Живой огонь

Глава 1. Правильное время

Она пришла к нему за часами. К нему, лучшему мастеру в округе многие приходили именно за этим: приручить время, поставить его себе в услужение, обозначить ему рамки и провести черту. Он мог это сделать и охотно делал для других, давно и прочно вымуштровав собственные часы и минуты. Мастер был высок и носил костюм цвета эбенового дерева и непременные перчатки в тон костюма. Его воротнички и манжеты могли освещать полутемные залы, ботинки отражали небо, а прозрачные серебристые глаза блестели также строго, как полумесяцы стеклышек в его очках. Взглянув на его лицо, любой подумал бы, что он был суров во всем и всегда, а особенно в том, что касалось чудес и подобных им бессмысленных безделиц. Но, посмотри он в другую минуту, когда мастер был занят своим любимым делом, то поразился бы, насколько вдохновенным, трепетным и увлеченным бывает тот, кто, казалось бы, улыбается только по праздникам.

В специальной глубокой кювете длинным ковшом с удобным носиком он мешает часы и минуты: крошечные золотые зазубренные шестерни, стрелки-ключи и кружочки капель-секунд. У него их много, и он безошибочно выбирает самые лучшие для своей новой посетительницы, сверкая как прицелом стеклышками очков. Выбранные элементы времени отправляются на черный бархатный ложемент, где будет твориться волшебство. Конечно, это метафора. Все мы взрослые люди и давно знаем, что никакого волшебства в природе не существует, только мастерство. И мастер смешивает часы и минуты, переставляет их, выравнивает и раскладывает в четкую линию. Теперь не хватает носителя, вещества, которое бы их закрепило и не давало своевольным частицам времени разбегаться с неудобной и непредсказуемой скоростью. Он достает из под прилавка небольшой плоский ящик из орехового дерева с прозрачной крышкой, осторожно водружает его на столешницу и открывает крышку маленьким потертым ключиком. В ящике хранятся тонкие прозрачные листики, поблескивающие и бросающие цветные блики. Они похожи на очень тонкие и слишком прозрачные витражи, каких никогда не вставляют в окна. Они похожи на крылышки стрекоз и мух, если бы стрекозы были сделаны из опалового стекла.

– Капельки радуги! – восхищается клиентка и легко хлопает в ладоши, от чего ее волосы взлетают и мастер замирает на миг, ослепленный их переливами и сиянием. Потом моргает, кивает строго и даже угрюмо и четко продолжает свою работу.

Выбирает самые изящные и прочные, отливающие синевой и лазурью, крылышки. Десять штук, как часов в дне и ночи, как месяцев в году, как лет в цикле. Темные перчатки цвета эбонитового дерева кажутся грубыми и неуклюжими рядом с этой хрупкой красотой, но пальцы мастера действуют нежно и уверенно. Он соединяет фрагменты будущих часов, часы, минуты, секунды золотистыми тускло поблескивающими букашками цепляются за прозрачные крылышки, не нарушая ту идеальную выверенную последовательность, которую им назначили руки мастера. Стеклышки соединяются одно с другим, закручиваясь в спираль, которая назначит ход времени. И вот на темной, поблескивающей шоколадом ладони, выстраивается прозрачный переливающийся под светом винт. Теперь дело за кофром, в котором эти часы будут храниться.

Из чего бы его сделать? В поисках ответа мастер окидывает свою лавку взглядом и снова замирает, касаясь им будущей хозяйки часов. Она стоит неподвижно, подавшись вперед всем телом, и, кажется, даже не дышит. Темная ткань скрывает ее тело, но он видит струящееся великолепие ее волос, слишком ярких, чтобы существовать по-настоящему. Тайное пламя, живущее в лучшем янтаре, сгусток заката на поверхности моря. И за этим так сложно, почти нереально взгляду коснуться ее лица. Но сейчас, когда она замерла в восхищении творящимся перед ней чудом, это возможно. Может, только сейчас. Увидеть приоткрытую нежность губ, распахнутые, как окна весной, глаза с темной изумрудной мглой – мягкой влагой лесного пруда, почти прозрачную кожу, слишком хрупкую, как лунный луч, чтобы касаться того, что живет и движется на земле днем, золотые точки на ней – пыльцу цветов или, наверное, это веснушки, все-таки. Секунду или две, или три, – одну маленькую тягучую вечность он позволяет себе просто смотреть на нее, не вспоминая, кто он и где, и зачем, не вспоминая даже о дыхании. Как ложка меда этот момент растворится в плеске и множественных перекатах дней. Но сейчас он яркий, терпкий и такой настоящий, так захватывающий все его существо, что ему почти больно ощущать его всем собой, этот момент.

Потом он отворачивается. Потому что уже знает, из каких материалов должен быть сделан идеальный кофр. Потому что материалы эти хранятся в коробках у него за спиной. И потому что он чувствует за собой вину за этот взгляд на нее в тот момент, когда она беззащитна и открыта, поглощена созерцанием времени, которое сделает своим и в которое, наверняка, вкладывает сейчас столько надежд, сколько не выдержит и целый мир. Он знает, точнее, знал раньше, каково это. И поэтому ему неловко. Мастер часов не надеется на время, на будущее или прошлое, – не важно. Он знает, что для него существует только одно сейчас. Потому он и мастер.

Оборачиваясь снова, он выкладывает на прилавок серебряные спицы и самый прозрачный обсидиан, что хранится у него на особый случай. Обычно для нормальных часов хватает прочного стекла, хрусталя, на худой конец. Но здесь случай особый, нужно быть уверенным, что стекло не расплавится, не потечет, как воск, от касания и близости ее волос. Поэтому обсидиан. Он уже побывал в вулкане, что ему теперь? Куб из обсидиановых пластин с ребрами из серебра он скрепляет искусно вырезанными шариками из темного эбонитового дерева. Если их потереть, можно услышать запах, и на пальцах потом останется аромат сладковатой древесной смолы, не похожей на обычное дерево. В шарики вставлено по шлифованному изумруду. Эти камни не смеются блеском, как граненые, а только заманивают, обещают зеленые сполохи на дне, обман и влажный блеск. Он осторожно помещает часы в кофр, они зависают в середине прозрачного куба – пойдут, то есть, завертятся, они только, оказавшись в руках хозяйки и услышав ритм ее сердца, – и ставит на место крышку, закрывая ее еще одним крохотным ключиком, который кладет на прилавок рядом с готовыми часами. Теперь всё.

Когда она уходит, поблагодарив (голос у нее тихий, ускользающий, как просачиваются сквозь пальцы кружащие на ветру пушинки, когда пытаешься их поймать), мастер еще долго стоит неподвижно. И кажется, что он смотрит на дверь. Но на самом деле, взгляд его направлен куда-то не туда. Внутрь. И одновременно в уже ушедший момент. За что он непременно отругает себя после. Но это будет потом.

***

С часами все, может быть, получится. Он – лучший мастер в округе, это всем известно.

Она прижимает часы к груди на ходу и слышит, как они начинают тихонько тикать – это поворачиваются плачущие синими бликами крылышки-осколки, а на них – маленькие золотые элементики времени: ключики-стрелки, часы-шестеренки, капли-секунды.

С ними все точно получится! Уверенно думает она. Теперь все будет хорошо. Не может быть по-другому! Нет-нет, только не у этого мастера. Он такой строгий, что у него и время ходит по струнке, и птицы рядом поют наверняка только гаммы, и даже дышать рядом с ним как-то стеснительно. Она думает об этом, пока летит в блестящей свежей нефтью скорлупке маршрутки. Все будет хорошо. И дома, установив уже привыкшие к ее ритму часы на полке, проводит по странно нежному на ощупь стеклу рукой в лазурной перчатке. Оно почти не дает бликов, зато серебряная ограда старается за всех: за деревянные шары-наконечники, за слегка подмигивающие камушки в них. Что-то есть в них знакомое ей, но она не может понять, сходство ускользает из пальцев сознания, и она расстается с ним почти без сожалений. Красивые часы. Они создадут ей правильное время.

Правильное время, чтобы убить.

Лазурные перчатки мелькают в полутьме. Они не ярче ее волос, но в красновато-сиреневых отблесках гаснущего дня огонь волос выглядит так органично, словно желток, вытекающий из яйца, отколовшийся кусочек заката – солнце все-таки поранилось о землю, выщербив край.

Лица не видно. Никто не видит ее лица, когда она двигается так быстро, так крутится и ускользает, бросается вперед и кружится в танце. Клинка не видно. Он специально такой тусклый, черненый в невнятных разводах, чтобы никто не мог его разглядеть, пока не станет слишком поздно. Хотя она никогда не понимала этой привычки – прятать свои клинки. Но такова традиция и правила клана, с ними ничего не поделаешь.

Блестящая черным лаком лапа скрежещет по стене, ударяя по ней и промахиваясь. Она уже успела отпрыгнуть. Еще один покрытый лаковой броней отросток проносится мимо ее плеча, обдавая ее прохладным мертвым ветерком, и по спине пробегает дрожь. Так близко! Прыжок, кувырок и тут же увернуться, откатиться назад, выставив вперед жало лезвия. Рубануть наугад, промахнуться, отскочить.

Где-то начинается боль. Пока ее собственная. Она что-то дернула, что-то переусердствовало в теле, или приземлилась неудачно. Нет времени разбираться. Нет времени, как это смешно звучит теперь! Но смеяться сейчас было бы не к месту и не ко времени. Все-таки не удержалась. Смешок вылетел бабочкой, выпорхнул из горла однодневкой. Тварь услышала и бросилась на звук всей длинной бронированной тушей. Пришлось удирать. Срочно, отмахиваясь, но все без результата.

