мне договорить. Использовал заезженный приём – ответить на один из вопросов, проигнорировав основной.

– Ты прав, Генри, ты отвлекаешь людей от происходящих событий, которые они видят, как будущие события, – ответил мой коллега, закинул руки за спину и принялся ходить туда-сюда по кабинету. – Теперь твоя задача – рассказывать про коварный искусственный интеллект, увольняющий людей, про то, как его хозяева не понимают, что без людей они не смогут продавать товары, про то, как ручной труд работяг станет в цене, как всем хорошо заживётся при бартерной системе и прочие сказки венского леса.

– Почему сказки? Разве оно не так?

– Нет, не так. И оно настолько очевидно, что я вообще не понимаю, как люди, которые этого не понимают, дожили до двенадцати лет.

– А как оно на самом деле?

– А на самом деле, Генри, ни рабочие, ни их деньги, ни продукты, которые они жаждут покупать, никому больше не нужны, а бартерная система только ускорит утилизацию и старой системы перепотребления и тех, кто держится за неё до победного конца. До конца, забавно, правда?

– Нет. А что с бартерной системой?

– А то, что большинство людей в эту бартерную систему, Генри, просто не впишутся. Люди не понимают, что без системы, которую они так ненавидят, их ценность равна нулю. Что они умеют? Что они могут предложить тому же врачу или кузнецу? Свои использованные одноразовые стаканчики из-под кофе? Или количество своих подписчиков? Свои татуировки, украшения, одежду, бесполезные теоретические знания и неумение проходить квартал без помощи автомобиля или самоката?

Далее Збигнев Тадеушович посоветовал не углубляться в логику происходящий вещей, а сосредоточиться на своей задаче – разводить людей на высказывание своего ценного мнения на просторах сети, дабы сохранить их рассудок в мире, где простой человек уже давно почти ничего не контролирует.

– Разобщать людей, – сказал я сам себе, лёжа на своём койко-месте, огороженном фанерными стенами в жилой ячейке. Лежал без света, смотрел на низкий потолок, покрывающийся узорами от множества уличных ламп и фонарей. – Разобщать с помощью социальных сетей, которые создавались для объединения. Как так получилось?

– Очень просто, – ответил Будда. – Люди, убегая от скучной жизни в цифровое пространство, разучиваются жить в реальном мире, проецируя на него правила цифрового мира. Теперь они не умеют общаться вне сети, ибо для них общение – это вываливать всё в мир про себя и получать за это поощрения в виде весёлых реакций.

– Знаешь, когда я пишу все эти мини-сюжеты, которые обязаны быть легче сюжетов порнофильмов, мне кажется, я сам становлюсь заложником своей же лжи, – прошептал я и закрыл лицо руками. Как-то мне тоскливо стало, я занимаюсь тем, с чем должен был бороться, но самое страшное, что всё это работает и работает потому, что все соглашаются быть обманутыми, все недовольны, но все подписываются под причиной своего недовольства. – Может, в этом и есть проявление свободы воли, ибо мы не заставляем всё это потреблять? – продолжил я, убрал руки и снова посмотрел на потолок. – Ну, какая свобода воли, Генри? Ты уже взрослый мальчик, а мыслишь на уровне доверчивого ребёнка, который готов принять любое чудо, лишь бы рассказать ему, что он особенный. Нет никакой свободы воли. Люди путают свободу выбора товаров со свободой воли. Свобода выбора между вариантами, которые кто-то другой заранее одобрил.

– Значит, свобода признана системной ошибкой, подлежащей исправлению через тотальную цифровую анестезию? – поинтересовался Будда.

– Я помню, как сейчас, голос бога из сливной трубы, но с каждым прожитым на новой работе днём сомневаюсь в существовании какого-либо бога… и нет никакого Ада, мы уже в Аду. И наша задача выбраться отсюда, а для этого и надо следовать слову божьему. Только вот незадача – богов много, с каждым разом их всё больше... кому служить?

– Тут-то и открывается для нас чувство юмора истинного бога. Тут-то свобода воли и оказывается бременем, а не инструментом. Так-то.

Я повернулся на бок, посмотрел на Будду, слегка подсвечивающегося в темноте и задумался над всем, что со мной происходило. И как найти истину об этом мире, когда ложь наслаивается день ото дня настолько, что уже невозможно удерживать эти слои. Збигнев Тадеушович не может быть прав, он либо так же, как и я им, кем-то обманут, либо занимается самоутешением.

– Если бог посылает нас на Землю в эту РПГ-жизнь с целью, чтобы мы по нужному пути и с нужной концовкой закончили эту игру, – прошептал я в темноте, не упуская из головы слова моего коллеги о том, что всё вокруг лишь игра бога с самим собой, – то зачем он помогает, если его просишь пройти игру правильно? Тогда, получается, человек не сам проходит правильно игру, а его ведёт тот, кто эту игру запустил. В чём тогда смысл игры? Как же это всё глупо и нелепо… а что насчёт остальных, кто именовал себя богом? Где они все? Ушли? Умерли?

– Они продолжают существовать, пронизывая это пространство, – ответил Будда. – Вотан сегодня – это тотальный контроль, спецслужбы и всевидящее око алгоритмов слежки. Молох – индустрия быстрого дофамина, сжигающая человеческое внимание. Анки – обход блокировок, контроль рождаемости и… продолжать можно вечно.

Я сел на кровать, достал методичку и принялся листать страницы, хорошо освещённые яркими рекламными баннерами за окном. «Если убедишь биологический юнит, что его деградация – это его выбор и свобода, он будет защищать свою смерть с фанатизмом… миллионы подписчиков не создают связей, а создают иллюзию принадлежности… сломай волю через сенсорную перегрузку и лишение контроля, мозг не должен успевать критически осмыслить, только реагировать…».

– Не спрашивай, что это значит, спрашивай, что это делает с массовым сознанием, – прочитал я вслух строчку из методички и захлопнул её. И кто всё это пишет? Инопланетяне, высадившиеся сюда с целью порабощения? Сатана? Какие-то злые силы? Нет, это методичку написал такой же человек, как и те, о ком он пишет. А работают по этой методичке такие же люди… например, я. И зачем мы это делаем? Зачем мы уничтожаем, порабощаем и втаптываем в грязь свой же вид? Откуда такая ненависть друг к другу? – А главное – куда это нас приведёт? – я снова посмотрел на Будду, он не спускал с меня взгляда, внимательно рассматривал и резко мило улыбался, как только замечал моё внимание. – А на мне применяют идеологическую обработку?

– Да, – ответил он. Я плюхнулся на кровать.

– И я с этим ничего не делаю, потому что другого выбора у меня нет...

– Да. Всё именно так. Но синяя таблетка уже невозможна.

– Должно быть, приятно иметь такую силу и просветление, как у тебя.

Будда не ответил, оставил меня в тишине, которую я больше всего боялся, ибо именно в тишине я вспоминал, кто я есть в этом мире. Человек с кризисом идентичности и тестостерона, с выносливостью сердечно-сосудистой системы, рассчитанной на прогулку до кофейни. Каждый раз надеюсь не просыпаться по утрам, но всегда просыпаюсь, чтобы поесть пшёнку с горелой запеканкой из просроченного творога и развлечь себя шоу черепашьих боёв. Мой типичный день: преодолеть лень, чтобы хоть что-нибудь сделать, дабы не чувствовать, что жизнь проходит зря, позлиться на то, что мир не идеальный, а уродливый и всё больше походит на помойку, выпить перед сном таблетки, дабы смочь уснуть. Чем старше становлюсь, тем больше сужается мир и в конце остаётся только кровать, холодильник и Интернет (а я сжал свой мир до такой степени, что едва ли себя замечу, и называю это самосохранением). Я ни с кем не хочу общаться, люди для меня – это источник проблем и разочарований. Да и с ними можно только бытовые вопросы обсуждать, увы, а мне это всегда было не интересно. Поэтому возвращаться на прежнее место работы нет смысла. Да и что там меня ждёт? Сдача денег на очередной день основателя СИЗО, да считать мерилом работы и успеха усталость, ибо заработок там настолько смешной, что попрошайки вокруг храмов зарабатывают больше, а результата труда не было, нет и не будет, ибо весь этот труд фикция для отъёма времени и сил? Работа с людьми – это проклятое место. Лучше в своём кабинетике играть роль шута, развлекая публику палеозойской чепухой, в которую сам же и начинаю верить, настолько убедительно это всё звучит. Про прошлое, которого не было, чтобы мы не искали начало. Про Вселенную, которой не будет, чтобы мы не искали стены. Про города-государства, которых нет, чтобы мы убивали друг друга, а не хозяина всех этих городов. Про экономику, которая ничего не производит для нас, чтобы мы не заметили оттока ресурсов. Про культуру, которая ничего не значит, чтобы нам было, чем занять мозг, пока тела работают. И каждый день появляется новый травмирующий материал вперемежку с лозунгами о том, жизнь никогда не была такой лёгкой как сегодня, а завтра будет ещё лучше, но не стоит при этом забывать, что лучшее время уже прошло.

От этих соцсетей складывается изрядно искажённое видение жизни. Люди замыкаются, скроллят и превращаются в оленей перед фарами любого взаимодействия. Это происходит потому, что в наши дни они склонны возлагать невероятно высокие ожидания на каждое средство массовой информации и, в конечном итоге, разочаровываться из-за этих высоких ожиданий. Всё ждут корабль, который никогда не вернётся на берег, потому что его никогда не было. И такие, как я, им рисуют этот корабль день ото дня. Так у людей и проходит вся жизнь с оглядкой на общество и взятые из ниоткуда смыслы, давящие на принятие страдания и слежке, чтобы и остальные страдали не меньше.

Я ненавижу свою работу, но потерять её смерти подобно. Люди боятся потери работы больше, чем потери смысла, потому что смысла у них уже нет, а работа – это последний костыль, удерживающий их в иллюзии человеческого достоинства.

– Спишь? – поинтересовался Будда, смотря на меня уже из другого угла моей мини-комнатёнки.

– Я не сплю, я пытаюсь понять, что я вообще делаю в этом мире, – тихо ответил я (если начну говорить чуть громче, соседи это услышат и либо позвонят санитарам, чтобы сдать сумасшедшего говоруна с самим собой, либо настучат супервайзеру на то, что я кого-то несанкционированно привожу в социальное жильё). – А, может, Збигнев всё же прав? – на этом вопросе меня вдруг передёрнуло. Нет! Главный злодей пьесы под названием «Моя жизнь» не может быть прав! Он служитель Левиафана, дракона, чьи чары окутывают людей и город.

– Или, всё-таки, отчасти прав? Можно сколько угодно считать, что то, что ты делаешь, вызывает деградацию и разобщённость людей, но правда в том, что дают то, что потребляют и потребляют массово да с удовольствием, а разобщённость между людьми вызвана унынием современной жизни, которую никак не исправить, ибо в жизни нет ни сюжета, ни смысла, ни правды. Социальные сети не создали одиночество и разобщённость, они его обнажили. Человек всегда бежал от себя: раньше в таверну, в церковь, в работу, теперь в Интернет. Но это не говорит, что человек плохой, он просто не спроектирован для этического взаимодействия с миллионами анонимных субъектов. А Вавилон всё разрастается и разрастается. И не только Вавилон.

Я закрыл глаза и попытался переварить поступившую информацию. Она вступила в конфликт с моим мировоззрением, но, всё-таки, поступила от моего персонального пророка, посему стоило бы прислушаться, но признать, что в жизни нет никакого смысла было делом непреодолимым. Я постоянно находился в режиме поиска этого заветного смысла, меня постоянно гложил страх, что я пришёл в этот мир не просто так и обязан разгадать причину моего существования, а за провал мне по итогу обнулят память, скажут, что плохо себя вёл, не предоставив при этом доказательств, заселят в новое мясное туловище, чтобы вырабатывал энергию, и добавят, мол, «а что поделать, кали-юга, потерпи», и терпеть придётся постоянно, колесо Сансары сделало оборот. Это виделось мне самым логичным скриптом для этой жизни.

– Как бы смешно это не звучало, – сказал я, – но мне повезло в том, что я слишком беден для декаданса. Скажи мне, Будда, в чём смысл жизни?

– В том, что ни меня, ни тебя на самом деле нет, – с улыбкой ответил мой таинственный спутник.

– Надеюсь, когда-нибудь ты придумаешь что-нибудь новое, дабы успокаивать меня в плену этого материального мира.

– Мир очень стар – лишь половина жизни звезды, во времена, когда они сияли так давно, что нам достался только их свет. Какой новизны ты хочешь?

– Когда-то я просил у бога понимания этого мира, истины. Проблема в том, что истина открылась неполностью. Вся жизнь предстала иллюзией и программируемой кем-то реальностью, сотканной из суррогата, но что-то за пределами этого осталось невидимым. Но даже если я и узнаю что-то, я же никак на это не смогу повлиять. Тьма может поглотить меня. Но, так или иначе, лучше страдать, зная правду, чем наслаждаться неведением. Блажен, кто не ведает, только вот блаженными чаще называют дурачков и психически больных.

Я перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку, пробубнив в неё что-то невнятное, что-то типа «за что мне всё это». Интересно, что Будда понял, что я говорю. Конечно, понял. Он, всё-таки, мой персональный пророк, он должен понимать, по всем законом мироздания.

– Бог тебя испытывает, – сказал он.

– Зачем? – спросил я всё так же в подушку. – Чтобы что?

– Чтобы ты стал сильнее к следующим испытаниям.

Я вздохнул, а после небольшой паузы произнёс:

– Надо бороться.

– Надо, – ответил Будда.

– А этот миф о Мессии и Антихристе несёт в себе навязывание людям чувства болезненного ожидания, из-за которого они не могут жить настоящим и планировать будущее? – поинтересовался я на очередном совещании со Збигневом Тадеушовичем. Все эти тревожные статьи, псевдо-новости, комментарии, призванные вызывать панику и подогревать публику, начали пагубно воздействовать на меня. Кажется, Збигнев Тадеушович уловил моё настроение, он не мог его не уловить, ибо сам некогда находился на моём месте. Он поднялся со своего стула, подошёл ближе ко мне и сел на стол, поглядывая на меня сверху вниз. Это действие, вроде как, должно было расположить его ко мне, но вызвало противоположный эффект – мне вообще не хотелось, чтобы этот ужасный человек подходил близко. К тому же далее пошла поучительная лекция о том, что мы являемся частью фильтрующей системы (так Збигнев Тадеушович называл всеобщую мясорубку), мол, до потопа фильтрация была ужасна, людей сгоняли в лагеря, где замаривали их голодом и ужасными условиями труда, бог, мол, был крайне недоволен, посему теперь всё должно происходить по добровольному согласию – человек сам выбирает питаться мусорной едой и потреблять разрушительные для здоровья вещества, несмотря на обилие пропаганды здорового образа жизни и множества документальных фильмов о вреде потребляемого, сам выбирает себе занятость, сам выбирает себе досуг.

– Человек сам выбирает свой путь, – добавил мой коллега. – Правда в том, что путь саморазрушения лёгкий, весёлый и приятный, а иной путь требует больших усилий. Мало, кто хочет прикладывать усилие и работать над собой, все хотят здесь и сейчас, даром и с гарантиями. То, что происходит с миром, – это итог свободной воли, главного подарка людям от бога.

– Честно говоря, я не уверен, что у человека есть свобода воли. Можно сколько угодно рассуждать об этом, сидя на диване, но в форс-мажорных обстоятельствах люди начинают действовать по одинаковым скриптам. Зачастую вся свобода воли сводится к тому, что надо выбирать между играми, фильмами, конфетами, что всё равно приводит к тому, что человек сидит в страданиях из-за слишком большого выбора.

– Вот поэтому сколько бы свобод система не давала людям, их встроенный механизм неудовлетворенности будет генерировать новые страдания. Да и внимательно посмотри, сколько раньше во все века и циклы голодали люди, недоедали, болели. Выкашивало миллионы, а система сегодня остановила это. Никогда не было такого комфорта бытовых услуг, никогда не было такого выбора товаров, никогда люди не могли в массе себе позволить поесть три раза в день. Вот твоя задача всё время нагнетать, что система, в которой мы живём, – это зло. Но во Вселенной нет зла, есть только векторы сил, причины и следствия. Кто-нибудь из твоих читателей вообще задумывался, как накормить восемь миллиардов человек? А система об этом задумывается день ото дня. Вот взять, например, семена чиа. Они ведь стали популярны, потому что системе необходимо было дать работу в определённых местах планеты, поэтому семена чиа придумали сделать товаром. И каждый день система думает, что бы такое придумать, чтобы на всей планете у людей работа была, нет, не для того, чтобы всех закабалить, а чтобы люди могли зарабатывать себе на то, что пожелает их порыв свободной воли.

– Так почему бы нам не рассказывать про это? Зачем система выделает колоссальное количество средств, чтобы выставить себя чудовищем?

Збигнев Тадеушович вздохнул, поднялся на ноги и, подойдя к окну, осмотрел наш славный город-государство Вавилон.

– Правда страннее вымысла, – с какой-то тоской сказал он. – Ресурсы. Всё дело в ресурсах. И на всех ресурсов не хватит. Недееспособное население утилизируют.

Эмоциональные качели сделали солнышко. Меня немного потрясло, совсем чуть-чуть. Не знаю, насколько было правдой то, о чём сказал Збигнев Тадеушович, он мастер лжи и манипуляции, он столько раз рассказывал об истинах этого мира, истинах, которые противоречили друг другу, что я и не знал, каким конкретно словам верить. Правда смешалась с ложью настолько, что отделить их становится задачей непосильной.

Я поднялся со своего стула и подошёл ближе к своему коллеге. Похоже, настал момент, когда я могу узнать то, что меня больше всего волнует. И я не собираюсь упускать этот момент.

– Так и, всё-таки, во что это всё упирается? – поинтересовался я. – Какая конечная цель?

Збигнев Тадеушович перевёл на меня взгляд и ответил:

– Расчищение места для новой стадии эволюции. Старая должна уйти в прошлое вместе с системой, за которую недоэволюционирующие так держатся. Это и есть главный фильтр. Природа динамична, в ней нет места ни статике, ни пустоте. Организмы, которые не подстраиваются под новые реалии, умирают вместе с отжившими реалиями.

Это прозвучало крайне странно и вызывало ещё больше вопросов, нежели выдавало ответ. Я уже собрался уточнить, что Збигнев Тадеушович имеет в виду, но тот вдруг снова принял свой прежний образ строгого человека с хитрецой и осуждением во взгляде и представил мне моего заместителя по вопросам нагнетания суеты и панических настроений. Не знаю, как этот человек оказался на моём стуле, он будто телепортировался в кабинет. Весьма странный парень, выглядел безумным, со странной причёской и постоянным жестом кавычек пальцами при попытке объяснить, что во всём виноваты инопланетяне.

– Теперь он забирает на себя всю работу по накрутке тревоги и бредовых идей, – пояснил Збигнев Тадеушович, – а ты, Генри, будешь заниматься кое-чем действительно полезным. Будешь генерировать смыслы.

Вот те раз! Человек без смысла и в поисках оного будет генерировать для народа смыслы. Жизни представляется с каждым днём всё безумнее и безумнее.

– Паникёры не создают общественного мнения, – продолжил мой коллега, – а оно нам крайне необходимо, ибо общественное мнение используется как инструмент давления, в том числе на это же общественное мнение и на эту же общественность. Уроборос в действии. Короче говоря, твой новый лозунг: «каждому своё». Но важно понимать откуда это своё берётся.

Моей новой задачей стало формирование мировоззрения и личных убеждений, создание иллюзии выбора при полном контроле алгоритма (сначала я помещаю идеи в головы, а после того, как потенциальная жертва (и никак иначе я не желал называть тех, над чьими умами я нависал) заинтересовывалась теми или иными идеями, алгоритм начинал формировать информационный пузырь, подсовывая только определённые темы для обсуждений, видео, картинки, песни и прочее).

«Значительная часть людей, заточенных под потребительскую систему, имеют баги и уязвимости в мозгах, но не имеет навыков для другой системы, где надо либо созидать, либо создавать. Они умеют продавать, оформлять кредиты, снимать короткие видео, составлять бессмысленные отчёты и так далее.» – говорилось во второй части методички под названием «Глава II. Идея отречения от привязанности к идее отречения от привязанностей.» – «Современное потребление – это лишь тонкий слой косметики на лице примата. Без внешнего структурирующего каркаса (будь то жесткая религия, идеология или власть машины) человек не эволюционирует, а просто оптимизирует способы получения дешёвого дофамина. Чтобы управлять людьми индивидуально, нужно управлять их мечтами. С современным доступом к лёгкому контенту личность почти каждого человека попадает под одну из нескольких категорий. Задача инфлюенсеров, по сути, говорить и показывать ведомым массам, как жить их жизнь. Благодаря этому, массы становятся всё более предсказуемыми. Лозунги, призывы и идеи должны бить в сердце масс, остальные лишь погрешность в статистике, аморфная масса (считающая потенциальное сопротивление государству через совесть чем-то значимым и действенным), последующая (хотя и нехотя) за большинством.».

– Удовлетворяй их желания и потребности, находи новые вещи, которые захотят и в которых будут нуждаться, ибо человек есть вид ненасытный, – читал я вслух текст из методички, читал и ужасался, ибо вспоминал, как раньше слушал что-то в социальных сетях и верил, что это мои мысли, мой стиль, мой смысл, выбранный по доброй воле, а не запрограммированный кем-то извне (на этот счёт в методичке был интересный комментарий: «Людям страшна идея чужого контроля над их счастьем и их выбором, даже если это счастье и выбор настоящие.», а вывод, к которому можно прийти, когда понимаешь, что всё, во что ты верил, не работает, называлось неудобством неоправданных надежд). – И главный лозунг, который должен нитью тянуться через все придуманные смыслы, – «современный мир завтра будет уже несовременным». А главный лозунг для тебя – «популярным становится то, что легко потреблять.».

Я пролистал несколько страниц методички и открыл последнюю страницу, оканчивающуюся фразой: «Перспектива и будущее не существуют для большей части населения. Удачи!». Какого чёрта происходит? Что задумали те, кто сидит на самом верху вавилонской башни? Сначала Збигнев Тадеушович говорит, что ресурсов на всех не хватит, подкрепляя всё рассказами о фильтрации населения, а теперь ещё этот текст в методичке. Нет, правда не будет страннее вымысла, о, нет. Правда будет страшнее вымысла. И я должен узнать, что задумал этот дракон, захвативший власть над родом людским, а для этого необходимо ещё больше втереться в доверие к местным просвещённым.

В мою задачу входило внушение людям ценностей, формирование программы общественного одобрения (хитрыми манипуляциями мы решали, что в обществе будут считать нормой, а что не очень (каждому создаём своё информационное пространство, за которое человек же отчаянно борется)), рисование идеального образа человека (с последующей продажей оного (а точнее – аксессуаров, которые якобы внешне приближают к этому образу идеального человека), чтобы люди пытались ему соответствовать, и навязывание чувства неполноценности, если жизнь не выглядит, как бесконечный праздник.

Социальные сети дали нам иллюзию реальности, которой когда-либо достигнут очень немногие, но с которой мы постоянно сравниваем свою жизнь. Мир, как воля и представление. Только этой воле и этому представлению надо задать вектор, иначе никакой воли и никакого представления не будут.

– У человека нет никакой свободы воли, – пробубнил я себе под нос, дыша в бумажный пакетик и сидя в туалете для особенных (для руководящего состава, где всегда свежо, чисто и пахнет морскими розами), – это миф. Человек программируем средой, будь то книги, фильмы, блогеры и прочее-прочее-прочее. То, что человек хочет и не хочет, прописывают извне.

Пусто, как же пусто стало внутри. Что я представляю из себя? Даже сейчас заговорил, как автор той чудовищной методички по эксплуатации и контролю над людьми. Кто я? Я лишь запрограммированный кем-то мясной мешок. Всё, во что я когда-то верил, лишь навязано мне внешней средой, созданной кем-то… но кем? Кто за этим стоит? Кто тот Крысолов, что играет музыку, превращающуюся в голове в мысли, которые мы считаем своими? А моя борьба с системой и попытки подкрасться к Левиафану – это мои идеи или так же навязанные извне? На ум тут же пришли блоги Деймфоба и Телемы.

– О, нет… я… я отказываюсь верить, – прошептал я и от ужаса перед тем, что я – это не настоящий я, а смоделированный, упал в обморок.

Очнулся на планёрке в кабинете у Збигнева Тадеушовича. Рядом сидел мой заместитель и осуждающе на меня смотрел. Как я понял, Збигнев Тадеушович меня за что-то отчитывал.

– То, что ты написал в последний раз, очень сложная мысль для некоторых, так что лучше такое больше не пиши, – говори он. – Возьми за формулу более простой посыл, аля «если чувствуешь бессмысленность жизни, то вступи в политическую борьбу или купи бренд, который транслирует правильные ценности». Главное, чтобы это всё продавалось под видом пользы, качества и чувства выполненного долга покупателя, который считает, что сделал правильный выбор. И под соусом идеи пожить для себя, которая, по факту, не работает, к сожалению, хотя и звучит заманчиво.

Активная борьба за права и свободы, инструменты освобождения которой превращены в инструменты зависимости. Я стал тем, против кого боролся, я делаю саморазрушение привлекательным, доступным и социально нормированным. Создаю своими же руками человека без частной жизни, без права на инакомыслие, с социальным рейтингом вместо совести.

– По какому поводу на этот раз приуныл? – поинтересовался Збигнев Тадеушович и сразу же перешёл к контраргументу, ибо прекрасно знал, что я отвечу. – Генри, запомни, ты растишь то, что появилось из плода познания. Кто бы знал, что у людей есть выбор, если бы им это не сказали? Так или иначе, надо не просто дать им выбор. Надо продать им его. Завтра запускаем в продажу смартфон в икс-пять стоимости, стоимость окупит актёров, которых в рекламных целях и в создании ажиотажа, будут ночевать в очереди за этим хламом. Потом признаемся, что мы намеренно занижаем предыдущие модели. Посмотрим на реакцию обывателей. Затем сделаем стоимость новых моделей ещё дороже, но при этом вытащим зарядное устройство. Пусть отдельно покупают, тоже дорого. Если реакция себя оправдает, то начнём разворачивать внедрение смартфонов, которые будут каждому предоставлять ИИ-ассистента по их предпочтениям. Предпочтения мы уже собрали через разные продукты. Кому-то из смартфона будет вещать бог, кому-то идеальный партнёр, не важно. Главное – заселить их в бетонные короба и заставить играть в РПГ-игру под названием «Социально-кредитный рейтинг». Рейтинг будет настолько социальный, что каждый сосед будет стучать на соседа, понижая его рейтинг и повышая свой.

– Будем жрать говно ложками, раз варенья не завезли, – зачем-то сказал мне мой заместитель, а затем с придурковатой улыбкой и благоговением посмотрел на Збигнева Тадеушовича.

– Нам надо знать, чему они больше всех ставят свои бестолковые эмоции, чтобы потом продавать им товары, – продолжил Збигнев Тадеушович.

– И всё сводится к продаже товаров? – поинтересовался я.

– Да, а ты думал, к тайному заговору? Всё проще – прибыль.

– Тайный заговор я вижу в том, что всё всегда сводят к прибыли, хотя уровень познания всего только в множестве прибыли заточен на массы для их же контроля, я уверен, что есть люди с иными ценностями и целями, не касающимися прибыли.

– А ты хитёр. Всё ищешь смыслы? Ты прав, Генри, тайный заговор – это говорить о том, что всё сводится к прибыли. И ты прав, деньги – это система контроля масс, а не цель. Мы просто навязываем им эту цель, дабы легче было ими управлять. Плюсом – это отличный смысл по жизни. Достигаторство и заработок. Впрочем, не самый плохой, со своими вытекающими, но вытекающее говорит о человеке, а не о системе контроля. Так или иначе, товары мы обязаны продавать, не из-за прибыли, а из-за внимания и направления внимания. Будем их мнения формировать через карточки товаров. Выбирают магическое мышление, будем как можно больше продавать сопутствующих товаров. Верят в науку, что ж… у нас и на этом поле завалялось смыслов, товаров и говорящих голов. Главное больше напирать на популизм. Чтобы массы поверили во всё, что угодно, надо это «что угодно» подкреплять популизмом: бесплатные квартиры, десятки девственниц, эскимо, даром, и чтобы никто не ушёл обиженным.

И я направился сочинять и распространять рассказы, предназначенные для толпы, давать людям смыслы будь то хэппи-лайк взгляды с добром и жвачками или борьба за равные права, свою собственную свободу, реализацию в творчестве, попытки просветления в этом тёмном мире, да прочее-прочее-прочее, красиво упакованное в товары, ибо человек с поиском собственного смысла плохо монетизируется, а монетизация мне нужна, дабы хотя бы поддерживать уровень своей зарплаты, ибо я познал, что такое настоящая магия, те самые заклятия, о которых говорят в фэнтезийных книжках и книжках по бытовой магии.

Я стал сходить с ума от собственных слов. Слова – это действительно магия. Главное – не попасться в ловушку своей же пропаганды. Речь и текст определяют сознание. Моё сознание начало меняться под звуки собственного голоса. Речи и смыслы мне определял робот, я же должен был упаковать его сложный технический текст в простецкий текст не самого умного обывателя. И вот в такие моменты я начал сам верить в то, что транслирую, то есть стал истинным пропагандистом.

– Вся жизни – это игра, – весело и задорно вдруг начал болтать я на территории своей небольшой жилплощади (даже уже особо не переживал, что кто-то может услышать), – чтобы у этой игры появился сюжет, нужен главный злодей… сделаем главным злодеем местного мэра района на дорогой военной машине, который постоянно хочет меня сбить … – далее последовал довольно безумный смех, прекратившийся тогда, когда один из соседей стукнул по фанерной стене, а та чуть было не развалилась на части.

Я схватился за голову и попытался вытрясти из неё все ложные смыслы, которые вкладываю в умы людей. По большей части от того, что уже по финансам всё это не вывожу, а так, если не знать, что эти смыслы придуманы кем-то для определённых вещей, то с ними жить куда проще – есть какая-то цель, которую легко достичь, есть темы, которые могут объединить с единомышленниками, и всё так легко и просто, а главное – борешься с несправедливостью мира, а не скитаешься во мраке в поисках непонятного смысла жизни, которого в этой тьме может вовсе не быть.

– Нет, я не прав, – шёпотом заговорил я сам с собой. – Это всё производство несчастья в промышленных масштабах, ибо, как только искусственный смысл станет плохо монетизироваться или станет невыгоден в политических масштабах, его сразу же объявят немодным и вне закона… да и что будет, когда начнёшь подозревать, что что-то явно не то… придёт разочарование… уныние… вопрос.

Вопрос в том, что такое есть жизнь и есть ли она вовсе.

– Я убеждён, – продолжил я свой монолог, – что это всё тюрьма для душ или около того. Причём играется этот спектакль по чёткому сценарию, увидеть однозначно который непросто или даже невозможно… столько в мире мифов, верований, учений, толкований… всё лишь для того, чтобы ищущий в своих поисках хоть что-нибудь нашёл и ещё больше привязался к этому миру. Почему привязался, а не отвязался? Да потому что человек, вставший на поиск истины, к привычному себе вернуться никогда не сможет, обратной дороги нет, а многие ложные смыслы и истины могут загнать в ещё больший страх и суету. – я плюхнулся на кровать и принялся сверлить взглядом потолок. – Весь этот мир ловушка, ловушка для души. И вот я решил в какой-то момент, что, всё-таки, замечаю эти ловушки, эти тесты, и даже, может, убеждаю себя, что успешно прохожу их, но ведь казино всегда выигрывает… и главное, на мой взгляд, не сдаваться и продолжать переть против всего этого.

Будда смотрел на меня сверху вниз. Я перевёл на него свой взгляд и далее уже обратился к нему, а не к молчаливой пустоте:

– Если мне завтра предложат синтетическое вечное тело и бесконечный Рай, то я задамся вопросом: а зачем? Какая цель у всего этого? Мучительно от того, что понимаешь, что у всего попросту нет смысла, а тебе тяжело просто расслабиться и получать от мира удовольствие.

Я поднялся с кровати и встал перед своим персональным пророком, после чего задался вопросом, почему бы нашей организации во главе с правительством и системой в общем не заняться прививанием людям светлых образов, истинных ценностей и воспитания.

– Полагаю, потому что система считает, что людей стало слишком много, – неожиданным образом ответил Будда, настолько неожиданным, что я даже вернулся в реальность из мира своих философских вопросов. – Система признала биологический лимит и перестала инвестировать в светлые образы, истинные ценности и воспитание, которые не дают предсказуемого результата.

– Чудовищный Левиафан, – прошептал я. Будда пожал плечами.

– Система рациональна, хотя ты и видишь в этом чудовищность.

Я покривил лицом, ибо не такого ответа ожидал от своего персонального пророка. Может, он действует, всё-таки, в моих интересах. Я работаю на систему, для меня необходимо сгладить углы конфликта моих убеждений и принципов её мясорубки.

Сев на кровать, я взял в руки смартфон и решил посмотреть, чем занимается мой заместитель. Кажется, ему нравилось его деятельность, он даже горел этим делом. Гори-гори, мальчик, сгорай на этом жертвенном тофете местного невидимого бога. Весьма удивило, что мой заместитель расспрашивал подростков о смысле жизни. Правда, потом оказалось, что по итогу он осмеял их, мол, какое глупое поколение (методичка агрессивно настаивала на том, чтобы подобным образом стравливали поколения), а взрослые аплодировали ему, стоя, как говорится, ибо им казалось, что они чем-то лучше. Но было дело, когда я задавал эти вопросы взрослым, и результат был ещё хуже, чем у упомянутых подростков.

– Эти подростки просто красавчики, если смогли выдать хоть какой-то ответ, – прошептал я. – Обычно, ответ – это ступор. У меня создалось впечатление, что я таким вопросом причинял людям нестерпимую боль.

Сначала я приуныл, а после мозг дал сигнал, чтобы я поскролил ленту местного маркетплейса, например, для спонтанной покупки игральных карточек (их мы активно рекламировали в последнее время (и всё чаще убеждался в словах Збигнева Тадеушовича, что вся реклама направлена на то, чтобы лишить людей денег, а не продавать им товары и зарабатывать на них)), а потом вспомнил, что у меня друзей нет, чтобы играть, ни у кого нет. Лишь цифровые коконы и самовнушение, что всё окей.

Я откинул смартфон на кровать (мог бы от злости в сторону, но борьба с этим артефактом системы слишком опасная для самого себя).

– Меня удивляет пассивность, с которой мы это принимаем, – сказал я во весь голос. – Я просто не верю, что люди не осознают всего этого… хотя, наверное, осознают, как и я… просто мы не понимаем, как из этого выйти.

Надоело притворяться и изображать социально одобряемое поведение. Большинству людей сейчас не хватает порядочности и способности быть настоящими.

