Живые люди

Вступление: когда ты на краю

На улице было холодно: ветер выл с такой силой, что, казалось мог выбить стекла дребезжащих окон. Шум не прекращался и в голове. В небольшой коробке мыслительных процессов всё разрывало от металлических ударов и скрежетов, будто бы множество железных молоточков долбили по напряжённым нервам, которые подавали сигналы в самую отдалённую часть мозга. Разум затуманило. Что произошло дальше? Я не знаю. И не могу судить, ведь и моё сознание в тот самый момент потеряло свою ясность.

Но это мелочи жизни. Их можно проигнорировать. Не отрываясь от письма, я расскажу вам, уважаемый читатель, что это был за день, что это была за ночь, что это был за ветер, окна, что это были за люди.

Про мёртвых у нас говорить не полагается, а нам они и безразличны, ведь я вам расскажу о живых, совершенных и уязвимых, глупых и умных, скупых и щедрых, по настоящему живых — людях.

****

Это было.... Когда? Должен признаться и сам не вспомню. Вроде бы, не слишком давно, но и не совсем недавно. Впрочем, период времени этой истории не так и важен, ведь вам, уважаемые, нужно судить нравы не политической общности и ситуации определённого времени, а самих людей, живших и бывших на новом и старом, на этом и на том свете. Что ж, продолжим.

Это было в неопределённо отведённый период времени: солнце сияло, ослепляя прохожих своими золотыми лучами. Одни шли, жмурясь, смеясь и радуясь тёплым денькам. Другие же галдели, как набожные сороки: то было им не то, так было им не эдак. Детишки откровенно хохотали от кислых выражениях на лицах этих толстенных и высоченных взрослых. Те только грозили своими пальцами, похожими больше на безжизненные, совсем ватные, сардельки и шли мимо, ещё больше хмурясь.

Так зачем я рассказываю вам это? Казалось, совсем не нужная информация (мало ли солнечных дней видел уважаемый читатель). Но разве не интересно подсмотреть в окна людей в такую прекрасную погоду? Кому-то слишком жарко в тесной квартире, а кому-то слишком холодно в пустом доме.

Глава 1. Сладкий и слащавый.

Стояла адская жара. В доме суетились, желая произвести хорошее впечатление приехавших из далека гостей. Хозяйка считала своей обязанностью приготовить столько еды, сколько бы хватило на всех жителей многоквартирника. А хозяин, соответственно, спешил подготовить речь, чтобы придать более интеллигентный вид своей хрущёвке. Короче — все были чем-нибудь заняты и лишь коты спокойно поддались теплу солнечных лучей. Раздался звонок в дверь. Хозяева вздрогнули, как бы не ожидая скорого прибытия гостей. И осмотрев всё ли в их квартире надлежащим образом, поспешили повернуть защёлку. В дом стали заваливаться гости: их было четверо, пакованы этих незаурядных личностей были набиты до такой степени, что они, казалось,приняли решение остаться на долго или вовсе переехать.

Тут прибывшие с возгласами начали целоваться, обниматься, обмениваться любезностями с хозяевами и ,как бы невзначай, переглядываться друг с другом, презрительно щуря и без того узкие глаза. Как и было сказано уважаемому читателю — это были незаурядные личности. Один был крупного телосложения: широкие плечи его едва проходили в проём входной двери. Его лицо больше напоминало морду гориллы, слегка перекошенную и...мрачную? Второй походил на богатого человека, выходца интеллигенции. Его подбородок был вытянут и слегка загнут вверх, глаза смешливые, но не лишеные аристократичной высокомерности, что, казалось бы, наводит слишком много пафоса на человека его положения. Телосложение излишне худощавое; длинные пальцы, которые слишком сильно выделялись на коротких руках, могли бы способствовать его успеху в музыкальной карьере, но он об этом никогда и не думал. Третий — самый мелкий и толстый из них — походил на потливого банкира, у которого и денег толком никогда не водилось. Его очки уже совсем запотели от слишком долгого пыхтения после изнурительной ходьбы по лестнице. На мягкой лысине блестели капли пота, а рыжие усики подергивались от его вздохов. Четвёртым гостем была женщина; с большим носом и двойным подбородком, из-за которого не было видно короткой шеи. Ростом она была не обделена. Фигура её со временем приобрела довольно странную форму: узкие плечи, линия талии полностью сливалась с широкими бедрами, на фоне которых выделялась маленькая грудь. На щеке у неё красовалась большая, выпуклая, чёрная родинка, походившая на ярко нарисованную мушку.