Стена. Она уткнулась в стену, а рядом оказалась другая. И солнце уже село, вот-вот совсем стемнеет и она останется в этой тьме наедине с тварью. Трется о стену хитин, щелкают сочленения. Страх рассыпается по лицу и рукам, иглами вонзается в кожу, чтобы, как яд, просочиться внутрь, до самого сердца. Она закусывает губу и прыгает снова, срываясь в заученный танец смерти. Не вальс, а скорее сарабанда или тарантелла. Да, это вернее в этой ситуации. Клинок глухо лязгает, проскальзывая по броне. Не попала! Еще круг, еще рывок. Боль подкрадывается изнутри, дергая левую ногу, вот где! Она припадает от боли на миг, над головой проносится тяжелый бронированный хвост. Вовремя. Может, еще повезет. Различить тварь в сгущающейся тьме становится все тяжелее, не помогает даже свет ее волос, да и он тускнеет от усталости и боли. И разочарования в себе. Это уже третий рейд. Неужели и сегодня возвращаться с пустыми руками?

Задумавшись об этом, она чуть не пропускает удар, рядом щелкают черные жвалы, в ноздри бьет кошмарный запах давно заброшенного дома. Холодный, затхлый, неживой. Запах запустения. Она отшатывается и падает, спотыкаясь. А тварь не упала, нет. Не нравилось, что уйдешь с пустыми руками – теперь думай, как бы вообще живой убраться.

Вокруг щелкающий и шуршащий монстр, почти невидимый в темноте. Она ощущает движение лап и жвал вверху, справа, слева, везде. Кажется, вся ночь заполнена им, только сзади стена, о которую она ушибла затылок, упав. Клинок мечется в руке наугад, почти не касаясь сознания, только на выучке и рефлексах. И вдруг она видит блик! Нет, уже несколько! Пятнают пластины твари голубыми мазками. Откуда-то пробивается даже слабое сияние. Этого хватает, чтобы вскочить на ноги и рвануть туда, где нет никаких бликов и твари нет. Монстр снова промахивается и издает сипяще-скрежешущий звук – похоже, ему сделали больно. Вот и хорошо!

Обходя тварь по дуге, она видит, кто явился на помощь ей. Дракон. Белая, словно вылепленная из глины, туша светится в темноте голубыми круглыми бляшками - вот откуда спасительное сияние! Пасть дракона мусолит пару конечностей твари - сколько успел ухватить, крылья бьют по земле, лапы мелькают, стараясь то ли закогтить, то ли наоборот, отбить удары бронированного врага. Она бросается на подмогу. Вот здесь в голубоватом сиянии видна брешь – стык двух пластин, и клинок разрубает плоть, отсекая одну лапу. Другую. Тварь переходит на визг. Почти не слышный ей, но дракону он очень не нравится. Он отвлекается, а монстр спешит удрать во тьму. Миг она колеблется, а потом летит в погоню, на бегу убеждая себя в победе, из-за чего сияние волос становится ярче. Впрочем, нагоняя тварь, она чувствует спиной приближающийся свет – дракон пересилил свою неприязнь и следует за ней. Вот теперь все точно будет хорошо!

Спина у него гладкая и мягкая, как замша, хотя вблизи тоже кажется, что он сделан из белой глины. То что он сделан – это наверняка. Она лежит на спине дракона, всем телом прижимаясь к мягкой туше и обняв его за шею. Потому что они летят. То есть, летит, конечно, дракон, а она болтается у него на спине балластом. Пытается не болтаться. Потому что руки еще работают, хотя и вопят о пощаде, а вот ноги уже все – отпрыгали свое на сегодня. А, может, на несколько дней.

Вдвоем с нежданным помощником ей удалось одолеть эту тварь. Первый рейд за все это время прошел не в пустую. И дракон появился так вовремя, что она отделалась парой ссадин и синяками, а не оттяпанными частями тела или даже жизнью. Это называется удача. Это называется время.

Гладкие, наверное все-таки стеклянные плошки покрывали тело дракона без какой-то явной системы. Они пятнали белую глину голубым светом и нельзя было сказать, что вот это глаза, а тут, например, ноздри. Голем, тем не менее, был не только вполне мягким и подвижным, но и сообразительным. Явно, делал его настоящий мастер. Думать об этом было приятно, хотя она и не могла понять, кто из мастеров такого уровня и зачем захотел ей помочь. Вроде она не знала никого, настолько могущественного, и вообще была ничем не примечательным рыцарем клана. Разве что ее сила виделась в волосах, что вообще-то было такой редкостью, что старший учитель знал всего одно упоминание в древних текстах о такой специфике организма. Но все равно, думать об этом было приятно. Уж точно приятнее, чем о проносящейся под ними земле и потихоньку слабеющих руках.

К счастью, дракон начал снижаться, закладывая круги, и довольно-таки мягко приземлился на какой-то квадратной плоской крыше с высоким зубчатым бордюром. Больше она рассмотреть не успела, потому что наконец отпустила закостеневшие на шее у голема руки, сползла по мягкому боку на твердые камни и уснула. Очень насыщенный получился день.

***

Мастер поднялся на крышу сразу, как услышал хлопанье крыльев и топот приземляющегося голема. Осторожно, не желая раньше времени выдать себя, он приблизился к темной фигуре, свернувшейся клубком у светящегося бока дракона. Присел на корточки – фигура никак не отреагировала на его приближение, – всматриваясь. Голубыми полумесяцами сверкнули его очки. Она была жива. И спала. Это все, что удавалось увидеть в тускнеющем свете завершившего свое дело голема. Мастер снял одну перчатку и нерешительно провел голыми пальцами по волосам, спутанным и сейчас еле тлеющим, как затухающие угольки. Они были легкими, очень мягкими и слегка теплыми на ощупь. Голем засыпал и уже почти угас поддерживающий его свет. Хотя все равно никого больше на крыше не было, и некому было увидеть, как мастер поднимает спящую на руки и несет ее в дом. Улыбаясь так светло, как ни разу не улыбался, даже берясь за любимое дело.

Сегодня он создал очень правильное время.

Глава 2. Колокольчики

Старший учитель нашел ее на второй день. Он влетел в лавку мастера часов светло-бирюзовым вихрем: в бледно-голубых широких одеждах, под которыми прятались клинки разного назначения и размеров, буйных кудрях цвета морской пены, голубые глаза сверкают на загорелом лице, острый нос сам как клинок, рассекающий пространство. Он был недоволен, он был очень недоволен. Еще бы. Она ушла из клана, пообещав убить рыскающего на окраинах монстра, это было первое самостоятельное задание в ее жизни, и пропала без вести на целую неделю. Ко всему прочему, старшему учителю еще и пришлось ее разыскивать. Так что он был очень и очень недоволен. Человек сторонний сказал бы даже, что взбешен, но она твердо знала, что такое не в его привычках.

Он совсем неучтиво, даже грубо общался с мастером, пока она собиралась. И потом, по пути домой снова и снова распекал ее за безрассудство, за то, что, столкнувшись с трудностями, она не сообщила об этом клану. Она ждала этого и переносила спокойно, признавая свою вину и упрямство. Но, что ее удивило, он также был недоволен тем, что она осталась в доме мастера, приняв его помощь. Учитель даже запретил ей впредь общаться с этим мастером.

– Но он просто хотел мне помочь, – попыталась протестовать она.

– Ты не можешь знать, чего он хотел на самом деле, – учитель яростно сверкнул голубыми молниями глаз из-под нахмуренных бровей и зашагал еще быстрее, так что ей пришлось бежать за ним. – Он старше тебя на много циклов. Ты еще даже не родилась, когда он уже вышел из своего клана. Откуда тебе знать, что у него на уме? Ты не должна ему верить и общаться с ним, и бывать у него. Обещай мне это!

И ей пришлось пообещать. Не спорить же со старшим учителем, когда он в таком состоянии. Хотя ей было непонятно, почему.

Когда она только очнулась, то не поняла, где находится. Она лежала в незнакомой постели и над ней был незнакомый потолок. А оглядевшись, она обнаружила рядом мастера, сидящего в кресле. Того самого, что изготовил для нее часы. И, хотя стало ясно, что это он послал ей на помощь голема, и, в целом, вел себя дружелюбно, ей все равно было очень неловко в его присутствии. Ей казалось, что его серебристые глаза пронзают ее насквозь, сурово оценивая. И, конечно, видят, насколько она неудачная, неумелая и неуместная. От стеснения ей было страшно ему возражать и поэтому, когда она, закутанная с ног до головы в простыню, выползла из купальной комнаты с вихрем воды, то в ответ на его вопрос честно перечислила все, что у нее болит. Мастер вздохнул и ушел куда-то, а вернулся с фарфоровым горшочком с прозрачной мазью для ушибов и ран. Она неловко поблагодарила, но часть ссадин и синяков была на спине, и под строгим взглядом мастера ей пришлось согласиться с тем, что ей нужна его помощь.

Мазь жгла льдом, так что она вздрагивала от каждого прикосновения. И даже зажмурилась от смущения, хотя и никак не могла видеть, как мастер наносит мазь своей рукой. Голой! Лишенной перчатки! Это было неприлично до ужаса – обнажать свои руки перед незнакомым человеком, она это усвоила с раннего детства. Все носили перчатки и только в близком кругу друзей и домашних позволяли себе снимать их. Поэтому она не оборачивалась и покорно ждала, пока прикосновения закончатся, пока зашуршат надеваемые перчатки, пока мастер поднимется и выйдет из комнаты, оставив горшочек с лечебной мазью.