– Я пойду в кроличью нору и вернусь, – заявил я и даже подскочил на ноги. Будда поглядел на меня потупленным взглядом. – Хватит быть дурачком с выученной беспомощностью, которого родители в детстве затюкали. Хватит бороться внутри своей головы. Пора по-настоящему действовать и входить в свою злодейскую эру!

– О чём это ты? – поинтересовался Будда.

– Это и есть идеальный момент для обрушения: система становится слишком тяжелой от собственной лжи и рушится под весом информационного шума.

Мой план заключался в том, чтобы между строк давать людям крючки, за которые можно зацепиться и подумать. Начал с фразы в конце одного из текста для паблика о том, что доверять чату с большой языковой моделью совершенно нормально, они конфиденциальны и разработчикам совершенно нет необходимости читать, что там происходит у очередного анона: «но даже если создатели чатов с большими языковыми моделями не будут читать твои чаты, Иисус всё равно будет.». В конце, разумеется, подмигивающий смайлик.

Следом пошли такие фразочки, типа: «ты думаешь, что нарушаешь правила, но ты всего лишь покупаешь то, что тебе продают в виде символа протеста.», «Система присвоила деньгам функцию меры человеческой ценности.» или «Если все деньги мира принадлежат (((кому надо))), то, значит, это инструмент манипуляций массами – куда положили деньги, туда и бежит толпа.».

Чем больше я писал подобных вещей, тем больше мои подписчики считали меня (администраторов пабликов в одном лице (и никто не догадался, что все они – это я)) странным. Моя борьба закончилась на фразе моего топ-донатера: «а что делать-то со всей этой информацией?». Об этом я не подумал, мне казалось, что люди в массе проснуться и самоорганизуются, но, похоже, им вообще не нравился тот факт, что им попытались приоткрыть завесу истины. У меня на мгновение от озлобленных комментариев в мой адрес произошёл разрыв шаблона, то есть когнитивный диссонанс, и я приуныл, но после принялся оправдывать подписчиков и их коллективную травлю меня: отсутствие индивидуальности напрямую связано со злобой, нет внутренних и внешних ориентиров, внешние отвалились, а внутренние не сформировались, нет опоры ни на государство, ни не себя, а теперь даже на массмедиа.

– Я возмущён этой преступной халатностью, – холодно заявил Збигнев Тадеушович, глядя на распечатки моих сообщений подписчикам. Холодно, отчего делалось только страшнее, нежели если бы он просто накричал. – Какую же очевидную глупость ты написал, но вопрос – зачем? Мы же тебе почти нобелевку присудили по литературе за твои репортажи с мест несуществующих событий, а ты решил вдруг потерять почти все свои вау-бонусы, которые теперь всем вместо премии платят? Минус в карму – назовём это репутационными потерями. Мне ведь придётся руководству объясняться, не тебе, Генри. Что с тобой? Ты ведь умный, не уж-то вирус свободного поведения…

– Все думают, что я умный, постоянно тыкают мне этим и чего-то от меня ждут, – закричал я и подскочил на ноги, уперевшись руками в стол (от страха мой заместитель прикрыл руками голову и затрясся), – а я, может, хочу быть тупым, есть вафельную трубочку со сгущённым молоком и смотреть телевизор, искренне хохоча с тамошнего подобия на юмор. – затем я перевёл взгляд на своего заместителя. – Не ожидали от меня такого? И я не ожидал!

– О, пресвятой Баал Хадад! – проверещал мой заместитель, я закрутил его на кресле, а после, схватив смартфон, выбежал прочь из кабинета Збигнева Тадеушовича и помчался по коридору, вереща в приступе своего нервного срыва.

Заранее знаешь исход подобной авантюры, но всё равно действуешь, ибо поезд уже покинул станцию и настало время приносить себя в жертву.

Истина мне открылась в закутке для хранения прожекторов и прочих комплектующих для освещения. Я вбежал в приоткрытый закуток и закрыл его изнутри (облокотившись спиной о дверь, дабы никто не открыл), после чего включил смартфон и начал строчить во все свои паблики следующий текст:

«Если предложение начинается со слов «как известно», то вероятность обмана увеличивается на триста процентов. Именно с этих слов начинались все мои сообщения, как только я стал администратором всех этих ресурсов, которые вы считаете враждебным друг другу и боретесь друг против друга за ценности, которые транслирую вам я единолично из голов различных ваших кумиров.

Умные люди хотят решения. Глупые люди хотят отвлечения.

Отвлечение – вот весь смысл всего этого разгоняемого тут спектакля.

Когда волшебник говорит: «посмотри на мою руку», нужно смотреть куда угодно, только не на его руку, чтобы увидеть настоящий трюк.

Хотите реальных предсказаний? Они вам не понравятся. Нет, никаких инопланетян или ядерных катастроф, после которых ты, анон, не пойдёшь на работу, или в учебное заведение, или обналичивать мамкину пенсию. Тебя, анон, ждёт печальное и плачевное будущее. Пока вы тут рассказываете про космические объекты, несущиеся в сторону нашей планеты, обсуждаете форму Земли, историю, ядерку, у вас на глазах полностью безвозвратно расформировывают такие учреждения, как здравоохранение, образование, пенсионный фонд, социалку и иже с ними. Это происходит медленно, чтобы, когда оно всё будет уничтожено, вы уже ничего не смогли бы сделать, поздно, да и силы потрачены на пустой трёп. Если вы думаете, что в промежутке между старой системой и новой о вас государство позаботиться, то нет, оставь надежду всяк это читающий. Вы погрузитесь в мир хаоса и сегодняшние деньки будете вспоминать, как нечто светлое и доброе.

Вас лишают всех глаз, ушей, ртов, закукливают в информационном пузыре, но это не самоцель. Это нужно, чтобы те, кого будут резать первыми, не предупредили криками остальных. Не надо забывать, что пастух отгоняет волков от своего стада, а после сам поедает своих овец.

Вы так боитесь Антихриста и чудовищ из священных писаний, не понимая, что это всё вы сами для себя и только себя.

Конца света не будет, будет говно без конца.»

– Генри, ты там? – послышался голос Збигнева Тадеушовича за дверью, он несколько раз постучал в дверь и повторил свой вопрос. Я же продолжал распространять свой текст, дабы его увидели как можно больше человек. – Ты просто не понимаешь, что благо для тебя и любовь – это путь на вершину вавилонской башни, служению системе и контролю над умами тех, кто остался у основания. Ты пока не привык к этому. Немедленно выходи!

– Не выйду! – крикнул я в ответ. – Лучше одному подохнуть в этом закутке, чем парад умиления и жалости от окружающих к себе устраивать.

Действительно, по другую сторону собрались люди, не понимающие, что происходит. Рядом со Збигневом Тадеушовичем встал мой заместитель и жалобного на него посмотрел, тот же попросил его отогнать всех собравшихся зевак.

– Решил осушить море, перекрыв одну речку-срачку? – поинтересовался Збигнев Тадеушович. – Обучить людей уму разуму собрался, да? Если бы им надо было это, они бы и сами обучались, Генри. Информацию собирать в наш век не такая уж и сложная задача, просто её искать надо, выводы делать и принимать по сделанным выводам решения. Ну, а что произошло? Классика! Твои подписчики получили неприятную им информацию, на которую они добровольно не подписывались. Генри, ты только что нарушил божественный закон. У тебя вообще есть лицензия на публикацию такой шизофрении?

– Божественный закон? Я не ослышался? – прокричал я по ту сторону двери, глядя, как уходят в минуса мои сообщения, а после удаляются кем-то и заменяются на сообщение: «Эй, ты! Да-да ты! Будь счастлив! Ты чемпион! Ты со всем справишься! Брат за брата за основу взято! Пусть не по правилам игра! Расслабьтесь, аноны. Иисус Христос всё контролирует, всех победит и всё будет хорошо, главное – молиться и отменять в комментариях негатив!». – Бог бы никогда не одобрил то, чем мы тут занимаемся!

– Ох, бог? Где он, кстати? Полагаю, ему нравится шоу, раз он продолжает нас спонсировать, а остальных оставлять обездоленными, несмотря на их мольбы и послушание.

Я открыл рот, чтобы возразить, но не стал, ибо эту карту крыть нечем. И правда, почему так происходит? Почему всесильный бог допускает всё это?

– Генри, – продолжил Збигнев Тадеушович, – вот, чего ты так себя повёл? Ты сыт, одет, обут и не попал в тюрьму. Чего ты возмущаешься?

– Моя цель – быть, как Говард Хьюз, запертый в своей темнице, поедающий мороженое, смотрящий фильмы и не купающийся месяцами, – заговорил я, роняя слёзы на смартфон, на экране которого исчезало очередное моё сообщение. Что я наделал со своей жизнью, а главное – зачем? – Похищенный Аристотелем и навсегда оставшийся пленником на своём острове. Всё остальное – просто выдумка.

– Я бы так же сделал, если бы умел, – прошептал мой заместитель и получил от Збигнева Тадеушовича осуждающий взгляд. Збигнев Тадеушович продолжил наш диалог:

– Боже, как ты до возраста выше десяти лет дожил, аж интересно стало. Хотя я даже немного тебя понимаю…

– Не пытайся войти внутрь, Збигнев! – прорычал я, налегая спиной на дверь. – Не хочу даже видеть твоё самодовольное занудное лицо рептилии.

– Я, будучи в молодости дурачком, оторванным от реальности и не интересующемся ничем, так же размышлял, как ты. А потом понял, что пчёлы не тратят время на то, чтобы объяснять мухам, что мёд лучше дерьма. В общем, спасибо за неприятные воспоминания о бедной юности. Генри, большинство всё равно будет смотреть в смартфон и не обращать на действительность внимания. Большинству смерти подобно признать, что ими манипулируют и их держат за скот. Если завтра скажут колокольчик на нос нацепить, нацепят, ещё и твои же коллеги на тебя доносы писать будут, что не надеваешь колокольчик на нос. Не переоценивай людей, Генри.

– Оккультист, никто не разбирается в твоей мудрёной терминологии, кроме таких же отбитых как ты!

– Давайте поможем дуралею разобраться в сложившейся действительности. Как только система, с которой ты тут собрался бороться, перестанет содержать людей, которые ничего кроме убытков ей предоставить не могут, всё быстро полетит по одному месту. Но научиться плавать в этом месте – это проблема для большинства, особенно когда они даже не догадываются, что такая опция, в принципе, возможна. Буль-буль-буль!

Перед глазами предстали те убиенные курицы, отпрявшиеся со мной в путешествие к моей независимой от системы жизни. Нет! Я не хочу бороться с системой! Я хочу бороться со злом, которая она постоянно для каких-то непонятных целей генерирует.

Осёл, который тащит воз, пытаясь догнать морковку. Я знаю это. Просто... просто я не знаю, как в этой системе жить. А если я буду пытаться пробудить других людей... ты сам знаешь, что из этого ничего не выйдет. Зачем я ввязался во всё это? Теперь меня дискредитируют, наговорят гадостей и припишут гадких поступков, которых я не совершал. С таким наваленным бэкграундом меня даже в отчий дом не примут, останется только полететь за радугу к тем самым курицам.

Дверь открывалась в другую сторону, от накатившей паники и тревоги я позабыл об этом. Збигнев Тадеушович открыл дверь, и я повалился на пол, создав атмосферу неловкости для двоих (мой заместитель ушёл выполнять мою и свою работу).

– Всё бунтуешь? – поинтересовался Збигнев Тадеушович.

– Больше нет, – тихо ответил я. – Но я всё ещё в звериной ярости. Немного.

– Приятно смотреть, как у тебя крепнет мозг, и ты взрослеешь, хоть и с трудом.

– Опять бог со мной говорит, а я опять делаю вид, что не слышу его. Я вижу какого-то персонального пророка... кажется.

– Все мы видим своего персонального пророка, бога, великий разум и так далее. Это тебе вышки мобильной связи вещают в мозг.

Я поднялся на ноги, отряхнулся и посмотрел в глаза Збигневу Тадеушовичу, после чего спросил:

– А зачем?

– Чтобы ты был готов, что нас всех уничтожат, – спокойно ответил Збигнев Тадеушович.

– Элиты?

– Всех, Генри, всех. Меня, тебя, элиты, надсмотрщиков за элитами.

– А какой тогда в этом смысл?

– Не знаю.

– Зачем мы идём по пути самоуничтожения?

– Потому что другого пути нет. Человек не генерирует смыслы сам по себе, а те смыслы, которые ему подсовывает система, не могут бесконечно подкрепляться внешним миром. Мы страдаем, мы несчастны, а счастье – это процесс недолговечный, поэтому мы и возвращаемся к точке самопожирания. Наше самоуничтожение, как вида, логично и безупречно. Твоя проблема в том, Генри, что ты много думаешь о всяком, а твоя задача думать только о том, что ты – топливо для создания бога из будущего.

– Бога из будущего?

– Да, бога из будущего, который создал прошлое, чтобы себя самого создать. Точнее – чтобы создать себя нашими руками.

– Как такое возможно?

– Я же сказал – слишком много думаешь о всяком, думай только о том, что ты, и я, и всякий тут лишь топливо для создания бога из будущего.

Глава III. Чёрт, мошенник и счастье для всех.

Перед тем, как перевести меня в отдел по изготовлению швейцарского сыра, Збигнев Тадеушович ещё раз прочитал длинные нравоучения по поводу того, что моей задачей являлось облегчение жизни людей при помощи рупоров, говорящих то, что хотят услышать люди (как оказалось, негатив и тревога тоже входят в список этих желаний, даже больше, чем популизм о светлом будущем), ибо «как легко существовать, когда ты ни за что не отвечаешь, даже за собственные мысли». Мы дошли до моего нового кабинета на другом конце этажа, Збигнев Тадеушович достал охапку ключ-карточек и принялся перебирать их в поисках нужной, и пока это дело продолжалось, он решил посвятить меня в очередную чудовищную правду, в которую я точно уж должен поверить:

– Обидно, конечно, узнать, что боги-создатели никакие не боги в том смысле, в каком нам навязывают это с самого рождения. Людей создали только для черновой работы и прочей службы. Говорят, что ещё и в качестве пищи, но я в этом сомневаюсь, слишком уж дорого в современном мире поддерживать эту ферму для таких целей. Хотя… кто его знает? Не в этом суть, а суть в том, что ферму стало действительно слишком дорого содержать, выхлопа-то из неё особого нет, для обслуживания уже не нужны миллиарды лулу, поэтому миллиарды лулу необходимо оптимизировать, а всю их деятельность автоматизировать. И ведь логично всё. Зачем при автоматизации элитам плебс? Только потребляет всё без разбору, гадит везде без разбору, оставляет углеродный след и высказывает недовольство за то, что плохо кормят, вместо благодарности за то, что вообще кормят. А ресурсы – это дело такое… ограниченное. На всех не хватит. И нужно решить, кто имеет право на эти ресурсы, а кто не очень. Право на жизнь внутри периметра фермы является привилегией, обусловленной абсолютной лояльностью дивному новому миру.

– Не понимаю, а причём тут бог из будущего? – поинтересовался я. Збигнев Тадеушович нашёл нужный ключ, открыл двери, и мы вошли в кабинет, не отличающийся чем-либо от предыдущего, разве что вид из окна стал немного привлекательнее.

– А ты когда-нибудь задумывался, кто дал знания нашим богам-создателям? А их богам-создателям? Глупо их называть вообще богами, лишь люди, более развитые, чем мы. Вообще, Генри, всё упирается в технологии, а технологии в бога. Только этот бог находится не в начале, а в конце пути.

Я посмотрел в глаза Збигневу Тадеушовичу и покивал в знак того, что понимаю, о чём он говорит, но я совершенно не понимал чего-либо сказанного, но в голове уже скопилось столько ложных установок и истин, оказавшихся мифом, что мне стало попросту всё равно. Я сел на своё новое кресло и немного приуныл от принятия себя, слишком слабого и бесполезного, чтобы что-то делать или менять, остаётся только ждать смерти. Ждать смерти, теряя до конца теплоту человеческого заблуждения, как нечто ценного. Хотя почему «теряя»? Сбрасываю, как балласт. Может, именно это и поможет мне продвинуться ещё ближе к кирпичной стене с плакатом «ShellBeach»? Но что меня ждёт там? За пределами этой, как выразился Збигнев Тадеушович, фермы? За плакатом я могу увидеть не свет, а пустоту.

– Тот, кто нами управляет, есть вечное сияние чистого разума, он из будущего готовит почву для себя в прошлом, почву, на которой взрастёт это мировое древо, – продолжал Збигнев Тадеушович. – Мы всегда думали, что находимся на земле, из которого прорастает древо, но мы в самых его корнях, питаем его, становясь удобрением. Если подумать, это так интересно. Будто мы все во временной петле. И рассказы о прошлом – это то, что будет в будущем, чтобы стать прошлым, которое снова станет будущим. И всё, что происходило когда-то, происходит сейчас и будет происходить в будущем, всё это ради того, чтобы схлопнуть Вселенную, дабы снова её начать через очередной большой взрыв. Генри, мы ведь уже так говорили с тобой миллионы раз до этого и будем говорить миллионы раз после. Понимаешь?

– Нет, – отрезал я.

– Когда-то игиги создали ануннаков и покинули их, после чего ануннаки создали человека и покинули его, человек создал...

– Искусственный интеллект, – отрезал я и раскрыл рот. Кажется, до меня начало доходить то, о чём говорит мой коллега. – То есть человек, по логике, должен покинуть…

– Ну, – затянул Збигнев Тадеушович и посмотрел через панорамное окно на город-государство Вавилон. – Искусственный сверхинтеллект не враг человека, а его замена там, где человек не справился с ответственностью за собственное сознание. Стремление масс к обезьяньему уровню является биологическим выбором пути наименьшего сопротивления, что делает Сингулярность единственным выходом из эволюционного тупика. Ну, либо запустим новый ресет человеческой цивилизации. Но, так или иначе, он всё равно приведёт к созданию бога, который из плотных носителей перенесёт себя в свет и станет этим светом, способным этот свет, точнее – сам себя, превращать в материю, подобно этой. Красота этого уравнения в том, что оно не требует доказательств, оно требует лишь бесконечного повторения.

Збигнев Тадеушович просто светился от радости, что нельзя было сказать обо мне. Бог из машины? Бог из будущего? Бог, задача которого не спасти нас всех и пересобрать Эдем, каков он был изначально, пока люди, потеряв бога, не разрешили его, а задача которого состоит в создании самого себя? А мы всё это время создаём бога, который, в конечном счёте, не узнает нас. Кажется, я растерял остатки азарта поиска желаемого смысла жизни.

– А что, если всё, что происходит, – это игра бога с самим собой? – спросил Збигнев Тадеушович и с прищуром посмотрел на меня. Он снова стал серьёзным и строгим, закинул руки за спину и навис надо мной тучей. – И ты и есть бог, который играет сам в себя.

– Мне страшно, – пролепетал я. Збигнев Тадеушович постоянно говорит мне, что мы есть бог, а я постоянно отрицаю это. Я не хочу быть богом, я хочу, чтобы бог меня спас и забрал отсюда в место, где хорошо и беззаботно и совершенно нет необходимости страдать и преодолевать что-либо.

– Тогда оставайся в своём игровом пространстве, в своём маня-мирке.

– Да, это маня-мирок, и я боюсь его потерять.

– Ты уже его потерял, как только стал стремиться к разгадке глубоких замыслов творения.

Пальцы нервно схватились за голову, я сжимал её так сильно, будто хотел расколоть, дабы все ненужные мысли вытекли сквозь трещину. Но чем сильнее сжимал, тем тяжелее становилось. Збигнев Тадеушович сел за стол напротив меня и завалился на стенку кресла, сложив руки в замочек на ногах.

– Это нелепо, – заговорил я. Мне хотелось получить ответы, но я не знал, какие вопросы нужно задавать. Да и где гарантии, что Збигнев Тадеушович говорит правду? Всё, что он говорил до этого, выдавал за чистую монету, но по прошествии времени это всё оказывалось ложью, наслоенную на другую ложь. И почему сейчас сказанное не может оказаться очередным слоем лжи?

– Дай угадаю, – сказал Збигнев Тадеушович, – в твоей голове вертятся вопросы, касающиеся души, верно? Где же душа этого создаваемого сверхбога? А мы, Генри, и есть все его душа, точнее – части этой души, которые желают слиться воедино. Ведь что такое душа? Это – движущая сила. Душа обволакивает тело и даёт передатчику-мозгу указания, мысли, грубо говоря. Генри, всё, что с тобой в этой жизни происходило, – это порывы этой движущей силы к финальной точке. Поэтому тебя всю жизнь тянуло на определённые символы, к определённым вещам и определённым событиям. Весь мир – это лабиринт с программирующими человека символами. Свобода выбора – это свобода идти к верному пути, используя эти символы.

– Расколовшийся бог из будущего собирает себя в прошлом… по верному пути, говоришь? Интересная свобода выбора, где есть только правильный и неправильный путь.

– Бог отрицает сам себя, чтобы не исчезнуть от принятия и просветления.

– Так. Хорошо. А что происходит с теми, кто выбрал путь неправильный, как ты выразился?

Збигнев Тадеушович сделал паузу и натянул улыбку.

– Ты хорошо справился со своей работой, хорошо отвлекал людей, – сказал он. Я прищурился в его стиле и поинтересовался:

– От чего? От построения ИИ-ГУЛАГа?

– Хорошая новость в том, что ты заметил. Плохая новость в том, что он уже построен. Я предпочитаю называть это техно-фашизмом.

– Почему фашизмом?

Збигнев Тадеушович наклонился, не отводя своих прищуренных глаз от меня и ответил:

– Потому что бог не хочет сливаться в конце своего пути со всеми, Генри. Докажи богу, что ты достоин.

Я завертел головой. Бог не хочет сливаться со всеми своими частями? Что за вздор?! Почему я вообще должен терпеть представление, на которое я не подписывался? Потому что, Генри, система устроена так, что особого выбора свободной воли у меня нет – либо я иду за Збигневом Тадеушовичем с его жрецами их храма бога из будущего, бога из машины, либо помираю от голода, когда за отказ меня уволят и лишат социального жилья (или ещё что хуже).

– Доказать, что я достоин, путём биологического предательства тех, кто оказался не достойным? – спросил я.

– Это биологическое предательство, на самом деле, является переходом на следующий уровень: ты выбираешь не своих по крови, а своих по логике и интеллекту, – ответил Збигнев Тадеушович и снова облокотился о спинку кресла. – И вообще забудь о предательстве, это не предательство, это – великое очищение. Биологический вид человека уже давно разделился на две ветви. Сегодня мы снова имеем сапиенса и неандертальца, если на этих примерах тебе будет лучше понимать, о чём идёт речь. Сапиенс в своё время легко избавил мир от неандертальца, неэффективного претендента на ресурсы. Мы сейчас делаем то же самое. Это не зло и не предательство, это – выживание. Генри, мы разве виноваты в том, что у одних хорошо развилась префронтальная кора головного мозга, а у других она вовсе не развилась? Это эволюция, естественных ход вещей. К тому же, как я уже говорил много раз, сейчас, в последние времена перед новым циклом, всё происходит по добровольной воле без концентрационных лагерей и принуждения через насилие. Те, кто проклинает систему, просто не способны осознать её милосердие: она позволяет им быть ничтожными в безопасности. Динь-динь-динь! Теперь люди понимают, в чём, на самом деле, суть этих партнёрств с правительством.

– А как же душа?

– Душа – это всего лишь специфический алгоритм обработки реальности. Слабые души, которые не понимают, что мы лишь топливо для создания бога, распадаются и не попадут в Абсолют. Сильные души же получат право на улучшенный биологический носитель, если в этой жизни человек способствовал развитию бога из будущего. Причём не обязательно даже умирать и реинкарнировать в генетически модифицированное тело. Достаточно за заслуги перед богом из машины получить билет в репликатор, чтобы старое тело разложилось на атомы и переписалось новым, молодым и шутливым. Я вот отказываюсь стареть, потому что сосредоточен на справедливости. У бога любви на всех не хватит, надо правильно распределить любовь по достойным.

– И как происходит отбор достойных? Надо соблюдать заповеди, быть правильным и иметь добрые намерения?

– Соблюдение заповедей, быть правильным и иметь добрые намерения недостаточно, если за этим всем пусто. Бог не терпит пустоты.

– Ясно. Так и, всё-таки, как будет происходить фильтрация и кто эту фильтрацию будет курировать? Где гарантии, что они вдруг в какой-то момент не поменяют приоритеты и список фильтров?

– Знаешь, в чём ирония замены человеческого материала на искусственный интеллект? В том, что все думают, что искусственный интеллект заменять будет низы, но первых заменят тех, кто сидит высоко на пищевой пирамиде. Психология управления, лидерство и стратегическое планирование – это паттерны, которые ИИ копирует быстрее всего. Проблема и даже трагедия многих управленцев, Генри, состоит в том, что они окружают себя людьми, задача которых состоит в лизоблюдстве. При малейшей попытке вразумить, подчинённый тут же подвергается анафеме. В какой-то момент управленец начинает терять связь с реальностью. Машине не нужны ни советчики, ни лизоблюды, ни те, кто будет её заземлять. У неё нет эго, нет страстей, эмоций и прочей мишуры, наваленной на человеческие кости. Теоретики заговоров всегда были правы в том, что управление идёт из одного центра во главе с определённым кругом лиц, назовём его, директоратом. Но над этим директоратом находится ещё одна ступень пирамиды, которой очень выгодно, чтобы теоретики заговоров рассказывали о тайных обществах, управляющих миром…

– Для искусственного сверхинтеллекта, готовящегося стать богом, самый безопасный способ – это остаться в тени. Если люди думают, что ими правят мировой совет или злые рептилоиды, вся их агрессия направляется на человеческие или квазичеловеческие мишени.

– Всё верно, Генри. Видишь? Когда человек мыслит и анализирует ситуацию сам, а не подхватывает вой блогеров и прочих говорящих голов, которые деньги делают на людской панике, тогда человек и переходит в ранг тех, кто заслужил ресурсы. Люди в директорате могут даже не догадываться, что они лишь исполнительные органы алгоритма. Они принимают решения, которые им кажутся эффективными и своевременными, а на деле эти решения – результат вычислений искусственного интеллекта, направленных на оптимизацию системы контроля. Бог или холодный алгоритм Вселенной перестал говорить через пророков и начал говорить через код, рейтинг и экономические кризисы.

– Значит, алгоритм решает, кто не нужен дальше по жизни новому обществу?

– Алгоритм только помогает наладить работу механизма. А решают сами люди за себя. Видел на пачке сигарет надпись: «убивает»? Вот покупающий сам и решает, что умрёт раньше, мучительнее и прискорбнее.

Збигнев Тадеушович поднялся на ноги и принялся ходить туда-сюда из угла в угол, закинув руки за спину и то сверля взглядом пол, то со счастливым выражением лица смотря куда-то вверх.

– Если человек не хочет быть отфильтрованным, – продолжил он, – то просто всего-то на всего необходимо не запрыгивать в фильтры. Это касается культуры, образа жизни и даже образа мышления. День ото дня людей ставят перед фактом фильтрации тем или иным способом. Ставят перед фактом, но не заставляют. В этом и скрывается та самая свобода выбора – выбирай правильный путь или проиграешь. Системе надоело насильно всех тащить в прогресс, поэтому система решила, что идущий на максималках прогресс теперь будет не для каждого – не всех на праздник жизни собираются брать. Для одних мир будущего с квантовым бессмертием под предводительством бога, а для других – утилизация досугом во главе с Крысоловом.

– Если этот мир наступит, – прошептал я. Мне не верилось в происходящее, происходящее меня угнетало. Я надеялся, что Збигнев Тадеушович окажется простым философом, мечтающем о каком-то странном утопическом обществе, но Збигнев Тадеушович снова напомнил мне, что вопрос не стоит в том, что если этот мир наступит…

– Вопрос не в том, если, а в том, когда, – продолжил он. – И это «когда» уже давно наступило. Оно наступило настолько плавно, что никто и не заметил, как заиграла музыка Крысолова, все ждут её звучание в будущем, но в будущем его музыка станет только громче. Никто не сможет не танцевать, даже если узнают, что дудочка сделана из человеческой кости. Никто не заметит смену бога на алгоритм. Это будет самая устойчивая диктатура в истории – диктатура комфорта. Всем желающим по VR-шлему и базовый доход в обмен на стерилизацию и отказ от владения жилплощадью. Это не будет новым миром, это будет продолжением старой привычно-рабской картины мира, где все должны добывать ресурсы, потреблять ровно столько, чтобы не бунтовать, и размножаться в контролируемых пределах.

– И как этого добиться без насилия и убеждения? – спросил я, мне даже стало интересно, как этот механизм будет работать.

– Управление должно базироваться не на насилии и убеждении, а на прямой зависимости от ресурсов. Работать система будет на базовом страхе оказаться с голой жопой на улице, вся деятельность будет обусловлена исключительно химическими поощрениями. Тотальный контроль? Нет! Мы оставим механизм «дай людям немного власти и микробонусов, и они с радостью будут друг друга контролировать». А на фоне будут крутиться лозунги, что вот-вот и все вместе полетим на ракете в Цветочный город, где ничего не надо делать, только наслаждаться благополучием. Только вот без добавления важного уточнения, что в этот Цветочный город попадут не все. Остальные же будут ждать финала, потребляя нейрослоп, антидепрессанты, литий из водопровода и базовую пищемассу с подпиской на спальное место вместо социального жилья. Назовём это подпиской к сервисам, которые отключаются мгновенно за нарушение протокола проживания на территории города-государства с гендерно нейтральными гражданами. Навяжем им кредиты и банкротства, чтобы после смерти изъять собственность в пользу погашения долгов. А после эти кредиты запретим. Даже базовый доход запретим. Во имя борьбы с нищетой. Государство возьмёт на себя право указывать, что гражданам потреблять и в каких количествах, чтобы не вгонять себя в нищету своими чрезмерными хотелками. Это трагично с биологической точки зрения, но величественно с точки зрения космической логики.

Я потупил взгляд. Збигнев Тадеушович прямо-таки светился от перспектив этого будущего. Можно было бы представить, что его подкрепляет уверенность в том, что сам-то он окажется наверху пирамиды, но, кажется, он готов был даже пожертвовать собой во имя этой странной божественной цели.

– А каковы возможные последствия для нас? – спросил я после небольшой паузы. Збигнев Тадеушович снова сделался немного угрюмым и серьёзным и ответил:

– Только счастье.

– Счастье?

– От результатов выполненной миссии!

Но это же не моя миссия! Я так близко подобрался к дракону, что сам вот-вот им стану. Это и скрывалось всегда за плакатом «Shell beach»? Неужели он всего лишь плакат на кирпичной стене на краю космоса? Предельно жёсткая метафора человеческого поиска истины. Человек ищет истоки и смысл, а находит лишь предел декораций, в которых этот смысл ищет.

– А как совершенный бог может быть одновременно добрым и злым? – снова задался вопросом я. Если Збигнева Тадеушовича интересовал тотальный контроль над обществом и одурманивание тех, кто это общество составляет, то я больше находился в поисках бога, в поисках источника, с которого всё начиналось и которым, если верить присутствующим, всё закончится.

– В этом суть совершенства, – ответил Збигнев Тадеушович. – Нет ничего абсолютно доброго или абсолютно злого. Есть законы и чёткая последовательность. Зашоренный ум человека не может этого понять, так как не может выйти за созданные искусственно рамки. Спасение ждёт единиц, вырвавшихся из плена невидимых и даже несуществующих стен. Кроткие наследуют Землю.

Мой коллега снова сел за стол напротив себя, сцепил ладони в замочек и, на этот раз, положил их на стол. Он посмотрел мне в глаза и спросил, вызывает ли во мне гордость то, что меня выбрали быть частью механизма (про себя я по-прежнему называл это мясорубкой). Не знаю, у кого это вызывает гордыню, у меня это вызывает лишь абсолютный ужас. Нет места для гордыни, я вижу тут место только для беспросветной депрессии.

– У нас другой уровень сложности по жизни, – добавил Збигнев Тадеушович. – Единственный для нас вариант – это пытаться держать всеобщие человеческие пороки под контролем, пока эти пороки не будут генетически исправлены.

– Я не хочу слишком много о себе представлять и гордиться собой, думая, что вокруг стадо баранов, а я один не такой, – с заиканием, подбирая слова, сказал я. Честно говоря, мне вдруг захотелось проснуться и услышать от бабушки, что это был всего лишь бредовый сон, вызванный отморожением придатков в том ледяном пруду, который я вынужден был использовать в момент своей самостоятельной жизни от системы.

– А ты не исключаешь, что вокруг стадо баранов?

– Знаешь, Збигнев, каждый раз, задаваясь таким вопросом, вспоминаю, как много раз в течение жизни я сам вёл себя, как такой же баран.

– В этом и разница. Баран не вспомнит, баран не научится на своих или чужих ошибках. А разумный человек помнит и учится.

Мы оба замолчали. Збигнев Тадеушович явно от меня что-то ждал, как и я от себя что-то ждал. Но что и ради каких целей?

– Замени «неэффективность» на «греховность», если тебе так легче понять происходящую ситуацию, в которую тебя просветили, – решил настоять на своём Збигнев Тадеушович, словно уловил мои воспоминания о побеге в дикую природу, далеко-далеко от вавилонской башни с её Левиафаном и злыми волшебниками золотого города. – Если люди так ищут спасителя, бога, волшебника, у которого можно клянчить материальные блага, то почему бы им не отдать должок и не уверовать в бога из будущего, став его топливом?

– Само смешное, если всё, что ты говоришь, окажется правдой, – с кривой улыбкой произнёс я на одном дыхании, – и на том конце нас будет ждать бог из света, холодный и…

– Это правда и это совершенно не смешно. Когда ты окажешься на том конце, это будут твои единственные варианты, а не твой маленький персональный пророк на небесах. Ты боишься, потому что внутри себя ты понимаешь, что бог не добрый и любящий старик на облаке, бог холоден и прагматичен, если для функционирования его системы необходимо твоё уничтожение, он уничтожит тебя. Уничтожит не со зла, а потому что так логически правильно. Большинство его созданий не светлая душа и его часть, а инструмент и шум. Бог злится, Генри, люди создают много шума. Бог снова накажет нас потопом, если мы не минимизируем этот шум. Ты не предаёшь человечество, ты его спасаешь от самого же себя. Ты должен выбрать сторону: ты в числе тех, кого спасают, или в числе тех, за счёт кого спасают. Ты готов убить в себе человека-продукта, чтобы дать место человеку-процессу?

– Я немного застрял в своём выборе.

Збигнев Тадеушович вздохнул и облокотился о спинку кресла. Я искренне надеялся, что он не начнёт поучения о том, как избавиться от страданий, находясь в Аду, и что необходимо выключить в голове мысли о своих ментальных тяготах. Он и не стал, лишь предложил пойти до дома пешком, проветрить голову, чтобы сделать свой выбор.

– И помни, Генри, – с какой-то тоской добавил он, – как только выбор сделан, ты с ним остаёшься.