Хозяева растерянно начали приглашать гостей за обеденный стол. Все блюда будто бы были облиты жиром, а гости с текущими слюнями смотрели на это пиршество.

— Прошу, не стесняйтесь, располагайтесь! — засуетился хозяин, пытаясь отодвинуть стул так, чтобы он не задел гориллоподобного гостя. Тот лишь хмуро буркнул что-то нечленораздельное и рухнул на сиденье с таким грохотом, что хрущёвка, казалось, жалобно охнула всеми своими перекрытиями.

Обед начался. Это было зрелище одновременно величественное и отвратительное.

«Сладкий» гость — тот самый худощавый аристократ с загнутым подбородком — принялся за еду с изяществом хищной птицы. Он оттопыривал свои длинные, паучьи пальцы, аккуратно поддевал вилкой самый жирный кусок буженины и отправлял его в рот, почти не шевеля челюстями. При этом он не переставал рассыпаться в похвалах:

— Дорогая Агафья Петровна, — сладко пел он, щуря свои высокомерные глазки, — ваш соус — это не просто еда, это поэзия! Это... амброзия, пролитая на грешную землю из окон самого Олимпа!

Хозяйка расплывалась в довольной улыбке, не замечая, как «интеллигент» незаметно вытер испачканный жиром палец о край накрахмаленной скатерти.

В противовес ему «слащавый» толстяк-банкир не пел дифирамбов. Он действовал молча и методично. Его рыжие усики намокли от пара, очки окончательно ослепли, но он безошибочно находил дорогу к тарелкам. Он жевал громко, со свистом, и каждый раз, проглатывая кусок, издавал звук, похожий на всхлип тонущего человека. Женщина с мушкой на щеке вторила ему, методично наполняя рот хлебным мякишем, при этом её двойной подбородок двигался в такт жеванию, как тяжелый кожаный мех.

— А как дорога? Как доехали? — попытался вставить слово хозяин, чей «интеллигентный вид» таял на глазах вместе с воротничком рубашки, промокшим от жары.

— Дорога... — вдруг подал голос гость-горилла, перестав терзать куриную ножку. Голос у него был низкий, утробный. — Дорога всегда ведёт туда, где кормят. Остальное — пыль.

Он посмотрел на хозяина так тяжело, будто собирался не ответить на вопрос, а придавить его к полу. В комнате повисла пауза, нарушаемая только тиканьем настенных часов и чавканьем «банкира». Воздух стал настолько густым от испарений жира, пота и натужной вежливости, что его, казалось, можно было резать ножом и подавать вместо десерта.

Хозяин, воодушевленный похвалой «аристократа», уже приготовился выдать свою заготовленную речь о высоком искусстве и добрососедстве, но слова застряли у него в горле. Гости ели с такой неистовой жадностью, что казалось, они хотят поглотить не только обед, но и саму хрущёвку вместе с её обитателями.

Вдруг «банкир», подавившись особенно жирным куском, закашлялся, и на его ослепшие очки выплеснулась капля соуса. Он даже не вытер её. Женщина с родинкой-мушкой, перестав жевать, вдруг посмотрела на хозяйку взглядом холодным и оценивающим, каким смотрят на вещь, которую собираются выкинуть за ненадобностью.

— Ну, полноте, — сухо прервал «аристократ» свои же дифирамбы, как только последняя тарелка опустела. Его голос мгновенно утратил музыкальность, став острым, как скальпель. — Еда была сносной, хоть и излишне тяжелой. А теперь, любезные, давайте к сути: где мы будем спать? Надеюсь, вы подготовили нам те комнаты, что выходят на север? В этой духовке находиться решительно невозможно.

Хозяева замерли. В их маленькой квартире была всего одна жилая комната, и ту они уже уступили гостям в своих мыслях. Но по лицам вошедших стало ясно: они не просят — они распределяют территорию. Интеллигентный фасад хозяина окончательно рухнул, обнажив растерянного, испуганного человека.