Этот момент только прибавил ей стеснения, хотя хозяин дома, казалось, не видел в этом ничего смущающего. Он приносил ей еду и запрещал вставать целый день. По правде, она и не очень-то могла самостоятельно стоять и ходить. Так – доползти, придерживаясь за стенку, до купальной и обратно. Ноги болели и изо всех сил припоминали ей вчерашние прыжки и падения. Мастер развлекал ее разговорами. Правда, стоило ей спросить, почему он решил отправить за ней голема, он тут же менял тему или вспоминал о каком-нибудь срочном деле и уходил в лавку, расположенную этажом ниже. Но ей было сложно придумать другую тему для разговора, поэтому она больше молчала, робея под его взглядом. Только уже вечером, когда он сидел возле нее в кресле и читал какую-то книгу, ее будто прорвало и она начала рассказывать, не дожидаясь его вопросов.

Она всегда понимала, что она – не такая как все. Всегда не вписывалась.

Началось все с колокольчиков.

Когда она еще новорожденная лежала в люльке среди других, появившихся в то же время младенцев. Люльки стояли по кругу в большом круглом помещении и над каждой висел колокольчик. Эти колокольчики делали специальные мастера, чтобы колокольчик звенел, отражая состояние младенца, который сам пока не может сказать, хорошо ему или плохо. Колокольчики сообщали сестрам-заботушкам, когда их подопечный проголодается или когда у него заболит животик, когда ему нужно, чтобы его взяли на руки или перевернули. Колокольчики пели на сотни голосов и мелодий. А еще, по звону колокольчиков мастер-попечитель мог определить, какой талант или склонности у того или иного ребенка. Раз в несколько дней он проходился по комнате с новорожденными, чутко прислушиваясь к каждому колокольчику, и раздавал указания. После чего то одна, то несколько люлек пустели – младенцев направляли в кланы, где их бы вырастили и воспитали в соответствии с их наклонностями.

Так было у всех, но ее колокольчик молчал. Шли дни и недели, а он не издавал ни звука.

Сначала сестры-заботушки думали, что он звенит, но его заглушают более громкие голоса соседей. Потом они думали, что что-то не так с колокольчиком и проверяли его язычок. И даже повесили другой колокольчик. Но и он молчал. Мастер-попечитель хмурился, проходя мимо никак не освобождающейся люльки. До тех пор, пока один раз он не пришел вечером, и не увидел вдруг, что колокольчик светится.

Никто не знал, что делать в таком случае и как это трактовать. В книгах про колокольчики были описаны тонкости звучания, но не было ничего про свечение. И, не долго думая, мастер-попечитель решил, что это значит, что ребенок предрасположен стать мастером светильников. И в этом была своя логика.

Так ее отправили в клан мастеров светильников. И она пробыла там года три с чем-то, пока воспитатели клана не убедились, что она совершенно не проявляет способностей к ловле пучков света, да еще и неуклюжа, так что постоянно роняет и бьет хрупкие сосуды.

И красноголовую девочку отправили в другой клан, на этот раз – мастеров танца. Там она тоже не прижилась. Какие-то способности у нее были: и гибкость, и непонятно откуда взявшаяся грация. Но не укладывалось это все ни в какой ритм. Никакой танец она не могла запомнить, никакой мелодии не соответствовала. Помучившись с неудобным ребенком год, ее отправили дальше.

Рассудив, что раз ни с телом, ни с ремеслом у нее не ладится, то она придется к месту среди ученых. Разве не говорили издревле, что учение – свет? Но и там она продержалась недолго. Слишком была непоседливой, слишком эмоциональной и чувствительной среди погруженных в книги спокойных и рассудительных детей. И еще через год она переехала в другой клан.

На этот раз ее отправили в клан хранителей. Хранители нужны были всему: лесным угодьям, хозяйственным полям, рудникам и паркам. Их учили наблюдать, ладить с природой, с животными и растениями, с камнями и погодой. Здесь она прожила почти четыре года. И ей это даже нравилось, хотя она и не чувствовала себя здесь на своем месте. Она то была слишком мечтательна и замыкалась в себе, то наоборот, слишком подвижна и беспокойна. Не известно, сколько бы она продержалась в этом клане, если бы не старший учитель.

Однажды он приехал в гости к своему другу в клан хранителей и привез с собой группу детей, чтобы научить их ориентироваться на местности и потренировать вместе с детьми хранителей. Тогда друг и показал ему неприкаянную девочку. Впрочем, она легко сошлась с приезжими, и старший учитель незаметно стал ее испытывать. Только позже она поняла, что все это были испытания, а тогда они казались ей игрой. Через несколько дней она уехала со старшим учителем и детьми в его клан.

Так она оказалась в клане воинов, в котором осталась. Даже когда она вошла в возраст перемен, когда многие дети меняли клан или метались между разными кланами в стремлении познать новое, она упорно оставалась в своем клане. Ей очень хотелось стать в нем полезной. Очень хотелось соответствовать. В клане воинов это давалось ей легче. Да и старший учитель был к ней гораздо внимательнее, чем все предыдущие учителя и воспитатели. Он даже нашел в древних записях упоминания о людях с сияющими волосами, как у нее. И она это очень ценила.

И вот теперь, когда она выросла и пришло время ей начинать самостоятельную жизнь, она уговорила старшего учителя дать ей первое задание. И чуть не провалила его! Только на третий раз сообразив, что для того, чтобы победить монстра, ей нужно правильное время. И отправилась за ним к мастеру часов. Да и то, без помощи его дракона она бы не справилась.

Мастер слушал внимательно. Полумесяцы его очков мерцали, ловя лимонные блики вечернего светильника. Книга лежала позабытая на коленях. А на стенах то гасли, то снова разгорались красно-рыжие отсветы от ее волос. Он не удивился, услышав про колокольчик. И не возмутился тем, как она кочевала между кланами. Только в конце ее рассказа он спросил:

– Как тебе пришло в голову, что часы помогут?

Она снова смутилась.

– Не знаю. Это было как озарение. Среди книгочеев я часто не могла объяснить, как ответила на вопрос или решила задачку. У воинов это было и не надо. Старший учитель говорил, что нужно полагаться на свою интуицию.

Он только покачал головой.

А на следующее утро она проснулась под звон колокольчиков. Нежная мелодия вплелась в ее сон и она легко и незаметно выплыла из него и обнаружила пять разноцветных колокольчиков, покачивающихся на длинных нитях у нее над головой. Она улыбнулась и долго еще лежала, улыбаясь, рассматривая поблескивающие колокольчики и слушая их звон. Такой ее и увидел мастер, когда зашел в комнату и поздоровался.

Она подскочила на кровати, невольно поморщившись от напомнившей о себе боли, и спросила, где он достал такие колокольчики.

– Сделал, – пожал плечами мастер. – Я, в отличие от тебя, много скитался по кланам, когда подрос. Мне было все интересно, все хотелось попробовать, из того, что можно сделать руками. Так что я немного знаю, как изготавливать такие колокольчики. Проблема тех, что висели над твоей люлькой, была в материале. Колокольчики для новорожденных обычно делают из металла. А он не способен был поймать твой свет. И только когда свет достиг накала и заставил колокольчик сиять, на него обратили внимание. Хотя, я думаю, он и до этого светился, просто слегка. Я сделал колокольчики из цветного хрусталя, поэтому они звенят, реагируя на твой свет.

Тогда она попросила снять колокольчики и долго рассматривала их у себя на ладонях. Они были простыми по форме, круглыми, чистых цветов: синего, зеленого, красного, оранжевого и желтого, – но казались ей невероятно красивыми и рождали внутри щекочущее чувство, как теплый весенний ветер на излете зимы.

После купальни надо было снова накладывать мазь. Она рассматривала колокольчики, спустив простыню с плеч, чтобы он мог обработать ушибы, и так засмотрелась, что совершенно забыла про волосы, поблескивающим занавесом закрывавшие ее спину. Поэтому она вздрогнула, когда его руки легко коснулись волос и отвели их, перебросив через плечо. Его пальцы подолгу задерживались на каждом ушибе.

– Я заметил, что тебе неприятно, как холодит эта мазь, – объяснил он. – Она греется от тепла рук.

Кивок. Это все, на что ее хватило. Жаркая волна заливала ее лицо и грудь. И она очень надеялась, что прикасающийся к ней мастер не слышит, как сильно бьется ее сердце.

После завтрака она поняла, что ей стало лучше, и попросилась провести день в лавке вместе с мастером, которому нужно было работать. Он разрешил.

Она рассматривала все, что только могла. Изредка подавала мастеру ящички, которые он просил. Сыпала тысячей вопросов обо всем, что только видела, а он отвечал спокойно и иногда с легкой улыбкой, пока делал часы на заказ. Сегодня он не казался ей таким суровым. Может, потому что вчера она рассказала ему о себе, а, может, это было из-за колокольчиков.

Рассказывая старшему учителю про свое сражение с монстром, она умолчала про часы. Слушая его наставления и упреки, она понимала, что ни за что не расскажет ему про часы. И про пять колокольчиков, спрятанные у нее в кармане. И, конечно же, не расскажет про мазь.

***

Когда село солнце и работа в лавке закончилась, мастер часов поднялся на крышу. Там он долго стоял рядом со спящим големом и в задумчивости смотрел на него. Это было легче, чем войти в комнату, где уже не было ее. Мастер думал о том, забрала ли она колокольчики и повесит ли их над своей кроватью, где бы она ни была. Еще он думал о старшем учителе. Старику очень не понравилось, где он нашел свою ученицу. И для этого должна была быть причина.