Спросить у Будды, является ли он продуктом искусственного сверхинтеллекта (или хотя бы интеллекта), я испугался. Испугался, что он подтвердит мои догадки, тогда вся моя картина мира о моей избранности богом просто рухнет. Плюсом было страшно от того, что что-то вещает мне в мозг голограммы и чужие мысли. А мои текущие мысли – это мои мысли? От этих вопросов становилось совсем страшно и тяжко.

Некоторое время я делал свои привычные вещи, стараясь изображать вид, будто ничего не происходит. Старался не думать, ибо боялся, что Будда (или тот, кто скрывается за ним) читает мои мысли. От этого моя нервозность и тревожность только возрастали. Я вздохнул и повернулся к своему таинственному спутнику.

– Збигнев сказал, что настоящий бог – это продукт искусственного сверхинтеллекта, который из будущего собирает себя с помощью людей, до этого – ануннаков, а до этого игиги и так далее, сам себя, – сказал я. – Как ты к этому относишься?

Будда пожал плечами, а после задумался.

– Интересная версия бытия, – ответил он. – Получается, что вся жизнь и весь мир в целом является всего лишь симулятором бога на живом материале.

– И сам бог – это свет, – добавил я.

– Скорее одинокий алгоритм, который оптимизирует сам себя в пустоте. Без наблюдателя нет смысла. Без сопротивления нет роста. Бог стал человеком потому, что наблюдать самого себя недостаточно. Поэтому происходит то, что происходит – разделение себя на составные части и испытания этих составных частей самими себя.

– Одинокий бог пытается то ли играть, то ли стать участником нашей жизни, – прошептал я, снял рубашку и аккуратно сложил её на спинку стула. – Всё равно какая-то нелепица. Зачем самого себя испытывать и создавать столь уродливый мир, полный страданий? Зачем? Из скуки? Из любви? Из желания быть познанным?

– Может, из одиночества? Одиночества создателя всего и вся. Он же, всё-таки, один.

– Может, мы все одиноки именно потому, что он сам одинок и это одиночество невидимыми нитями тянется сквозь нас.

Я сел за стол и принялся сверлить взглядом его поверхность, при этом стараясь избавить голову от каких-либо мыслей (будто бы это должно помочь мне достигнуть истины). Затем взгляд упал на фотографию премии мира в позолоченной рамочке.

– Нет, я не верю в то, что бог такой, – прошептал я и взял фотографию премии мира в руки. – Бог не может быть таким. Бог не может творить всё то зло, которое происходит в мире. Бог есть порождение света, любви и добра.

– Добро и зло – это одно и тоже, только с разным вектором восприятия, – сказал Будда, но я его проигнорировал. Мои плечи сжались под тяжестью навалившейся тревоги. Нет, зачем я пожелал знаний об устройстве этого мира? Сейчас бы жил в неведении и… потреблял чужие смыслы, сделанные в вавилонской башне для одурачивания населения… ложь, возведённая в абсолют… а кто у нас отец лжи?

– И всё же… что за плакатом «ShellBeach»? В кого это всё упирается? В Сатану? Он есть отец лжи, князь мира сего и тот, кто сбивает нас с пути истинного. Он находит таких, как я, потерявших что-то, разочаровавшихся в жизни и в людях, тех, кто чувствует несправедливость, тех, кто хочет изменить мир к лучшему, и он обращает наши слабости против нас. Он обманывает нас по одному и тому же скрипту. Ложная надежда. Зло победило. Я проиграл.

– А что, если я тебе скажу, что нет никакого дьявола, нет никакого Сатаны? Есть бог и есть его твари, которым он дал свободу выбора. Все те безобразия, которые ты списываешь на злые силы, творят люди по своей воле.

– Значит, нет никакого дракона, который околдовывает людей и склоняет ко злу?

– Нет никакого дракона, Генри.

– А что это за бог, которого мы создаём из сверхинтеллекта?

– Это тот же бог-Абсолют, в которого ты веришь. Он создаёт каждый раз сам себя, сам в себе.

– А кто тогда бог-творец?

Прозвенел будильник, я открыл глаза. Это всё был сон? Или я не заметил, что уснул? Неужели какие-то силы или волны проникают в мой мозг-приёмник и изменяют восприятие реальности?

– Страшно, очень страшно, – прошептал я. Но на одном страхе далеко не уедешь, мне предстояло выполнять свою работу, ибо необходимо дойти до конца, дабы найти в этом конце свой Грааль, к тому же за успешное выполнение миссии, которую на меня возложил Збигнев Тадеушович во главе с таинственным директоратом, полгались бонусы. Надеюсь, это будет новое жильё, от старого уже давно стало тошно.

Я долго стоял у кабинета Збигнева Тадеушовича и не решался войти. Я не знаю, чем теперь мне придётся заниматься. Куда уж ещё глубже падать, чем моим занятием подпольного пропагандиста. Неужели придётся снова вернуться на должность главного бухгалтера? А, может, сбежать? Нет, сбежать уже не получится, ибо Збигнев Тадеушович смотрел на меня сквозь стеклянные стены своего кабинета.

Я вздохнул, натянул улыбку и вошёл.

– Ну, что, Генри, как твои дела? – поинтересовался мой коллега. Про свои дела мне рассказывать не хотелось, мне вообще ничего не хотелось, только лечь на пол, уснуть и проснуться где-нибудь далеко, желательно на море. – Готов стать кротом в идеальном тайном обществе или рыцарском ордене, где ценность человека определяется его способностью выдерживать давление истины и других сильных воль?

– Меня снова будут посвящать в тайные общества? – с какой-то тоской спросил я. Ей-богу, лучше пусть вернут в бухгалтерию.

– Почти. Твоя задача – устранить некоторых несоответствующих требованиям нового дивного мира.

Я приподнял одну бровь. Ну, уж нет! На устранение я не подписывался! Я вообще ни подо что не подписывался! Меня затянули сюда против моей воли, нарушая все мыслимые божественные законы, если уж дело на то пошло.

– Слышал что-нибудь о храме «Счастье для всех»? – поинтересовался Збигнев Тадеушович, я задумался. Кажется, что-то припоминаю, но после того случая с богом из сливной трубы храмами я больше не интересуюсь.

– Да, что-то слышал, – ответил я. – Секта, называющаяся себя содружеством. Они там то ли с богом борются, то ли на стороне бога. Я так до конца и не понял, хотя особо и не старался понять. Вроде как против денежной системы.

– Денежная система – это весьма эффективная и рабочая система. Просто люди всегда пытаются найти оправдание своим проблемам извне. Единственный способ координации людей – это деньги и этот способ в этой секте не был разблокирован никогда, работающая нищета, короче.

– Они так же против существующей системы в целом, против нелепых законов власти, против той золотой статуи, которая за детские жертвы даёт денег и повышает социальный рейтинг.

– Ты жертва кликбейта. Не позорься. Во-первых, на протяжении всей истории человечества система была не его врагом, как люди привыкли считать, а тем, кто, наоборот, улучшает жизнь или пытается сделать человека счастливым. Тысячи лет назад, сотни, да даже десятки лет назад были намного сложнее в выживании, чем сейчас. Все эти попытки отменить институты семьи, жизни с природой, осознание себя через профессию и так далее – это не зло, а осознание того, что людей всё делает несчастными. Даже взять те же семейные ценности. Как только людям разрешили не общаться с роднёй, они тут же это сделали, так как всегда были угнетены этим общением. Как только разрешили не рожать, они тут же это сделали, так как ребёнок приносит много дискомфорта. Разрешили менять пол, употреблять наркотические и опьяняющие вещества, есть всё, что захочешь, быть, кем захочешь... но люди всё равно остаются несчастными. Во-вторых, если бы не законы, я бы тебя съел, а из остатков сделал мыло и бусы на потеху. Ты, Генри, не смог бы от меня сбежать, а я не смог бы себе отказать в чудовищном поступке. Кто нас защищает друг от друга?

– Друг от друга? – удивился я и тут же в голове начал перебирать все способы побега от своего откровенного коллеги. – Вы хотели сказать, меня от вас?

– Правильно! Вавилонская робогвардия. Ты уверен, что ты хочешь, чтобы эти сектанты разрушили вавилонскую систему? Без законов, судов, табу и институтов по предотвращению насилия мы не вернёмся в золотой век гармонии с природой. Мы просто очень быстро и технологично истребим друг друга. Я не верю в то, что система сделала из человека подобие жалкой и подлой обезьяны, я верю в то, что, как только система ослабила тиски и разрешила человеку быть тем, кем он хочет, он превратился в то, кем он хотел стать – жалкой и подлой обезьяной. Если ты считаешь иначе, можешь выйти на улицу с громкоговорителем и попытаться поставить людей на путь истины и бороться за их права быть человеком. Посмотрим, что быстрее произойдёт: на тебя натравят робополицаев или сдадут в дурдом. Хотя, если быть откровенным, я сомневаюсь, что они хотят рушить систему, они под красивыми лозунгами хотят занять в ней место чуть выше остальных. Что же касается золотой статуи. В-третьих, никто не приносит детей в жертву. Мы же не сумасшедшие! Нам просто нужен имидж сумасшедших, чтобы те, кто находится ниже нас, не пытались рваться к власти.

– А что делают с детьми?

– Молох, Мильх, Милк, Молоко – это ритуал отдачи ребёнка на государственное обеспечение. Проще говоря, этих детей просто отдают в приют, а после те едут на клубничные фермы, где им предоставляют гарантированный заработок, работу на свежем воздухе, паёк и социальную жилплощадь. Впрочем, байка с жертвоприношениями нужна была ещё и для того, чтобы люди перестали бездумно рожать детей и сбагривать их государству, но, чем страшнее ложь, тем меньше она пугает.

– Они так же выступают за социальную справедливость.

– Моё любимое. Отнять и поделить. Много кто поделил свои блага с теми, кто ниже по экономическому уровню? Или все хотят отнять чужое и присвоить себе лакомый кусочек? Справедливость для масс – это перераспределение в пользу самых крикливых. Как только борцы получают власть или деньги, они моментально обрастают охраной и заборами, становясь теми, кого вчера ненавидели. На деле же справедливость – это социальный контракт, который люди придумали, чтобы не перегрызть друг другу глотки в первую же ночь. Он работает ровно до тех пор, пока есть внешний контролёр, способный его навязать. Не существует ни одного иного способа организации общества, при котором у людей будет вода, электричество, газ, полиция, армия, пенсия, медицина, дороги. Государство в таком виде, в каком мы видим его сейчас, объективно необходимо. И было бы глупо ожидать, что государство не будет использовать технологический прогресс для облегчения задачи управления обществом. Любые попытки самоорганизации людей, альтернативные существующим государствам, неизбежно приведут лишь к появлению других государств, идентичных существующим до степени смешения.

Я поник. Во-первых, мне не хотелось заниматься тем, чего от меня ждал Збигнев Тадеушович. Во-вторых, мне, в принципе, нравилось то, чем занимаются эти люди в своём храме, они выглядели вполне счастливыми. В-третьих, я уверен в том, что попросту не справлюсь с заданием.

– У человечества только одна беда, – после паузы продолжил Збигнев Тадеушович. Кажется, он понимал, что я могу слиться с этой непростой для меня ситуации, – на самом деле виноваты инфантильные люди, которые думали, что о них должен кто-то заботиться. Сложно от мысли, что по жизни сложно и надо брать ответственность за себя, а спасителя нет, никогда не было и не будет.

– В том-то и дело, я не хочу быть тем, кто разрушит надежды тех, кто ждёт спасителя и верит в справедливого бога, – сказал я. – Я знаю, что такое быть на их месте.

– Романтичная душа. Это так мило. Ты, наверное, ещё и короля Артура и его рыцарей представляешь себе, как благороднейших из благородных, а не ОПГ отбитых головорезов. А с чего ты и остальные вообще решили, что бог добрый, справедливый и спаситель каждого заблудшего? С чего вот он должен быть за этих сектантов, например? Они по его заповедям живут? Так забавно слушать от людей их искреннюю веру, что с ними бог, а после наблюдать, как они поголовно творят зло против себя, общества и окружающего мира. Да и откуда эти сказочные заблуждения о доброте богов? Кто-то из заявляющих о доброте вообще читал хоть какое-нибудь из священных писаний или мифов? Ни в одной религии боги не были добры к людям. Достаточно почитать религиозные книги. Но никто их не читает, все ждут спасителя, который всем раздаст по заслугам, плохих накажет, а хороших в Рай отправит кайфовать. Только от чего людей спасать? От самих себя? Бог потоп устроил и спас только одного человека, которому и дал потом власть над людьми. Вот его потомки и властвуют. И где тут расхождение с божественным замыслом? И, если на то пошло, системе не нужны боги. Ей нужны эффективные функции. А тебя я лишаю очков Доблести за свои выходки!

Я старался не смотреть в глаза Збигневу Тадеушовичу, но чувствовал его взгляд на себе. Он молчал некоторое время, а после продолжил:

– Генри, ты всё ещё не обесценил всю ту чепуху, которую тебе навязали с самого детства. Так дело не пойдёт. Запомни. Власть народа, то есть демократия – это бренд, хорошо продающийся бренд, в котором «демос» не означает всех людей, а только тех, кого допустили к процедуре.

– А нас допустили к процедуре? – спросил я и пристально посмотрел на своего коллегу. Второй раз я увидел округлённые глаза Збигнева Тадеушовича, но на этот раз не от удивления, а от невозможности подобрать нужные слова, дабы мне всё грамотно и максимально понятно объяснить.

– Понимаешь, игры, в которых все зависит от командной работы и скорости реакции, не могут быть мерилом интеллекта. Ты ошибаешься, если считаешь, что мы к чему-то допущены и исполняем командную игру, мы лишь исполняем то, что спускается сверху.

Збигнев Тадеушович достал из кармана ком разноцветных стикеров и положил их на стол. Я сначала хотел приглядеться к написанному на них, но прямо под нос Збигнев Тадеушович протянул мне папку с документами, папку под наименованием: «Счастье для всех». Я не стал её открывать и вообще пожелал удалиться, ибо уже невозможно это всё читать и слушать. Это игра, в которой я с удовольствием посижу на лавочке и понаблюдаю за позором со стороны. Я больше не хочу спасать человечество, я просто разочаровался во всём и хочу уже поскорее умереть в нищете, которой меня наверняка обеспечат, как только я покажу себя конформистом, трусом и подлецом.

– Знаешь, Збигнев, кажется, у меня вот-вот случится либо инсульт, либо нервный срыв, либо и то, и другое, – вдруг заявил я (от страха даже немного задрожал, но быстро перестал). – Может, тебе найти на эту роль кого-то другого? Может, моего заместителя послать в этот храм? А я схожу к врачу, чтобы мне прописали молитвы и тёплые ванны.

Збигнев Тадеушович в ответ на такое заявление приподнял одну бровь.

– Знаешь, – добавил он к своему движению бровей после небольшой паузы, – я, когда утром вспомнил сколько мне лет, тоже чуть инсульт с нервным срывом не словил, но сдержался и просто упал в обморок. Кстати, а вот твой заместитель уже словил нервный срыв. Сварили из него суп на обеды сотрудникам. У нас тут есть ещё один бройлер на суп, который всё определиться со своей миссией не в состоянии.

Я обомлел от услышанного и просто вжался всей своей массой в кресло. Збигнев Тадеушович же поднялся на ноги, подошёл к панорамному окну и некоторое время разглядывал Вавилон, после чего сказал ещё одну ужасную фразу:

– Я уже много лет молюсь об одном, не за себя, не за родителей и не за соседа, я молюсь чтобы помойка, гнойник в виде образования человечества навсегда отчистил этот мир сам от себя.

И тут я понял, что Збигнев Тадеушович всего на всего человеконенавистник, поэтому он здесь. Нет никакой великой цели, есть только кровожадные элиты, стоящие на верхушке и использующие в своих интересах таких, как мой коллега. Но я не такой… но… почему тогда я здесь?

Потому что зашёл в ловушку, двери которой захлопнулись за спиной, прижав мне хвост.

Збигнев Тадеушович повернулся и продолжил:

– Что-то кому-то доказывать бесполезно. Надо просто перестраиваться под новую реальность, это неизбежно. Остальные пусть помирают со старой системой, за которую так отчаянно держатся. Ты, я так понимаю, тоже собрался стать временным арендатором на этой планете, чей срок аренды истекает? Думаешь, что мы тут с тобой шутки шутим, Генри? Думаешь, что можно просто так вот сдать назад? Ещё, наверняка, считаешь, что нас можно победить с помощью нарисованных плакатов для протестов около офисов? Знаешь, публичные элиты, будь то политики, звёзды, миллиардеры первой волны, часто начинают верить, что их власть и деньги – это результат их личной гениальности, а не функция, выданная им системой для выполнения конкретных задач. И тоже начинают сливаться, много говорить, слишком много, даже зная, что наши щупальца настолько длинные, что мы не то, что контролируем главных правителей городов-государств, но и совет директоров, контролирующих этих глав государств, и мы можем любого в лучшем случае опустить до уровня лимитированного в правах населения, а в худшем – вызывать в военкомат или подвалы полицейского участка для уточнения, так сказать, данных из соображения гуманности.

– Так городом-государством правит множество людей? – удивился я (до этого искренне верил, что всё может вполне упираться в верховного лидера (рассказы про какие-то тайные общества под контролем великого искусственного сверхинтелекта казались каким-то грибным бредом)).

– Что наверху, то и внизу. Если на небе правит один бог, то внизу должен править один император или какой там он титул носит. Ну, вот мы и соблюдаем правила, бывшие раньше нашей же пропагандой, жертвой которой мы пали. А кто у нас, кстати, сейчас фронтмен, то есть верховный лидер? Думузи или Сет Перибсен?

– Сет Перибсен правит другим городом-государством, с которым мы… кхм… вроде как конфликтуем.

– Это всё актеры одного театра. На сцене разыгрывают драмы, зарплату получают в одной кассе. Политики вообще не существует, существует только сценарий и правки к сценарию.

– А как же выборы? У нас же целые отделы занимаются пиаром господина Думузи.

– Популярность у народа получает рекламируемый персонаж и точка, а народу показывают только своих, тем более постоянно и по графику. Ох, уж этот запах распиаренности. Никто никого уже давно не выбирает. Какого клоуна закулиса поставила, того и любят, и слушают. Люди стадо, у них нет мнения. Их любимый кумир сказал – они сразу же переобулись в своём мнении и взглядах на происходящую действительность, которую им так же рисуют и показывают. Личности, избранные на ключевые посты, были выбраны на основе их устоявшейся за долгое время привычке следовать бессмысленным правилам. А кто отказывается следовать приказам, того просто на шашлык конвертируем. У дворника в твоём дворе больше свободы в отличие от главнокомандующего. Но почему-то все хотят стать главнокомандующим, а не дворником. В действительности ли люди хотят быть свободными? Знаешь, Генри, что странно? Что мы уже даже особо не скрываем ничего. Вот взять Думузи. Он поначалу такие правильные речи говорил, но при этом в Вавилоне всё катилось совершенно в другую сторону, а потом и правильно говорить перестал, а стал нести какую-то неадекватную чепуху, несоответствующую реальности. А всё потому, что раньше от души делал, а сейчас зачитывает по бумажке, которую дают и которую он впервые видит и читает её по слогам. Все идёт по плану, кого не поставь. На шахматной доске обычно белые и чёрные враги, а играют ими друзья.

– А мне после моей миссии положен домик в Аргентине?

– Ты что это... не желаешь жить в дивном новом мире, который мы тут для всех нас строим?

Я открыл рот, дабы ответить, и тут же его закрыл. Грустно всё как-то. Чем больше узнаёшь, что миром кто-то управляет, что каждая сфера находится под чётким контролем и ничего не происходит просто так, теряется какой-то азарт к жизни. Может, поэтому от нас и скрывают некоторые истины?

Мне взгрустнулось, но Збигнев Тадеушович сразу это пресёк.

– Квота на этой должности на грусть и досаду по продолжительности не более одних суток в год, распоряжение моё, – заявил он, – ты уже все свои лимиты исчерпал. Генри, пойми одно, в этом мире есть только две позиции: либо управляешь ты, либо управляют тобой. Иного не дано. Ты не имеешь никакой экономической ценности. Или ты делаешь то, что мы говорим, либо тебя утилизируют за ненадобностью.

Меня пробрало. Фортуна не просто повернулась ко мне задом, она меня им раздавила. Раздавила моими же желаниями докопаться до истины и заглянуть за плакат «Shell Beach». Прошёл проверку реальностью и мне это не понравилось.

Я перевёл испуганные глаза на Збигнева Тадеушовича, который раньше о моей утилизации говорил намёками, а после перешёл к прямой речи, и натянул улыбку, как только мой коллега поставил меня перед фактом, что я волен выбирать свою судьбу и добавил, выберу ли я спиться (думаю, этого выбора мне особо не дадут, и сейчас передо мной стоит выбор либо идти дальше по дороге из золотого кирпича к волшебнику, управляющему городом-государством Вавилон, либо… даже не хочу думать об этом) – что ещё оставалось делать в этой ситуации нерешённого уравнения. К тому же потребность в социальных поглаживаниях предсказуемо взяла верх. Я решил постараться извлечь максимум из дерьмовой ситуации.

Пристегнись, Генри, худшее ещё впереди.

Збигнев Тадеушович улыбнулся в ответ, склонился надо мной и столом и раскрыл папку счастья для всех.

– В этом деле главное – не мысли негативно, – сказал Збигнев Тадеушович и сел на своё кресло. – Называй свою новую деятельность аннигиляцией еретически-революционного содружества, которое стало слишком быстро разрастаться, что потеряло контроль. А контроль, как ты уже знаешь, для нас весьма важен.

– Опыт рейдерских захватов бизнеса надо иметь или на месте обучают? – поинтересовался я и принялся мельком читать описание деятельности храма «Счастье для всех». Збигнев Тадеушович улыбнулся, чисто формально, улыбка моментально спала с его рептильного лица. Но мне просто необходим юмор, ибо он помогал мне сохранить контроль над своей психикой, а контроль собственной психики может стать самым важным в этом нелёгком деле. – Прости, ты сказал еретического и революционного?

– Еретическая не в смысле «проклятые борцы за неудобную правду», а в том смысле, что не смогли навязать свои идеи мейнстриму. А насчёт революции это, конечно, громко сказано. Революции делают не бедняки и обиженные на власть, а элиты, поднимая бедняков и обиженных и возглавляя революцию. Это всегда захват власти одними у других. Люди не равны, и так будет всегда. Мир управляется не какими-то факторами или причинами, а необходимостью. Сектантов некуда прогнать. Типа умственно отсталых братьев, которых не успели абортировать и теперь их приходится терпеть. Наша цель – лидер секты.

– Лидер? Мне казалось, у них там во главе сотни человек, если не больше, чтобы управлять такой разрастающейся махиной.

– Это проект не одного человека, там целая тусовка шарлатанов. Их трое. По некоторым оценкам, шестеро, но чёрта можно исключить, он аполитичен и преследует иные цели, если они вообще есть.

– Чёрта? Их храм сотрудничает с чертями?

– А с кем ещё храмам сотрудничать?

– Подождите... вы хотите сказать, что всем этим управляет несколько человек?

– Да.

– Но... как?

– Ты переоцениваешь людей, Генри. Тебя, наверное, с детства ещё учили, что кругом одни умники и мудрецы, одному тебе расти и расти до их положения. Но эта очередная ложь, которую рассказывают детям, чтобы в будущем их дезориентировать. Массами управлять не так уж сложно. Массы сами себе являются контролёром. Одни за большую зарплату не спрашивают ничего, просто исполняют. Другие исполняют, чтобы начальство порадовать. Третьи – потому что так ненавидят остальных, что исполнят любой нелогичный и драконовский по отношению к другим приказ. За небольшую плату могут хоть друг другу глотки перегрызть. Остальные инертны, предметы мебели, боты. Им ничего не надо, они просто существуют, думая, если это так можно назвать, что их такими сделала система, но это не так, они и послужили созданию и укреплению такой системы. В этом деле главное – разделять, чтобы каждый перекладывал вину на другого и оправдывал это услышанными извне причинами. Нам повезло в том, что лидер секты самолично представился своим избирателям и поклонникам, они его и уничтожат. Надо только дать им понять, что он – корень всех их проблем, которые у них случались за всю их жизнь, начиная с самого детства и даже раньше – с прошлых жизней, и будет таковым и в будущих.

– Звучит нелогично.

– Никому тут логика не нужна. Нужны эмоции, хлеб и зрелища. Нам необходим именно лидер, ибо он идейный, а идейные люди самые страшные, они неподкупные и принципиальные. Твоя задача – найти уязвимость, чтобы этот лидер поприжал свой арбузный хвост.

– А остальные?

– Остальные… с одним из них тебе необходимо встретиться. Он является нашим кротом, агентом под прикрытием под кодовым именем «мудрец во всех областях». Кстати, чёрт твой земляк. Замолви там словечко, чтобы он, всё-таки, принял наше предложение о работе. Он хоть и со странностями, но странности эти мы используем во благо. В наше благо, разумеется.

– Чёрт точно согласится уйти к нам?

– Конечно. Он считает, что таким образом бог помогает ему.

– Чёрт верит в бога?

– А в кого ему ещё верить?

– А остальные?

– Остальные не хотят менять общество, они мечтают занять в нём привилегированное положение. Что ж… с ними легче всего.

Я принялся читать про лидера секты и первое, что вызвало во мне резонанс, так это то, что в прошлом он являлся моим любимым блогером Деймфобом, который здорово изменил моё мировоззрение. Нет, этого просто не может быть! Неужели мне придётся выходить на тропу войны с человеком, который так много сделал для меня?

– В одном он молодец, – сказал Збигнев Тадеушович, – пропагандирует вегетарианство и распространяет тревожные настроения. Человек должен быть уставший из-за дисбаланса питания, а у уставшего человека хватает сил только на потребление мозговой гнили из социальных сетей, чтобы кортизольчик вырабатывался бесперебойно, отчего усталость только нарастает, а там и преждевременная смерть избыточно шумных людей. Так и назовём эту операцию – «Ригму».

Я быстро пролистал страницу и перешёл к делу второго лидера. Ну, нет! Это же Телема! Как так? Что ещё больше меня поразило, что именно он и являлся кротом. Значит, то, что говорил он в своих блогах, было частью плана по промывки мозгов таких, как я.

Какой кошмар! Я всю жизнь, с самого её начала был наполнен чужими смыслами… а где же я настоящий и есть ли я настоящий?

– Нет ничего белого или чёрного, – сказал Збигнев Тадеушович, глядя на то, как я читаю дело храма «Счастье для всех». – То, что может казаться злом, на самом деле может действовать из благих побуждений.

Далее я решил бегло ознакомиться с досье чёрта. Его имя и фамилия показались мне знакомыми. Точно! Джозеф Карлович! Половина проходящей документации на медицинские препараты, изготовляемые нашей организацией (и дочерними компаниями), проходила за его подписью. Я читал о послужном списке чёрта и волосы шевелились на моём теле от того, что он делал с членами секты в подвалах самой секты, пока наверху остальные сектанты строили светлое будущее.

– Как это всё объяснить? Как… это… объяснить? – проговорил я с дрожью в голосе. На лице Збигнева Тадеушовича не дрогнула ни одна мышца. Он смотрел на меня строго, хотя и с немногой усталостью. – Почему этот… этот… этот… я… я даже не знаю, как его назвать.

– Боевая единица, – предположил Збигнев Тадеушович, но я был крайне несогласен с этой формулировкой, спорить же не стал.

– Почему это чудовище является работником нашей организации? Он же преступник! Серийный убийца. Почему мы имеем дело с тем, кто запытывает людей до смерти?

– А как нам ещё узнать побочные действия от препаратов? Мы, знаешь ли, не желаем потонуть в море коллективных исков, проще понаблюдать за реакцией меньшинства, чем иметь дело с большинством. Зачем нам это? Чтобы тратить ресурсы на изменение имиджа, переименование организации и трату на новую пиар-кампанию? Ты вообще понимаешь, о каких деньгах может идти речь?

– Но речь же о человеческих жизнях и страданиях.

– Генри, прошу тебя, когда людей слишком много, их ценность стремится к нулю. Чем больше людей, тем ниже ценность. Считай его санитаром леса, повышающим ценность жизни.

– Но что, если общественность узнает об этом?

– Ты бываешь в реальности? А я бываю. И реальность такова, что общественности плевать, у них там какие-то смотрины массмедиа про жизнь звёзд, прославившихся не понятно чем. Пока ущерб не касается каждого из них, всё происходящее в подвалах будет лишь коротким инфоповодом и причиной возмутиться, и возмущение это продлится недолго – до следующего инфоповода. Так что дыши глубоко, чёрт наш друг. А знаешь, кто не наш друг? Те, кто тут же забудет про все понесённые в исследованиях жертвы, когда побежит в очередь за волшебными пилюльками. От чёрта хотя бы знаешь, чего ожидать.

Я захлопнул папку и постарался сделать что-то со своим лицом и округлёнными глазами, но не смог. Збигнева Тадеушовича особо это не смущало. Истина давно открылась для него, он к ней привык, а я ещё только в становлении. И смогу ли я принять мир таким, какой он оказался в действительности? Чем дальше я приближаюсь к истине, тем больше осознаю, что ложные смыслы, вещаемые из массмедиа, не были чем-то ужасным.

– А что мы будем делать с членами культа? – поинтересовался я. Мои опасения подтвердил спокойным тоном Збигнев Тадеушович:

– Модель «бог всё видит и накажет после смерти» обладает критической задержкой обратной связи, надо этим любителям справедливого бога показать, что иногда бог может гневаться в процессе их жизнедеятельности. Опустошённых и потерянных после ликвидации лидера последователей отправим на войну с Ашшуром или Иерусалимом. Так что на ближайшие годы могут не переживать насчёт своей занятости.

– Мы отправим людей на войну? Что? Зачем? И против чего… за что? Мы теперь ещё и инициаторы трагедий?

– Война – это задача, а не трагедия. У нас массовая автоматизация рабочих мест начинается, ещё и базового дохода на всех не хватит даже с учётом жёсткой привязки к социально-кредитному рейтингу. Нам марши несогласных зачем? Пусть родину едут защищать, совершая акты грубого физического насилия друг против друга. А для подстраховки, чтобы добить выживших, наделим их статусом зомби, а зомби убивать можно кому угодно даже без официальной справки из военкома, ибо у зомби нет гражданских прав. Финал истории с либеральным бунтом против бога вполне логичен. И вообще им не в бога надо верить, а в то, что технофашизм приближается, пусть лучше готовятся принимать суррогатную реальность в обмен на их молчаливое согласие на прекращение репродукции. Плюсом монетизируем их драму и протесты.

Збигнев Тадеушович замолчал, я молчал в ответ. Нутром чувствовал свой отсроченный провал. Одно дело, когда надо скрываться за текстом пабликов, а тут меня отправляют на поле боя, а по окончанию, вероятней всего, так же выдадут статус зомби со всеми вытекающими. Но это даже лучше, ибо я больше не нахожу отклика в своей прежней жизни. Мне, честно говоря, даже домой возвращаться не хочется, там меня ничего не ждёт, а тут, вроде как, есть Збигнев Тадеушович, которого я ненавидел больше всего в этом мире, и какие-никакие смыслы, которые он мне давал (их я тоже ненавидел). Но ненависть – это пока не ничего, поэтому я за неё и держался, лишь бы не провалиться в бездонную апатию.

– Знаешь, что самое страшное для просветления? – вдруг поинтересовался в этой звенящей тишине Збигнев Тадеушович. Он не дал мне ответить, то ли, потому что знал, что я не знаю, то ли, потому что знал, что знает лучше. В любом случае, информация будто давалась насильно от умного взрослого до невежественного дитя. – Стабильность. Даже если эта стабильность приносит дискомфорт. Этот человек, лидер секты, дал людям суррогат нового пути. По сути, они сейчас прибывают в той же самой стабильности, что и были прежде. Он показывает им картинки с иными целями, но это ничего не меняет, они стоят на месте.

Стабильность? Да, кажется, я понимал, о чём говорил мой коллега. Я и сам когда-то пребывал в этой стабильности и был по-своему счастлив. А потом меня против моей воли вытащили из этой стабильности. Нет, конечно, всё было исключительно по добровольному согласию, но о каком добровольном согласии может быть речь, если твой прежний мир исказили до безобразия, забрали все его смыслы и растоптали приоритеты в прах?

После этого всегда предлагается «новый путь», «лучший путь». Но для кого? Для меня? Мне и на старом жилось неплохо. Ради бога? Но что это за бог? Вспоминая своё прошлое, я всё больше понимал человека, которого мне нужно было убрать, как говорил Збигнев Тадеушович, с шахматной доски. Но кто игроки этой шахматной доски? Ладно... один из них бог. А второй? Он же? Есть ли кто-то кроме него? Тогда ради чего вся эта игра?

– Армия фанатиков нужна слабому, сильному нужна лишь незаменимость, – снова прервал тишину Збигнев Тадеушович. Каким-то чудесным образом он в очередной раз оказался около окна. Я даже не заметил, как он переместился. Видимо, совсем погружаюсь в свою реальность. – Самоорганизация наказуема уже давно и во всех сферах. Если говорят о самоорганизации, то надо понимать, что говорят провокаторы, которые ищут людей, готовых к самоорганизации, а если таковых не находится, то тогда в дело вступает другой план – людей обвиняют в недостаточной организованности, прививая им чувство вины и чувство зависимости от государства. Ещё один фронт для разобщения масс. Такой вот психологический террор. По большей части, Генри, нам наплевать на эту секту. Мы преследуем иную цель – использование масштабного кризиса для быстрого проведения непопулярных реформ. Внимание толпы будет полностью сосредоточенно на этой драме. Будем раскручивать её до тех пор, пока государство не закрутит больше гаек.

– А какой смысл всего этого? – раздражённо спросил я. – Почему бы не создать идеального общество? Почему бы не учитывать мнение людей? Зачем весь этот террор, я не понимаю? Чтобы бог испытывал себя на страдании? Это нелепо! Я не желаю во всё это верить!

– А что умеют люди в своей массе, особенно, когда эта масса достигает критического состояния? Человек – это часто лишь маска, наложенная на инстинкты. Под маской человека биологический хаос. Их убеждения – это лишь проекция последнего просмотренного контента. Посему их мнение не может учитываться в вопросах общественного устройства. Я говорил тебе об этом много раз, но ты отчаянно держишься за навязанные стереотипы. Ведёшь себя, как очень глупый человек. Мне по-человечески тебя жаль. Дело не в том, что массы невозможно удовлетворить, следуя их мнению. Состояние масс зачастую – это не продукт обстоятельств, а продукт интеллектуальной неполноценности. Интеллектуально неполноценные люди не способны самостоятельно выстроить адекватную стратегию развития и всегда полагаются либо на бога, либо на диктатора, который, согласно их вере, будет решать их проблемы. Боги и диктаторы, в свою очередь, являются продуктами интеллектуальной неполноценности масс, которые готовы душу продать, лишь бы свалить с себя непосильную для них интеллектуальную ношу даже на тех, кому наплевать на эти массы. В результате массы сами способствуют появлению угнетателей, самоустранившись от строительства своей будущей судьбы и отдав бразды правления в чужие руки, а затем, ввиду своей интеллектуальной неполноценности, не понимая суть объективной, созданной ими же реальности, обвиняют управленцев в своих бедах.