В этой душной, пропахшей жиром тишине стало очевидно: за избыточной вежливостью одних и показным гостеприимством других не было ни капли искренности.

Глава 2. Холодный мороз.

Вот вы и побывали в теплом доме. Я бы даже сказал в упитанной жиром квартирке. Тепло ли вам было, гости? Сладко ли? Или же слишком слащаво?

Чтож, двигаемся далее.

****

На улице лето. Жара. Куда бы деться? В какую тень забрести усталому путнику, лишь бы спрятаться от назойливых лучей палящего солнца. Дабы остудить свой пыл и голову приглашаю Вас посетить самый холодный дом в округе. Он не тесен, и в нём совершенно не жарко. Неверное, это потому, что в доме дышит лишь один человек, а окна комнат у него закрыты плотными занавесками.

В самой большой квартире этого дома проживает Павел Румыйх — бывший Доктор физико-математических наук. Он уже давно отправился на покой. За кормой своего длинного плаванья оставил этот молчаливый человек своих учеников и коллег, которыми, говорю без прикрас, сильно был увлечён.

Но наука — дама капризная. Она не терпит конкуренции и требует человека целиком. Пока Павел воевал за свою докторскую, пока отбивался от завистников, которые топили его на защитах и вставляли палки в колёса, его собственный характер дал трещину. Вспышки гнева, бесконечные ссоры и суровость, ставшая второй кожей, выставили из этого дома всё живое. Жена ушла, чтобы больше не истерить, дети перестали звонить. Павел всё защитил, всё доказал, но остался в этой безупречной ледяной тишине.

Сегодня в городе был праздник. Румыйх шел по улице, привычно глядя под ноги, как вдруг путь ему преградила девчушка.

— Это вам! С праздником! — пропищала она шепелявым голоском, широко улыбнувшись ртом без переднего зуба.

В руках у неё был обычный одуванчик. Павел замер. Этот нелепый подарок и беззубая улыбка вдруг пробили его многолетнюю броню. Осторожно спрятав цветок в карман, он, сам того не осознавая, пошел к дому бывшей жены.

Когда дверь открылась, она посмотрела на него сурово, уже готовая закрыть её перед самым его носом. Но Румыйх не кричал. Он выглядел просто усталым человеком.

— С праздником... — тихо сказал он и протянул небольшой букетик белый-белый ромашек.

В глубине квартиры послышались голоса взрослых детей, смех внуков. Жена долго смотрела на него, потом на цветок, и, наконец, молча отступила в сторону, впуская его внутрь. Павел вошёл, чувствуя, как внутри затихает буря. Первым делом он нашел на кухне кружку, налил воды и поставил в неё этот желтый цветок. Кажется, сегодня лёд в его холодном доме окончательно тронулся.

Глава 3. Кислая конфета горчит.

Это был весёлый и долгий день. Праздник кипел в каждом доме: кто-то встречал долгожданных гостей, кто-то отмечал в кругу семьи или веселился в шумной компании. Лишь Наталья Семёновна праздновала неизменно одна. По своей скромной традиции она выходила на улицу, опускалась на старую, выцветшую лавочку у подъезда и раздавала конфеты пробегающим мимо детям.

Однако те лишь кривились от такого угощения. Но вы не подумайте ничего плохого о Наталье Семёновне, уважаемые читатели. Конфеты действительно были сладкими, но лишь в первую секунду. Затем они начинали сильно кислить, а послевкусие и вовсе отдавало жгучей горечью. Убедившись, что лакомство съедено, старушка спрашивала с едкой улыбкой:

— Ну что? Сладко? Вкусно?

Большинство ребят из вежливости или страха отвечали:

— Конечно вкусно! Спасибо за угощение! — а сами бежали домой, чтобы скорее прополоскать рот и избавиться от ужасного вкуса на языке.

Были и те, кто реагировал резко. Местные подростки порой швыряли обёртки ей под ноги и кричали:

— Что вы нам суёте? Зачем вы травите детей?

Но Наталья Семёновна никогда им не отвечала. Она лишь загадочно улыбалась, глядя куда-то сквозь них, и мерно покачивалась взад-вперёд, словно маятник старых часов.