Глава 3. Дом Саф

Дом достался ей случайно. Она могла бы жить в клане, как и многие молодые воины, но так получилось, что у неё был собственный дом за пределами территории клана.

Много лет назад, когда она еще воспитывалась в клане хранителей, у нее появилась подруга. Случилось это как-то само собой. Просто была там девочка. Яркая и звонкая. Все ей было интересно, во всех играх она хотела поучаствовать, со всеми подружиться. Но нравилось это почему-то не всем. Некоторые считали ее занозой. Мальчишки задирали, а девчонки "ставили на место". А вот неприкаянной рыжей девчонке этого было не понять. Ей никогда не удавалось стать частью компании и она не понимала, откуда берутся эти самые места, на которых надо стоять, и что такое "выскочка". Поэтому когда она видела, что ту девочку обижали, вступалась за нее. Даже подралась однажды.

Так и получилось, что они стали считаться подругами. Сначала просто считаться, а потом обнаружили, что вместе им веселее. И даже когда старший учитель увез ее в клан воинов, они не перестали дружить и не потеряли связь. Девушка из клана воинов и девушка из клана хранителей. Впрочем, несколько лет назад ее подруга решила поискать себя в других областях и нашла. Оказалось, что ей прекрасно давалась забота о растениях. Настолько хорошо, что ее стали приглашать в те места, где уже отчаялись выращивать полезные в хозяйстве культуры, и с ее помощью они потихоньку зацветали и приносили плоды. Такой полезный талант, естественно, щедро оплачивали. И в скором времени юная еще хранительница смогла купить себе дом и пригласила подругу жить с нею вместе.

Самой ей очень был нужен собственный дом. Среди хранителей ее и так не очень любили, хотя она и научилась у подруги, как за себя постоять, но, занявшись растениями, она отдалилась от клана и стала не совсем хранительницей, не настоящей! В другом клане она даже не пыталась обустроиться. То ли не желая соответствовать, то ли опасаясь, что и там ее не примут до конца, как произошло среди хранителей. Дом часто пустовал, так как она много времени проводила в полях и на фермах, поэтому в соседстве двух девушек была двойная польза: и подруга рядом, и за домом есть кому присмотреть.

Места в доме хватало, у каждой было по нескольку своих комнат и еще оставались общие, а в клановых общежитиях у молодежи обычно была одна единственная комната, и только по мере роста своего статуса в клановой иерархии можно было рассчитывать на большее пространство.

Их дом был нейтральной территорией. Он не принадлежал кланам и старший учитель, подчеркивая это, никогда не заходил в него, хотя не раз провожал ее до порога. Как и сегодня.

Учитель был очень предан клану воинов. И, хотя у него самого были знакомые и приятели в других кланах, он не очень-то одобрял ее решение поселиться отдельно, настаивая, что она пока слишком молода и неопытна для самостоятельной жизни, да и подруга у нее такая же.

Теперь еще он был недоволен тем, что она приняла помощь мастера часов. За дорогу домой он раз пять повторил, что никто не знает, что на уме у этого мастера, и что ей надо избегать этого общения. Она почтительно кивала, хотя это ей не нравилось, к тому же она никак не могла взять в толк, почему старший учитель так недоволен. Да, он не из клана воинов, но нельзя же считать всех людей из других кланов врагами – так же жить невозможно.

Она зашла в дом, поднялась по лестнице на второй этаж, свернула направо и вошла в свои комнаты. В первой на полке мерно тикали часы. Она скользнула по ним взглядом и прошла в дальнюю комнату – спальню. Здесь она достала из кармана колокольчики и разложила их на кровати. Полюбовавшись пару минут, она сходила в кладовку и вернулась с маленькими гвоздиками. Повесить колокольчики оказалось не так-то просто – ноги все еще болели. Но все равно надо было тренироваться... Несколько прыжков, чтобы наживить, несколько – чтобы вогнать поглубже, несколько – чтобы загнуть. И еще, чтобы зацепить за них нити.

Колокольчики зазвенели, когда она растянулась на кровати, любуясь на свою работу и пережидая гуляющие по мышцам спазмы. В клане ее бы убили, если бы узнали, что в качестве молотка она использовала меч. Такое обращение с оружием считалось недостойным и оскверняющим священные клинки, но она не видела в этом ничего недостойного – когда вещь служила хозяину в любых обстоятельствах. Колокольчики пели, как будто соглашаясь. И, убаюканная их песней, она задремала, погружаясь в неровные облака впечатлений последних дней и собственные мысли.

Имена и руки. Это считалось слишком личным. Она не знала, откуда это пошло, ей казалось, что так было всегда. Но почему-то, когда ребенок подрастал настолько, чтобы самостоятельно бегать, ему шили перчатки. С этих пор и до смерти он не обнажал своих рук перед чужими. Только в кругу близких людей, которыми обычно были соклановцы. Близкая дружба между представителями разных кланов была довольно редким явлением, хотя и не невозможным. Иногда они жили под одной крышей, как это получилось у нее с подругой, и дома обычно они не надевали перчатки. А когда она жила в клане, то почти не видела рук соклановцев, разве что в лазарете, и то только если повреждали кисть или пальцы.

Снять перчатки перед чужими было неприлично, как и касаться другого обнаженной рукой. Ей казалось, что кожа на ее спине сохранила следы прикосновений мастера часов. С другой стороны, лекари то и дело обходились без перчаток в момент лечения, или же меняли личные перчатки из кожи на тоненькие из непрозрачной резины. Понятно, что у мастера часов их дома не оказалось, вот он и снял перчатки, накладывая мазь. Не было в этом ничего такого. А с чего она засмущалась, вообще не понятно. Что-то лишнее себе вообразила.

Имя появлялось не сразу. Обычно его давали в клане, когда ребенок проявлял свои таланты и становился частью клана. Так что у нее долго не было имени. Только в клане хранителей она получила его.

Саф. Короткое простое имя. Всего одна единственная руна. Впрочем, ей незачем было его писать.

Имена тоже считались личным. Их не принято было называть кому угодно, не принято писать просто так. Только близкие могли называть тебя по имени. Но с близкими такого вроде и не требовалось, по крайней мере, так казалось ей. Они с подругой редко использовали имена. Иногда учителя и воспитатели клана называли их. И очень редко – соклановцы. Хотя имена своего клана было принято знать, в отличие от чужих.

Для чужих хватало специализации клана или личной профессии. Мастер часов, старший учитель воинов, сестры-заботушки, мастер-попечитель, – эти слова или похожие стали для многих второй кожей, как и перчатки. Это было просто, понятно и удобно.

Ведь что такое имя – одна или несколько рун. Имя ничего не говорит о человеке. Другое дело – профессия и место в клане. Ты сразу знаешь, как себя вести с человеком и чего от него можно ожидать. А Саф... Что от нее ожидать? Что такое Саф?

Она редко думала об этом. И еще реже думала о чужих именах. Только сегодня ее посетила странная мысль – ей почему-то захотелось, чтобы на хрустальных колокольчиках было написано ее имя. А еще подумалось, что это было бы наверное приятно – узнать его имя.

Изредка имена писали на вещах. Обычно в качестве посвящения или подписи мастера, если тот гордился тем, что создал. Ей не на чем было написать свое имя. Воинам, как ей казалось, имена вообще были ни к чему. Потому что не было того, чем бы им пришлось гордиться. Не было такого человека, которому бы польстило, если бы его имя вырезали на чьем-нибудь трупе. И за годы жизни в клане она почти забыла собственное имя. До сегодняшнего дня.

Часы тихо тикали на полке, позвякивая механизмом. Маленькие шестеренки, стрелочки и капельки блестели золотистыми спинками, вздрагивали, шелестели прозрачные крылышки-пластинки, выцарапывая во времени и пространстве одну руну. Все время одну единственную руну.

Саф.

Письмо 1. Здесь всё сделано из воды...

Здесь всё сделано из воды, ты не поверишь. И даже сердца людей. Из воды.

Вода здесь падает с неба твердая или мягкая и тает, касаясь моего лица. А в другое время она шумит в зеленой листве, я слышу ее движение по стеблям и листьям, напор и силу раскрывающегося цветка, распускающего аромат, водовороты в зреющих фруктах и тихую капель в облетающих листьях. Повсюду вода. Я хожу по ней, дышу ей, вижу ее в глазах проходящих мимо людей. И в голосе. В их голосе я слышу море, а их прикосновения похожи на то, как волна лижет песок.

Это невыносимо, чудовищно и дико. Для существа, чья суть – огонь. Кто привык гореть, пылать, сиять, распространяться в любом пространстве и обнимать его, делая своим почти мгновенно.

Поэтому они шарахаются от меня. Разговаривают неохотно, прячут глаза и при первом удобном случае обрывают разговор. Поэтому они отдергивают руку, случайно коснувшись моего плеча. И одежда не становится препятствием, не прячет. И когда я иду в толпе, среди них, я иду один, всегда. Как столп огня, разрезающий воду, и воды расступаются перед ним. Ко мне не обращаются с случайными вопросами и непрошенными советами. Меня не замечают ловцы нарушений и назойливые торговцы.