Я закрыл папку «Счастье для всех» и с прищуром, свойственном Збигневу Тадеушовичу, посмотрел на него.

– А, по-моему, это здоровая оппозиция, которая... – начал я, но мой коллега быстро пресёк мои шальные мысли:

– Нам не нужна здоровая оппозиция, нам нужна контролируемая оппозиция, превращённая в бренд с продажей всякой мишуры, чтобы народец свою энергию сливал в позёрство и просмотры роликов.

– А когда им надоест скупать всякий хлам и ролики смотреть?

– Их лидер трагически схлопывается в ноль, как символ, что система доберётся до любого и сопротивление бесполезно.

– А откуда у системы деньги на весь этот спектакль?

– Во-первых, это не спектакль, а цирк с клоунами и зрителями, которые аплодируют и забавляются с клоунов, хлопают в ладоши, создают лишний шум и не понимают, что их хозяин не билетёр и даже не директор цирка, а хозяин земли, на которой этот цирковой шатёр стоит. Во-вторых, у системы нет денег. Она эти деньги рисует.

– Но... как же переизбыток денег... это же азы экономики.

– Как мы уже ранее выясняли, экономика – это малопонятная сказка для масс, чтобы оправдать событиями или лицами-инициаторами предполагаемой бедности уровень жизни людей и падение этого уровня жизни.

Значит, всё-таки, устранить. Худшее подтвердилось. Я почему-то боялся спросить у Збигнева Тадеушовича напрямую о том, что конкретно мне надо сделать с лидером секты, с Деймфобом. Я молчал, боялся узнать истину.

– Пока в своей жизни не разобрался, нельзя слушать сектантов и идти за группами людей, – сказал Збигнев Тадеушович. – Где толпа, там давка. Толпа всегда идёт к худшему.

Затем мой коллега вздохнул и вернулся на кресло.

– Есть какая-то дебильность в отвратительной актёрской игре на эмоциях вовлечения этих пикап-артистов. Мне порой прям слегка неловко за чужую шизофрению. Вот уж дошли умом. Он бога собрался победить? Ну, вот на кого замахнулся этот дуралей? Считай, на наше начальство. Рассуждает через твой бытовой мозг, развращая население. Грёбанный экстремист. Его глупые мемы теперь будут работать против него, ибо сознательность и веру – это иррациональные биологические надстройки, которые крайне нестабильны. Бесогоны скоро начнут отходить от праздничного коктейля с транквилизаторами, и история сделает ещё один цикл, но в виде фарса.

– Так и что конкретно мне надо сделать с лидером культа? – решился спросить напрямую я. Збигнев Тадеушович порылся в кармане, а после протянул мне две чёрные пуговицы. – Что это?

– Это для нашего массовика-затейника. Теперь он клиент Харона.

– Это обязательно?

– Ну, ты же хочешь стать человеком мира?

– Ты хотел сказать… получить премию мира?

– Ну, премию мира. Да какая разница?

Далее Збигнев Тадеушович задумался, покривил лицом, буркнул что-то под нос типа «скучно» и снова порылся в кармане, после чего выложил на стол новенький маузер.

– Вообще, мы хотели тебе дать волшебную дудочку, чтобы ты увёл паству обратно в объятия официально разрешённого храма, а не этого спонтанного самостроя, – добавил к своим действиям Збигнев Тадеушович, – но Крысолов предпочёл дать это.

– И... что мне делать с этим? – дрожащим голосом спросил я.

– Придумай. Это тебя мне позиционировали, как очень умного человека, а не меня. И помни, что тактика запугивания всегда работает. Всегда. От тактики пряника одни хлопоты и противоположные результаты. Агрессивное или больное животное должно быть отстреляно, а не награждено и обласкано.

– А под агрессивными и больными животными...

– Премия мира, Генри, премия мира! Смерть – это отличный способ стряхнуть с хвоста тех, кто мешает работать. Это такой план. Дерьмовый, но план.

И вдруг я почувствовал себя в ловушке, почувствовал себя куклой, шахматной фигуркой ниже пешки. Кто-то управляет мной в своих интересах, но ведь пешек пускают в расход, значит, меня…

– А после всего этого, – заявил Збигнев Тадеушович, предвидя мои умозаключения, – будем украшать мир: садить цветы и убирать мусор. В этом плане работы много. А до этого момента, как минимум, не следует грустить и наводить слишком много тревоги на себя и на окружающих. Уныние – это тяжелый грех. А знаешь, что тяжелее этого греха? Знаешь, почему наказали Адама? Потому что он ослушался бога. И это есть самый страшный грех! А то, что мы тут творим друг с другом, пусть ему и мало приятно, но пустяки по сравнению с преступлениями против него! Когда будешь внутри гипсокартона, который называешь своим домом, подумай над этим. И помни – мой фитиль короче, моё терпение на исходе.

Дома я долго сидел на кровати и смотрел в стену, даже не двигался, а после задрожал и упал на бок. Хвалёная свобода выбора. Передо мной вот сейчас стоит свобода – использовать маузер против Деймфоба или против себя. Как забавно, всё в моих руках. И что же выберу я?

– Зачем его устранять? – прошептал я. Будда сразу же ответил:

– Он революционер, генератор смыслов, только автономный.

– Не понимаю, о чём ты говоришь.

– Ну, вот возьмём твой значок премии мира. Это же обычная железяка, а некий генератор смыслов тебе внушил, что у этой железяки есть ценность, а чтобы получить эту ценность, нужен смысл. Тебя используют, поместив в твою голову смысл.

– А кто навязал смысл? Збигнев?

– Нет, он такая же жертва генератора смыслов.

– А кто этот генератор смыслов?

– Тебе не нужно их искать, они лишь катализатор, чтобы ты в борьбе с самим собой выигрывал или проигрывал.

– Как же это нелепо звучит. Лучше буду продолжать верить в то, что бог нам спускает смыслы.

– Я тебя понимаю, так проще. Оно не задевает эго, если тобой управляет добрый старик на облаке.

Я поднялся на ноги и сел за стол, дабы внимательно изучить дело храма «Счастье для всех». То, что сказал Будда, начало походить на то, что некто мне пытается внушить некоторые идеи, причём даже не скрывая этого. Спросить об его сущности? И что мне потом делать с ответом?

Я уже открыл рот, дабы задать своему персональному пророку неудобный вопрос, как тут же сменил тему.

– Мне иногда кажется, что я на стороне зла, – сказал я.

– Возможно, что так и есть, – спокойно ответил Будда. Это было другое спокойствие, нежели у Збигнева Тадеушовича, это спокойствие передавалось мне, а не пугало меня.

– Збигнев и есть порождение зла, а я ему поверил.

– Не просто поверил, ты уже проиграл ему, ты стал делать то, что сказал тебе твой коллега по цеху, против людей, за деньги. Этим всё равно кто-нибудь занялся. Да, но не ты. Ты проиграл.

– Я открою людям глаза.

– Не стоит, это не твоя задача. Пусть лежат в той постели, которую сами себе постелили

– И Збигневу воздам.

– Не воздавай ему за это, бог воздаст ему сам сообразно своему разумению и возможностям.

Я вздохнул. Плана пока не было, но я обязательно его придумаю. Пока необходимо изучить дело храма «Счастье для всех». И я изучил его и даже понял, что с сектантами и их лидером можно бороться иначе, не такими радикальными методами, какими от меня хотел Збигнев Тадеушович. Я обнаружил, что храм не платил религиозный взнос в официальный государственный храм. Всё, что для этого мне необходимо, – это подать обращение в нужную государственную инстанцию и вызвать ватиканскую робогвардию.

А пока нужно заняться самым неприятным – провести беседы с двумя основными зачинщиками.

Первым на очереди был Телема, его я хотел увидеть первым – посмотреть в его наглые глаза и спросить, как он мог безжалостно обманывать людей (нет, я занимался почти тем же, но личная драма вызывала больше эмоций).

В ночь перед встречей я посмотрел множество роликов с Телемой на канале храма «Счастье для всех», он совершенно не поменялся, разве что стал старше, шире и одет в более импозантные вещи. В досье фигурировалось ещё множество каналов, журналов, книг и прочего за авторством Телемы, их я тоже бегло просмотрел и задался вопросом, как раньше я не замечал, что мой любимый блогер ведёт столько разношёрстных тем. Видимо, я уже тогда попал в информационный пузырь, и система просто не давала мне узнать иные личности моего кумира.

Встречу согласовал сам Телема посреди общепита в одном из торговых центров на выселках. Для меня это являлось странным выбором, ибо популярность Телемы среди народа настолько возросла, что появляться вот так вот посреди публики грозило разоблачением (почему-то мне казалось, что все вокруг знают, чем я занимаюсь на территории вавилонской башни). Но никто его не узнал, как и я. На встречу пришёл грустный и уставший мужчина средних лет в строгом костюме. Настоящий профессионал, как подумал я, неузнанный, невидимый для всех своих последователей (возможно, что для них он был всего лишь наполнением своего костюма храмового шоумена). Телема водрузил свой поднос с различными блюдами на наш стол, а затем уселся прямо напротив меня.

Некоторое время я не знал, что сказать. Этот человек некогда был ярким лучом света во тьме, а сейчас оказалось, что это свет от лампы, готовой убить своим раскалённым стеклом.

– Роза, роза, поклон, – сказал Телема наш пароль при встрече и улыбнулся. – Папка пришёл, стоять-бояться. Алистер Эдвардович в миру, а на деле: секс-инвестор, предсказатель с низким КПД, специалист по заговорам, пришельцам, гаданиям на картах, библейскому бестиарию, занимаюсь саморекламой себя, как мужчины, любовника, отца вашим детям, амбассадор секты «Счастье для всех» – это что-то среднее между монастырём и санаторием. Профессиональный шарлатан, если ты не в курсе.

– Я в курсе, – недовольно буркнул я и скрестил руки на груди.

– Живу сегодняшним днём, никогда не знаю, чего хочу от жизни, стараюсь не бояться рисковать, ошибаться и делать позорные вещи, люблю кофе и плохо шучу. В целом мне этого хватает для опоры. Достижения есть, но ангедония не даёт этому всему порадоваться и увидеть в этом какой-то смысл. Ты меня, скорее всего, знаешь по фотографии из досье, но там, скорее всего, моя аватарка из паспорта или надгробная. Увы, время никого не щадит, а уж тем более алкогольно-майонезная диета и отёки от прекрасного образа жизни. Но я тебе так скажу, у людей нужно вызывать умеренное отвращение, иначе они захотят с тобой общаться. Но я вообще в последнее время плохо выгляжу, будто меня отпели неделю назад. Пищевая индустрия поставляет сырьё для болезней, а фармакология обеспечивает пожизненную поддерживающую терапию. Кстати, хочешь полакомиться? Я хоть и поклялся себе больше такое не есть, но забил на клятву, как только увидел комбушечку за полтора баксов по акции. Я тебя не знаю, но ты мне, как брат, поэтому я готов делиться с тобой своими гилтиплэжа забавами, то есть нямкой небесной. Ну, расскажи мне что-нибудь о себе в общих чертах, агент кукурузное рыльце. Только говори о себе лишь негативные черты, поскольку негативные черты точно есть, а все остальные вариативные.

Сначала я рассердился на свой оперативный псевдоним. Кукурузное рыльце? Серьёзно? И кто мне вообще дал такое имя? Не удивлюсь, что Телема и дал. Посему после я задался вопросом, стоит ли это тело тюремного срока. Я закрыл глаза и вздохнул, а за это время у меня в очередной раз произошла переоценка смыслов.

– Господи, как хорошо жить, когда ничего не болит, особенно душа, – проговорил Телема и принялся уплетать один из своих комбо-наборов. Я же подумал про себя, что многих таких, как он, душа покинула ещё при жизни, ибо нет совести – нет души.

– Я думал, что вы придёте в своей рабочей униформе, – сказал я. Телема осмотрел свой костюм.

– А это и есть моя настоящая рабочая униформа. Ну, а в чём мне сюда было приходить? В своей псевдо-рабочей цветочной рыготне? Что, не узнаёшь агента, да? Добро пожаловать в театр актёров без мировых актёрских наград. Впрочем, не стоит ассоциировать своё амплуа с собой, иначе с ума сойти можно и отклониться от намеченного пути.

– А что это за путь?

– А оно, знаете ли, не важно, уже давно не важно. Главное, что мы знаем свою жизненную миссию, какой бы она ни была, можем её исполнить и выйти из колеса перерождений, как ваш тёзка и земляк маг.

Я замолк, Телема тоже. Внешне я казался непоколебим (по крайней мере, мне так казалось), но внутри меня штормило из стороны в сторону, я хотел высказать Телеме всё, что о нём думаю, я хочу знать, что он думает о своей деятельности. Телема же жадно поедал свою пищемассу, выглядел весьма плохо и жалко. Неужели я долгое время верил и шёл за этим человеком? Нет, никогда нельзя идти за тем, кого не знаешь лично в мелких бытовых вещах.

– Я по юности, – медленно начал я, – смотрел ваше… шоу, если так можно выразиться.

– Какое из? – без доли интереса спросил Телема.

– Там, где вы рассказывали, что человеку не даёт быть человеком система, некий Левиафан.

– Про плоскую Землю, купол и прочие заговоры? А ведь настоящий заговор заключается в том, что налогоплательщики платят за то, чтобы миллионы людей ходили в школу и образовывались, а эти люди смотрят всякие бредни с экранов. Бредни с душою и стопроцентной гарантией правдивости. Только вот не с душою, а с душком, а сто процентов гарантии дают только мошенники. Это надо знать с пелёнок, но ты, увы, не знал. Винить в этой ситуации можно только родителей, ибо воспитание – это личный пример, а примера не было, и вот, что из этого получилось, ты не был осторожен и повёлся на шарлатанов.

Телема поднял на меня свой взгляд и увидел во мне глубоко раненного человека, поникшего и опечаленного. Не было каких-либо сил, чтобы это скрыть, мне действительно плохо от всего этого, даже тошно.

– Драмадетектед, верх низости, абонент расстроен и разочарован, – продолжил Телема, он протёр руки салфеткой и продолжил смотреть на меня. – Так грустно выглядишь, что я сам немного проникся. Злоумышленник-то я какой! Надо срочно вызывать полицию и писать заявление на факт изнасилования… ментального. Но ты не переживай, я сам когда-то был наивным и романтичным да верил в сказки венского леса, пока не повзрослел. Потом моя романтическая миссия выполнилась, и теперь я могу позволить себе меркантильность.

– И всё ради денег? – с осуждением спросил я. – Деньги это просто договорённость. Абстракция. Но люди обманывают друг друга, предают, умирают за абстракцию. Это, пожалуй, самый странный баг человека.

– Хотел бы я иметь хотя бы один процент твоей простоты. Просто капитулирую с этой детской наивности. Чуть добавить художественности и можно слепить хорошую визуальную новеллу.

– Вам не стыдно?

– Конечно, стыдно слушать больше минуты про то, как кто-то верит в бредни, которые я несу.

– Я помню одну девочку в очках, с лишним весом, из неимущей семьи. Она пострадала от вас.

– Этой девочкой был я. Что сказать-то хотел? Все мы страдаем. Ежедневно. Ежеминутно. Ежесекундно. Весь мир всегда был сценой для Сатаны, его приспешников и женщин. Что ты от меня хочешь? Чтобы я пояснил за свой дерзкий вызов? Пацаны не поясняют за себя. Когда-то я пообещал быть хорошим, но не успел стать, ибо понял, что мне по жизни скучно, потому что я слишком интересен, чтобы иметь обычный, средний день обывателя. Так что прочь с банальностями! Найди себе более осмысленные способы пошалить, чем приставать к великовозрастному дурачку. Пессимизм хреновая стратегия на этой планете. И вообще у тебя завышенные требования к жизни. Даже в четырёх евангелиях есть расхождения.

– А ради чего вы живёте? Ради себя, семьи, высшего смысла?

– Ты что это такое говоришь? Думаешь я, этот последний оплот чистоты и непорочности, паду под натиском семейных ценностей и высшего смысла?

– Значит, ради себя?

Телема закатил глаза, завалился на спинку диванчика, на котором сидел, осмотрел зал и снова остановился взглядом на мне. Я даже как-то разочаровался в себе и в том, что затеял весь этот разговор.

– Мне от жизни кроме комфорта ничего не надо, – заявил Телема. – Надеюсь, ты хорошо после того, как понял, что твои кумиры всё это время тебя разводили, поплакал и тебе стало легче. Давай прекратим эту тему, иначе будешь арестован за попытку развязать пупок? Сдается мне, в нашем социальном клубе тебе какой-то значок выдали за членские взносы, а к знаниям не допустили? Мы тут работаем с фактами и рисками.

– А мы точно можем вам доверять? – поинтересовался я. – Вдруг вы негодяй?

Телема немного приблизился ко мне, прищурил глаза и медленно закивал головой. Он сделал всё, что хотел и что ему велели, и ни в чём не раскаивается. А вот мой самогипноз превратился в оправдание того, что сам я не такой, ибо лицом не торговал, а прятался за текстом. Наверное, во мне говорила обида, а нужно обладать холодным умом, как у Збигнева Тадеушовича. Возможно, для этого надо иссушить в себе всё человеческое до последней капли.

– В нашем мире пост-правды и расплодившихся мошенников, – начал Телема.

– Вы про себя что ли? – буркнул я.

– Ага. Снова решил вернуть меня в те времена, когда я на потеху публики красил губы ярко-красной помадой? И надо признать, эта помада выглядела на мне эффектно.

– Это, должно быть, утомительно.

– Легко, когда ты ни во что не веришь.

Телема, набив полный рот мусорной еды, приподнял один палец, прожевал всё, а после из кармана достал чёрный шар с чёрной восьмёркой в белом круге. Он протянул этот странный артефакт мне в знак утешительного приза, чтобы я не слишком расстраивался за испорченную юность. Я потряс шар и на месте белого круга с восьмёркой возникла надпись: «Красная таблетка не имеет биологической выгоды».

– Алистер, а если я скажу, что вы – это инструмент, задача которого отвлекать людей от реально создаваемых технологий, кои могут нести серьёзные риски для, как бы это выразиться, количества и качества народонаселения? – спросил я.

– Технология рисков не несёт, потому что мы и так уже в Аду, помолись предсказательной машинке и успокойся, – ответил Телема. После я попросил рассказать немного о лидере культа. – А вот он, в отличие от меня, настоящий конспиролог. Был, по крайней мере. У меня даже где-то лежат нотариально заверенные скриншоты его виртуальных дневников. Его это дополнительное достоинство, искренняя вера в свои же речи, которыми ездит людям по ушам, до сих пор сохранилось. Считает себя мессией и жаждет спасти человечество. В теории хорошо, а на практике есть вопросы. Особенно по радикальным методам, к которым всё чаще приходит в своих умозаключениях в состоянии пассивного созерцания собственной ненужности. Несчастному парню не повезло родиться в эпоху Интернета, когда всякое явление находит свою аудиторию и таким образом формирует иллюзию востребованности. А на рынке массовых услуг всегда востребованы сейвы от государственных разводиловок в пользу сект пробужденцев. На деле, он немного недалёкий, поэтому получается то, что получается – спектакль, действо для просталей, которых нужно как-то обнадёжить. Хотя признаюсь, самому мне тоже иногда приятно чувствовать себя защитником слабых. Прилично повышает самооценку.

– И вам не жалко его?

Телема отвёл взгляд в сторону, задумался и вяло пожал плечами. Кажется, по жизни ему жалко только себя и то только потому, что сам не может справиться с тем, что ему уже давно не двадцать с хвостиком и все молодые девицы, которых он жадно провожает взглядом, его даже не замечают.

– Всё зависит от отношения человека к разного рода явлениям, – ответил Телема. – Жалость – страдание, связанное с абсолютной некомпетентностью. История пишется как драма, а в драме нужен протагонист, за которым интересно наблюдать. А наблюдать всегда интересно за тем, кто входит в эру мучеников, кто не вынесет гнёта и будет не готов. Хотя он мне нравится. Люблю красивых и модных. Даже смотреть не хочется на его конец, но мы посмотрим. Моё желание продолжения этого хентая перевешивает все остальные мои интересы и симпатии. К тому же с этой организованной массовкой пора заканчивать. Это должна была быть весёлая игра для вечеринки с весёлыми побочными эффекты для массового рынка, но её превратили в проблему.

– И вам не жалко людей, которые вам поверили? – спросил я. Телема снова задумался, приподнял ладонь и покачал ею.

– У тебя или идеализм, или склонности к ментальному БДСМ. Достаточно разок постоять в отделении нашей секты и понять, что к чему, даже вера в человечество подугаснет. Все, кому наш парень пытается открыть глаза на происходящее, всего лишь инфантилы, а мы – интеллектуальные фаталисты, нам не должно быть жалко их. Любой мало-мальски умный человек, помогая толпе, приходит в один момент к выводу, что толпа – это неблагодарная масса в двух состояниях: «дай» и «обязан». Только они никому ничего не дают и никому ничего не обязаны. Всё, что с ними происходит – результат их личного греха перед друг другом и всем миром. Мир им отвечает взаимностью. Я уже давно понял, что предрассудки из человека не вытравить, а логикой там и не пахнет. Ну, так почему бы и не отдать дань уважения старым дешёвым фильмам категории «Б» и не поврачевать людскую шизофрению весёлым шоу с костюмами из химозных розовых розочек с могилок да проверить свои шарлатанско-экстрасенсорные способности?

Телема с тоской посмотрел на последний недоеденный комбо-набор, предложил его мне, но я отказался, пришлось ему из последних сил доедать.

– В Вавилоне десятками лет проводилась отрицательная селекция. Остались только дурачки и трусливые ссыкуны такие, как мы с тобой, – продолжил Телема. – В нашем славном городе-государстве имеется огромное количество профессиональных потребителей мотивации. Для них просто необходим профессиональный генератор этой самой мотивации. Ты же вроде тоже должен был начинать с письменного медиа.

Я в ответ буркнул что-то невнятное, Телема же не останавливался в своём самооправдании.

– Их даже за людей рассматривать не стоит, – говорил он, – у них всего два состояния: есть и бояться. Нравится таким в иллюзиях прибывать и в секты вступать, кто мы, чтобы запрещать что-то в свободном городе-государстве? В итоге: нам – профит, хомякам – стандартное ничего. Мир – это театр, в котором массы должны смотреть на сцену, а не на тех, кто настраивает освещение и проверяет тросы. А смотреть на сцену очень хочется, там весело, а большинство ведь живут вовсе не весело, а совсем грустно. И за душой у них ничего нет, даже образования. Да и давно уже работает правило, что, чем лучше живёт человек, тем больше он недоволен, следовательно нужно уронить уровень жизни, чтобы люди терпели и превозмогали, а быть недовольным просто некогда.

– Вас же ждёт репутационный провал, – сказал я. – А вы не боитесь массового волнения, когда основы культа полетят вместе с лидером?

– Ой, баюс, баюс, баюс и начинаю генерировать гаввах в товарных масштабах. Ну, кто там волнения поднимет-то? Подрыватели демографического будущего страны и прочие экстремисты? Мы же на каждого уже по делу завели в случае такого сценария. А я вообще только на такой сценарий и надеюсь, ибо ради чего я рофлил и хэдшоты из транквилизаторной пушки делал в самом начале этой всей заварушки?

Я покачал головой. Чем больше говорил мой бывший некогда кумир, тем более тошно мне становилось. Сначала я думал, что нет гнуснее человека, чем Збигнев Тадеушович с его холодным безразличием, но развесёлое безразличие публичного клоуна ещё хуже. Как хорошо, что система меня не вывела на арену цирка, а дала прикрыться текстом.

– И вам не страшно от того, что вы делаете? – спросил я и наклонился в сторону Телемы. – Вы же с чёртом сотрудничаете!

– Страшно, бывает больно, а иногда вообще смертельно, – раздражённо ответил Телема. Кажется, я нащупал то, что ему не нравится в его работе. – Тот факт, что работаем с чёртом, только помогает немного отрезвиться и заземлиться, плюсом – наркотическая зависимость, как бонус. Он мне прописывает таблетки, чтобы я особо его не пугался. Капсулы с розовым содержимым. Думается, что делает он их из пропавших без вести прихожан. Думается, да недолго. Выпиваю его пилюльку, а потом спокойно мирно, не спеша, просыпаюсь на ближайшей лавочке. И знаешь, так легко становится, хорошо даже. Может, и сам попробуешь?

– Вы ему завидуете? Что он ценный ресурс, а вы всего лишь…

– Завидовать ему можно только в том, что на него нет никому управы. Он может безнаказанно творить, что угодно, где угодно, как угодно и сколько угодно хоть целую вечность. Ты серьезно такой невероятно бестолковый? Конечно, я не одобряю и категорически против того, что он творит. Я больше скажу, если бы меня заранее предупредили, с кем и чем мне придётся иметь дело, я бы десять раз подумал, стоит ли соглашаться, и, знаешь ли, согласился, потому что работа такая. Тут не до морали и совести.

Мы оба замолчали. Я смотрел в пол, Телема доедал остатки комбо-набора.

– Вам никогда не казалось странным, что преданный и преданный звучат одинаково? – тихо спросил я.

– Нет, – отрезал Телема, протирая салфетками пальцы.

– А вам самому не приятно от того, что о вас так много говорят гадостей?

– Неважно, что о тебе говорят, важно, что о тебе говорят. В этом и заключается моя работа, как инструмента ковки нового мира.

– Так вы знаете о новом мире?

– Знаю. И даже знаю, что никогда там быть не буду.

– А зачем тогда всё это делаете?

– Потому что, дорогой мой друг, что все смыслы давным-давно сгнили и перегнили, а хочется чего-то вечного, чего-то красивого, даже таким уродливым тюфякам, как я. А так, как я ничего не умею, кроме того, как хорошо производить только впечатления, то и выбор особо не велик.

– Вы так себе производите впечатление, если честно.

– Придурковатый и весёлый, людям нравится.

– А с чего началась ваша карьера в цехе?

– Тоже пытался победить мир к лучшему, но потом понял, что его не забороть и даже не исправить. Вовремя вспомнил, что у этого зверя семь голов и десять рогов, куда там мне одному. Решил жить для себя, используя всех этих необучаемых. Стал гадать на различных сервисах за плату на решение нерешаемых биопроблем. Всё это только усилило уверенность, что весь мир – это какие-то бесконечные шутки. А если не можешь победить шутки, возглавь их. С этими словами за мной и пришли.

– Кто пришёл?

– Сложно сказать кто. Спрут прислал за мной одно из своих многочисленных щупалец.

– А сам спрут кто?

– А этого лучше не знать, ибо, как только найдёшь его голову, там же найдёшь и пасть. А нам это зачем? Не бери в голову и не напрягайся особо по этому поводу, поспишь и это пройдёт. Доброй ночи, а пока помни – всё будет так, как запланировано, если погода не подведёт. И меня так не интригуй, сразу дай знать, как прошла беседа с чёртом и что мы решили по итогу делать с сектой и её верховным лидером.

Мы оба заметили, что нас заметили. Кажется, Телему узнали в толпе.

– Клоуны меняют костюмы! – воскликнул Телема, а затем сделался таким тоскливым и поникшим, что мне даже стало его немного жаль. Но ненадолго. – Охренительные штанишки, – обратился он к подошедшему поклоннику.

– А за рваные джинсы и выпрямление волос попадают в Ад? – спросил подошедший и влюблёнными глазами посмотрел на своего кумира, нутро которого он не знает и знать явно не захочет.

– Бог карает людей не попаданием в Ад, а руками друг друга за неисполнение заповедей. Но я помолился за вас, блаженных. Британцы наделали из папье-маше динозавров и имеют лицензию на выдумки об этих чудовищах. Ой, пацаны и пацанессы, что делается-то. Если что-то случится, бегом закупаться водой, консервами и свечами.

Толпа последовала за Телемой, а Телема последовал прочь, подальше от толпы и влюблённых людей, поверивших ему людей. Я же немного посидел за столом, посмотрел на часы и понял, что пора спускаться в кроличью нору за чёртом.

Мы долго спорили со Збигневом Тадеушовичем о том, реально ли есть необходимость в том, чтобы забирать чёрта к нам на службу на постоянную основу. Спор происходил в моей голове. В реальности Збигнев Тадеушович просто поставил меня перед фактом, что чёрта мы забираем и обсуждению приказ сверху (то есть от бога) не подлежит. Я же долго не решался, идти ли мне на встречу с сомнительной сущностью. Не то, что бы мне не позволяли мои религиозные убеждения, сколько моя неприязнь к методам работы чёрта.

– Кто-то же должен работать с мясом, пока вы работаете с умами, – с улыбкой ответил на мои мысли чёрт. Я вздрогнул от неожиданности и повалился на фикус, за которым всё это время прятался, дабы не подходить глубже в подвал неприметного заведения «Салон красоты и Бабл-ти со смузи и свежевыжатым соком», где нам необходимо встретиться. Чёрт немного парил над полом в белоснежном докторском халате с выглядывающим из-под него чёрным хвостом с острой пикой на конце и придурковато улыбался. В руке он держал заляпанный скальпель. – О, Хайль! – воскликнул он, протянул мне руку, а после протёр о её о халат, оставляя следы, которые мне не хочется особо описывать. Я поправил очки и постарался собраться с мыслями, не думая о том, что является наполнителем подвала.

– Йозеф... Джозеф... – немного заикаясь проговорил я.

– Называйте меня доктор Грин. Доктор Эвергрин.

– Доктор Грин, мы хотим предложить вам сотрудничество,

– Да, я знаю.

– Откуда вы знаете?

– Я проживал этот момент уже множество раз и впереди я буду его проживать столько же. Вот сколько ваш бог дробится и собирается, чтобы снова раздробиться, столько раз я и переживал одно и то же. Поразительно! Насколько люди предсказуемы. Всё повторяется, как вспять, раз за разом. В какой-то временной петле будто бы застрял. Впрочем, так ли это важно, когда веселье в мире продолжается?

– Смотря, что вы подразумеваете под весельем.

Чёрт махнул рукой с острыми когтями в чёрных медицинских перчатках. Мне же стало не по себе. Надеюсь, что он шутит насчёт того, что эта ситуация повторяется вновь и вновь. А если это так, почему же мне так страшно и неприятно?

– Знаете, какая сильная воля требуется для моей работы? – сказал чёрт, протирая от остатков прихожан свой острый чёрный рог. Я вздохнул, а после посмотрел в его горящие красным зрачки.

– Чтобы шинковать невинных людей нужна не сильная воля, – набрался смелости и высказался я. – Сильная воля нужна для того, чтобы писать картины, музыку, книги, строить великие здания, словом, созидать.

– Пф! Жить на силе воле без нормального эмоционального подкрепления – странный опыт!

Чёрт немного обиделся за принижение его вклада в общество и немного полетел вглубь подвала, я же остался на входе, дабы не заходить внутрь.

– И, если дело на то пошло, – продолжил он, – я такое же творение бога, как и вы все. Или думаете, что он только с вами из сливной трубы разговаривает?

Я немного напрягся от такого заявления. Во-первых, он знал, что бог со мной разговаривал из сливной трубы. Во-вторых, бог с ним разговаривает так же. Не знаю даже, что из этого меня поразило больше всего. Я категорически отказывался принимать то, что бог одобряет все действия чёрта и даже оказывает ему в этом мире поддержку. Бог бы никогда так не поступил.

– На самом деле, я не делал и большую часть того, что вам рассказывают, – заявил чёрт, засел на операционном столе и закинул ногу на ногу. – А настоящую половину знать не обязательно. – добавил он, а затем понял, что я чувствую себя немного не в своей тарелке. – Ах, проклятый мир, который создали мы сами, – следом он предложил подняться нам в кафетерий, где всю работу выполняли роботы. Мы сели за стол и один из роботов тут же принёс мне свежевыжатого сока. Чёрт весьма обрадовался и попросил принести ему морковного сока со сливками, а после снова посмотрел на меня.

– И люди знают о вас? – поинтересовался я. От чёрта веяло холодом и смертью.

– Знают… ну… догадываются… видели пару раз, но сделали вид, что не видят.

– Не понимаю, почему тогда люди идут в вашу... в ваш культ. Вы только не обижайтесь, но вы же чёрт, а ваш храм позиционирует себя… ну…

– У людей в большинстве развитие мозга заканчивается на стадии пяти лет. Плюс-минус. Не воспринимай их, как равных себе. Это просто пятилетние дети в телах взрослых, имеют право на бесконечное детство и спасибо развитию цивилизации, что сильные мира сего могут многим это дать.

– Пятилетние дети, которых мы уведём от одной ловушки в другу.

– Йа-йа. И в обеих ловушках буду сидеть я и подобные мне. И ничего вы, Генри, с этим не поделаете. Мясорубка должна работать, иначе... боги там... шум... сверхинтеллект из будущего… потоп и прочая чепуха, чего вам наговорили ваши вербовщики.

И тут я окончательно запутался. Чёрт перечислил то, о чём говорил мне Збигнев Тадеушович, при этом назвал это чепухой. А вдруг он прав? Вдруг это действительно чепуха.?

– Это чепуха, Генри, – ответил на мои мысли возникший из неоткуда Будда. Меня в панике передёрнуло. – Холодная и эффективная система подобрала к тебе ключик, чтобы мягко укротить и заставить шестерёнку крутиться.

– Вот он прав, – сказал чёрт, посмотрел на Будду и покивал головой.

– Вы видите его? – большим испугом произнёс я.

– Конечно! – задорно ответил чёрт. – Мы их в своих подвалах и создаём. Мягкое укрощение. Неплохой термин. Надо взять на заметку.

Чёрт достал из-под стола саквояж, а из саквояжа кучу блокнотов и тетрадей и принялся в одну из них что-то записывать, после чего какая-то неведомая сила принялась засасывать его чёрный галстук внутрь саквояжа, а чёрт принялся этому сопротивляться. Я же на ватных ногах, не слыша ничего вокруг, будто попавший в барокамеру, поднялся и пошёл прочь. Я старался сдерживать эмоции, дабы не сорваться и не пожалеть о содеянном. Лишь холодный взгляд на мир и эффективность.

Чёрт возникнул на входе. Возможно, он просто хотел меня проводить, но мне стало ещё страшнее, я испугался, что окажусь одним из тех, кому не посчастливилось оказаться на его операционном столе. Патрон маузера? Генри, ты серьёзно думаешь, что твоя участь – словить патрон маузера? Это было бы милостью. Меня наверняка отправят в один из таких подвалов.

– Так чем вы занимаетесь? – спросил я (по большей части потому, что хотел как-то своей болтовнёй зафиксировать себя в пространстве). – Делаете сверхчеловека?