Наталья Семёновна проводила взглядом очередного расплакавшегося ребёнка, чья мать теперь грозила ей издалека кулаком. Старуха лишь привычно залыбилась и принялась покачиваться.На балконе второго этажа, скрытые за кустами сирени, стояли две соседки — помоложе и постарше. Они щелкали семечки, лениво наблюдая за сценой.— И не лень же старой карганке каждый праздник тут торчать, — процедила молодая, сплёвывая шелуху вниз. — Ведь специально гадость детям суёт. Противная, злая баба. Родила бы своих в своё время, дурь бы из башки и выветрилась. А так — ни кожи ни рожи, всю жизнь одна мается.— Да не всю, — отозвалась старшая, поправляя халат. — У неё ж муж был, Миша. Лет тридцать назад разбился на заводе. Поговаривали, он её баловал страшно, каждую получку коробками конфеты таскал, со всех уголков союза доставал. Она их до сих пор, видать, в шкафу перебирает. С ума сошла от горя, вот и травит теперь чужих детей от зависти, что у них жизнь сладкая...Слухи, как дворовые псы, лаяли ей в спину каждый день, обрастая новыми, уродливыми подробностями. Двор вынес ей приговор: сумасшедшая эгоистка, которая хочет внимания.Прошло несколько недель. Первомайские праздники отшумели, двор зажил обычной будничной суетой. Наталья Семёновна снова сидела на своей выцветшей лавочке, безмолвная и неподвижная, как деталь старого дворового пейзажа. Дети теперь оббегали её стороной, испуганно шепчась.Вдруг на детской площадке поднялся крик. Маленький мальчик лет четырёх, слишком разогнавшись на самокате, налетел на бордюр и с грохотом повалился на асфальт. Самокат отлетел в сторону. Малыш ободрал ладошки и коленки в кровь. Он замер на секунду от шока, а затем залился оглушительным, отчаянным плачем. Мать его в этот момент отвлеклась — стояла спиной, разговаривая по телефону у дальних качелей.Наталья Семёновна тяжело опираясь на колени, встала с лавочки. Её старые суставы хрустнули. Медленной, шаркающей походкой она направилась к плачущему ребёнку.Соседки на балконе так и замерли.— Гляди, гляди, пошла, злыдня! Сейчас опять свою отраву совать будет, пока мать не видит! — зашипела молодая.Старуха подошла к мальчику и опустилась перед ним на корточки. Лицо её, обычно кривившееся едкой ухмылкой, сейчас было до странности спокойным и гладким, словно разгладились все морщины. Она не умела утешать, не знала ласковых слов, поэтому просто полезла в карман.На её ладони лежала конфета. Но не та, химическая, в кричащем фантике, которой она проверяла людей на вшивость. Это была скромная, круглая помадка в старой, пожелтевшей от времени обёртке — последняя из той самой заветной коробки, которую когда-то давно, в прошлой жизни, принёс ей любящий муж.— На, маленький... Не плачь, — тихо, почти беззвучно сказала она.Мальчик, всхлипывая и размазывая слёзы по грязным щекам, посмотрел на конфету. Детская обида была сильнее страха. Он взял угощение, дрожащими пальцами развернул фантик и отправил конфету в рот.Старуха замерла, глядя на него снизу вверх.Мальчик перестал плакать. По его лицу разлилось удивление. Конфета была мягкой, нежной, без капли кислоты или удушающей горечи — чистая, концентрированная сладость, пахнущая топлёным молоком и детством. Настоящая конфета, сделанная для того, чтобы приносить радость.— Вкусно? — спросила Наталья Семёновна. И в её голосе впервые не было ни капли издевки — только робкая, затаённая надежда.— Очень... Спасибо, бабушка! — шмыгнув носом, улыбнулся мальчик.В этот момент подбежала перепуганная мать, со слезами на глазах подхватила ребёнка на руки и, злобно зыркнув на старуху, утащила его домой.Наталья Семёновна медленно поднялась. Она повернулась и пошла обратно к своей лавочке. Сплетницы на балконе разочарованно замолчали — скандала не случилось. А старуха сидела на выцветших досках, смотрела на свои пустые ладони и впервые за тридцать лет улыбалась по-настоящему. Ей больше не нужно было кусать этот мир в ответ на его равнодушие. Своё главное материнское тепло, сохранённое в последней сладкой конфете, она успела отдать.