Меня как будто нет. Но я есть. Ты знаешь, я не могу просто взять и исчезнуть, как и ты, как весь этот мир. Мы сотворены по образу и подобию. Мы, которым назначена форма, выделенные из предвечного Огня и других первоэлементов. Лишенные права раствориться в них без остатка, вынужденные снова и снова жить, меняться, гореть или течь. Наверное, в этом есть высший смысл, постичь который нам не дано. Может быть, от того, что кусочки целого ходят здесь, говорят, действуют, в целом меняется что-то. Прорастает, вызревает, пробуждается, преображается. Может, так появляется новое, хотя я в это не верю. Так сложно верить в то, что мир, сотканный из воды, может родить то, чего не было раньше. И еще труднее поверить, что это могут люди, сделанные из воды. Невероятно. Для меня, рожденного из Огня Огнем. Не верю. И, может быть, именно поэтому, меня отправили сюда. Чтобы я ходил среди них и удивлялся. И учился верить. Чтобы когда-нибудь, когда я вернусь обратно, рассказать тебе и другим, как звучит симфония воды в людских сердцах и как они могут загораться Огнем. Настоящим. Не смотри на меня так! Я чувствую это, твой взгляд, когда пишу эти строки. Я не сошел с ума, хотя мог бы, оказавшись здесь. Кто угодно из нас мог бы сойти с ума от такого. Но я – не сошел.

В последнее время я начинаю чувствовать себя странно текучим и переменчивым. Как будто окружающая меня вода просачивается внутрь, перемешиваясь в жилах с текущим по ним Огнем. Я начинаю считать, что это не так уж и плохо. Течь. Меняться. Быть одним из них.

Конечно, не до конца. Конечно, когда моего лица касается Солнце, я вытягиваю лучи ему навстречу, я вспоминаю, что такое – гореть. Я просто устал тут один, когда с неба падает вода и под ногами вода, и во взглядах прохожих, и даже в сердцах. Кажется, встреть я хоть одного, у кого в сердце Огонь, и расплачусь. Видишь, все-таки я сошел с ума. Ты качаешь головой сейчас, да? Я скучаю. Вот только вернусь не скоро. Я знаю это, как знает каждый из нас.

Напиши мне письмо огненными письменами на небе, здесь это называют "звезды". Расскажи мне, ждешь ли ты меня. Не разочаровался ли в брате, хотя и сочтешь меня сумасшедшим. Я буду этого ждать. И смотреть в небо. Только была бы ясная ночь! А пока с неба падает вода, днем и ночью. Я дышу водой и хожу по ней. Слышу голос воды в прохожих. И боюсь, что стану таким же, и никогда не смогу вернуться. Я боюсь.

Глава 4. Веревка

Как бы то ни было, первое в своей жизни самостоятельное дело она завершила с успехом. Жужелица была уничтожена и на окраинах города стало слегка безопаснее. А ее признали полноценным воином, способным действовать самостоятельно. Старшего учителя это не радовало и всю церемонию посвящения он стоял, опустив голову так, что его буйные светло-бирюзовые кудри закрывали лицо, и невозможно было увидеть его выражение.

Теперь она стала полноправным членом гильдии. Могла работать на заказ, могла находить клиентов самостоятельно или запрашивать их у гильдии. Теперь она не обязана была отчитываться старшему учителю о том, как идут ее дела. Только об успешном завершении заказа или о провале. И, конечно, она тут же начала спрашивать, нет ли для нее задания, не успела еще остыть печать на новеньком шевроне. Ее волосы сияли, как солнце, от возбуждения и азарта и проводившие посвящение старшины гильдии не могли сдержать улыбки, глядя на ее энтузиазм.

Новое задание для нее нашлось. В лесу на трехчасовой окраине города исчезали люди. Вроде бы это был обычный лес, но за последний месяц никто из тех, кто ушел туда гулять или по делу в одиночку, не вернулся назад. Если же туда шли компанией, да хотя бы вдвоем, то ничего необычного не происходило. И все, кто искал пропавших, возвращались ни с чем. Лес будто бы был таким же, как и всегда. Кому-то удавалось найти следы пропавших, но рано или поздно следы просто обрывались, и было совершенно непонятно, что с ними произошло, потому что никаких других следов рядом не было. Конечно, человек может и прыгнуть, а подготовленный, вроде воина – практически взлететь, уцепившись за какую-нибудь ветку. Но среди пропавших не было воинов и были пожилые люди, которым такой прыжок был бы просто не по силам. Ей нужно было узнать, что случилось в лесу, и, по возможности, избавить лес от угрозы.

Перед выходом из здания гильдии воинов, в котором проходило посвящение, старший учитель остановил ее, положив руку ей на плечо. Он долго жевал губами, как будто перебирал слова, перед тем, как сказать:

– Это опасное дело. Слишком опасное для новичка. Тебе не следует за него браться. Лучше дождись праздника мастеров. В этом году, как и всегда, устроят бал и общие торжества, там каждому воину найдется, чем заняться.

И, хотя она привыкла слушаться старшего учителя и следовать его советам, что-то подсказывало ей, что на этот раз слушать не стоило.

– Спасибо за заботу, – почтительно и искренне поблагодарила она, прижав к груди ладонь в лазоревой перчатке. – Но я уже взялась за это дело и нехорошо было бы его бросать. Я буду очень осторожна, – добавила она, увидев, как между бровями учителя залегла жесткая складка. – Обещаю.

Он не ответил ничего. Только покачал головой и ушел. Старший учитель знал ее не первый год и видел, когда ее бесполезно было уговаривать. Как сейчас.

В лес она отправилась не одна, а с местным хранителем, который был в курсе происходящего. Он был высокий и зеленоглазый, чем-то похожий на длиннолапую птицу. И они не были знакомы раньше, хотя ей казалось, что она видела его в клане.

Хранитель показал ей сохранившиеся следы пропавших. И рассказал все, что было известно ему. Лес казался самым обычным. Деревья здесь были немолодыми, так что их стволы напоминали колонны, которые тянулись вверх на десятки метров. Самые низкие ветки были не ниже, чем пять метров. И становилось понятно, что простой человек не мог до них допрыгнуть, чтобы так оборвался след.

Солнце с трудом пробивалось сквозь плотные кроны, и внизу царили зеленовато-золотистые сумерки. В этом лесу росли разные породы, но след обрывался в березовой рощице, так что их окружали белые стволы с черными росчерками, будто нарисованные тушью руны. И это было красиво, если бы не знание о том, что отсюда не возвращаются.

В кронах и в подлеске щебетали птицы. Кто-то разражался рассыпающимися трелями, похожими на звон колокольчиков. Кто-то стрекотал, кто-то щелкал. Обычные лесные звуки. Цветы и травы тоже были совершенно обычными. И пока они с хранителем неспеша бродили по тропинкам, ей было непонятно, как в этом лесу вообще могло что-то случиться.

Встреченный ими ручеек весело журчал вдоль тропинки, а через пару метров начинал вилять и терялся в зарослях. Ей подумалось, что песня ручейка была не похожа на песню птиц и на шелест крон наверху. Что-то в ней было не так, по-другому, но она не могла понять, что.

Первая прогулка не принесла результатов. Да и вдвоем с хранителем им удалось обойти всего небольшой участок леса, с десятую часть его площади, если не меньше. И она решила на следующий день исследовать лес одна. В конце-концов, она тоже когда-то училась на хранителя. И ее подруга была хранителем. Она бы точно не заблудилась.

Дома ее встретила Яфа, вернувшаяся из очередной поездки по полям. Она искренне поздравила подругу с посвящением и с интересом выслушала рассказ про лес. После чего задумалась и долго сидела молча.

– Я была в том лесу, – сказала она наконец, а Саф подумала, что успела соскучиться по ее мягкому голосу, теплой улыбке и большим серо-голубым глазам, которые неизменно смотрели на нее с интересом или добротой. – Он действительно самый обычный, и там не было ничего такого, что могло бы навредить человеку.

– Значит, там кто-то завелся или что-то, что и вредит.

Подруга кивнула, но взгляд ее был где-то не здесь, будто она бродила сейчас по тому самому лесу.

– След обрывается, да?

– Ага.

– И другого не видно?

– Рядом ни одного следа больше. О чем ты подумала?

– О змеях, – честно отозвалась она. – И лианах. Но там бы не выросли ни змеи такого размера, ни лианы...

– Которые могли бы уползать, – добавила Саф. – Там же нет ничего такого в округе. Да и тела... Ни одного тела не нашли, как и костей.

– Фу!

– Вот поэтому ты и не стала хранителем. Животные то и дело едят друг друга. От них остаются кости или еще что-нибудь твердое. Или не остаются.

– Но ты говоришь о людях!

– Только потому, что ни один заяц не заявил нам о своих пропавших.

Она пожала плечами и развела руками, словно извиняясь за профессиональную черствость. Ее такие вещи действительно не волновали, а вот подруга не могла спокойно относиться к смерти.

– Ладно, завтра прогуляюсь и изведу местную змеюку. Можешь не волноваться.

Яфа округлила глаза:

– Может не надо? Это же будет опасно.

– Не опасно. Просто обычная прогулка. Я же теперь полноценная воительница. Да и потом, я буду гулять не одна.

Она не стала говорить подруге, что за компаньона считает собственный клинок. Незачем ей волноваться.

Прогулка и на следующий день была самой обычной. Разве что в быстром темпе. Ей не приходилось теперь подстраиваться под хранителя и рассуждать вслух, так что она шла очень быстро, то и дело срываясь на бег. Лес был пуст и молчалив. Вернее, он был полон жизнью, красками, звуками и запахами, но все это было совсем не то, что она искала.