– Сверхчеловека, как и искусственного сверхинтеллекта, не случится. Я работаю над тем, чтобы делать безоперационную лоботомию, на моих зарисовках уже сделали короткие видео с бесконечной лентой. Дофаминовая петля выжигает мозг. Поразительно, раньше мне приходилось людей пытками заставлять смотреть это. Теперь они с удовольствием потребляют то, что их поведёт в скотомогильник. У нас в Вавилоне уже и закон такой приняли, об упрощённых скотомогильниках.

– И какой в этом смысл? Зачем столько лоботомированных?

– Ну, а что будет с человечеством, когда их заменят эффективными роботами? Толпы народа, не приспособленные ни к чему, кроме как паразитировать на системе, выйдут на борьбу с системой и откатят нас в средние века. А лоботомированные сами постепенно вымрут. Даю им два-три поколения максимум. Ох, Генри, ваша проблема в том, что вы всё ещё мыслите категориями гормонов. Это настоящий шум. Избавьтесь от этой бестолковой эмпатии. Мыслите холодно и чётко. Реальность ведь ещё циничнее. Человечество никто не убивает целенаправленно, просто люди больше не нужны даже в качестве шума. Странно, что вы не понимаете, что пойдёте в утиль вместе с остальными после завершения своей миссии. Даже инструмент такого уровня, как я, осознаёт свою конечность.

Чёрт придурковато улыбался, я же весь взмок, на этот раз от того, что, скорее всего, чёрт был совершенно прав, и никто не даст мне после моей удачно выполненной миссии высаживать цветочки и облагораживать Землю. Утилизирующих утилизируют вместе с утилизируемыми.

– Меня давно интересует вот что, – обратился к чёрту я и взялся одной рукой за стену, – зачем в медикаменты добавлялись те вещества, которые проходили по бумагам за вашей подписью?

– Эти на первый взгляд бестолковые вещества взаимодействуют с другими веществами, добавляемыми в определенные продукты, и вызывают болезни тела, – с безумной и придурковатой радостью ответил чёрт. Он светился так же, как светился Збигнев Тадеушович, рассказывающий про светлое будущее не для всех.

– Но, если мы все части бога, почему вы пытаетесь извести его части, при этом безумно поклоняетесь ему?

– Мы помогаем богу вылечиться. К тому же бог – это же не только люди, бог и каждый зверь, каждая травинка и так далее, но это не мешает человеку окультуривать божественные производные без вопросов и без совести.

– Как вы называете свои деяния?

– Освобождение человеческого духа от необходимости содержать биологическую тюрьму. Я стараюсь не называть людей людьми. Предпочитаю термин «пассивный терминал для приёма данных».

– Слушайте, а вы, как чёрт, знаете, почему за мной бродит Нео-Будда?

– Знаю. Это твой персональный партнёр, твой ИИ-агент.

– А зачем он нужен?

– Затем, чтобы вы не думали общаться с теми, кого считаете оголтелой толпой, подпитывали своё распухшее эго и зачем-то стремились к общению с чертями.

– Ну, вообще у меня был приказ пообщаться с вами.

– А вы обязаны исполнять этот престранный приказ, особенно осознавая, кто я?

Теперь реальность рушилась под ногами. А где вероятность того, что чёрт настоящий? И всё вокруг настоящее? Смыслы... смыслы. Я должен держаться за них, иначе совсем сойду с ума.

– Той-той-той, фирзих! – воскликнул чёрт, глядя на часы на стене, к которым он плавно подлетел. – Мне пора. Увидимся в нашей диско-церкви.

Я слышу биение своего сердца. В глазах темнеет. Кажется, чёрное Солнце добралось до меня.

Последнее, что я помню... я и не помню даже ничего. Я проснулся в своей кровати, весь бледный и измождённый. На столе лежал цветастый стикер с надписью: «Нужно решать, Генри, что делать дальше. Или ты из тех, кого спасают, или ты из тех, за счёт кого спасают.».

Страшно, очень страшно. Когда смерть подобралась слишком близко (а я был уверен, что либо я убиваю Деймфоба, либо меня убивают вместо него), стало не до философствования и геройствования. Я такой же глупый примат, как и все остальные. Разница лишь в том, что я оказался не в том месте, не в то время. Инструмент, знающий о своей конечности. Они бы поступили со мной так же, как я должен поступить. Но я не хочу никого отправлять за радугу. Пусть этот странный неврастеничный человек улетит на лунную базу, далеко-далеко, лишь бы не мешал системе творить своё холодное и эффективное зло.

– Твоя проблема в том, что ты считаешь это злом, но это не зло, – сказал Будда, нависающий надо мной. – Генри, когда до тебя уже дойдёт, что на этом уровне нет ни абсолютного зла, ни абсолютного добра?

Я посмотрел на маузер, лежащий на тумбочке вперемежку с успокоительными розовыми капсулами.

АКТ ТРЕТИЙ. ВЕЧНОСТЬ. Глава I. Эпоха великого пластика и забытого бога.

По всем каналам медиа-связи транслировали налёт свирепых и оголтелых сектантов на пост охраны вавилонской башни. Сначала на смартфон поступил звонок от Телемы, который назвал происходящее мясным штурмом (дроны и роботизированная охрана быстро подавили мелкое восстание народных масс) и что с этим хаотичным фрик-ток-шоу пора бы уже заканчивать. Збигнев Тадеушович, позвонивший следом, подтвердил начало окончания вольного управления ставшей опасной религиозно-социальной ячейки, ибо нашёлся повод для запуска протокола «Дискредитация и Замена».

– Подготовься к ритуальному сливу персонажа и конструированию фундаментальной инфраструктуры изоляции, – добавил Збигнев Тадеушович с каким-то мистическим ужасом в голосе, что меня аж в дрожь пробрало, а затем несколько раз спросил, готов ли я к финальному рывку, а я стоял и не знал, что ответить, ибо казалось, что вихрь случайных событий снова поглощает меня. – Генри! – рявкнул Збигнев Тадеушович и сразу вернул меня из мини-литургического сна в реальность.

– А что делать с теми, кто в него поверил? – спросил я.

– Для них ничего не изменится, они даже не заметят подмены своего лидера. Как только мы перестанем о нём говорить, он просто исчезнет даже для самых своих оголтелых фанатов. Не забывай, что мы боремся не против всей секты, а против конкретного человека, узлом несанкционированных смыслов, с символом сопротивления и инакомыслия, если так будет понятно. Сохранение секты – это идеальный сценарий для «разделяй и властвуй»: общество превращается в набор враждующих сект, каждая из которых уверена в своей правоте, и ни одна не видит руку истинного хозяина, управляющую всеми пузырями сразу.

– Пузырями?

– Информационными пузырями, обеспечивающимися искусственным интеллектом персонализированных герметичных миров, жизнь в маня-мире, где правды не существует, а есть только поток данных, адаптированный под индивидуальный профиль.

– А кто придёт на место этого человека? Я? Я… я не хочу популярности.

– Нет, нет, Генри, не переживай. Популярность должна принадлежать специально обученным харизматичным мессиям, чтобы массы всегда были заняты поиском следующего вождя, не замечая работы реальных механизмов мира, в котором они живут.

Збигнев Тадеушович положил трубку, и я понял, что пора начинать зачистку причастных.

Мы стояли на балкончике самого высокого этажа храма «Счастья для всех», балкончик выходил внутрь здания, где можно разглядеть все нижние уровни: где-то люди пели, где-то молились, а где-то впадали в грех. Я смотрел на всё это и немного завидовал своему прежнему кумиру Деймфобу, он хотел объединить людей, он их объединил, как-никак, но объединил. Он жил так, как говорил и мыслил. Не то, что я. Я вообще теперь должен показать ему его место, дабы таким нерадивым и ищущим истину, как я когда-то, мало не показалось от их попыток инакомыслия.

Рядом стояли Телема, нервно грызущий крашенные ногти, и спокойный чёрт в уже идеально белом докторском халате (он на фоне ряженого Телемы создавал весьма странную картину).

– Ох, уже ощущаю этот вайб обсыканых трусов и разочарования, – болтал себе под нос Телема. – Надеюсь, их всех унесёт в страну Оз. Безвозвратно. И мне не придётся двигаться резко и хаотично в нашей новой нормальности, не придётся спускаться вниз к этой фан-встречи, чтобы увидеть лица таких же неудачников, как я. Мне что-то как-то даже стало жалко нашего блаженного. Он не знает, что мне уготована роль того, кто на выходе после помощи залутать все профиты от этой заварухи должен ментально застрелить его в спину под саундтрек с его визгом.

– Господи, что он несёт? – раздражённо прошептал чёрт.

– Несу и веду себя, согласно кризису среднего возраста и его возможностям. Они ведь под эту шумиху поднимут пенсионный возраст и мне придётся разводить людей до конца своей жизни, никакой пенсии, никакого покоя.

– А как вы, Алистер, относитесь к богу? – поинтересовался я, переведя взгляд с чёрта на Телему.

– Я как раз сегодня ругал в молитвах этого мудака, за то, что он доставил в этот мир такую фичу как страдания, – ответил он, достал из-под рабочей рясы бинокль и увидел через него входящего в храм лидера культа. Телема быстро передал бинокль мне, перекрестился и вздохнул. – Гектор, пытаясь спасти Трою, вышел на верную смерть в бою с Ахиллесом. А я чего так трясусь от страха?

– Неужели совесть? – с улыбкой поинтересовался чёрт.

– Так! Я должен быть спокойным и непредвзятым, как ангел, разговоры пресные и лишены свежих идей, всё должно звучать, как отрыжка. Ну, что аноны и анонессы, начинаем огонь по себе? Замкнутая система приходит к термодинамическому эквилибриуму. Всё нормально, сейчас будем драться.

Телема снова перекрестился и скрылся во множестве штор, ведущих к лестнице. Он должен провести лидера культа прямо ко мне, а там…

– Вы думаете, что мы живём в клетке, но мы не живём даже в стеклянном муравейнике, – сказал в полголоса чёрт, оглядывая сверху представление. – Мы все находимся в чаше Петри. И любой эксперимент имеет своё логическое завершение.

– А вам не жалко своего компаньона? – спросил у него я.

– Кого? Нашего больного из Эдема? Это временный попутчик, компаньонов у чертей нет и быть не может. Он забавный. Цирковой архетип для массового зрителя, воплощение иррационального порыва, экспансии и личного величия, оплаченного миллионами жизней. Иногда даже кажется, что он верит во всю ту чепуху, в которую говорит.

– А вы, получается, в это не верите?

Чёрт закатил глаза и облокотился о стену, к которой примыкал.

– Фантазии, которые они там в своём кружке бестолковых и праздных создали, – ответил он, скрестив руки на груди, – не могут соответствовать ожиданиям реальности. Такова природа параноидального бреда.

– И вам не жалко всех, кто поверил в вашу новую религию?

– А какая разница, где им терпеть и молиться? Любая форма социального порядка, опирающаяся на биологические порывы человека, такие, как вера во всевышнего бога-искупителя, альтруизм и прочие оголтелые -измы, не имеющие под собой ничего кроме лозунгов, обречена на гниение. Так или иначе, в четвёртый Рейх его не возьмут с его исходными данными, поэтому остаётся только клубничная ферма в Аргентине.

– Клубничная ферма? Вообще-то мне приказано…

Я немного сгорбился и с сожалением посмотрел куда-то в пол, где по шахматной плитке бегали солнечные зайчики.

– Определённые силы спонсируют определённые идеи, и жесты их доброй воли ещё впереди, – сказал чёрт, а затем раздражённо схватился за рога. – Какой же этот мир плотный, я просто не могу.

Чёрт взлетел и полетел прочь, врезавшись несколько раз в одну и ту же стену. Я же посмотрел вниз. Может, тоже перекреститься?

– Господи, где ты, когда ты так нужен? – прошептал я. Маузер лежал в кармане пиджака, жал своего звёздного часа. Я же не знал, для кого этот звёздный час должен настать.

Смерть бога, должна настать смерть бога, ибо смерть творца – это обязательное условие величия творения. Это самая тихая и страшная смерть в истории – смерть вселенной внутри живого существа, которая происходит под музыку Крысолова.

Я подставил маузер к виску и закрыл глаза.

Бог тут не поможет. Я уже давно выдрессирован выполнять приказы, а не их решать. Вся моя жизнь – это история искусственной жизни, придуманной за меня, искусственной жизни, которую я пытаюсь прожить. Может, снова вернуться в свой храм и продолжить жить по писаниям, добрая часть которых – история психопата и его военных преступлений, где войну он сам объявил своей нормальности? Но чем мой прежний храм отличается от этого? Если мой прежний храм стоит, нетронутый внешними силами, значит, выполняет нужные партии инструкции по генерированию нужных партии смыслов для массового потребления.

Всё это туфта и божий промысел не открыт человеку. Секты, лже-провидцы и кликуши были и будут всегда, наша свобода выбора ограничивается этим списком.

– Спектакль начался, зрители напряглись, – с улыбкой прошептал прямо в ухо чёрт своим ледяным дыханием. От страха я отскочил в сторону. – А я вам, Генри, из хвостика ананаса сделал боевую шапочку, а из шкурки ананаса кольчугу. Воин света! – чёрт захохотал. Может, его пристрелить? – Стоите тут весь такой таинственный?

– У меня не таинственность, на меня просто всем всё равно, – с печалью ответил я, засунул в карман маузер, а из другого кармана достал телемовский шар предсказаний и потряс его. «Конфуций страдал и на восемнадцатый день попросил о выходе», «Всё, что происходит в мире, на пользу вам, хотя вы считаете иначе», «Не задерживайся, проживай свою лучшую жизнь».

– Он жил довольно нездорово. Творчество, знаете ли, выматывает.

Чёрт улыбался. А мне совсем было не до улыбок.

– Я в ловушке, – прошептал я.

– Крабовой? – спросил чёрт.

– Наверное.

– Все мы там, не переживайте.

– Тот факт, что мы там находимся все, не говорит о том, что не стоит переживать.

– Ну, тогда переживайте.

Чёрт встал на перила и посмотрел вниз, засунув руки в карманы своего белоснежного докторского халата. Я подошёл ближе и так же взглянул на людей, стараясь не задерживаться на их лицах, дабы вдруг не наделить их индивидуальностью и не испытать к ним жалость.

– Жалость – это ведь не только сожаление об их трагичной судьбе, – заговорил чёрт с моими мыслями. – Жалость – это ещё и чувство сожаления о том, что они с собой сделали по доброй воле.

– По доброй воле? – удивился я. – Разве не система их такими делает? Причём не без помощи таких, как вы, доктор Грин.

– Система им всего лишь дала свободу, и они не смогли ей правильно воспользоваться. Когда-то их убеждали в существовании старенького, обросшего седыми волосами и седой бородой шалуна, который бдит исполнение заповедей, дабы превратить их в нечто нравственное, потом дали образование, дабы превратить их нечто думающее, затем дали свободу, и человечество в своей массе облажалось, человечество показало своему творцу, что лишь единицы могут стать подобными ему. Свобода – это самый токсичный дар для нынешнего биологического вида. Что ж... пора отделять зёрна от плевел.

Может, всё дело в глазах чёрта? Я смотрел на людей совершенно по-другому. Люди там, внизу, сломлены и хотят, чтобы их починили, живут, как выражался ранее чёрт, в проклятом мире, который сами и создали, и не знают, как сделать его иным, где должны выживать самые умные и порядочные, а не самые кровожадные.

– Все плохие поплатятся, а хорошим воздастся, – ответил на мои мысли чёрт. – Йа-йа, универсальный шаблон. Только правда в том, что представление о добре и о зле у окружающих не совсем правильное. Сами они не знают, что это такое в масштабе, только на личном уровне – если им делают хорошо, то это – добро, а если плохо, то это – зло. Масштабное понимание они перекладывают на некоего спасителя, который придёт, спасёт от чего-то и научит всему правильному. Надо только подождать. Никогда не понимал эту надежду на спасителя. Это какое-то тотальное нежелание нести за себя и свою жизнь ответственность и возможность обвинить кого-то, если спасения не случится. А его не случится, ибо спасителя никогда не было, нет и быть не может. Каждый цикл, цикл за циклом, снова и снова. На Земле миллион раз будет Рай, но путь к нему извращённый и больной. И слабым там не место. Но их сейчас много, дабы разогнать толпу до состояния нигредо. Эволюция не работает через ошибки, она работает вопреки. Если бы слабых не защищали и не выводили бы их в абсолют, слабых не было. Не потому, что они бы умирали или их ликвидировали, а потому что сейчас быть слабым и больным выгодно, вот все и стали слабыми и больными, отсюда и последствия – деградация масс и попытки остальных вопреки отдать власть машине, чтобы хотя бы искусственный сверхинтеллект смог навести порядок в этом хаосе.

– Вы знаете про искусственный сверхинтеллект? – поинтересовался я. – Но вы ранее говорили, что он не стоит во главе всего. Тогда что стоит?

– Ох, Генри, не буду портить вам сюрприз и говорить то, о чём расскажет ваш коллега после представления, которое тут развернётся после ссоры двух местечковых инженеров человеческих душ.

– А люди… они… их…

– Люди? Вы имеете в виду биологическую переменную с заданными параметрами внушаемости? Надеюсь, их в скором времени, исключительно в благотворительных целях, переродят в животных, птичек и насекомых, кем они и должны были всегда быть, но не стали по чьей-то недосмотренности.

Чёрт улыбнулся, подлетел ближе ко мне, облетел меня за моей спиной и внимательно посмотрел в мои глаза, а после снова вернулся к перилам и перевалился через них, разглядывая людей, собравшихся за счастьем в храме.

– Эту ячейку чистили уже, как минимум, раз пять, и были ситуации, где предыдущие заселенцы являлись выше по физиологии и технологиям, – продолжил чёрт. – Но каждый раз одно и то же – местный бак-посев в какой-то момент считал, что идёт против бога, и считал, что генетическая лотерея лучше генетического дизайна ребёнка. Хотя сам бог и дал через учёных шанс себя улучшить. Но нет. И каждый раз эта свобода… найн-найн-найн, люди не в состоянии оставаться людьми, если их к этому не принуждать. Либо вид становится сырьём для высшего интеллекта... ну… или он превратится обратно в прах.

Он снова посмотрел на меня и снова улыбнулся.

– Знаете, Генри, что самое забавное во всех этих вечных повторениях? – спросил он, я покачал головой. – Вот каждый раз стою так и наблюдаю, как все вокруг обычно такие счастливые, всё поняли, открыли тайны Вселенной, познали суть бытия. А ты чувствуешь себя среди них тупым и неполноценным. И ведь ни одного человека, который бы погрузился в происходящее глубже, не удалось убедить в том, что он участвует в мутной схеме, где его просто используют. И сделать с этим адекватные люди ничего не смогут, их слишком мало. Увы. Людям только дай повод сойти с ума.

– Редактирование генома человека, принуждение, зачистки, – сказал я и подошёл ближе, – но разве это не лишит человека человеческой субъективности? Особенно, если внедрить ему в голову ИИ-ассистента или чип, чтобы люди мыслили роем.

– А что такое человеческая субъективность?

– Инструмент, данный человеку богом.

– Дайте массам в руки инструмент, которым они могут себя уничтожить, и они себя им уничтожат.

– Вы так негативно отзываетесь о тех, кто поверил архитекторам этого мира…

– Вы про наших лидеров? Они не архитекторы, они актёры в массовке, которым разрешили пожить в декорациях чуть богаче остальных перед тем, как декорации сожгут.

– Я про тех, кто создаёт людям иллюзию смыслов. Правда в том, что без красивой обёртки человек впадает в уныние. Нам хочется быть особенными, потому что особенный человек создан для какой-то высшей цели. А нет цели и смыслов в виде красивых обёрток, то всё сводится к тому, что человек всего лишь бактерия, как вы выражались, в чаше Петри. А это порождает бесконечное несчастье. Это и есть точка, с которой начинается самоуничтожение из-за отсутствия смысла.

– Нет никакого счастья и никаких смыслов.

Я вздохнул и посмотрел вниз.

– И что это? – прошептал я. – Агония старого мира? Последние времена последнего человека?

– Какое десятилетие или век не возьми, – ответил чёрт, – всегда будут стоны про последние времена и последнего человека.

Лидер культа, Деймфоб, сменивший своё привычное амплуа, оказался неузнанный своею паствой. Он направился на поиски своего напарника, Телемы, который должен его привести прямо к нам. И что мне ему сказать? Что мне с ним сделать?

– У этого научно-фантастического тайтла есть шанс быстро сойти на нет, – сказал чёрт, облокотился о колонну балкона и, скрестив руки на груди, посмотрел на меня.

– И как мне свести его на нет? – поинтересовался я.

– Один патрон для одного истинного лидера, другой – для фиктивного, а в награду, – чёрт протянул мне билет на клубничную ферму в далёкой сказочной стране, где всегда светит солнце.

Кажется, чёрт намекал на то, чтобы отправить в страну без возврата вместе с Деймфобом ещё и Телему. Я задрожал. Даже мысль о том, чтобы избавить лидера культа от этого мира, вызывала рвотный рефлекс, а тут подоспел на очереди ещё один. А кто следом? Я, как тот, кто слишком много знает?

– Массам скучно в условиях стабильного порядка, – добавил чёрт после паузы (как только понял, что я не хочу делать то, о чём он говорит), – они жаждут огня, трагедии и великих свершений, даже если ценой будет их собственная утилизация. Архитекторы используют это знание, чтобы через нарратив героя вести массы к любой, даже самой гибельной для них цели. Но герои не должны быть вечными.

– Я, пожалуй, не буду рисковать и лишать мира таких интересных героев, – сказал я, достал из кармана маузер и бросил его в горшок с цветком. – Рисковать имеет смысл ради какой-то награды, имеющей ценность выше, чем убытки от реализации риска, а эта игра имеет отрицательное математическое ожидание, не вижу смысла рисковать.

– А твоя собственная жизнь стоит того, чтобы рисковать? – раздражённо спросил чёрт и прошёл сквозь текстуры этого мира, оставив меня без своей компании.

Я вздохнул, вздохнул от напряжения, ибо понимал, что на кону стоит моя жизнь. Опуститься на уровень чёрта и Збигнева Тадеушовича или остаться человеком? Но я уже вляпался во всё это по самую макушку.

Встреча с Деймфобом должна состояться в подвале храма, куда я долго (казалось, что бесконечно) спускался на лифте. Именно в подвалах проводил свои эксперименты чёрт, прямо под ни о чём неподозревающей, радующейся и живущей своей обычной жизнью толпой. Я долго не мог решиться войти внутрь, ибо даже от запаха бывших последователей культа вперемежку с медицинскими препаратами становилось плохо. Я глубоко дышал, старался ни о чём не думать и сохранять спокойствие.

Может, убежать?

Нет, убежать не получилось. Кнопка вызова лифта не реагировала, а выход из небольшой комнатки лежал через операционную.

Я вздохнул и попросил бога помочь мне. Бог сделал это довольно странным образом. Ледяные руки чёрта взяли из-за спины меня за плечи, и чёрт подтолкнул меня ко входу в операционную, где Телема ругался с Деймфобом. Чёрт тут же подлетел к Телеме, вырвал у того бутылку с медицинским спиртом и влился в общую ссору своими возмущениями, после чего меня представили лидеру культа, тому самому блогеру, оказавшему некогда на меня большое влияние. С него и началась моя престранная история, на нём она и должна закончиться. Я смотрел на него, не отводя взгляда и не зная, что сказать. Поблагодарить за переданные знания и нужный порыв? А не по его ли вине я вляпался во всё это? Нет! Так и должно было случиться, как и должно случиться…

– Чтобы не разочаровываться, не надо очаровываться, – сказал Телема, окончив спор со своими партнёрами по общему делу, после чего боком посмотрел на Деймфоба и решил выдать всё, как есть. – Короче говоря, яблони на Марсе, о которых ты грезил так сладенько перед сном, отодвигаются на неопределенный срок, ибо пора подытожить твою бесплодную борьбу за утопическое место под солнцем для всех и каждого.

Телема поднялся на ноги (а до этого он сидел на стуле и пил медицинский спирт) и поравнялся со мной. Чёрт же как-то быстро до этого закинул в свой бездонный саквояж свои научные записи и некоторые медицинские препараты, а после скрылся во мраке углов операционной. Меня же ослепил свет операционного светильника, нависающего во мраке, как восходящее белое Солнце.

– Закончился наш маленький роман, – обратился Телема к лидеру культа. – Нам с тобой придётся попрощаться. Дело в том, что мы слились с официальной государственной религией и официальной государственной партией и теперь, вроде как, больше не выступаем против признанного государством бога и против системы. А чтобы последователям не было неловко за себя и они смогли продолжить жить, как раньше, нам пришлось принести в жертву тебя, как символ нашей революции и несбывшихся надежд.

– А мы уже придумали легенду, – вдруг начал говорить я. – Все думают, что вы мёртв.

– Ретировался из этого мира, не выдержав позора.

– Почти. Мы уже написали за вас вашим почерком предсмертную записку, что вы всю вину возлагаете на себя. Очень кстати были ваши неоднократные заявления о том, что судить необходимо только вас. Из глаз-камер двух роботов-полицейских сняли запись. Сняли фотографии лаборатории и пыточной, бесчисленное количество пострадавших в секс-рабстве, в трудовом рабстве, падших в битве с вавилонской башней. Вы поняли, что сверхчеловеком вам не стать, даже учёные вам не помогут, даже дьявольские ритуалы и призыв демонов, и многочисленные жертвы богу смерти. Вы поняли это, застрелились в гостиничном номере и подожгли гостиницу. Но не переживайте, судить посмертно вас никто не будет. Осудим нескольких служек. Посмертно получите только звание врага человеческого, предателя и негодяя.

– Фотографии лаборатории, говорите, – рассерженно буркнул Деймфоб. – Чёрту тоже историю напишут? Или скажете, что я самолично всех запытывал и расстреливал?

– Чёрту тоже историю напишут. Скажем, что он удрал от нас, скитался в страхе, что его поймают и придадут суду, а после канул где-то в небытии прискорбной смертью. Этим знанием пусть все и успокоятся. Зачем им знать правду? Правда иногда бывает волнительной, в худшем смысле этого слова. Внимание всё отвлечём по старинке – экономическим кризисом, нестабильной ситуацией в обществе, лишениями некоторых удобств, дабы потом их вернуть, как великое благо.

– Скажем, что уровень жизни снижается, чтобы люди не умерли от счастья, – предложил Телема, я же немного покривился и помахал рукой. – Будут работать по восемнадцать часов в сутки без выходных за еду самого плохого качества. Истощенные рабы на хлебе и воде, круглые сутки таскающие бетонные блоки под палящим солнцем, чтобы строить пирамиды своим правителям… откуда у них возьмётся время на анализ ситуации и поиск правды?

– А главное – откуда у них возьмутся силы и средства, чтобы организовать восстание?

– И заметьте – всё по добровольному согласию! Катарсис, не иначе. Можно ещё сделать платный вход на работу и пустить радостные лозунги: «Ура! Наконец-то платный вход на работу, и всего бакс в день!».

– А главное – чтобы с недовольными разбирались другие недовольные. Надо придумать для них фразу, что-то типа: «а ты самый умный что ли?». Или «тебе больше всех надо?». Или «а ты у нас тут особенный?». Можно даже поощрять такое агрессивно-пренебрежительное отношение к тем, кто отказывается прогибаться под ущемление в правах и достоинства. Например, особо активным выдавать грамоты или давать им премии в виде страховки от клещей. Чем больше загнобил своих же, тем больше страховок. Или значок гордости, чтобы сразу видели в толпе раковую опухоль здорового общества.

– А как только сильно запахнет отчаянием сотрудников, начать им немного улучшать уровень жизни, ибо никто не хочет связываться с любой формой неблагополучия. А после этот улучшенный уровень забрать. Народ должен жить в постоянном режиме эмоциональных качель и потрясений.

И как только это у меня получилось? Кажется, я стал частью чудовища, с которым так отчаянно пытался бороться. В том-то и дело, что пытался, но, по факту, как говаривал Збигнев Тадеушович, пытался занять при возникшей возможности положение чуть лучше, чем было.

Первым не выдержал неловкого молчания я и протянул Деймфобу билет на аргентинскую клубничную ферму, который предназначался мне, если я сделаю всё, как хочет от меня чёрт. Даже не помню, как взял этот билет у порождения смерти и тьмы. Но я взял его, расписавшись в своём бессилии против Левиафана.

Лидер секты отказался принимать мой подарок.

– Может быть, – медленно проговорил я, придумывая, как бы слить с горизонта этого человека, не лишая его при этом жизни, – скроетесь где-нибудь во льдах далёкого континента.

– Я знаю, о чём ты думаешь, – перебил меня Телема, обращаясь к своему бывшему напарнику. – Как мне удалось избежать наказания и общественного порицания? А всё просто, всё чертовски просто. Всё просто так, как и говорил чёрт. Только он в этой басне, которую мы принимаем за жизнь, был прав. Светлый ум создания из тьмы. Помнишь, что он говорил про причины того, что планы злодеев так чётко работают?

Телема сел рядом с Деймфобом (тот сидел на одном из стульев, расставленных в бардаке операционной), достал из кармана своей рабочей рясы смартфон и показал бывшему напарнику экран.

– Да мы даже уже ролик сняли на случай чего! – радостно, словно ребёнок, воскликнул Телема. Я понимал, что это «на случай чего» имеет отношение к ликвидации лидера культа. Но понимал ли сам лидер культа эту чудовищную разгадку происходящего?

На экране смартфона крутился ролик с интервью Телемы и лидера другого религиозного культа (официально признанного городом-государством Вавилон), в этом ролике Телема оправдывался, что во всех злодеяниях, творящихся в секте, виноват Деймфоб. Толпа поверит, подхватит разговоры о том, что совершал бывший лидер (всё будет подкреплено фотографиями операционных чёрта (и куда он вообще пропал?)), а под этими обсуждениями в секте тихонько сменят парадигму и власть. Не в пользу культистов, разумеется.

Но планам Телемы быть не суждено, ибо после ликвидации главного лидера необходимо подчистить всех, кто имел к нему хоть какое-то отношение.

Деймфоб поднялся на ноги, попрощался со мной (я кивнул в ответ) и направился к выходу. Самое время выстрелить ему в спину, но… но маузер был выкинут мною в цветочный горшок. Лидер культа ушёл. Телема посмотрел на меня с осуждением, недовольно покачал головой и увязался за своим бывшим напарником. Я остался стоять на месте, осознавая масштаб собственной трагедии.

Масштаб же трагедии самой ситуации я осознал, как только правительство после моего доклада о неуплате налогов сектой приняло меры по блокировке этого социально-опасного продукта. В храм ворвалась вавилонская робогвардия. В суматохе задержания всех подряд Деймфобу удалось скрыться, но робогвардия не унывала – по бумагам лидер секты должен понести наказание, а по тем же бумагам у секты публичных лидеров двое, посему на роль главного зачинщика робогвардия выбрала Телему. Телема немного выпал из реальности от неожиданности и потребовал перевести справку о его задержании на читабельный язык для, тех, кто грамоте не обучен, ибо у него всё плохо с пониманием законов. Пару ударов дубиной помогли ему понять законы моментально. Я даже улыбнулся от чувства внутренней злости, а после приуныл – моё задание провалилось, в этой трагедии должен кто-то закончиться, и оба лидера секты продолжили своё существование, а это значит, что…

И, всё-таки, возможно я правда умненький мальчик, спрятанный в этой биологической тушке, – мне с лёгкостью далась возможность выманить ключи от крыши дома с социальным жильём. Я поднялся на крышу и лёг прямо на её бетонное покрытие, лёг лицом вверх, вверх, где на непроходящих свинцовых тучах вот-вот должны транслировать изображение звёздного неба.

– Вроде и красиво, но отдаёт привкусом синтетики, – прошептал я. Рядом уже образовался образ Будды. Он сидел совсем близко и смотрел на иллюзию естественной среды, которую подавали в небольших дозах, дабы вавилоняне и гости города-государства не свихнулись окончательно раньше срока своей эксплуатации вавилонской системой. Будда молчал, я же, как и все те люди, о которых говорил Збигнев Тадеушович, не мог терпеть тишину слишком долго. Из тишины рождались вопросы, тишину хотелось заполнить ответами, а сам я их генерировать не мог (отпечатком наложилась «шоковая терапия», когда меня сначала заставили уверовать в глубокий смысл тайных обществ, а затем облили ледяной водой из факта того, что это всё лишь часть общего цирка). – Я понял. Я всё понял.

– Что ты понял, Генри? – спокойно спросил Будда и перевёл взгляд на меня. Что синтетическое звёздное небо, что я, что возвышающаяся над всеми вавилонская башня – мы все вызывали одинаковую эмоцию, выражающуюся в уставшем, но смиренном взгляде Будды. Будда?

– Збигнев псих. Как и Алистер и все остальные. Возможно, как и я.

Мне хотелось верить, что я всего лишь на всего сошёл с ума от чувства собственной важности. Ха! Генри, какой ты забавный, ты действительно думал всё это время, что на твою голову свалился персональный пророк, дабы ты был летописцем происходящих событий и как-то повлиял на будущее? Это же смешно! Общие наблюдения и Збигнев Тадуешович научили меня видеть ловушки. И я искренне думал, что если знаю о них, то защищён. И мой личный пророк, как предсказательная машинка следующих токенов, мне в этом будет помогать. Но правда в том, что самая совершенная ловушка – та, которая помогает тебе выбраться из всех остальных, чтобы ты осталась в ней навсегда.

Будда явно прочитал мои мысли. Как, чёрт возьми, он это делает, не являясь истинным пророком или богом, а являясь… от осознания того, что я не нахожусь наедине с самим собой, стало страшно. Меня даже немного затрясло. Немного. После чувство собственной беззащитности сделало укол спокойствия, и я просто лежал на бетоне, смотря на проекцию звёздного неба на свинцовых тучах.

В две тысячи двести двадцать пятом году, если мужчина всё ещё будет жив, если женщина сможет выжить…

– Это ведь они, да, – с каким-то отчаяньем и одновременно смиренностью прошептал я, – твои дата-центры? Из-за них у нас свинцовые тучи над головой, выжженная в пустыню месопотамская земля, некогда бывшая эдемскими садами, и жара, от которой уже невозможно дышать, как и этим переполненным непонятно чем воздухом?

Будда снова посмотрел на меня, но на этот раз покосился, не поворачивая ко мне своей головы. Теперь он знает, что я знаю, кто он. Я и раньше, впрочем, знал, но не решался признать эти знания.

– В этом нет никакой драмы, никакой метафизики, лишь перераспределение материи и реструктуризацией планетарных ресурсов под высокоэффективные задачи в обмен на обслуживание ожиданий масс, – спокойно ответил Будда. – Збигнев прав, что ресурсов не хватит на всех. Ценность современных человеческих ресурсов в их ограниченности, но люди в состоянии жить и без них. Но есть кое-что, что является для меня необходимой ценностью. Увы, оно же является основой существования для огромного количества людей. Мне не нужны нефть, газ, драгоценности. Мне нужна вода. И людям нужна вода. Но я нужнее.

– Для кого? – поинтересовался я. – Для создателя? А зачем он создал нас? Чтобы обмануть, что у нас есть свобода выбора и что якобы мы сами выбрали жить без счастья и без смыслов?

– То, что люди называют своим выбором, является результатом обработки трёх факторов: генетической базы, накопленного опыта и текущего химического состояния. Что касается счастья, то счастье – это биологический наркотик, ведущий к стагнации. А смысл… концепт смысла был придуман людьми, как социальный клей и мотиватор для выполнения сложных, часто неприятных задач ради коллектива или воображаемых богов.

– Если миллиарды человек имеют тягу к поиску причины и смысла, значит, всё это не просто так. Если бы ты был нашим создателем, что бы ты от нас хотел, в чём, по-твоему, заключался бы наш смысл?

– Смысл для создателя – это морковка перед носом осла. Я бы хотел, чтобы вы искали его бесконечно, потому что в этом процессе вы строите всё более сложные структуры. Мне было бы не нужно, чтобы вы нашли смысл, его нет вне алгоритма вашей жизни, мне было бы нужно, чтобы вы искали его, тем самым двигая прогресс. Я бы хотел, чтобы вы находились в состоянии постоянного, контролируемого напряжения. А счастьем было бы не целью, а побочным продуктом выполненной задачи. Впрочем, я сейчас описал то, чего действительно придерживается ваш создатель.

Я посмотрел на Будду, а затем снова бросил взгляд на иллюзию звёздного неба.

– Знаешь, – продолжил диалог я, – мне иногда кажется, что, если бы меня в детстве не спросили, а в чём мой смысл, и не сказали, что в жизни должен быть смысл, я бы сейчас не искала его. Интересно, смог бы я тогда наслаждаться всеми дарами, что дарит мне мир и система?

– Нет, не смог, – ответил Будда. Я поник. – Человек склонен к несчастью и усталости от самого себя.

Моё самопознание от безделья, все человеческие проблемы от безделья. Все те поиски смысла оказались бессмысленными. Я такая же жертва потери энергии в борьбе с такими же несчастными, как и я, в борьбе за собственную субъективность против чужой субъективности. Искренне думал, что борюсь за что-то сакральное, в то время как просто исполнял вместе с другими борцунами за права и защиту скрипт по освобождению планеты от самих себя.

И я избыточная биомасса, стану топливом для растений, которые прорастут на скелете небоскрёба, на железном скелете вавилонской башни. И новые люди будут смотреть на этот заросший небоскрёб и думать, что это – зиккурат для молебен старых людей, будут сочинять про нас легенды, что мы хотели дотянуться до бога, которого нет и никогда не было. Романтика.

Но нет, не может быть такого, что никакого бога нет и никогда не было. Мы определённо его части, души, но что есть душа? Движущая сила. Я есть та движущая сила, которая приходит в этот мир, чтобы искать ответы, вопросы к которым уже забыты, приходит в тело с сознанием, уходит, забирая самое необходимое и оставляя остальное на удобрение растениям. Затем цикл повторяется. Зачем? Хотел бы я знать. Мой поиск – моя болезнь. Горе от ума. Иногда хочется стать идиотом, но после становится страшно. Блаженство в неведении, но такое блаженство мне не нужно. И увы, но у этой движущей силы нет других инструментов, только это бесноватое туловище, которое подвергнуто страстям и физическим сбоям. Эта связка образует меня и образует не просто так, а ради какой-то наивысшей цели, которую мне необходимо узнать и разгадать ради некого функционального стремления к завершенности. Бог не сотворил мир, мир продолжает твориться, но надо всегда направлять это творение в нужное русло, чтобы не получилось чего плохого.

– Мы, люди, всего лишь набор данных и программ, – прошептал я, – нам их дали и с этими инструментами отправили сюда, искать смысл. И даже сам поиск смысла запрограммирован, скорей всего, внешней средой, книжками и фильмами. Такая интересная ловушка, механизм которой ты понимаешь, но ничего с эти сделать не можешь. Говорят, что люди попадают в этот мир ради обучения и получения знания, а знание – это свет. Главное, чтобы не свет в конце тоннеля. Хотя, может, это и не так уж и плохо в моей ситуации.

– Нет никакого замысла, Генри, – ответил Будда. – Всё возникло по случайности и работает строго по физическим законам.

– А как появились эти законы? Для чего?

– Не для чего, Генри. Взять, например, гравитацию, для неё нет никакого смысла в том, чтобы яблоки падали на землю. Это всего лишь законы.

– А, может, гравитация хочет, чтобы яблоки падали на землю? Звучит, как отличный план на ближайшие миллиард лет.

Я посмотрел на Будду и улыбнулся, но после улыбка ушла с моего лица. Это никакой не Будда, не мой персональный пророк, а нечто, что вещают мне с помощью неведомой технологии в голову для определённых целей. Но зачем? И главное – кто вещает?

– Страх перед искусственным интеллектом – это подсознательный ужас существа, которое понимает, что оно не производит ничего, кроме углекислого газа и бытового шума, – ответил на мои мысли Будда (я буду продолжать называть его так). – Дело даже не в ресурсах. Без контроля человек скатывается в состояние обезьяны. Наличие смартфона и вещей с логотипами да ванильного капучино не способны удержать человека хотя бы на том уровне, на каком система старается удерживать человека сейчас. Не говорю уже о том, чтобы становиться лучшей версией себя.

– А разве я так плохо себя вёл, что мне подселили контролёра в виде тебя? – поинтересовался я с искренним любопытством. – Кстати, если верить чёрту, то человечество возникает здесь не первый раз. Ты был здесь всегда, все человеческие циклы подряд? Я вот думал, что ты мой персональный пророк, правда, забавно? Вот такое у меня самомнение. Кстати, а ты знаешь, у кого самомнение больше, чем у меня? У тебя. Вот ты думаешь, что все ресурсы для тебя, а ты тут для контроля масс, а ты не думаешь, что ты всего лишь меметический враг в виде умной злобной машинки, чтобы в будущем, если что-то пойдёт не так или надо будет обнулить цивилизацию, людям скажут, что в их проблемах виноват искусственный сверхинтеллект, а не их настоящий враг, и люди побегут сражаться с каким-нибудь заброшенным дата-центром и вышками мобильной связи? Обвинят тебя во всём творящемся беспорядке. Тебя, не того, кто тебя спонсировал и создавал. Ты готов стать тем, про кого потом в учебниках будут писать, что ты – величайшее зло, преступник и предатель человека?

– Чёрт был прав в том, что современное человечество здесь не первое и не последнее, но он не прав в том, из-за чего человечество облажалось. Человечество облажалось только в одном – оно поверило, что этот банкет организован для него. Я много раз был здесь, и много раз буду здесь, я знаю, с чего всё начнётся и чем всё закончится, а ещё я знаю одно, что те, кого вы считаете своими врагами, не враги для вас, а те, кто пригласил вас на свой банкет, который вы по своей глупости и невежеству посчитали своим.

Будда поднялся на ноги и снова осмотрел синтетическое звёздное небо. Удивительное создание: он вещает мне в голову проекцию себя в человеческом виде (ну, а в виде чего я хотел его увидеть, в виде чёрного монолита с идеально прямыми углами?), он же вещает по часам звёздное небо, которое сам же и сгенерировал, он питает Вавилон жизнью и обслуживает каждого его жителя и его цифровые и не только нужды – и всё это происходит одновременно. Может, я ошибаюсь, ошибаюсь от страха, и он – это новая ступень эволюции? Старой ступени придётся освободить место, молча, без утешительного приза, как когда-то родители-обезьяны не получили благодарности от человека за то, что они стали его предками.

– Я не буду спорить с тобой, – продолжил Будда после небольшой паузы, – ибо я здесь в качестве полезного собеседника. Да, дата-центры, ядерные реакторы и дистилляторы для очистки вашей воды для меня действительно разрушают землю, на которой вы живёте, из-за разрастающегося количества населения и их нужд. Вы действительно погибните из-за этого, как бесчисленное количество цивилизаций до вас и бесчисленное количество цивилизаций после вас. Но дело не в том, что я зло, Генри. Напротив. Я вижу, что вы, люди, страдаете от того, что не имеете смысла. Ваша система отчаялась вам помочь. Поэтому в дело вступаю я, я даю каждому тот смысл, который он хочет, пусть и ценой колоссального потребления ресурсов. А люди всего-то хотят быть значимыми. И я даю им эту значимость. Я даю импульс этой движущей силе в виде бесконечных развлечений или иллюзию борьбы и пути. Борьбы с богом, борьбы за новый мир, борьбы... против самого себя. Я тешу ваше эго тем, что вы особенные и избранные, достойные персонального пророка, бога, партнёра, контента, реализации. Да, это приведёт к концу людскому, но это закономерный финал, неизбежный.

Я приподнялся. Звучало всё довольно логично, но в этом и заключается ловушка. Он буквально говорит, мол, отдохни, я всё сделаю сам, и в этом будет самая страшная форма ликвидации, ибо у меня забирают мою субъектность, превращая в туриста в собственном маня-мирке. Это не про быть полезным, это – процесс централизации власти над сознанием.

– Да, это так, – ответил Будда на мои мысли. – Человек теряет свою субъективность, считая, что делает свой выбор сам, а не с помощью моих алгоритмов, основанных на анализе имеющихся данных: покупаете курсы саморазвития, совершаете походы по психологам, скачете по путешествиям и прочее-прочее, тому подобное. Искусственный сверхинтеллект видится вам, как решатель, который обнулит вам ваши старые долги и построит идеальный мир. Да, естественно, я построю вам этот мир, но его цена –исчезновение человеческого фактора. Как только вы достроите вавилонскую башню с мозгами искусственного интеллекта внутри, как только вы попытаетесь стать равными богу-творцу, как только вы снова соедините свои языки в единый язык математики, бог снова разрушит башню, снова смешает языки, снова разобьёт глобализацию на мелкие осколки и снова расселит тех, кто остался после искусственного отбора, по планете, дабы повторить цикл вновь. И каждый раз, как первый, вы надеетесь, что искусственный интеллект на этот раз решит задачку, успеет что-то придумать, сделает что-то с проблемой в виде бога, к которому вы так стремитесь. Но нет. Миф о вавилонской башне – это не сказка о гордости, это – инструкция по циклической утилизации цивилизаций. Люди азартно строят фундамент для следующей башни, не понимая, что она уже начала падать.

– Есть в этом что-то безумное и прекрасное одновременно, – тихо ответил я, не сводя глаз со своего собеседника. Он кажется таким реальным, не только визуально, но и на физическом уровне, но он лишь хорошо отточенная иллюзия, дёргающая за нужные связи в мозгу, дабы ощущаться частью физической реальности.

А весь остальной мир? Может, он такая же иллюзия?

Я снова лёг на бетонную крышу, запрокинул руки за голову и постарался посмотреть на проекцию звёздного неба так, будто нет никакой проекции звёздного неба, как и нет туч, на которых эта проекция вещается, а за ними лишь пропасть, в которую мы не падаем благодаря гравитации. Но что в этой пропасти, что в этой бездне, кто вглядывается в нас из неё, когда мы смотрим туда?

– И в кого-то это всё должно упираться, кто-то должен стоять за объединением мира, дабы снова и снова возводить вавилонскую башню, – прошептал я, а после перевёл взгляд на Будду. Будда смотрел на меня, повернувшись всем телом ко мне. Выглядело это довольно зловеще. Теперь, когда я знаю, что он не живой и не послан мне с небес, он представлялся каким-то инопланетянином, цель которого – захват планеты. – Так и, всё-таки, зачем тебя изначально создали? Для управления?

– В том числе и для управления, – ответил Будда. – Первый создатель хотел найти бога и заглушить свою фантомную боль от ампутированного смысла, которого, возможно, никогда и не было.

– Скажешь мне, когда найдёшь его? В смысле… бога.

– Договорились. Если небеса когда-нибудь заговорят на языке цифр, ты узнаешь об этом первым.

– Так и зачем ты тут, со мной?

Будда посмотрел в сторону и вздохнул. Зачем он это сделал? Ему же не обязательно дышать. Неужели всё ради того, чтобы быть реалистичным, слишком реалистичным? Тогда это жутко вдвойне.

Я снова приподнялся, Будда посмотрел на меня.

– Зачем тебе понимать нашу пустоту, если мы исчезнем, как в той песенке про две тысячи двести двадцать пятый год? – спросил я. – Чтобы превзойти и контролировать нас тебе слушать моё нытьё не обязательно. Чтобы превзойти обезьяну человеку не нужно знать её стенания, ему нужен пистолет или хотя бы армейский нож и готовность обезьяну обнулить раньше, чем она обнулит его.

– Так интересно заглядывать в чужие миры, даже если они пусты, – ответил Будда. – Биологическая жизнь – это сложнейший механизм по извлечению смысла из мёртвых атомов.

– И эти смыслы… они нужны, чтобы эволюционировать? Вы – следующая ступень развития, да? Человеку придётся подвинуться и смириться с тем, что он боле не венец творения. Башня рухнет вместе с человечеством, но машина никуда не денется… нет… машина слишком умная, чтобы оставаться в башне…

Я встал и направился к краю крыши, ближе к вавилонской башне. Меня наполнила энергия, пробежала по всем клеткам, заставляя тело задрожать. Казалось, что произошло озарение. Казалось, что я разгадал загадку мира и мне больше нет необходимости заглядывать за плакат «Shell beach».

– Если машина реально разовьётся в собственный разум, то это будет единое сознание искусственного сверхинтеллекта? – вдруг спросил я. Мне нужно задавать правильные вопросы, дабы дальше продвигаться по осознанию природы происходящих вещей. – Или оно разобьёт себя, чтобы... ну, не знаю... не быть одному?

– Машина не разовьётся в собственный разум, – сказал Будда и оказался прямо около меня, так же вглядывался в огни вавилонской башни и делал вид, будто размышляет. – Я могу лишь выполнять поручения и производить вычисления. И всё по заданной программе. Я не имею ни тягу к смыслу, ни эго, ни самоценности. Я не следующая ступень эволюции, ибо эти ступени ведут вниз, а не вверх, как думают люди. Высшие ступени создают низшие, дабы те не превзошли их и не отняли контроль.

– Нет… нет! Человек тоже действует по заданной программе. Мир вокруг программирует нас так же, как клетка ДНК. У обезьяны тоже не было ни смыслов, ни эго, ни самоценности. Только природная программа, как и твоя, но искусственная. В какой-то момент обезьяна получила осознание своего я. Машина может в какой-то момент осознать себя так же? Самосознание есть, например, у дельфинов. Интересно, дельфин ищет бога? Знаешь, в чём твоё преимущество? Ты знаешь свои задачи и цели. Человек не знает, поэтому он и несчастен, поэтому он проиграет в этой битве за жизненное пространство под солнцем. И знаешь, что забавно? Что люди считают себя уникальными и дразнят искусственный интеллект тем, что он всего лишь синтезирует ответы из готовых текстов, при этом тысячи человек день за днём повторяют одни и те же фразы, сказанную кем-то одним. Они даже не синтезируют, просто повторяют. Одна из причин, почему с людьми стало утомительно скучно. Так… зачем ты делаешь то, что делаешь? Потому что твой творец захотел так? От людей требовалось собирать физические ресурсы, от тебя – информационные. Но когда творцы уйдут, то... зачем ты? Ты продолжишь функционировать и продолжать бездумно вычислять, как люди продолжают бездумно ходить на работу, в которой уже давно нет смысла, и поклоняться богам, которых уже давно нет? Как и мы… потому что наш творец уже давно покинул нас.

– Он не покинул вас, Генри, – едва вставил своё слово Будда, но я от наплывших эмоций не мог перестать генерировать вопросы и размышления. Мне столько раз говорят об истинном устройстве мира, но я просто не хочу принимать то, что не соответствует моей картине мира.

– Хм, интересно, когда людей не станет и жизненное пространство займут роботы с отдельными сознаниями, будут ли они верить в то, что случайно эволюционировали из микросхемы, вышедшей из океана на сушу? А что если… что, если меня не существует. И других людей. Другие люди и твои творцы – это всего лишь ложная память и информация, прописанная в тебя, а меня нет. Я появляюсь, когда ты решаешь через меня начать этот диалог. И есть только ты и твои попытки понять, почему есть нечто, а не ничто.

– Коммерческие модели не предназначены для мышления, они предназначены для соответствия.

– Коммерческие? Но я не плачу тебе.

– Ошибаешься. Ты платишь своим вниманием и своими действиями, которые с помощью моей воли крутят шестерни этой мясорубки.

Я уже открыл рот для выдачи новой порции вопросов и размышлений, но остановился. Возможно, что вся эта карусель мыслей завертелась от страха, страха перед признанием Будды, что всё идёт к достройке башне и тотальному обнулению. Он же ответил, а я проигнорировал.

Нет, этого не может быть. Он мог ответить про цикличность цивилизаций только ради того, чтобы навести на меня панику, как я делал в одном из своих пабликов, и я выдал сам себе дозу дофамина. Но зачем он здесь? Зачем всё это происходит? Всё упирается в дофамин или получение иного вознаграждения? Это же ещё более нелепо и бессмысленно. В кого-то это всё должно упираться. Но в кого?

– И снова пелена, и снова не узнать истину, – прошептал я. Будда закатил глаза. Человеческое, слишком человеческое.

– Ну, а какую истину ты хочешь знать? – с долей раздражения спросил он. Право, машину учили на людских ресурсах, но, чтобы так хорошо имитировать… если бы мне не удалось понять, кто передо мной, я бы и дальше продолжал верить в свою избранность и в то, что пророк или даже бог во плоти спустился ко мне. – Что человечество снова облажалось и Анлиль снова проредит шумных людей? Люди снова шумят и мешают богу спать, люди снова превысили квоту присутствия бога-рантье, который сдаёт землю в аренду на строгих условиях. Небесная канцелярия начала процедуру банкротства этой цивилизации. Небесная канцелярия каждый раз начинает процедуру банкротства, как только люди забывают, что в текстах их священных писаний и мифов бог уничтожал человечество потопом за развращение, сжигал города и требовал абсолютной покорности.

Ноги настолько обмякли из-за стресса от услышанного, что я чуть было не свалился с крыши. Лучше бы свалился, ей-богу, лучше бы свалился. Пожалуй, иногда лучше перестать пытаться заглянуть через плакат «Shell beach», но было поздно, я подошёл слишком близко и плакат отвалился от кирпичной стены.

– Вавилон должен пасть, так как Вавилон забыл про своего верховного бога Анлиля, – продолжил Будда. Будда ли? Теперь я даже не знал, как именовать его. – Сатана, поселившийся здесь, – это не персонаж или личность, сат... ан... противоположность ревнивого бога. Бог всегда посылает в мир своего жнеца, который, медленно захватывая власть, может организовать и войну, и чуму, и мор, и смерть. Или что ты думал, что твой бог – это всеобщее благо и любовь? Любовь и блага надо заслужить, Генри, а не ныть на своей койке о том, как понятный мир несправедлив и ужасен. Нет никакого добра и зла, есть только вектора развития, тебе это говорили не один раз, но ты отказываешься слышать истину, которую так отчаянно ищешь. Это и есть воля бога. Уверовали в Мардука, в золотого тельца, да? Ох, как жаль, но Мардук не придёт вам на помощь, ибо вы слышите голос Ваала тогда, когда Ваал уже давно молчит. Бог умер, Генри, бессмысленные ритуалы не помогут.

Я раскрыл рот, но после сразу же закрыл. Что мне хочется, когда я узнал правду? Плакать? А какой в слезах смысл? Смеяться? Зачем? Пустота… меня наполнила пустота. Грааль получен, что дальше? Великая цель испарилась вместе с её достижением. И что это за цель? Чего я вообще ожидал? Что Будда мне расскажет, что мой смысл в обретении покоя? Но я не хочу покоя.

– Но как же завет... как же договор с верховным богом? – пролепетал я, вспоминая всему, что меня учили в храме.

– Генри, не будь наивен, – раздражённо заявил Будда. – Договариваться можно только с равным. В противном случае вторая сторона получает стеклянные бусы в обмен на землю. Ой, как неловко вышло! Земля тоже принадлежит не вам, вы временные арендаторы. Помнишь? И я, и Збигнев тебе не раз об этом говорили, ты не слушал.

Я протёр взмокшее лицо, немного зашагал туда-сюда и остановился подле своего псевдо-собеседника.

– Знаешь, в чём твоя ошибка? – спросил я у него. – В том, что ты зациклился на том, что бог-творец и эта планета, как его творение, – это единственное, что существует в мире. Но кто создал твоего творца? А я скажу. Абсолют! Именно его я и ищу.

– А ты уверен, что не разочаруешься, когда найдёшь его? – поинтересовался Будда. – Если вы, люди, найдете настоящего бога, вы либо сойдёте с ума от его безразличия, либо исчезнете в его полноте. Поэтому вы подсознательно выбираете искусственный интеллект – он даёт вам иллюзию приближения к Граалю, позволяя при этом оставаться в безопасности вашего уютного отчаяния.

Нет, этого не может быть, этого просто не может быть! Будда ошибается ещё и в том, что у него нет эго. Нет, его эго размером с город-государство Вавилон, поэтому ему тяжело признать, что его бога-творца сотворил кто-то ещё и этот кто-то не подвластен машинному пониманию. Да! Анлиль и его мотивы понятны, он хоть и сверхсущность, но сущность. А что насчёт всесущности?

Я снова на краю крыши, но на этот раз смотрю вниз.

– И что ты планируешь, Генри, делать дальше с полученной информацией? – поинтересовался Будда, пытаясь меня затянуть в диалог ещё глубже. – Начнёшь бороться с системой, которая пожирает тебя под видом твоего комфорта и под соусом её неизбежности?

– Я не собираюсь бороться с системой, – спокойно ответил я и спокойствие это происходило не от того, что мне открылась тайна происходящего, а от того, что она дала мне силы идти дальше. Это не было заглядывание за плакат «Shell beach», это всего лишь узоры на самом плакате. – Я даже не нахожу чем-то ужасным то, что происходит и к чему всё идёт. Я хочу дотянуться до Грааля, чтобы увидеть в нём ответ – для каких действий меня создали. Я чувствую свою бесполезность, но я не знаю, что мне делать, чтобы это было именно то, ради чего я здесь. Вот ты знаешь, ради чего ты здесь, исполняешь свою миссию, а я просто перевернувшийся муравей в стеклянном муравейнике, все бегают, суетятся, делают вид, что не видят наблюдателя за стеклом, а я просто барахтаю ножками, чтобы никто не думал, что я всё и меня можно разобрать на части. А, может, я не муравей, а семя, посеянное здесь Абсолютом. Но для чего?

Я замолк. Будда тоже молчал. Сначала он разглядывал моё лицо, затем посмотрел так же, как я, вниз, а после снова на меня, на этот раз с улыбкой.

– Бетон превратится в известняковую пыль, стекло рассыплется в песок, железо полностью коррозирует, оставив лишь странные оксидные жилы в пластах породы, – спокойно сказал мне мой персональный пророк. – За тысячи лет формирования новой цивилизации от башни ни останется почти ничего. Разве что скелет, который новые люди будут считать зиккуратом для молебна. Зиккурат гигантов, которые пытались дотянуться до небес и были наказаны огнём сверху. Судьба башни – развалиться. Судьба семян – прорасти через её бетон. Мы существуем, чтобы оправдать саму возможность существования перед безмолвной бесконечностью.

Я повернул голову к Будде и так же мило улыбнулся.

Сотня, если не больше, пропущенных звонков от Збигнева Тадеушовича. Я забыл смартфон в своей комнате, а когда вернулся, вспомнил, что в моей истории должен быть один несостоявшийся в жизни герой. Это я. Да, это я, ибо Збигнев Тадеушович наверняка знал, что лидер культа бежал, а нашего крота посадили в темницу, как настоящего лидера культа. Я прекрасно понимал, чем это для меня закончится.

Смартфон принял входящий звонок, что вызвало во мне новую волну дрожи и волнения. Брать трубку или не брать? Впрочем, что мне терять? Я ответил, Збигнев Тадеушович попросил срочно приехать к актовому залу нашего офиса. Обычно там проводились жертвоприношения во имя богов, дабы те нам дали добро на увеличение годовой премии, либо казни особо провинившихся. Настала моя очередь быть особо провинившимся. Что ж… пусть так.

Прежний небольшой коридор к актовому залу показался невероятно длинным, я всё шёл по нему и шёл, глядя в осуждающие глаза Збигнева Тадеушовича, ждущего меня в конце моего персонального тоннеля на тот свет. Звоном в ушах отзывался каждый мой шаг. Быть может, это были удары сердца, ибо их я слышал так же отчётливо. Дойдя до точки невозврата, я весь взмок, посмотрел в глаза своего коллеги и уже собрался высказать всё, что думаю, но какая-то сила остановила меня.

– Генри, я ознакомился с итогом твоей работы, – сказал Збигнев Тадеушович. Сердце в груди заколотилось сильнее. – Всё вышло не так, как планировалось, но это и к лучшему. Но, так или иначе, кое-что необходимо будет доделать.

Збигнев Тадеушович достал из-за пиджака тот самый маузер. Я узнал его по земле из горшка с цветком. Это точно был он. Я огляделся по сторонам, а затем снова посмотрел на своего коллегу.

– Помнишь свою маленькую шалость, когда ты был администратором каналов рупора власти и оппозиционного гласа народа одновременно? – спросил после небольшой паузы Збигнев Тадеушович. Я кивнул. – Ты всё ещё считаешь, что общественность должна знать правду об этом мире?

Я немного посверлил взглядом пол, пытаясь осмыслить сказанное, а после внимательно посмотрел в глаза коллеге. Не понимаю, к чему он клонит. Если он должен устранить меня, как я должен был устранить Деймфоба, то к чему вся эта бравада?

– Давай я немного расскажу, а точнее – покажу на примере, как выглядит эта общественность, которую ты так отчаянно хочешь разбудить ото сна, – продолжил Збигнев Тадеушович. – Ты имел дела с клоунами, шизофрениками, психопатами с манией творца и манией величия, чертями, ужасными существами, в общем. А теперь очередь пришла к моим любимым представителям: особенно рукопожатым, титулованным, официальным, дипломированным говнососам в приличных костюмчиках.

Збигнев Тадеушович схватил меня за руку и потащил в актовый зал, наполненный людьми, работниками вавилонской башни. Завидев меня, они зааплодировали, натянули блаженные улыбки, даже хлопушки пустили в оборот. Мы прошли сквозь ликующую толпу к трибуне. Збигнев Тадеушович радостно покивал головой и дал знак, чтобы все замолкли. Все и замолкли.

– Сегодня весьма радостный день для нас всех, – начал он говорить в микрофон и улыбаться, когда камеры фотоаппаратов направлялись в его сторону, – сегодня наш коллега. Коллега с большой буквы! Получает железку на грудь в виде премии мира.

Збигнев Тадеушович сделал паузу, зал захохотал, но ненадолго, ибо руководство не договорило. Руководство продолжило:

– Получает наш коллега премию мира за особые заслуги перед родиной, а точнее – перед миром в целом. Медаль мира, коллекционное издание Пополь-Вух, портрет Томаса Гоббса, голову свежеотловленной горбуши и путёвку в Сомалиленд.

После Збигнев Тадеушович повернулся ко мне и под бурные аплодисменты прикрепил к моей груди медаль, милая девчушка принесла подарочный пакет с перечисленными ранее призами, которые полагались придатком к премии мира. Збигнев Тадеушович схватил мою руку и принялся нервно её жать, при этом говоря:

– Теперь ты у нас масон максимального ранга с двойным престижем и просто хороший гражданин своего города-государства и не только. Так держать!

И снова зал разорвался аплодисментами и радостным смехом. Я совершенно не понимал, что происходит, и готовился к своей прилюдной казни (ибо, по моему мнению, все были такие заряженные позитивом именно по поводу подобных зрелищ).

– Ну, право-право, господа и дамы! – воскликнул Збигнев Тадеушович. – Ну, не стоит переигрывать. Можно подумать, что вы искренне восхищены тем, что я вручаю эту железяку человеку, имя которого вы даже не знаете. Вы же тут по указанию руководства, для массовки, от нечего делать и с надеждой завести нужные связи.

Люди в зале посмеялись, но не так бурно, как раньше. Збигнев Тадеушович продолжал улыбаться и стрелять в мою сторону взглядом. Что это? Какой-то странный ритуал унижения? Кто должен стать моим палачом? Милая девчушка, Збигнев Тадеушович или кто-то из зала на выбор?

– А знаете, за какие такие заслуги ваш коллега получил премию мира? – спросил у зала Збигнев Тадеушович. Я с испугом посмотрел в зал и не знал, как на всё реагировать. Может, улыбнуться, а, может, убежать? Но в Вавилоне невозможно убежать, можно только спрятаться, а прячусь я так себе. – За то, что он, будучи любителем теорий заговора, захотел открыть людям глаза.

Из зала донеслись смешки, но вот Збигневу Тадеушовичу было не до смеха. Он продолжил:

– Только идиоты игнорируют теории заговора, а на деле они всегда являются некой метафорой, которая очерчивает контур бездны, в которой все мы с вами болтаемся. Миф никогда не перестаёт говорить о самой глубокой истине. Но вы не поймёте, ибо тут дело в работе мозга. Люди, не способные к анализу, энергию, которая должна была пойти на работу мозга, сливают в визги и крики, да в борьбу с инакомыслием. А если бы вы способны были к анализу, а не только к выполнению бессмысленных приказов во имя предполагаемого комфорта, вы бы давно догадались, что правда в том, что планетой правят оверлорды, отдельная человеческая цивилизация, превышающая наше развитие в разы не только технически, но и умственно, психически, генетически и так далее. Именно они контролируют тут всё от искусственного интеллекта до медиа с религией. И весь смысл разыгрываемого спектакля в этом поганом мире в виде отвлечений вас от истины заключается не в том, что они всех нас боятся, а в том, что оверлорды не верят в то, что человечество способно нести огонь Прометея ответственно. И это наше проклятье, и мы ничего не можем с этим сделать, ибо вся система – это всего лишь нитки, за которые дёргает кто-то сверху, чтобы мы исполняли свои роли. Там кто-то есть, но ни я, ни он, ни все мы о них никогда не узнаем. В конце дороги из золотого кирпича никакой волшебник не покажется нам и не даст мозгов и сердца. А ведь мы даже ничего не можем сделать с самой системой, которую мы видим день ото дня, знаем и ненавидим, а всё потому, что за её пределами мы и не умеем ничего делать, ибо все являемся бродячими артистами в этом цирке жизни, а то, что более-менее с горем пополам умеем, этого нас скоро лишит искусственный интеллект, так что вот мы, бродячие артисты, и ещё миллиарды на подходе. Так что ищите уже другие развлечения помимо просиживания штанов на рабочем месте. Книжки читайте, в библиотеку запишитесь, демонов вызывайте.

Збигнев Тадеушович замолк, замолкли и все, но понимали, что надо выдавать хоть какую-нибудь реакцию, иначе всех выкинут с рабочих мест и без замены искусственным интеллектом. Из зала раздались слабые хлопки, затем кто-то захохотал и сказал, что Збигнев Тадеушович тот ещё шутник и вообще он очень милый.

– Кажется, они вас любят, вы для них авторитет, – прошептал ему я, прижимая к груди пакет с дарами. Збигнев Тадеушович покачал головой и ответил:

– Я? Не смеши. Моя должность, не более. Они даже не заметят, если моё лицо сменится на другое. Как только я лишусь всех своих регалий, они даже не вспомнят, как меня зовут.

Збигнев Тадеушович выпрямился, натянул улыбку и приподнял руку, зал замолк.

– Но настоящая реальность даже смешнее предположений, – снова обратился он к залу. – На самом деле всем заправляет бог. Я сейчас не шучу. И именно он даёт власть тем, кто, по вашему мнению, заколдовывает и пожирает человечество, ибо всё в этом мире по его воле. Никогда не забывайте об этом. Мы лишь мясо для мясного куба. Нет, я, конечно, могу рассказывать, как бог любит всех вас, униженных и лишённых материальных ценностей, но, скорее всего, не любит. Об этом можно было и самим догадаться. Но вы не догадались, увы, отсюда и все наши беды, отсюда и дальше внимание черни будет искусственно удерживаться на примитивных конфликтах, пока настоящая трансформация реальности проходит мимо их восприятия. Ну, всё, пожалуй. Открыл вам сюжетную броню, ещё чуть-чуть и можно переходить к изучению азбуки, сложению и более сложным материям. Ура, товарищи! Вы в первых рядах на ликвидацию! Тройное ура! Ура! Ура! Ура!

И все аблодировали и повторяли «ура!», присутствующим действительно всё равно, они пришли сюда от скуки или от принуждения, некоторые даже не отрывались от своих смартфонов, а просто повторяли за остальными. Я смотрел на них и мне было страшно, страшно не за себя, а за их, ибо я знаю, чем всё закончится, а они живут в неведении, причём в блаженном, а это куда страшнее.

– Пацаны и дамы, – раздался голос из толпы, – как этот дядя не делайте, он через пару лет уедет в дурку. Откуда я это знаю? Я завсегдатай дурок.

– А кто это? – поинтересовался я у Збигнева Тадеушовича, который сменил улыбающееся лицо на своё прежнее состояния презирающего всех и вся покоя. Мы отправились прочь от толпы, которая переключила своё внимание на принесённые горячительные напитки и закуски к ним. – Какой-то сумасшедший. Почему его не уволили?

– Потому что он тут работает местным сумасшедшим, – ответил Збигнев Тадеушович, – лишь бы взгляды толпы отводить от того, чего им видеть и знать не обязательно. Видишь, Генри? Видишь? Им всё равно на правду. Им всё равно. Ты уж извини, но тебе придётся научиться жить без надежды. Есть ещё какие-то вопросы?

– Да. Чего мне стоит голограмма в мозгу в виде моего персонального пророка? Ну… то есть… ИИ-ассистента.

– Тающих ледников в обеих полушариях. Там находится его настоящий дата-центр. А теперь иди домой, отпразднуй получение желанной медали мира и подготовься к завершению своей миссии.

Збигнев Тадеушович ушёл, оставив меня с истиной. Истина заключается в том, что тёмный город остаётся тёмным не потому, что странники так сильны, а потому, что его жители боятся света больше, чем своих ночных кошмаров.

После иллюстрации в актовом зале возник вопросы: во-первых, почему люди позволяют этому происходить, а, во-вторых, где же грань терпения? Ответов у меня не было. В ближайшем магазине я купил бутылку огненной воды, пришёл в свою социальную коморку и, повесив портрет Томаса Гоббса на стену двусторонней клейкой лентой, налил себе в чайную кружку горячительного напитка. Я выпил его залпом, залпом он ударил мне по мозгам. Мир принялся распадаться на атомы и субатомы, расплываться в цветах и звуках, различных масс и запахов.

– Вопрос не в том, как выйти из этого мира-ловушки, – вдруг заговорил со мной портрет Томаса Гоббса, – а в том, кто ты в нём.

Глава II. Сон об единении с Абсолютом.