Вспомнив свой разговор с подругой, она затормозила. Когда-то давно ее учили на хранителя. Совсем недолго, но что-то она помнила. Потом ее жизнь изменилась благодаря старшему учителю и клану воинов. Она достала из складок плаща клинок. Изогнутое лезвие было тусклым и покрытым темно-серыми и угольными разводами, рукоять ложилась в ладонь, как рука друга, тепло и естественно. Это был атрибут клана воинов – оружие, изготовленное специальным образом мастерами клана. Не совсем обычное. Мастер-кузнец не мог изготовить такое, если он не был посвящен в тайны клана. На нем не было клейма или гравировки, но в нем обязательно была кровь хозяина вместо подписи или имени. Разводы на клинке повторяли рисунки линий силы ритуального танца, который учили все члены клана и который, на самом деле был танцем смерти, потому что состоял из движений, предназначенных для боя. Этот клинок был частью клана, как и его хозяйка, и лес был чужд им. Был бы чужд, если бы три года своей жизни она не провела, готовясь стать хранителем.

Она подняла клинок прямо перед собой, словно собираясь проколоть им высокую крону и впустить в лес больше света, и закрыла глаза. Следом пришло дыхание. Его нужно было успокоить и почти свести на нет, растворяя в щебете и лесных шорохах. Воинов не учили сливаться с лесом, нет. Как следует не учили, только чуть-чуть, по верхам. Ноги прочно стоят на земле, врастая в нее корнями. И весь внутренний свет, сколько его есть, уходит в землю, сплетаясь с корнями деревьев и трав. А потом поднимается вверх, обратно, по стволу ног и тела, ветвям рук, через распустившийся листок клинка. Как вода. Как жизнь леса.

Она побежала. Теперь уже как лес, как его часть, в его ритме, дыхании и времени. С обнаженным клинком в руке и совершенно бесшумно. Сейчас ее не смогли бы увидеть посторонние. Никто, кроме хранителей. Она стала ветром, вспорхнувшей птицей, петляющей бабочкой, юрким лесным зверьком, шныряющим в подстилке. Движением, незаметным глазу, звуком, неразличимым для ушей, запахом, вторящим лесным. Она не открывала глаз, потому что лес бежал внутри нее. Она дала ему тело, а он открывал ей свои пути. Искра! Фальшивая нота, выбивающаяся из общего такта, и она тянется к ней. Как за ниточку. Еще одна, еще, сильнее. Бежит на их зов, слитая с лесом, следуя диссонансу. А он ширится, растет из ниточки в ручеек, из ручейка в ручей, из ручья – в поток. И когда поток уже готов влиться в реку, она останавливается.

Открывает глаза.

Поляна на первый взгляд, на самом деле – болото. Ровная поверхность мха прикрывает черную глубь воды. Черные мертвые стволы с обломанными ветками торчат справа и слева. А подальше – белый ствол с вроде бы живыми ветками, но без листьев. Береза, как береза: огромная, уже мертвая, но еще не гнилая. Только ствол поблескивает почему-то, интересно, почему.

Ей не очень нравились болота, но ходить по ним было не намного сложнее, чем по лесу. Хотя сбивал чужеродный для самого леса ритм, которого здесь было слишком много, настолько, что даже начинало подташнивать, как при сильной ряби на воде. Так что к березе она приближалась медленнее, чем двигалась до этого по лесу. Но все-таки подошла. И увидела, что ствол мокрый. Точнее, не просто мокрый, по нему бежала вода, покрывая его плотным рябящим ручьем. Ей показалось, что желудок камнем ушел вниз, куда-то в сторону пяток – вода текла вверх. Вот она, та нота, которая была диссонансом в симфонии леса – ручьи текли по привычным руслам, но в другую сторону – в сторону болота и вверх по мертвому стволу. Надо было понять, выяснить, что это такое, но прикоснуться к этому было выше ее сил. Желудок прыгнул к горлу. Мерзость какая! Но этим и отличались воины от других кланов: мерзость – не мерзость, а разобраться надо. И она с содроганием коснулась бегущей по стволу воды острием клинка. Вода продолжила течь вверх, огибая клинок, даже не скатываясь по нему, как она ожидала. Она спокойно довела острие до белой коры, а потом усилила нажим. Лезвие пробило кору. Она ждала, что внутри окажется труха или же потечет сок, но вместо этого на коре набухла багровая капля и унеслась, рассыпавшись алым облачком в потоке, наверх. Она отдернула клинок и что есть мочи припустила назад. Из леса. Потихоньку теряя слиянность с ним и становясь собой.

Очнулась она на подходе к дому. Не своему, почему-то, а дому мастера часов. Увидев его выкрашенную темно-синей краской дверь и зубцы на плоской крыше, красноватые от заходящего солнца, она даже успокоилась. Перевела дыхание. И отправилась к дому. Ей нужно было очень хорошо подумать.

– Веревка, – сказала Яфа, выслушав рассказ подруги.

Она открыла рот, чтобы переспросить, но даже не успела сообразить, о чем задать вопрос, как подруга пояснила.

– Я слышала легенду о них. Но их никогда не встречали в наших краях, и вообще мне казалось, что это все выдумки, такого не существует. Но то, что ты рассказала, очень похоже на эти сказки.

– Но что это такое? – девушка с огненными волосами нахмурилась.

Яфа пожала плечами и поерзала в кресле.

– Паразит.

– Что?

– Что-то вроде большого червя. Выглядит, как толстая веревка или ветка дерева. Так что ты была права, оно сдергивает путников, нависая над тропой, поэтому и никаких следов не остается. Селится где-нибудь на мертвом дереве, или в нем.

– А вода? Почему она течет вверх?

– Не знаю. Веревка – это почти сказочное существо, непонятно, как она живет. Но если обычные черви питаются землей или падалью, то это – людьми.

Она замолчала и подруга не стала спрашивать ее о подробностях. Кажется, она начала догадываться, куда делись тела – облачко крови до сих пор стояло у нее перед глазами.

– И что твои сказки говорят о том, как его убить?

– Ничего. Только, что оно охотится на одиноких людей в лесу. Если ходить вместе – не тронет. Хранителей тоже не трогает, мы слишком пропитаны лесом, наверное.

– Поэтому я ее не встретила, наверное. Вспомнила хранительские навыки.

– Или ты тоже пропиталась лесом за то время. Тогда ты ее не найдешь. Должен быть человек.

# 2

На следующий день она все-таки пришла к мастеру. Время у нее уже было. Но теперь ей понадобилось кое-что еще, кое-что странное.

Высокий, спокойный и сосредоточенный, как и раньше, он выслушал ее рассказ, поблескивая полумесяцами очков. Рядом с ним ее проблемы начали казаться пустяками, а рассказ – бессвязным лепетом.

– Оно должно быть как человек, живое, теплое, с кровью. Но не человек. Я не поведу туда человека, оно же наверняка попытается его задушить. А если я не успею? Нет, человека нельзя, – тараторит она, пока мастер не поднимает руку.

– Я понял. Но что ты хочешь от меня? Я чудесами не занимаюсь, не оживляю.

Ей хотелось провалиться сквозь землю, так неловко просить его об одолжении. Тем более, о таком. И он ведь уже помогал ей. Как же начать?

Мастер вздохнул.

– Расскажи. Я же не кусаюсь. Чем смогу, помогу. Я тоже не хочу, чтобы какая-то тварь убивала людей.

Она закусила губу, сжала кулаки и выпалила:

– Одолжите мне, пожалуйста, вашего голема! Он как живой. Даже слегка теплый, я помню.

Мастер снял очки и начал их протирать, хотя они и так были кристально чисты.

– Но он не живой. В нем нет крови.

– Я дам ему свет. Мой свет. Совсем чуть-чуть, но я могу его удержать в каком-нибудь сосуде. Меня учили, хотя у меня плохо получалось, только со своим и не долго – несколько часов. А кровь, – она замялась. – Это тоже. Я хотела попросить. Понимаете, моя не подойдет. И местного хранителя тоже, как и моей подруги. Не подходит у всех хранителей – слишком пахнет лесом.

Она посмотрела с опаской, а потом снова опустила глаза.

– Крови нужно немного. Вы бы не могли?..

Мужчина застыл. Теперь он понял, что она задумала. Это было почти невозможно. Слишком много случайностей: если кровь свернется, если свет покинет голема, если глиняная оболочка будет слишком холодна, если вообще не примет ее свет... Но, сложись все удачно, у нее будет приманка и помощник в одном лице. Морде, конечно же, то есть.

Он кивнул и поманил ее за собой в мастерскую, там где-то была кожаная фляга. Для крови она пригодится. Кажется, он начал понимать, почему древние мастера при изготовлении големов настаивали на том, чтобы у формы была возможность прятать внутри предметы.

До леса они добрались уже после обеда. Подготовка голема заняла несколько часов. Зато теперь он трусил рядом, как ни в чем не бывало. И даже тихонько тикал. Мастер со свойственной ему щепетильностью подошел к изготовлению приманки. Он не только наполнил своей кровью маленькую кожаную фляжку, но и поместил ее в механизм с пучком трубок, по которым кровь вытекала и возвращалась обратно в мешочек. Ритмом этого механизма управлял одолженный ей свет, окутавший искусственное сердце. И все это было надежно спрятано в глиняном желудке дракона, как и в прошлый раз, поблескивающего голубыми стеклянными бляшками по всему телу.

Посреди березняка дракон смотрелся совершенно замечательно, как живое продолжение белых стволов. Он топал неспеша, а девушка кружила поблизости с мечом наготове, слившись с лесом. Ее снова слегка подташнивало от присутствия нечисти, но она даже это пыталась направить на пользу дела и гадала о приближении к цели.