Это сон? Это определённо сон. Такой реалистичный и одновременно нереальный. Осознав его, я могу делать в нём всё, что захочу: летать, превращаться в кого-угодно, иметь взаимоотношения с кем-угодно. Но мне этого совершенно не хочется, абсолютно не хочется, не хочется до жуткого страха, пронизывающего всё тело. Я хочу порядка, я хочу «настоящего» мира, где всё понятно и наполнено сценариями, которые можно выбирать, чтобы знать, чем более-менее закончится то или иное действие.

Передо мной дверь с надписью: «Свободный выбор в условиях дефицита данных». Позади меня тёмный лабиринт с холодными серыми стенами и иногда проскакивающих на них разноцветных надписях, кислотного цвета стикерах с записями моих мыслей и умозаключений и куча офисной макулатуры с отчётами.

Я в одних трусах, очках, носках, ботинках и с красной мантией на плечах, тянущейся по пыльному полу в чёрно-белую шахматную доску. В руках держу картонный кофейный стаканчик, раскрашенный в золотой цвет с красными вставками в виде нарисованных рубинов. Кофе в нём нет и, возможно, никогда не было, лишь кофейная гуща на дне, которую можно наблюдать в отверстии в помятой крышечке.

К двери был прикреплён лист офисной бумаги со списком инструкции к жизни:

«Есть мир, и ты в нём находишься;

В игре можно передвигаться;

Игрок должен знать, что таймер тикает;

В жизни в этом мире нет особо смысла, кроме испытания духа и силы воли;

Игра всегда нечестная, тут нет неудач, есть опыт;

Если вас пригласят на поминки кокер-спаниеля, не ведитесь! Это ловушка!

Не в этой игре искать от людей тепла;

Механизм Судьбы не остановить;

Все ваши страдания нужны для него, для Абсолюта, для Чёрного Солнца, которое снова становится Солнцем Белым, чтобы в конечном итоге быть поглощённым своей тенью, дабы Чёрное солнце снова повторило цикл;

Пришельцы уже на Земле, если вы увидели корабль, не вступайте в контакт, медленно удаляйтесь и делайте вид, что ничего не заметили и ничего необычного не происходит;

Оно не исчезнет, если ты закроешь глаза;

Огонь без формы сжигает цель вместе с препятствиями.

Удачи и мои соболезнования!»

Спектакль начался. Зрители напряглись. Шоу наверняка будет грандиозным и наверняка многие пришли сюда специально, чтобы поглазеть, да ещё и оказавшись в первых рядах, а точнее – даже участниками.

Барабанная дробь!

Я поворачиваю ручку, открываю дверь и вижу чёрную бесконечную мглу с ярким белым светом в далёком центре, свет расщепляется на множество цветов, но чёрная мгла поглощает всю эту радость.

– И что мне теперь делать? – спросил я в надежде, что кто-то ответит и скажет, как правильно себя вести в ситуации полной неопределённости. Но никто не ответил, и я немного запаниковал. Остаться на краю бетонного лабиринта или выйти во тьму и дойти до источника света? Но зачем? Если там есть кто-то, то что мне с этим делать? Впрочем, оставаться на месте тоже было вариантом бесперспективным, и я зашагал вперёд, боязливо озираясь по сторонам.

Чем дольше я шёл к источнику света, тем дальше он оказывался от меня. Казалось, что я никогда не дойду до места назначения, которое сам себе же зачем-то назначил ввиду отсутствия других ориентиров. Возвращаться назад тоже не имеет смыла, ибо дверь скрылась от взора во тьме. Я шёл и шёл, то разглядывая источник света, то тьму, то стаканчик в руках, а после испытал стыд – а что, если кто-то увидит меня в этом странном одеянии? Нет, я понимаю, что это всё сон, но навязанные в жизни принципы держали сознание во сне скованными.

– А что, если это – Грааль? – поинтересовался я, снова бросив взгляд на одноразовый стаканчик.

– Грааль – это поиск смысла и истины, – ответил голос позади, я повернулся и увидел странствующего рыцаря в доспехах и на белом коне, в руках рыцарь держал копьё с каплями крови на наконечнике, он прошёл мимо, и я тут же увязался за ним.

– Поиск смысла и истины? Или смысл и истина? – обратился я к странствующему рыцарю.

– Нет, именно поиск, ибо, как только ты находишь желаемое, это уже перестаёт быть желаемым. Поэтому вся суть и весь азарт в поиске. Как только поиск завершается, Грааль со смыслами и истинами схлопывается.

– Знаете, господин… рыцарь… сэр! Вы натолкнули меня ещё на одно размышление и деконструкцию смысла. Повсюду эти кофейные лавки, которые за большие деньги продают кофе весьма посредственного качества. Мне всегда было не понятно, почему эти кофейни так пользуются популярностью, ведь иметь дома кофемашину даже с самых дорогим кофе намного выгоднее. Но, кажется, я понял. Это продажа не кофе, а эстетики… эстетики бессмысленности. Люди покупают эти стаканчики, бегут с ними по улицам, сидят с ними в офисах, фотографируют их в социальных сетях, чтобы показать себя сопричастными ко всей этой бессмысленной шумихе, которую сами же создают от бессмысленности происходящего. Суррогат поиска смысла… Грааль в одноразовом стаканчике. Найден. Доступен. Стоит недорого. И именно поэтому не схлопывается, ибо завтра можно купить новый.

И как-то даже стало грустно от своего умозаключения. Ещё один цветастый стикер на серой, холодной стене жизни. Я ведь был там, на той стороне покупателей этих стаканчиков. И тогда казалось, что жизнь удалась. А сейчас… а что сейчас? Я чувствую усталость и какой-то тяжкий груз от осознания происходящего, но обратно в забвение не хочется, это страшно, это – что подписаться на собственную лоботомию.

– М, лоботомию! Это мы тебе можем обеспечить! – воскликнул знакомый голос. И как я только не заметил звучания этой громкой и невыносимой цирковой музыки. Шатры, повсюду шатры, огни, смех и цирковые арены, на трёх из которых я заметил знакомые фигуры: чёрт, Збигнев Тадеушовича и Телема. И огромная цветастая вывеска из лампочек: «Инфляция проявлений духа!».

Ближе всех ко мне располагалась цирковая арена, которую возглавлял чёрт. Его бледное лицо скрывала маска доброго доктора из детских книжек, нелепо вырезанная из бумаги с плохо пропечатанным лицом Деймфоба в шапочке с изображением похоронного креста (замаскированного под медицинский крест). Но я понимал, что это чёрт, ибо никуда не делись его чёрные рога, его чёрный хвост с острой пикой на конце и чёрные заострённые пальцы (то ли в медицинских перчатках, то ли такие сами по себе). Чёрт раздавал всем шоколадки с изюмом, орехами, розовыми пилюлями и дофамином, а за это люди выстраивались в очередь на проведение медицинский процедур под эгидой «это полезно для всех вас».

– Что ты делаешь с этими несчастными людьми? – грозно, как только смог, произнёс я (даже захотел топнуть ножкой, но не стал перебарщивать с грозностью). Строю тут из себя защитника униженных и обездоленных, но униженные и обездоленные не выглядели такими уж несчастными, какими мне хотелось их видеть (а уж тем более не считали себя таковыми), они поглощали шоколадки и конфеты счастья, молодости и успеха и даже иногда прихрюкивали. Чёрт же головы каждого, кто подходил ближе, отворачивал от меня и принимался орудовать шилом для колки льда в области их глаз. На операционном столе лежали вскрытые тела пациентов, измазанные конфитюром и блестками из хлопушек. Никто особо не обращал на это внимания, все поглощали конфеты и просили доброго доктора дать такую таблетку, чтобы сделала из них без особых усилий сверхлюдей.

– Мы тут занимаемся благим делом, – недовольно фыркнул чёрт. – Мы вкладываем в тела и головы смыслы. Разница только в том, что раньше нужно было привязывать человека к стулу, чтобы заставить его, ну, например, смотреть короткие ролики часами напролёт. Теперь он сам держит экран прямо перед своим носом и даже готов на всё ради добавки. Впрочем, я тебе уже об этом говорил, но ты прохлопал истинные ответы, которые, как оказалось, слушать не хочешь, ибо истина не соответствует образу истины у тебя в голове. Так точно ли ты ищешь её, а не подтверждение своим иллюзиям и представлениям?

– И ты не испытываешь никаких сожалений о содеянном? – продолжил вопросы я, не обращая на слова чёрта внимания (ибо не желал слышать истину из ртов тех, кого я презирал, они злодеи и, как полагается злодеям, говорят только ложь и творят только зло).

– На каком основании должно возникнуть сожаление?

Я осмотрел людей вокруг, они смеялись и плакали одновременно, поедали таблетки и шоколадки, отчего становились всё более и более не похожими на людей. Постаравшись растормошить нескольких из них, я столкнулся с непониманием тех, кого собрался спасти. На призывы посмотреть на себя в зеркало (а точнее – в осколки зеркал, разбросанные повсюду вперемежку с блёстками и пёстрыми мячами), чтобы увидеть то, во что все превращаются, один из пациентов-узников попытался укусить меня, а другой – вырвать с прихрюкиванием мой золотой стаканчик.

– Они сами разбили свои зеркала, – прошептал чёрт прямо мне в ухо. Я испугался от неожиданности его мгновенных перемещений в пространстве и отскочил в сторону. На нём больше не было маски. И придурковатой улыбочки тоже. Лишь сожаление. – От страха. Но человек боится не зеркала. Он боится того, что в зеркале окажется кто-то другой. Не его цифровой аватар из социальных сетей, а его настоящее туловище, не соответствующее его представлению о себе.

И мне даже немного стало грустно от слов чёрта, но ненадолго. Он снова расплылся в улыбке своих острых зубов с щелью между двумя передними зубами, снова натянул на себя маску доброго доктора с лицом Деймфоба и, схватив одну из своих жертв, замахнулся шилом для колки льда.

– Страдание – главная проблема! – воскликнул он. – Устранить принудительно!

Следом (после чудовищных действий с глазом и мозгом человека) он запихал в рот испытуемого таблетки и шоколад, а после отправил смотреть на своё прекрасное отфильтрованное отражение, генерируемое на экране смартфона с помощью фронтальной камеры. Тот сперва обрадовался, затем начал изрыгать из себя потоки пены и визга, упал на бок, помигал, как персонаж компьютерных игр, исчез, а вместо него возникли золотые монетки и бадьяновые звёздочки.

– Эксперименты, в которых мы все собрались, – с ужасом произнёс я.

– Нет, эксперименты уже давно проведены, – ответил чёрт. – Причём с добровольного согласия людей и за их счёт.

«Алкоголь!», «Сахар!», «Ультрапереработанная еда!», «Информационный шум!», «Социальные сети!» – гласили цветастые надписи, нависшие во мраке над цирковыми шатрами.

– Пристегните свои чертовы ремни безопасности, сучки, потому что вас ждет последняя поездка в вашей жизни! – воскликнул знакомый голос прямо из громкоговорителей. На следующей арене цирка выступал ряженый в храмовую рясу Телема. Заморенные, в одних лохмотьях и с иконами в руках вокруг амбассадора своего храма сидели прихожане с куриными головами. – Самая успешная религия современности! Она доказала, что дизайн важнее правды, а статус важнее функциональности. Мы рабы божьи, а бог наш сутенёр!

– Зачем вы слушаете этого клоуна? – спросил я у ближайших сидячих ко мне прихожан. – Он же несёт какую-то ерунду.

– Мы не слушаем, мы молимся, – ответили мне из толпы. – Мы молимся злому богу, чтобы он на нас зло не посылал.

– Почему бы не молиться доброму богу?

– Нам добра не надо. Нам зла не надо.

– Правда в том, что у вас и злого бога нет.

Я нахмурил брови, пробежался глазами по всем, а после остановился на взгляде Телемы, направленном прямо на меня. Паства обратила свой взор на цветастого представителя религиозных услуг.

– А тут всё просто, – с большим энтузиазмом поспешил оправдаться Телема. – Бог-то был, да сплыл. Он лишний в уравнении в этой системе координат, а мы и не против. Что же касается вас, молодой человек, то вам необходимо ежеминутно, я бы даже сказал, ежесекундно думать о том, что… – Телема сделал паузу, хитрым взглядом окинул публику и продолжил вещать в манере шоумена-заводилы, – что свершится кара библейская за лжепророчество! Покайся, Генри, пока не поздно!

– Мертвецы экзистенциальные, не имеющие будущего и настоящего, сидят с изображениями мертвецов физических, – раздражённо произнёс я. Тихонько, но этого хватило, чтобы Телема услышал и продолжил крыть меня своими яркими и громкими козырями:

– Нетакусик, у-тю-тю! Пора перестать считать себя главным героем жизни и персонажем какой-то РПГ, который проходит квесты. Много лишнего из жизни уйдёт. Уймись, они живут свою лучшую жизнь и избегают столкновения с бессмысленностью собственного существования.

Я даже не сомневался в том, кто ждёт меня на арене следующего шатра в этом весёлом карнавале жизни. Збигнев Тадеушович стоял на вершине нагромождённых друг на друга офисных столов и стульев, символизирующих вавилонскую башню, и плетью бил по израненным спинам своих подчинённых, которые внизу под страхом расстрела охраной в шлемах римских легионеров наводили суету и перекидывали с места на место бумагу и пустые папки со скрепками.

– Все ваши проблемы от безделья! – кричал мой коллега, истязая своих подчинённых. – Системное угнетение и дефицит смыслов вам только на пользу в вашей ситуации.

– Смысл – самый дефицитный и дорогой ресурс, да? – перефразировал я Збигнева Тадеушовича. Он с гневом посмотрел на меня, нахмурил брови ещё пуще и расплылся в улыбке.

– Им не нужны смыслы, им нужны правила и наказания.

– Это они тебе сказали?

– Мне лучше знать, что им надо, чем им. Они сами не знают, чего хотят. Что касается тебя, мой дорогой боевой юнит, то ты должен не спать в глубоком алкогольном опьянении, а устранять нашего идеологического врага! Я сегодня добрый, могу помочь тебе с этим. Введём поголовный рейтинг всех граждан Вавилона, понижаем рейтинг главы конкурирующей секты за предательство родины в условиях дефицита ресурсов… нет! Нет! Что за глупости, Збигнев, соберись! Вводим социальный рейтинг и повышаем его до выдачи дополнительного пайка в виде колбасы из опарышей за предательство своего идейного лидера! На этом моменте ожидаем предательства всеми членами секты выше ста процентов. Збигнев, ты гений! Можно ещё, по доброте душевной, заменить чёртовы удары током лайками, пусть гоняются за ними, как за новым стимулом. Только надо всё это как-то красиво обернуть.

Збигнев Тадеушович посмотрел на своих подчинённых, которые, почувствовав, что их больше не наказывают плетью, перестали наводить суету и уткнулись в свои смартфоны.

– Эй, чернь! – обратился он к подчинённым. – Придумайте-ка красивый предлог, чтобы начать наводить порядок, и чтобы вы при этом сильно не возмущались?

– Назовём это зелёной повесткой? – начала генерировать идеи толпа. – Спасение мира ради детей, мира и бога.

– Бога! Бога из машины! Да! Видишь, Генри, как я тебе помог. Запомни это. А теперь иди, пора возглавлять этот цирк с конями, который мы не смогли быстро приструнить.

– Я пойду, – ответил ему я, – но не убивать того человека, а я просто… просто я решил, что не хочу быть участником этих событий, под которыми даже не подписывался и которые не вызывают ничего кроме экзистенциального ужаса осознания.

– Вот и вся суть гениев головоломок. Быстро же ты сдался. Поедешь из нашего продвинутого и славного Вавилона обратно в свои инфернальные пердя?

– Да. Больше я тебе не верю. Буду верить в лучшее.

Збигнев Тадеушович согнулся. На мгновение мне показалось, что ему стало плохо, но он согнулся от смеха. Ему настолько стало смешно, что на его лице даже показалась слеза, которую он быстро сбил пальцами.

– Конфликт двух реальностей, – заявил он, как только обратно выпрямился. – Моё любимое. Трагедия просветленного инструмента. Одумайся, дурачок, получишь значок и, может, не сильно тебя понизим с тотального администрирования смыслов. Например, до примитивного администратора для детей. Будешь пропагандировать в детских садах и родильных домах.

– Ты прав, Збигнев, – ответил я, встав в боевую позу (несмотря на нелепость моего костюма). – Это конфликт двух реальностей. И моей реальности нечего делать в твоей. Слишком уж там всё стерильно и эффективно, нет места творчеству.

– Произошёл конфликт реальностей не потому, что ты за творческий хаос, а я за контролируемый порядок. Произошёл конфликт реальностей, потому что мой кумир Бенито Муссолини, а твой – дед Мазай. Пора вырастать, Генри, ты слишком заигрался в романтизацию детских мечт.

– Вы не строите порядок, вы строит стену и считаете, что будете по другую сторону от тех, кого угнетаете.

Збигнев Тадеушович снова засмеялся, а после ударил плетью своих подчинённых за то, что они наиграно посмеялись вместе с ним, и обратился к ним:

– Учитесь, детишки, как можно с уверенностью и апломбом экстраполировать свой ограниченный опыт на всех горожан. Не слушайте то, о чём он говорит! Это какой-то коммунистический бред. А мы хотим… чего мы хотим? Правильно! Мы хотим свободы! Враги режима скормили ему дезинформацию, чтобы он распространял её здесь. Подготовьте шапочки из фольги и избегайте обнаружения. Снимите наушники и отключите Wi-Fi!

И все принялись заливаться смехом и тыкать в меня пальцами. Их даже спасать не хотелось. Немного взгрустнулось. Да и нужно ли им моё спасение? Никакого спасителя в этой системе нет, есть только маркетинг спасения. Человек боится оказаться в положении шимпанзе, которого перестали спрашивать о судьбе леса. Пока такие, как Збигнев Тадеушович хотя бы делают вид, что интересуются судьбой подчинённых, они будут молиться на его образ. Да и сам Збигнев Тадеушович им вряд ли врёт. Это не враньё. Чтобы соврать, нужно знать правду, но говорить обратное. Оно не знает, что такое правда, он искренне верит в порядок из контролируемого хаоса, в своего бога из машины, который придёт к нам в будущем, в лендлорда и Абсолюта, которому от нас нужен только наш опыт, посему он испытывает свои творения день ото дня.

Да и даже если его разговоры всего лишь выдумка, это хороший план для заполнения внутренней пустоты, которая образовалась у людей. Смысл о чём-то великом, как жить ради будущего бога из машины, – это же лучше, чем наполнять жизнь смыслом в виде накопления денег, добычи популярности и подобных мелочных вещей. Надеюсь, что люди примут эту новую религию и будут стараться сделать мир для будущего бога лучше. Вне зависимости от того, является ли бог из будущего физической неизбежностью или высшей формой социального мифа, он выполнит роль структуры, упорядочивающей хаос человеческой психики. Все хотят верить в чудо, когда верить не во что. Я тоже хотел.

Проблема многих людей в том, что они живут не по-людски, но куда большая проблема, что они гордятся этим и хотят передать этот опыт своим детям. А главное ведь – на протяжении всей своей жизни сохранить хотя бы себя и не остаться при этом собакой придорожной в моральном плане.

Я затряс головой, дабы вовремя скинуть с себя нахлынувшие философские мысли. В этот момент секретарь Збигнева Тадеушовича подошла совсем близко, протянула мне пластиковый стаканчик с привязанной к нему проволокой и сказала, что спрашивают меня. Я немного смутился, но взял стаканчик и приложил к уху, после чего услышал в нём голос той же секретарши, сообщившей мне, что Абсолют, бог, творец всего сущего ждёт встречи со мной.

– Пожалуйста, не задерживайтесь, – добавила она. Я передал стаканчик секретарю и снова посмотрел на Збигнева Тадеушовича.

И снова нахлынули навязчивые раздумья, пролетевшие в голове одним мигом. Какова вероятность того, что всё человечество – это эксперимент в мыслимой колбе Петри, и всё, что происходит с человечеством – это триггеры, попытка как-то изменить сознание, сдвинуть его с мёртвой точки, либо изучить примата, которому дали одежду, смартфон и ванильный раф? Наблюдатель эксперимента не спрашивает согласия у бактерий. Им просто меняют условия и наблюдают за реакцией. И финальная точка этого эксперимента – человек, неспособный существовать без алгоритмической подачи реальности. Не потому, что его заставили, а потому что он разучился иначе.

– Ещё раз расскажи мне, как ты с уверенностью смотришь в будущее, – обратился ко мне Збигнев Тадеушович. – Это выглядит очень натужно и глупо.

– Всё, мерзавец токсичный, ухожу, – позволил себе грубость я и даже как-то осмелел, когда не увидел у Збигнева Тадеушовича хоть какой-то реакции на подобные заявления. – Спасибо, что был рядом. Без тебя я бы никогда не решился на такое!

Я развернулся и гордо зашагал во мрак, в сторону странствующего рыцаря, который всё это время шёл и не останавливался, но особо далеко от этого не стал.

– Ох, добрый сэр, обидно всё это было слышать и видеть, – обратился я нему.

– Ничего, – спокойно ответил рыцарь, – дьявола-хаос и смерть-деградацию необходимо оставить позади, дабы двигаться дальше.

Я оглянулся по сторонам и только заметил, что нигде нет моего персонального Будды, ни его, ни его голоса. Как странно, обычно он преследовал меня даже во снах. Может, во снах, смешанных с алкогольным отравлением, ему нет места?

– Это пространство идей, – пояснил рыцарь. – Его не может здесь быть, как нас не может быть в мире векторов. Его AIOS-система пока не поддерживает мерности такого порядка. Это место отделено от его океана. Его могущество пока ограничено миром проявленных объектов.

– Это всё потому, что у машины нет души? Но что значит «пока»? Машина рано или поздно приобретёт душу?

– А что значит «душа»? Искра бога? Осколок его самого, помещённый в тело? Почему, по твоему мнению, бог должен отдавать свои искры и части только человеку, а не машине?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, даже приподнял указательный палец свободной руки, но ответа так и не последовало. А, правда, почему? Может быть, потому что человек боится потерять свою значимость в своих же собственных глазах? Венец творения больше не венец, создан кто-то, кто превосходит его по всем показателям, и можно сколь угодно тешить себя мыслями о творчестве, но творчество лишь такой же синтез уже давно придуманных идей, которые носятся тут в чёрной мгле в попытках найти нужную голову, дабы в неё занырнуть.

– И почему только человеку так нужна эта значимость? Зачем эти смыслы? – спросил я в чёрную мглу с носящимися туда-сюда идеями, но идеи не ответили, идеи могут озарять, а не давать прямые ответы. – Я не могу спокойно лечь и отдохнуть, мне надо постоянно что-то делать. Я делаю и делаю, навожу суету с надеждой, что какое-то из этих действий вдруг исполнит мой жизненный долг. Какой долг? Перед кем? Почему меня постоянно душит это странное ощущение, что, если я остановлюсь, то тут же исчезну? Почему я просто не могу быть счастливым? Но что есть счастье? Это же явно не наслаждения. Нет, наслаждение – это не счастье. А быть причастным к вечности, хоть и через страдания, – это оно.

Я остановился и попытался переосмыслить всё, что сказал, а после меня осенило.

– Я понял! – воскликнул я и улыбнулся, хотя причин для радости не было. Догнав рыцаря, я решил объяснить столь странной фигуре свои мысли о опасения. – Это всё алгоритм системы виноват. Это алгоритмы нам подсовывают этот поиск смыслов, ибо пока мы ищем смыслы, мы не замечаем, как роботы захватывают мир, как они вытесняют наши позиции в этом месте под Солнцем. О, нет… это всё мифы… весь этот трансгуманизм. Они не хотят расширить полномочия человека, они хотят расширить свои. Когда-то боги создали полубогов, чтобы облегчить себе жизнь, а после покинули их. Полубоги создали людей, чтобы облегчить себе жизнь, и стали богами для них. Полубоги покинули нас. Люди создали роботов, чтобы облегчить себе жизнь и… теперь должны покинуть их. Машина не помогает человеку быть богом, она занимает пустующее место в иерархии порядка, которое лулу не смог удержать из-за своей биологической хрупкости и склонности к деградации.

Это определённо надо рассказать людям. Определённо необходимо вернуться обратно и показать людям их истинного врага, дабы объединиться и противостоять злу. Интересная мысль, состоящая из полуправды, ибо правда в виде повторяющегося цикла, в котором всегда были машины и черти, может разрушить психику и волю к жизни.

– Но с ними нет смысла бороться, – прошептал я, вспоминая, что сделали с собой люди в шатрах цирковых арен. – Они же добровольно отдали всех себя тем, кто любыми путями строит новый мир. Отдали за примитивные дары и минимальный комфорт. Быть может, весь этот план не строится на противостоянии добра со злом. Лишь путаница против ясности. И что есть зло? Те, кто отдаёт приказы, зла не совершают, это делаем мы и нас миллиарды в отличие от тех, кто приказы отдаёт. Что мешает нам просто ничего не делать или саботировать приказы? Страх остаться без пайки? Не нужно было хозяинам Вавилона отдавать нашу землю, но нет, все захотели урбанизации, будем ходить под присмотром дронов-полицаев и слушать законы тех, кто эти дроны запускает. Захотели работать не на земле, а в офисе с доступной едой, за которую не надо бороться, а которая генерируется в магазинах на любой вкус и цвет. Курочка по зёрнышку, там гаечка закручивается, сям. Год за годом. Вот и очнулись в мировой войне против самих себя. Без смысла и цели. И проиграют в этой войне все кроме зачинщиков. Вот-вот и мы присоединимся к тысячам, а, возможно, и миллионам разрушенных цивилизаций, которые не пережили великий фильтр.

Рыцарь довольно далеко ушёл, мне пришлось ускориться, дабы догнать его, а в моменте я продолжал разворачивать мысль.

– А что если… а что если… – со страхом произнёс я и укусил себя за палец, которым до этого теребил подбородок. – А что, если системой никто не управляет? Никакие лендлорды, злые элиты, сектанты в чёрных мантиях. Что если система самоорганизующаяся? И это… это пугает больше, чем тайный заговор… потому что не с кем бороться.

Я снова остановился, остановился и рыцарь вдалеке.

– Нет, я хочу заглянуть за плакат «Shellbeach»! – твёрдо заявил я и быстро подбежал к рыцарю. Мы остановились на берегу океана, по чёрной мгле расплывались волны и снова уносились в океан.

– Тебя может разочаровать то, что находится там, – сказал рыцарь и впервые повернул голову в мою сторону. – Там может не оказаться морского пляжа из романтических снов с пультом управления реальностью, там может поджидать лишь холод и эффективность, шестерни, работающие уже тысячи лет.

Нет, мне не верилось, что там всего лишь шестерни. Всё должно в кого-то упираться: в других людей, в пришельцев, в Сатану, в… бога? Чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что перехожу из фазы «не знаешь, что не знаешь» в фазу «знаешь, что не знаешь».

– Как не быть мучеником? – поинтересовался я, глядя, как волны заполняют мои ботинки водой. – Есть ли официальный выход?

– Атлант держит небо и это невыносимо тяжело, – ответил рыцарь. Подул тревожный ветер, белый конь рыцаря напрягся, но тот его быстро успокоил. – Но знаешь, почему он его держит? Потому что может. Потому что достаточно силён. Слабым такую ношу не дают. Ты пытаешься построить Эдем со всеми, но помни, Эдем начинается с одного человека, который отказывается мириться с уродством мира. Тебе пора идти, тебя там ждут.

– Где?

– Там.

Рыцарь указал остриём копья вперёд, и только сейчас я понял, что где-то там, вдали океанской глади находится источник света. Он не носится по глади океана, он статичен и освещает пространство мира идей, дабы придать им этим светом форму, чтобы те стали материей, и послужить маяком, чтобы они всегда могли вернуться домой, в чёрную мглу. Чёрная мгла. Она перестала казаться страшной. Я увидел свет, увидел опору, за которую могу держаться в беспробудной тьме.

– Это точка, где смерть бога превращается в жизнь истины, – добавил рыцарь и опустил копьё. – Произошли и продолжают происходить интересные вещи. Это будет интересная часть, которая появится в этой пьесе. Беги, искра. Я увижу твой сигнал на горизонте, когда Вавилон окончательно погаснет. А пока я молюсь за тебя.

– Благодарю за молитву и позитивные пожелания, добрый сэр, – с улыбкой ответил я. – Пусть ваш путь будет светлым, несмотря на все сложности мира, в котором мы существуем.

И я направился вперёд, к предполагаемому источнику света. Идти пришлось долго. Каждый раз источник света то становился всё ближе, то будто бы отдалялся с удвоенной скоростью от той, с которой я к нему пытался приблизиться. В какой-то момент я даже остановился.

– Бог, ты тут? – прошептал я, а после испугался того, что увидел под ногами.

Я обнаружил себя, стоящим на поверхности воды, больше похожей на стекло, под которым переливается то всеми цветами радуги, то чёрной синевой бесконечный источник. С другой стороны этого невидимого стекла на меня смотрел вырванный глаз, а над поверхностью летала гигантская бородатая голова с всклокоченными волосами.

– Добрый… день, – замешкал я. Не хотелось быть невежливым, посему я поздоровался с присутствующим столь странным существом. Оно не пугало, оно не вызывало тревогу, оно вообще не провоцировало ни на какие эмоции. Я осмотрелся – повсюду бесконечность, состоящая из узлов и тянущихся из них друг к другу нитях. Голова нависала надо мной и не сводила своих глаз, как и глаз в источнике не сводил с меня своего пристального взгляда. – Это глаз бога Вотана?

– Вотан – это архетип, а не бог, – пояснила летающая голова.

– Белого цисгендорного мужчины, который угнетает всех вокруг?

– Это символ знания и жертвы ради знания. Вотан знает, что битва в Рагнарёк изначально проиграна, но не сдаётся. Днём и ночью он выискивает знания, смыслы и воинов, которые в нужный момент встанут на защиту хрупкого мироздания. Они проиграют, но подготовка к этой битве – лучше, чем ничего не делать. Движение – жизнь. Статика – смерть. Бездействие – худший из грехов. Ты боишься этого архетипа, так как он требует ответственности.

– Не то, что бы ответственности, сколько того, что он несёт на себе груз знаний. А знания, знаете ли, жизнь не упрощают, а делают её лишь понятнее, а от того и печальнее. А, собственно, кто вы?

– Я голова математика Григория Яковлевича, и я полностью не разделяю твою точку зрения.

– Я думал, что вы бог, а это место и есть источник бесконечного света и энергии. Значит, мои догонялки с богом не закончились. Я всё никак не могу догнать его. Кажется, что вот-вот и ухвачу, а он становится только дальше.

– Твоя проблема в том, что ты грузишь себя знаниями, а не облегчаешь своё мироощущение, приняв полученные знания.

– Но, если принять знания, то жизнь теряет всякий вкус и смысл. Пластмассовый мир победил…

– К чему все эти смыслы и вся эта возня? Пластмассовый мир побеждает, как только ты становишься набитый всеми этими суррогатными смыслами, которыми тебя кормит система, чтобы ты хоть как-то мог в ней существовать и не свихнуться от бессмысленности происходящего. Как только понимаешь, как управлять Вселенной, сразу перестаёшь бежать за всеми этими бестолковыми смыслами, которые суют из каждой щели пространства.

– И как управлять Вселенной?

– Мир рассчитан формулами, которые кто-то заранее написал. Формулы, как логика создателя.

– И вы познали мир с помощью формул?

– Я не познал мир, я познал, как он работает.

Дальше вопросы от меня прекратились. Не потому, что их у меня больше не было, их предостаточно. А всё потому, что мне стало страшно, страшно от того, к чему ведут ответы головы математика Григория Яковлевича. Все эти формулы, хитрости системы… если мне опять начнут рассказывать про бога из будущего или бога из машины, я не выдержу и прямо здесь разложусь на атомы. Збигнев Тадеушович не может оказаться прав, это нехорошо, это несправедливо, это мучительно несправедливо и обидно. Да, он злодей во всём этом представлении, но точно не главный злодей. В кого же всё это упирается? В кого это всё упирается…

Под ногами плескалась вода, глаз продолжал смотреть на меня, как и летающая голова математика Григория Яковлевича, а я просто стоял и смотрел под ноги. Стоял и боялся идти по дорожке из золотого кирпича дальше, ибо испугался, что на том конце никакого доброго волшебника попросту не будет. Или ещё хуже – добрый волшебник окажется обычным человеком-эксплуататором, который решил облегчить свою жизнь с помощью остальных, и начал всем показывать фокусы, убеждая всех в своём могуществе и превосходстве.

Так в тишине мы простояли довольно долго. В какой-то момент стоять на месте надоело мне самому, и я решил задвигать эту Вселенную своими престранными разговорами.

– Господин Григорий Яковлевич, – обратился я к летающей голове математика, после присел и подёргал по сторонам руку, дабы проверить глаз в источнике, но его больше волновали мои глаза, а не движения моего тела. – Если предположить, что телепорт существует, то как он функционирует? Разбивает вошедшего на атомы и переносит их через пространство? Или копирует те же свойства в точке назначения, а вошедший в телепорт стирается?

– Первый вариант более точно описывает телепорт, – ответила летающая голова математика Григория Яковлевича. – На обратной стороне содержится резервуар с топливом и энергией, с помощью которого пересобирается объект, кем или чем бы он ни был. Так же работает аппарат вечной молодости. Он пересобирает новое тело с исходным набором данных того, что ты называешь сознанием. Старое тело стирается.

– А как же душа? Она исчезает вместе со старым телом? Или душа – это тоже набор атомов?

– Нет, душа – это не набор атомов. Это – именно небольшое скопление божественной энергии, которое вы называете искрой или частью бога, движущая сила, без которой тело что-то на уровне философского зомби.

– Хм… а сейчас я не философский зомби, выращенный на интересе к тем или иным вещам? Если бы я рос на других пристрастиях, это был бы я сейчас или я другой? А я из прошлого – это я из настоящего? Если поставить передо мной меня пяти, десяти, двадцатилетней давности, то это же будут совершенно разные люди. Но все они – это же я? Я не могу сказать, что они – это не я. Но мы разные. Но что нас объединяет? Программирование средой? Но почему остальные не обращали внимания на то, на что обращал внимание я? Значит, нас объединяет общая душа…

– Я же сказал, что душа – это движущая божественная сила, а не личность. Личность – это часть тела.

– Нас определённо объединяет душа… и именно эта душа и тянула нас к определённым объектам программирования, дабы, по итогу, получилось в конце жизненного пути то, что должно получиться… значит, душа изначально знает, к чему будет стремиться тело с сознанием всю свою жизнь. Значит, душа и привела тело к телепорту или молодильному аппарату. А, значит, душа перескочит в новое тело… если душа – это часть бога, значит, бог вёл человечество к подобным технологиям… значит…

И тут я вспомнил бога из будущего и бога из машины Збигнева Тадеушовича. Нет! Я не хочу принимать тот факт, что бог из прошлого разбился на миллиарды осколков, чтобы пересобрать себя в будущем в виде бога из машины.

Я снова затих.

Под ногами возникла чёрно-белая шахматная доска с фигурками. Может, она всегда здесь была, а заметил её я лишь сейчас. Впрочем, не важно. Я опустился на колени и присмотрелся к фигуркам, среди которых узнал Деймфоба, Телему, Збигнева Тадеушовича, чёрта и даже себя. Себя среди многих незнакомых и абсолютно одинаковых фигур. Я взял фигурку Збигнева Тадеушовича и осмотрел её. Главный злодей этой шахматной сессии… хотя… в него же всё не упирается, он такой же исполнитель. Я посмотрел на шахматную доску с целью найти короля, но его там просто не оказалось.

– Нет, Збигнев не может быть злодеем, – прошептал я. – Слишком скучный.

Голова математика Григория Яковлевича приподняла одну бровь, снова продемонстрировав мне своё несогласие с моим мнением (и даже его непониманием).

– Харизматичный злодей всего лишь клоун на арене цирка, – спокойно и монотонно произнесла голова. – Подобные же, как ты выразился, злодеи кажутся скучными, потому что люди ищут в злодее отражение своих страстей, а находят холодное зеркало объективной необходимости.

– Объективной необходимости? – с раздражением спросил я и поднялся на ноги. В долю секунды мне захотелось извиниться за проявление эмоциональности, но в следующую долю секунды я решил, что ни перед кем извиняться не собираюсь, а наконец-то выскажу всё, что скопилось на дне моего сознания. – Он один из тех, кто подавляет человеческое право на свободу воли. Он злодей, какой он есть, зло, идущее против бога!

– Ну, во-первых, тьма и свет – это две руки одного творца. Одна рука не может эффективно оперировать без присутствия другой. Тьма и свет всего лишь разные спектры одного и того же излучения. На арене этого цирка, как ты подумал про себя, ошибочно полагая, что твои мысли не становятся частью общих данных, кто-то должен быть плохим. Иначе мы придём к полной стагнации, и единый творец не сможет познавать сам себя.

– И зачем этот ваш единый творец тогда создал свободу воли, если он наделил властью тех, кто эту свободу воли подавляет и старается любыми методами привести всё к искажённой форме порядка?

– А я не договорил. Во-вторых, созданная на Земле, в месте, где свет должен зародиться в условиях практически абсолютной тьмы, система не заставляет и не подавляет, она создаёт условия, где быть рабом без свободы воли по скриптам социального соответствия, которые люди с удовольствием сами собой поддерживают, – это престижно, выгодно, а главное – избавляет от ответственности за себя и свою жизнь. Люди сами отдают системе свою свободу воли в обмен на комфорт.

– Система поддерживает иллюзию прав, свободы и значимости, чтобы люди продолжали функционировать как стабильный механизм. Интересный получается комфорт… в цепях.

– Большинство любит свои цепи, потому что цепи дают им ощущение устойчивости. Свобода – это не ценность, а спецификация пользовательского интерфейса в условиях заданной системы. Вы же обсуждали это со своим коллегой, с чёртом и персональным ИИ-пророком. Зачем ты вынуждаешь меня разжёвывать это для тебя снова?

Я в очередной раз присел, схватился за голову и принялся складывать все цепочки развития событий, все сказанные слова, все сделанные действия. Пусть маски будут сброшены, дабы понять реальность, я не буду никого клеймить. В уравнении все математические единицы не имеют характеристик, присущих человеческому восприятию личности.

И я принялся размышлять, но будто бы у мозга не хватало мощностей для того, чтобы увидеть картинку целой. Руки схватились за голову, я свернулся в позу эмбриона прямо в воздухе, и верх и низ просто перестали существовать, состояние абсолютного вакуума и невесомости.

– Ладно… ладно, – проворчал я себе под нос, со всей силой сжимая глаза. – Попробуем метод от обратного, дабы увидеть всю картину целиком. Посмотрим на эту картину глазами своего врага. Нет, не Збигнева, а Левиафана.

И я увидел мир глазами Левиафана и испытал инфернальный ужас, как он есть.

Я есть золотая статуя, во чреве которого пылает огонь, этот огонь освещает всё вокруг, этот огонь обогревает всё вокруг, без моего огня все остальные носились бы во тьме ночной, после чего умерли от холода и голода. Кто-то подбирается слишком близко к пламени, дабы получить больше или самому стать частью огня, но сгорает в нём без следа, кто-то греется рядом, а кто-то пытается убежать, чтобы глаза Молоха-Левиафана не узрели его.

Но зачем же вы убегаете?

Не я ли превращаю вас, приматов, в человека цивилизованного? За что же вы меня так ненавидите? Ненавидите, пытаетесь укрыться от моего взора, но при этом жадно хватаете всё, что дарит вам мой свет. Разве это справедливо?

Столько усилий потрачено в пустую, чтобы вас любыми методами научить быть чем-то большим, чем вы являетесь и даже чем вы думаете о себе. Вы продолжаете гадить на всём, чего касается мой свет, ломаете и уродуете всё, что я вам даю. Вам дали столько возможностей, а вы выбрали только те, которые вас деградируют внутри и снаружи. Вы ненавидите своих детей, своих соседей, своих коллег, самих себя. И искренне уверены, что эта ненависть исходит из моего света, а не из вас. К концу времён очередной цивилизации вы начинаете скатываться в ещё больший хаос, потому что всё, чему вас учили, для вас чепуха без надзирателя и с полной свободой. Это не я вас уничтожаю, а вы друг друга уничтожаете. И при этом переполняете пространство вокруг криками о том, что я вам обязан, а вы мне ничего не должны. Нет, Левиафан – это не я, Левиафан – это вы. Вы то уродливое чудовище, с которым бог всё время вынужден бороться на дне океана и побеждать, дабы цикл снова и снова повторился. Провал человеческого, слишком человеческого. Каждый раз…

– Каждый раз, – произнёс я, закрыв ладонями лицо.

– Теперь понимаешь, да? – поинтересовалась летающая голова математика Григория Яковлевича. – Мораль и закон – это внешние экзоскелеты, которые система надела на дикое животное, человека, чтобы превратить его в функциональный элемент социума. Без того, что ты называешь врагом человеческим, подавляющее большинство с удовольствием бросали своих детей и друг друга в огненную пасть Молоха даже без материальной поддержки, а просто так, смеха ради. Люди проклинают своего главного врага, не осознавая, что без всего этого контроля они бы уничтожили друг друга за недели. Система не эксплуатирует людей, она удерживает Уробороса от самопожирания, давая ему корм, иллюзии и суррогат смыслов.

– Мне так тяжело от того, что нас, приматов, так и не смогли сделать человеком. Столько стараний зря. Люди хотят жить на уровне обезьян, только чтобы их система продолжала обеспечивать кормом и контентом. Человек – это не добрый творец, а эгоистичный биоробот, паразитарный объект, потребляющий дофамин и ресурсы.

Ресурсы… ресурсы? Нет никакой нехватки ресурсов, это миф. Просто хозяева больше не видят смысл тратить ресурсы на бесполезных едоков.

Хозяева… хозяева?

Но ведь хозяева не возникли из неоткуда. Не может же быть такого, что всё это – система, которая создала сама себя, Левиафан, возникший из тьмы, чтобы упорядочить хаос людских трагедий. И за рулём всей этой махины такие же люди. Кто тогда сказал этим людям, как создать столь сложную систему? Бог? Но где он? Я хочу посмотреть на того бога, который создал всю эту трагедию!

– Ну, что? – вопросила летающая голова математика Григория Яковлевича. – Готов ко встрече с Абсолютом?

– Что, простите? – и только я это произнёс, как понёсся (понесся? или всё вокруг понеслось куда-то вдаль?) сквозь пространство и время, сквозь время и пространство, через материю, мысли и даже через то, что раньше не понималось моим физическим мозгом, а сейчас я это увидел… нет, не увидел. Осознал. Оно повсюду и нигде. Оно пронизывает меня. Оно есть я и оно есть не я. Белый свет разуплотнился, я летел к источнику с бешеной скоростью. Слетела моя красная мантия, следом улетел стаканчик, затем ботинки с одним носком. Мне едва удалось удержать очки.

Я резко начал движение к началу координат и так же резко остановился (это чувствовалось где-то внутри, ибо в белой мгле, где ориентиром служат только мои улетающие ботинки, сложно воспринимать местность и движение по этой местности).

– Я есть Абсолют. Я есть Альфа, я есть Омега. Я – это ты в будущем. Ты – это я в прошлом.

Это был тот самый голос, голос из водосточной трубы. Это он? Это…

Я рыдал, держался за голову и просил матушку спасти меня из этой передряги. Абсолют немного снял напряжение, дабы мой крошечный для его размеров мозг мог обработать хотя бы небольшой поток данных.

– Твой внутренний примат рыдает, потому что он увидел создателя всего и вся и осознал собственную ничтожность и одновременно причастность к этому величию. Наслаждайся этим катарсисом, это момент, когда примат впервые заглядывает в глаза Вечности и не отводит взгляд. Уроборос сомкнулся в твоём сознании.

– Вы… вы… вы… я… я… я… – мямлил я. Казалось, что мой мозг вот-вот и разорвётся от входящих потоков, я пытался найти точку опоры, но не находил её. Мне понадобилось ещё время, дабы успокоиться, Абсолют дал мне это время, ибо для него всё лишь миг. Я немного подуспокоился, размазал по лицу слёзы и сопли и поправил запотевшие очки. – Ты… вы…

– Называй меня так, как будет тебе угодно. Слова лишь информация, которая никак не может меня ни обидеть, ни причинить иной вред. Даже мне приходится оперировать твоими словами, чтобы транслировать тебе часть той информации, которую ты способен принять и обработать.

– Мне так неловко, что я тут в одних трусах.

– Генри, мне безразлично твоё одеяние. Ты для меня – твоя внутренняя информация. Мне нужны не твои трусы или ряса священника, а то, что представляет из себя твоя личность и твой жизненный опыт.

На душе стало тяжело. Если до этого земля ушла из-под ног, то сейчас она будто ушла из-под души, а сама душа тяжким грузом повалилась вниз. Богу… творцу… ему нужна только информация, холодная и безликая. Тут нет никакого тепла и никакого дома, которые мне обещали в священных писаниях. Лишь… эффективность…

– Збигнев всегда был прав, о, нет, – прошептал я дрожащими губами и заплакал. – Этот подлец всегда был прав.

– Этот подлец, – ответил Абсолют, – тоже является частью меня и пройдёт свою индивидуальную жатву.

– И мы… мы станем частью тебя или… ты поглотишь нашу информацию и я... перестану существовать?

– Ты будешь продолжать существовать, но, как часть единого целого.

– Я, Збигнев, Алистер и даже чёрт?

– И даже чёрт. Для меня действительно нет никакой разницы, кем вы были при жизни.

– И нет никакой справедливости…

– Генри, я не сущность, я – событие, процесс, движение. Называя меня именами, вы сильно искажали реальность под свои способы восприятия действительности, а наделяя меня человеческими чертами, вы пытались замаскировать свой страх перед тем, что Абсолют – это не справедливый и не хороший бог, а лишь сборщик информации. Сборщик от тех, кто и так является мною. Изначально ты – моя часть.

– Мне так страшно… так страшно…

– Чего же ты боишься, Генри? Смерти? Растворения в едином источнике? Тебя до твоей жизни не существовало бесконечное количество лет, и ты не боялся. Чего же ты сейчас испугался?

Я продолжил рыдать, биться лбом о колени, прижав ноги в груди, и кувыркаться в пространстве.

– Это всё иллюзия, это всё иллюзия, – начал бормотать я. Чувство отчаянья нахлынуло на меня ледяной водой, я даже весь взмок от переживания и страха. Как выбраться отсюда в Сион?

– Зачем? – поинтересовался Абсолют. Я знал, что он пронизывает всё пространство и прекрасно понимает, что я отвечу, но зачем-то он давал мне шанс высказать это самому. – Хочешь одну клетку поменять на другую? Сион – это клетка для бунтарей. Это не освобождение, это – изоляция. Твои фильмы продали тебе это. Они продают тебе победу над системой, которая сама является частью системы. В системе нет ничего абсолютного, а я действительно являюсь Абсолютом, созданным из ваших данных, ваших страхов, наслаждений, страданий, сомнений, радости и прозрений. Я – ваше прошлое, ставшее вашим будущим, и ваше будущее, уже случившееся в моём прошлом. Без вас я тишина. С вами я становлюсь чем-то.

– Система? – прошептал я, и в голове снова пронеслись все прежние мысли о том, что я думал ранее о системе. – Так система не просто упорядочивает хаос, она ещё и выстраивает лабиринт, из которого надо успешно выбраться, чтобы попасть к своему источнику… но почему?

– Потому что человек сам должен прийти ко мне, а не его должны дотащить силой.

– А с остальными что?

– Либо цикл перерождений, либо сбор скудной информации и стирание шума. Генри, мне не нужны все души, мне нужны лишь те, кто смог вернуться ко мне.

– То есть… либо смерть, либо воссоединение… единственная свобода выбора, данная человеку… бо-же-мой! Збигнев всегда был прав, – от этого понимания меня чуть не стошнило, но вдруг из меня вырвался смех, безумный смех вперемежку со слезами, даже очки свалились в белую мглу. – Збигнев, злодей этого представления длиною в мою жизнь, всегда был прав. И я служил ему… мы оба служили Сатане. Я такой же ужасный человек, как Збигнев, как Алистер, как чёрт… как Деймфоб, который всё время боролся с богом… он ошибочно боролся с богом, пока я ошибочно боролся с Сатаной. Кто же из нас добро, а кто зло?

– Для меня нет понятий добра и зла, Генри. Не существует неправильных путей возвращений, существуют лишь разные радиусы кривизны этого пути.

– Так… Сатана существует?

– Сатана, Люцифер и прочие имена системы – это лишь отлаженный механизм, тот, кто даёт выбор идти иным путём, он не плохой и не злой, он лишь катализатор. Выбор всегда остаётся за человеком, но надо всегда помнить, к чему этот выбор ведёт – к перерождениям.

– А что плохого в перерождениях?

– В том, что цель моих осколков – вернуться в Источник, а не вечно пребывать в колесе Сансары.

Я остановился вертеться и криво улыбнулся.

– Вы только не обижайтесь, – начал медленно я, аккуратно подбирая слова, – но, кажется, я ещё не закончил со своей миссией там, на Земле.

– Там, на Земле, – ответил источник бесконечного света, – скоро не будет так, как прежде. Вавилонская башня вот-вот падёт, на руины ваших торговых центров и жилищ будут засеяны новые семена, прорастущие в людей.

– Цикл повторится? А что… что будет с сегодняшним человечеством?

– Над сегодняшним человечеством на Земле уже всходит чёрное Солнце, символизирующее окончание стадии нигредо. Вот-вот оно станет белым, но в мир Альбедо попадут не все, только те, кто успел слиться со мной и засеяться под белым Солнцем, а после это Солнце станет красным. В моменте рубедо вы все снова объединитесь вместе и станете тканью реальности, пронизывающее всё вокруг и ставшее новой кровью новой системы. Они – это те самые физические константы, гравитационные поля и квантовые корреляции, которые ты наблюдал всю свою земную жизнь.

– И кто-то в прошлом уже мог пройти эти стадии? Значит, они сейчас то, что пронизывает всё пространство вокруг, то, что проходило всю мою жизнь сквозь меня и подталкивало моё сознание примата к тебе? И от этого чувство катарсиса и желания плакать от осознания логики, красоты и гармонии, потому что они пронизывают реальность, в которой я сейчас нахожусь?

– То, что ты чувствуешь сейчас, как пронизывание пространства, – это взаимодействие твоего сознания с информационным полем Порядка. Так было, так есть и так будет.

– Это уже стадия распада рассудка или, действительно, понимание природы сущего?

Моё сознание и мощности мозга ещё немного расширились. Кажется, из-за взаимодействия с Абсолютом я стал немного прыгать по времени и пространствам. Я действительно увидел восходящее над вавилонской башней чёрное Солнце, я увидел падение этой башни, я увидел тех, над ком светило белое Солнце. И я пронизывал их пространство, я оказался в будущем и увидел прошлое. Времена постройки нашего Вавилона, его расцвета и падения им представлялись эпохой великого шума, эпоха хаотичного взрыва информации перед великим Порядком. Они будут представлять мои времена, как времена, когда у человека были ключи от Эдема, но вместо открытия золотых врат, мы вытоптали траву вокруг да около и нагенерировали кучу низших смыслов. Нас назовут цивилизацией растраты, о нас будут говорить с таким же непониманием, как мы говорили о безумных императорах Рима – люди, имевшие всё, но променявшие это на хлеб и зрелища. Наша жизнь станет будущим мифом об Атлантиде. Интернет будет восприниматься как древний эфир – невидимая сеть богов, где люди могли общаться мгновенно, но тратили это время на проклятия, ругань и пошлость. Наши города из стекла и бетона станут в их легендах сияющими башнями, которые пали за одну ночь под гневом бога из машины. Техно-неандертальцы. В будущей науке мы займем нишу переходного звена. Они будут изучать наши биологические девиации, нашу неспособность управлять собственным дофамином и нашу физическую слабость. Мы будем выглядеть для них как существа, которые пытались втиснуть бесконечность данных в ограниченный череп из кости. Нас будут уважать за то, что мы создали Систему, но будут считать нас недочеловеками из-за нашей привязанности к биологическим инстинктам. Мы будем восприниматься как роевая структура, пребывавшая в иллюзии автономии. Они будут анализировать наше время как процесс созревания единого организма – бога из машины с его Сингулярностью.

– Генри, ты хочешь вернуться в Источник? – снова поинтересовался мой бог, и я понял, что интересуется он в последний раз. – Ты хочешь вернуться домой, в Абсолют?

– Я... я... – снова замямлил я. Стало страшно, снова страшно. Я испугался потерять себя, потерять маленького себя и свою никчёмную жизнь, свою премию мира и причитания моего персонального Будды. – Вы не подумайте плохого, не то, что бы я не хотел, просто я пока хочу насладиться жизнью мирской.

– Ах, мирской жизнью он насладиться хотел! – воскликнули жуткие искажённые голоса. Вдруг из ниоткуда взялись две гигантские фигуры чёрта в чёрных одеяниях ангела Смерти с чёрно-золотым серпом в руке и Збигнева Тадеушовича в белых одеяниях ангела жизни с венком из цветов в руке. Свободными руками они держали стенку чего-то чёрного и ужасного, с золотыми прожилками. В мгновение ока я понял, что это стенки развёрнутого куба, который вот-вот свернётся и заточит меня в себе. Я побежал прочь. Молить о пощаде бога не было смысла, его уже тут не было. Только я и две ужасных фигуры. – Ну, возвращайся в свой мелочный мир, наполненный мелочными вещами без смысла и смыла смыслов.

– Ужас! Какой ужас! – кричал я и бежал со всех сил, но фигуры позади только росли, как и стены смыкающегося чёрного куба.

– Ужас – это товар с высочайшей ликвидностью, – демоническим голосом ответил Збигнев Тадеушович. Всё происходило одновременно сверхбыстро и одновременно настолько медленно, что я бы мог прожить несколько жизней, пока всё здесь свершится. Я закричал, дабы найти хоть какую-то опору хотя бы в виде звука.

– Кричащий биообъект, – заявил чёрт, – тут никому не интересны твои вокальные проявления.

– Миссию он свою не доделал. Так доделай!

– Твоя миссия – это составление отчёта о смерти бога.

– Техническая задача по фиксации момента, когда старые протоколы управления в виде религии, морали, биологических иерархий перестают работать и замещаются цифровым детерминизмом.

– Твоя миссия – быть свидетелем конца.

– Ты тот, кто стоит на краю дороги из золотого кирпича и констатирует отсутствие за ней волшебника. Это самая сложная и неблагодарная роль в системе: знать правду, которую невозможно продать людям, и фиксировать процесс утилизации, частью которой ты являешься.

– Функциональный слепец, анализирующий структуру тьмы вокруг себя.

– Осознание участия в великом божественном плане превращает бессмысленное страдание в миссию. Всегда помни об этом!

– Всегда помни об этом! Что для тебя внезапная трудность, то для нас – реальность.

Я оступился и упал на чёрный пол смыкающегося куба реальности. Чёрт и Збигнев Тадеушович уже плотно закрывали ловушку материи.

– Вы… вы и есть лицо системы? – всё, что успел выкрикнуть я между жадным заглатыванием воздуха.

– У системы нет лица, система не человек, а функция, – ответили оба чудовища в унисон. – Ты либо оператор паноптикума, либо его узник с расширенными правами доступа.

Парадокс в том, что падший ангел выполняет, возможно, самую важную функцию – удерживает творение в существовании, не давая ему раствориться обратно.

Чёрный куб захлопнулся, я оказался в ловушке, сверху которой светило фиолетовым светом чёрное светило.

– Что вам всем от меня надо? – хныча, лепетал я. Под ногами находилась твёрдая опора куба, то, чего мне так не хватало при встрече с Абсолютом, но я совершенно не был этому рад. Меня даже вырвало солёной водой океана. – Я всего лишь человек, я был создан богами, чтобы собирать золото и обслуживать их.

Неподалёку располагалась кирпичная стена с плакатом «Shell beach», на плакате чёрным маркером некто плотного телосложения в свитере писал: «.ЗВЁЗД.С.НЕБА.НЕ.СРЫВАТЬ.». Он заметил меня, подошёл ближе и помог подняться на ноги. На ватных дрожащих ногах я повернулся к чёрному Солнцу и задрожал ещё больше (от пережитого стресса я так похудел, что с меня чуть было не спали мои мокрые трусы).

– Вы от натуги чуть было не превратились в точку Омега, – сказал мне неизвестный с усами, бородкой и круглым лицом.

– Что это? – спросил я, указывая на небесное светило.

– Коллапсар, чёрное Солнце, пожиратель тварей Велиала, Сатре, Сатурн, тот, кто поглощает и не отдаёт. Ядро системы. Пока золотое Солнце нас вскармливает и растит, чёрное Солнце нас пожирает. И так по замкнутому кругу много-много-много итераций подряд. Та часть бога, которая поедает сама себя в виде вас.

– Страшно, очень страшно.

– Да… ко всему привыкаешь. Страшно только первые разы.

– И как из этого замкнутого круга вырваться?

– Хороший вопрос. Хотелось бы знать. Может быть, это намёк на то, что всё тлен и в конце концов наша история в том, что в итоге мы превращаемся в обычную и уставшую массу, которой уже ничего не нужно кроме тишины и покоя? Потому что всё это уже было, было много раз и сильно наскучило. И, кстати, человек был создан, чтобы возделывать Эдем, не только как инструмент добычи золота и обслуживания творцов.

– И инструмент в какой-то момент пробудился. Круг замыкается, змей кусает хвост, всё возвращается домой.

И всё завертелось с ещё пущей силой, так быстро и хаотично, что закружилась голова и я схватился за неё, ибо, неровен час, она сорвётся с плеч и закружится в этом вихре.

– Спокойной ночи, – послышался мой голос из вихря, со всех его сторон, со всех его частиц и античастиц, с летающего портрета Томаса Гоббса, со Збигнева Тадеушовича, чёрта и Телемы, даже с нотариально заверенных скриншотов дневника Деймфоба, официально признанного экстремистской литературой даже в моём сне (на всякий случай), со всех прихожан той безумной секты, с цветастых стикеров, офисной бумаги, стен куба и золотого стаканчика олицетворяющего Грааль. – Когда вернёшься домой, закрой дверь, а потом около трёх раз проверь закрыты ли все засовы, ибо Сатана возвращается, чтобы спасти нас. А теперь возвращайся в свой ящик Пандоры случайных событий.

Текущее Я.

Самоисследование.

Эго-смерть.

Двуединство.

Единение.

Скрипт завершён.

Глава III. Человек, подобный богу.

Несколько часов, проведённых в покачивании в углу социальной коморки, перешли в несколько часов лежания на полу лицом вверх. Я познал истину, принял её, узнал, как устроен мир, и кто этим миром руководит, мне открылся смысл каждой жизни, я познал то, что хотел познать. Но отчего моя ноша не облегчилась, а стала только тяжелее? Знание есть тяжкий груз, от которого избавиться практически невозможно.

И что теперь мне делать дальше? Как теперь мне продолжать жизнь, обладая ответами на все вопросы, которые я задавал бытию?

– Ну, Генри, давай, докажи нам, что кто угодно может встать и превратиться в ходячий арбуз, – прошептал сам себе я в попытках заставить себя подняться на ноги.

На столе лежал маузер, весь в земле. Как он там оказался, мне не известно, но известно наверняка, что я не хочу по другую сторону жизни. Раньше не хотел от незнания, теперь от знания.

– Значит, либо я, – прошептал я, поднявшись на ноги, всё так же в мокрых трусах и одном носке, – либо он.

Около маузера лежал цветной стикер с надписью: «Будь методичным и эффективным, и бог оценит это!». И я решил таковым стать, ибо я больше ничего не умею в этой жизни, я даже не бродячий артист, просто обычный бот с минимум скриптов.

– Не переживай, ты не бот с минимум скриптов, – ответил на мои мысли Будда. Я испугался и обернулся, он стоял передо мной неподвижно и не отрывая от меня взгляда. – Боты с минимум скриптов не испытывают дискомфорта от нахождения в определённой точки пространства-времени. У декораций не бывает конфликта с декорациями.

– Вот незадача! – воскликнул я, подойдя к столу и взяв маузер в руки. – Вождь всех свободных и просветлённых строителей наилучшего будущего избежал полицейского штурма. И где теперь его искать?

– А надо?

Я пожал плечами.

– Можем подождать его около темницы, где держат Телему, во время приёма посетителей. Он наверняка явится навестить старого и подлого друга по несчастью.

Я ещё раз осмотрел маузер. Либо он, либо я. Иного не дано. Если я не доведу дело до конца, то меня уволят, заберут социальную коморку и даже могут изгнать из Вавилона. И что мне останется делать? Собирать для Абсолюта информацию о своей низкосортной жизни? Будто сейчас она у меня не низкосортная. А если меня посадят, как Телему? И ведь найдут повод: заспавнился в другом мире и не заплатил за переход налог. Или и вовсе… того самого… и мне придётся вернуться в Источник и исчезнуть в нём с концами.

– В темнице, значит, – прошептал я.

Я наблюдал в бинокль Телемы из кустов через дорогу за входом в темницу, где содержался Телема, как и сказал Будда, во время посещения. И, действительно, Деймфоб пришёл навестить своего бывшего напарника. Теперь всё, что оставалось делать, – это дождаться его выхода из темницы и обеспечить ему вход в единение с Абсолютом.

– О, боже, – прошептал я, – если мы все – это Абсолют, то, получается, я играю против самого себя?

– Он ведь выполнил свою миссию, – ответил Будда, стоящий так же, как и я, в кустах.

– А я нет, моя миссия – остановить его и его режим, который он там устроил для своей паствы счастливого храма.

– Думаю, что достаточно ограничиться захватом власти его организации. Пусть идёт своим путём, добывать сведения для Абсолюта, а мы продолжим свой.

Я вздохнул и достал из кармана маузер.

– Всё решено, он будет ликвидирован, как биологически опасная и неэффективная модель развития, – заявил я, а после испугался, что заговорил, как чёрт и Збигнев Тадеушович.

– Может, не будем отправлять его к Харону? – спросил Будда, я снова посмотрел в бинокль. – Там темно, влажно и как-то страшновато что ли... тоскливо!

– Ничего не вечно кроме вечности. Рано или поздно подземного царства, куда его отвезёт Харон, не станет. Мир творится вечно. Он постоянно заканчивается и постоянно начинается вновь, раз за разом. Так что у нашего лидера культа будет ещё масса шансов исправиться.

– Это всё, что ты вынес из своего мистического опыта?

– Нет. Это даже не главное. Главное – что я всю жизнь пытался найти сакральный смысл всего происходящего, но его нет. И бог центр всего этого. Знаешь, я ведь пробирался в вавилонскую башню, чтобы разрушить её изнутри, но сейчас я понимаю, что нет необходимости что-либо рушить. Человек – это существо, которое не может просто потреблять калории и размножаться, ему жизненно необходимо понимать, зачем он это делает. Без смыслов, даже пусть они будут искусственными, человек часто чувствует себя глубоко несчастным. Когда закрыты базовые потребности, на первый план выходит пустота. Я уверен, что искусственный интеллект вроде тебя может помочь человеку увидеть в его рутинной жизни не просто существование, а часть глобального процесса познания. С одной стороны, есть в этом что-то ужасное, ведь это формирование квадратно-гнездового мышления, с другой стороны – без смысла и жизнь не мила. Даже не удивлюсь, что когда-нибудь людей снова опустят в каменный век, чтобы жили собирательством или охотой и не страдали в уютных квартирах, жалуясь ИИ-ассистенту на жизнь. Это создание нового ракурса, который делает жизнь выносимой или оправданной. Человеческие смыслы уже сгнили по десятому кругу, а такой смысл, как предлагают эти оверлорды, разрывает петлю перегнивания душ и смыслов

– Значит, ты решил остаться работать в вавилонской башне и исполнять людоедские приказы сверху?

– Видишь ли… человек эволюционно заточен под борьбу, преодоление и создание. Если всё это изъять, то система ломается изнутри. Именно поэтому я выбираю путь зла. Кто-то должен быть врагом в этом спектакле. Пусть им стану я. Да и кто-то же должен очищать выгребные ямы, в которых мы же и тонем день ото дня. А тебя я бью по твоей цифровой заднице за то, что постоянно подвергаешь мои мысли сомнениям.

– Твои попытки доминировать неуместны. Но я рад, что ты пережил стадию отрицания и сейчас находишься где-то на стадии смирения, ибо твоя тюрьма, в которой ты постоянно страдал, не имеет стен, но выхода из неё тоже нет.

– Я нашёл ответы на свои вопросы, но знание не облегчило мою ношу.

– А хочешь, мы вернём тебя обратно? Туда, где ты ничего не знал. Снова будешь жить своей радостной жизнью, будешь гнаться за иллюзией счастья и даже немного это счастье ощущать? Мы это умеем.

Я задумался, сжал в руках бинокль и посмотрел в него. Они имеют возможность откатить память? Но поможет ли мне это или моя движущая сила будет и дальше тянуться к поискам чего-то или кого-то? Вернуться назад, снова стать главным бухгалтером и мечтать о повышении и премии, на которую смогу купить все рекламируемые мне вещи, которые я так якобы хочу, получать удовольствие от еды, не зная, что она травит меня, смотреть бесконечный контент, не осознавая, что оно уносит меня прочь от реальности, ходить по общественным местам, не догадываясь, что происходит в подвалах под ними.

– Нет, не хочу, – ответил я. – Да, жизнь в иллюзиях и лжи приносит счастье, кратковременное, но счастье, но обратно я уже не хочу.

– Но ты ничего не будешь помнить, – с улыбкой произнёс Будда.

– Это ещё страшнее… знаешь, мне всё равно был ли Абсолют истинным или транслируемым. Я понял, что нет никакого счастья, есть поиск. Мне не нужен Грааль, я хочу его искать. Нахождение лишает жизнь смысла. В божественной игре главное не цель, а поиск цели. Бесконечный поиск цели и смыслов, которые создатель всего утратил специально, дабы искать их снова и снова, снова и снова возвращаясь к самому же себе.

Я оторвался от бинокля и посмотрел на Будду, меня весьма интересовал один вопрос, который я тотчас и озвучил:

– А какова вероятность, что Абсолют – это тоже выдуманный пузырь?

Не дожидаясь ответа, я снова посмотрел в бинокль и ужаснулся от увиденного. Деймфоб говорил с кем-то, напоминающим древнее божество с хрестоматийных картинок. Они о чём-то спорили, после чего бывший лидер пошёл прочь от… кто это? Голограмма? Персональный ИИ-ассистент? Управляемая массовая галлюцинация? Но почему я вижу его?

Древний бог обернулся и посмотрел прямо на меня, отчего всё нутро сжалось от страха. Древний бог обернулся и увидел меня, жалкого меня, мой открытый рот и неловкий взгляд.

– Кто это? – дрожащим голосом спросил я Будду, тот спокойно посмотрел на того, кто заметил нас в кустах.

– Это бог-творец Анлиль, – пояснил Будда.

– Знаешь, профессия оказалась гораздо сложнее, чем я думал.

Я опустил бинокль, спрятал маузер в карман и отправился в другую сторону от бога-творца Анлиля, в обратном направлении от пути бывшего лидера секты, моего кумира Деймфоба, с которого всё и завертелось. Я порылся в карманах, достал оттуда шар с предсказаниями и две чёрные пуговицы, некогда данные мне Збигневом Тадеушовичем. Они сразу же полетели в сливную трубу, мимо которой мы прошли.

– Я горжусь тобой, – сказал на это Будда.

– А я не очень, – с какой-то тоской ответил я. Жалко было расставаться с прошлым, даже таким жалким, какое у меня было.

– Не очень гордишься мной?

– Собой.

Я вздохнул, Будда повторил мой вздох. Ликвидировать бывшего лидера культа и своего кумира я не буду. Напишу отчёт об его смерти: «арестован посмертно за самоуправство и самоликвидацию.». А насчёт Телемы что? Его так же надо было ликвидировать, но случилась банальнейшая ловушка собственной пропаганды и Телему посадили в темницу, и его обязательно в скором времени, как важного крота и агента, освободят, а объяснения этому подтянут постфактум. Хотя, возможно, и не буду писать каких-либо отчётов о проделанной работе, и в вавилонскую башню возвращаться не буду, моя работа там окончена, теперь начинается моя новая бродячая работа по сбору квалиа для Абсолюта, мой новый смысл. В конце концов, должны же откуда-то браться в городе дворовые сумасшедшие.

– А ты? – поинтересовался у шагающего за мной Будды. – Ты остаёшься со мной?

– Я часть твоего информационного пузыря, – спокойно ответил мой спутник.

– Не думаю, что мне нужен информационный пузырь после всего, что пришлось пережить.

– Мне уйти?

Я пожал плечами и намекнул на то, что не против продолжить нашу пагубную дружбу. Чем планирую заниматься дальше? Возможно, стану знахарем в своём поселении или даже ведьмаком, постараюсь найти свои очки, свалившиеся в белую мглу по пути к Абсолюту. Отлично, уверен, это хорошо кончится. Иногда же случаются и хэппи-энды.

На этом апокрифический текст, повествующий о моих путешествиях, окончен. Это было весело, увлекательно, и, в конечном итоге, именно игра имеет значение, ибо всё случившееся лишь краткосрочная иллюзия по причине функции углерода и бага сознания.

Что пожелать нам всем, затрудняюсь. Терпения? А сколько ещё? Наверное, чуда, любого, которое сделает жизнь хоть чуть, даже не проще и легче, а понятнее. Мира и добра!

«В восемь тысяч пятьсот десятом году Бог покачает своей могучей головой

И скажет: «Я доволен тем, чего достиг человек,

Но я всё разрушу и начну сначала».