Тропинка петляла между расчерканных стволов. Дракон петлял вместе с ней, кровь ритмично плюхала и перекатывалась по трубкам. Как вдруг одна из веток, протянувшихся над тропинкой, изогнулась стремительно и хищно, обвила глиняную шею и дернула вверх. Дракон только тихо вякнул и повис над землей. В тот же момент девушка с красными волосами взлетела по стволу и приземлилась на лживую ветку, рубанув по ней мечом. Раздался треск, как будто она ударила по настоящему дереву. Дракон заскулил, показывая, что кольцо на его шее сжалось еще сильнее, человек бы давно уже был мертв, окажись он в такой хватке. Она нанесла еще один удар, получив снова лишь треск и поскуливание в ответ. Третий удар пришелся по тому месту, где фальшивая ветка цеплялась за настоящий ствол, и ветка дрогнула. Голем, которому, похоже надоело висеть мешком и надеяться, что шея не треснет, забил крыльями и попытался достать ветку когтями. Вот тут веревка запаниковала.

Она отпочковалась от ствола, открыв похожую на пасть пиявки присоску, и рухнула вместе с девушкой и плененным драконом. Еще в полете она распустила кольца, выпрямилась и, едва коснувшись травы, стремительно поползла прочь. Так что даже дракон клацнул пастью впустую, а он, падая, ничем не ушибся, и немедленно бросился в погоню. Девушка, чуть помедлив, последовала за ним.

Лес проносился мимо, а веревка почти летела, шелестя травой и опавшими листьями. Дракон гнался за ней со всех лап, но ухватить вертлявую тварь не мог, как и взлететь – для этого ему не хватало пространства. Она было подумала, что может его обогнать, но вовремя сообразила, куда именно рванул противник, и не стала этого делать. Веревка в лесу могла быть не одна. Она стремилась к болоту и мертвой березе, и там могли быть подобные ей, как и по дороге. Так что с одной стороны опасно было оставлять без присмотра дракона, а с другой – соваться в одиночку прямо в гнездо. К счастью, по дороге к болоту они не встретили других, ей подобных, и тут уже уверенно прибавили скорость.

Она прыгнула на спину дракону, тот помог себе крыльями, чтобы нагнать веревку. А девушка стартовала с его спины, приземлившись прямо между тварью и вожделенной березой. Веревка затормозила. Вжалась в мох, будто размышляя, а потом кинулась в сторону, но на этот раз дракон не промазал. Глиняные челюсти сомкнулись на толстом хвосте, и тварь прогнулась, вцепившись в морду зубастой присоской. Но ее зубы, привыкшие справляться с деревом, только поцарапали закаленную глину. Хотя дракону не понравилось и это, он мотнул башкой, макая веревку в мох и пытаясь хоть так помешать ей причинять ему боль. Но болото гасило удар и это не принесло результата.

В этот момент она поняла, что веревка действительно была в лесу не одна. Почувствовав движение за спиной сверху, она отпрыгнула в сторону и, обернувшись, обнаружила еще один обрубок, чуть не поймавший уже ее. Рефлекторно полоснув мечом и снова услышав треск, она посмотрела на то место, где веревка крепилась к мертвому стволу и ужаснулась: оттуда текла кровь. Сочилась по стволу снизу вверх, отдельными капельками, видимо, проскальзывающими мимо пасти твари. Это было настолько мерзко, что она как будто бы потеряла разум. Позабыв про осторожность, она кинулась к стволу и с размаху перерубила его. Уцепившаяся за ствол веревка хлестнула, больно зацепив плечо, но не успела ухватить за шею. Ствол рухнул со страшным шлепком на покрытую мхом воду. И из него из подрубленной и упавшей части, потекла багровая жижа, вид которой был едва ли не отвратительней запаха. Дракон завыл, все еще удерживая пытающегося прожевать его череп врага, а вторая веревка поползла к ней. Но это было уже не важно. Она уже поняла, с чем имеет дело.

Озарение пришло само, когда нутро страшной березы стало явным, до этого она только догадывалась. Там хранились и переваривались тела жертв. Там был источник и концентрация силы для охотящихся в лесу отростков, а сама тварь, невидимая и неощутимая находилась внутри. Это она стягивала вверх по стволу воду, помогавшую ей переваривать жертв и приносившую вести со всего леса. И туда надо было целиться в первую очередь.

Волосы засияли, они превратились в живое пламя, дыбом поднявшись над головой девушки, а через миг она уже сияла вся. Вверх! Прыжок помог ей уберечься от еще одной попытки веревки ухватить ее, та скользнула по ноге, но не смогла зацепиться. Меч засиял, и наполненным ее внутренним светом клинком она ударила по упавшей березе. Жуткий чавкающе-хрустящий звук разнесся по лесу, ствол загорелся. Она быстро отпрыгнула в бок, развернулась, вскрикнув от боли – веревка кинулась на нее пастью и прицепилась к руке. И рубанула по пню, который тоже мгновенно занялся. Веревка тут же отпала и начала извиваясь кататься в агонии. А дракон издал ликующий рык – его противник тоже забился, прекратив терзать глину.

Обратно она летела на драконе. Во-первых, потому что дико устала. Такое применение внутреннего света требовало от неё больших усилий, да и день выдался не из лёгких. А во-вторых, она в запальчивости пообещала вернуть голема сразу. Так что в сгущающихся сумерках они приземлились на знакомой крыше, где через минуту уже объявился и сам мастер. А когда она попыталась извиниться за поцарапанную морду голема, мастер как-то странно посмотрел наверх, словно спрашивая у неба совета, вздохнул и не терпящим возражений тоном произнёс:

– Останешься здесь.

Но она всё-таки попыталась протестовать, что доберётся до дома, хотя плечо болело, а глаза уже слипались. И, конечно, её не послушали. Он взял её за здоровую руку и повёл к лестнице. Впрочем, когда по лестнице ей пришлось не идти, а хромать, повиснув на руке мастера, она согласилась, что ей все-таки нужен отдых.

Мастер часов помог ей добраться до кровати и наклонился, рассматривая рану на плече.

– Не спи пока, это надо перевязать. Где ещё?

Не спать удавалось с трудом, усталость навалилась тяжелым, утягивающим в свой плен, одеялом.

– Ещё нога, левая.

Он кивнул и пошёл за мазями и бинтом, а девушка попыталась отогнать сонное оцепенение, встала и похромала в купальную. Когда мастер нашел её, она уже сидела в фарфоровой ванне, завернутая в простыню. Содранная кое-как одной рукой одежда валялась на полу.

– Там бы я всё испачкала кровью, – попыталась объяснить она. Но мастер как ни в чём ни бывало присел на корточки рядом, расставив по полу баночки и бинты, и стянул перчатки.

Сначала она даже не поняла это, а потом зажмуриваться или отворачиваться было уже поздно, она смотрела, как он мочит губку и осторожно прикасается к её плечу. Пальцы у него были длинные и очень белые. Или так казалось после почти чёрных перчаток.

Рана выглядела жутковато, всё-таки верёвка пыталась прожевать её руку, хоть у неё и не вышло. Но лицо мастера было спокойно, только между бровями появилась тонкая складка.

– Кажется, вы и в лекарской гильдии успели побывать, – предположила она, скрывая неловкость и стараясь не смотреть на его руки. Хотя бы не всё время.

Мастер улыбнулся, уголки губ приподнялись, складка между бровей разгладилась, а глаза за стёклами очков блеснули озорными искорками.

– Было дело. Время сложно понять, а людей ещё сложнее. Лекари этому учат.

Он снова посерьёзнел:

– Будет сильно жечь. Если хочешь, возьми меня за руку.

Теперь улыбнулась она.

– Нет. Я все-таки из клана воинов, а вы – мастер, вам нужны ваши руки целыми. Я справлюсь, – и она положила здоровую руку на край ванны, готовясь к боли.

Жгло действительно сильно, как будто её плечо окунули в костёр. Она сжала руку, скорчилась, стараясь не напрягать раненое плечо, потому что знала, что так будет хуже. И, неожиданно для самой себя, уткнулась мокрым лбом в грудь мастера. Это казалось ей самой надежной точкой опоры в этот момент. Мастер продолжил свою работу и, обработав рану, плотно её перебинтовал, стараясь не поворачиваться и не отстраняться, так чтобы у неё оставалась опора. И только закрепив бинт, глубоко вздохнул и осторожно обнял её.

– Уже всё. Всё, – прошептал он.

Только тогда она поняла, насколько неприлично себя ведёт. Ни с кем из тех, кто латал её во время обучения и после тренировочных боёв, она не позволяла себе такого. Это было просто недопустимо. Она вздрогнула и отстранилась, но лицо мастера оставалось таким же спокойным, словно его никак не задело её поведение.

– Теперь посмотрим, что у тебя с ногой, – полумесяцы очков блеснули, он осторожно вытянул ногу из ванны, на лодыжке начинала багроветь полоса.

– Верёвка дернула. Не сильно.

– Вижу, как не сильно, – чуткие пальцы ощупали ногу. – Вывих точно есть. Придётся ещё потерпеть.

– Я из клана воинов, – зачем-то напомнила она. То ли ему, то ли себе.

Мастер снова улыбнулся краешками губ, не отрывая глаз от несчастной конечности.

– Тогда ведь тоже была эта нога?

– Да, не успела зажить толком, поэтому и... И-и-и-и! – взвизгнула она и зажала себе рот ладонью. Но боль уже схлынула и в ход пошла знакомая холодящая мазь.

Закончив с её ранами, он, не слушая слабые протесты, вытащил её из ванны и на руках перенёс в кровать. Устроил ногу на подушке, укрыл её одеялом и ушёл, не слушая благодарностей. Уснула она мгновенно.

Ей снилась вода. Синяя, какая бывает где-то на глубине, но ещё не так глубоко, чтобы совсем не видеть света. Она висела в этой воде, а вокруг были глыбы льда. С острыми ломаными гранями, величиной с неё, ещё больше и совсем громадные. Они дрейфовали и двигались непредсказуемо, а где-то впереди, за ними, пробивался свет, и она точно знала, что ей нужно именно туда. Плыть приходилось быстро и очень осторожно, пытаясь почувствовать, предугадать движение ледяных глыб. И ей было страшно, нельзя было попасть между ними, иначе её ждала бы участь мыши в мельничных жерновах. Она скользила в воде, резко меняла направление, но снова и снова поворачивала на свет. Глыбы приближались, просвет между ними становился совсем узким, так что ей, казалось, не протиснуться в него, но она упорно стремилась вперёд. Вот ей удалось обогнуть несколько громадин, свет стал ярче, уже были видны прорезающие воду лучи, казавшиеся здесь чем-то материальным, навроде прозрачных клинков. Она ускорилась, но последние льдины между ней и её целью вдруг сдвинулись и понеслись на неё. Страх подхлестнул, горячей струей пробежав по спине, останавливаться было нельзя, но впереди была смерть. И она стала копьём, стрелой, пущенной в цель, не давая себе остановиться или свернуть. Вдруг что-то произошло, глыбы дрогнули, затормозив, словно между ними появилось какое-то препятствие, и она вынырнула на свет, буквально выскочив из воды на самом краю ледяной пустыни. Обернувшись, она увидела, что вода в расщелине между льдами стала красной, словно в ней разлили кровь.

Проснулась она под становящимся привычным потолком чужой комнаты. Нога ныла, раненая рука ей вяло поддакивала, и, в принципе, жизнь наяву была прекрасна. Особенно по сравнению со сном, от которого осталось ощущение близкой опасности, чуда и ещё почему-то грусти.

Мастер объявился через несколько минут и деловито начал осматривать её раны. И, хотя состояние ноги ему понравилось, он обнаружил ещё кое-что.

– Тебе задело спину?

– Да, точно. Совсем немного, вскользь.

Он вздохнул, и она затылком ощутила его укоризненный взгляд.

– И как ты на этом спала?

– Нормально, а, значит, это просто царапина. Пустяки.

– Спусти простыню, этот пустяк надо помазать тоже.

Девушка не стала спорить и приспустила простыню. А потом, вспомнив что-то, вздрогнула и торопливо убрала заслоняющие спину длинные пряди. Мастер замер, он только потянулся, чтобы сделать то же самое.

– Тебе неприятно, – осторожно спросил он через несколько секунд, – когда я прикасаюсь к твоим волосам?

Молчание. Ей показалось, что у неё даже уши уже начали краснеть.

– Нет! Я просто. Просто так неудобно... Волосы же мешаются, я тогда совсем забыла, – пробормотала она, окончательно смутившись. Легкие пальцы коснулись её спины, мазь холодила ссадину. И, кажется, он улыбался, хотя нельзя же, в самом деле, почувствовать это спиной.

– У тебя очень красивые волосы, – сказал он. И в его голосе уже точно была слышна улыбка. – И нежная кожа. Для воина особенно. Разве вам не положены доспехи?

Эту тему она не любила. Но он лечил её раны уже во второй раз и имел право знать.

– Я их не ношу, – она вздохнула, было неприятно вспоминать все споры с учителями, нотации и увещевания. – Я была хранителем. Недолго, но была. А хранители не носят такое – невозможно чувствовать, когда ты в броне. Всё чувствовать. Только какую-то часть получается, но это как будто завязать себе глаза и смотреть сквозь ткань. Мне это не нравится.

– Больше, чем получать раны? – удивился мастер.

Кивок.

– Не знаю, как объяснить...

– И не надо, – его пальцы снова проскользили вдоль ссадины, согревая мазь и кожу под ней. – Кажется, я понимаю.

Глава 5. Охрана

На этот раз старший учитель не узнал о том, что она была в доме мастера часов. Она провела там два дня, пока нога не зажила достаточно для того, чтобы самостоятельно перемещаться.

– Мне ждать нового вторжения твоего учителя? – спросил он утром, пытаясь спрятать улыбку, но она постепенно начинала чувствовать его желание улыбнуться даже до того, как загорался свет в его глазах.

– Нет, – покрутила головой она. – В тот раз я сама была виновата – от меня долго не было вестей. Так что вчера я сказала местному хранителю сообщить о моем успехе в клан и попросила его предупредить мою подругу о том, что мне нужно вернуть голема.

Мастер приподнял брови, и она решила объяснить:

– Я живу в доме у подруги. Она – хранитель и знакома с местным.

Он передвинул чайник, потом поднялся и долил ей отвар из трав, помогающий заживлению ран. Несмотря на то, что делал он это молча, она ощущала продолжающий висеть в воздухе вопрос.

– Странно, что вы дружите, – вернувшись в кресло, озвучил он свое затруднение.

– Мы учились вместе, когда были маленькими. Я прожила у хранителей пару лет и мы успели подружиться, – она неловко замолчала. – Так и дружим с тех лет.

Что-то странное почудилось ей в молчании мастера. Вроде бы изумление, но какое-то не такое, как у всех. Обычно все удивлялись тому, как хранитель и воин находят общий язык. Такие союзы были очень редки. Удивлялись и тому, что они обе еще так молоды, а живут вне кланов. Но в молчании матера было что-то другое, какая-то нота, которую она не встречала раньше.

Весь этот день, как и следующий, она провела в его мастерской, наблюдая, помогая и расспрашивая. Она уже почти не стеснялась. Только, разве что, когда он прикасался к ней или смотрел поверх очков как-то странно, как никто на нее не смотрел. Она привыкла, что из-за сияющих волос ее лицо почти не замечали: ни его выражения, ни отдельных черт. Только те, кто видел ее много сотен раз, могли сказать, грустит она или радуется, не слыша ее голоса. Но мастер иногда так смотрел на нее, что она понимала – он видит. И это было почти также непривычно, как и его прикосновения.

Еще она привыкла, что мастер почти никогда не заговаривал с ней сам, зато отвечал на ее вопросы. Он мог рассказать о каждом предмете в лавке, нужно было только спросить. Хотя в первый вечер он сам попросил ее рассказать о том, как ей удалось победить верёвку. И она рассказывала, ощущая, насколько внимательно он ее слушает. Ей даже казалось, что все ее слова отпечатываются и застывают в какой-то тягучей субстанции, вроде янтаря, чему в этом доме она бы нисколечки не удивилась. Он ведь делал такие замечательные часы! Помня, как Яфа не любит подробности ее рассказов о чудищах, она и здесь пыталась не вдаваться в детали. Но мастер был не такой, он спрашивал и переспрашивал, хотя пару раз и морщился, когда она отвечала. Например, про березу, и что это существо жило и питалось в ней, а верёвки просто распускало, как щупальца для добычи пищи по лесу. Ей и самой было не очень приятно вспоминать об этом, но уже не страшно. В доме мастера ей вообще все казалось далекой сказкой, тут было слишком спокойно, слишком все по порядку, чтобы даже заподозрить, что такое безобразие может быть вообще реальным.

Конечно же она рассказывала, как ей помог голем и высказала все свои восторги о том, как он сделан. Мастер же только улыбался.

– Вот было бы здорово, если бы у меня был такой! – размечталась она вслух.

– Он – твой, – огорошил ее мастер.

Она даже рот открыла от такого заявления. Сидела, хлопая глазами, и никак не могла понять, как это.

– Но он же дорогой!

– Для меня – нет. Я сделал его из интереса, получится ли у меня хорошо. И голем получился. Но мне он ни к чему, он много лет просто стоял в углу мастерской без дела. Так что если он нужен, то пусть помогает тебе.

Это было сразу и здорово и невероятно стеснительно. Учителя иногда рассказывали им о боевых големах и говорили, сколько стоят такие игрушки. Ей это было не по силам, купить такого, может, если она будет усердно работать и копить на него пару лет, тогда... Но сейчас... Она закусила губу и, наверное, покраснела, по крайней мере, лицо начало гореть, а мастер смотрел на нее с интересом, словно читал ее внутреннюю борьбу и сомнения.

– Ты не носишь доспехов, – мягко сказал он. – Так бери с собой голема вместо них. Он будет тебя оберегать. И мне будет спокойнее.

Если бы не нога, она бы подпрыгнула и закричала от радости. Если бы на его месте была Яфа, она бы просто бросилась ей на шею. Но нога не давала своевольничать, да и плечо побаливало, а мастер наверняка бы не одобрил такого фривольного жеста. Так что она только шмыгнула носом от полноты чувств и улыбнулась так широко, как только могла. По стенам комнаты и по потолку разбежались рыжие блики от ее волос, засиявших, как солнце.

После этого они пошли на крышу. Мастер показывал ей как обращаться с големом: включать его и отдавать ему приказы. Чтобы проснуться, голему нужно было дать четкое задание – оно включало дремлющий в нем свет. А когда задание было выполнено, голем засыпал снова. Говорить задание следовало коснувшись языка дракона, и мастер осторожно взял ее руку, помогая ей нащупать в глиняной пасти нужное место. Это было очень увлекательно – учиться управлять големом, но в тот момент она почему-то думала совершенно о другом. Ей почему-то хотелось очень странного, чтобы ее рука в тот момент была без перчатки, и рука мастера – тоже.

Небо уже потемнело и, когда выполнивший очередное тренировочное задание голем уснул, то с крыши стали видны разноцветные россыпи звезд. И это было так красиво, что она как ребенок протягивала руки и показывала то на одно, то на другое созвездие. А мастер покорно разглядывал их и соглашался, когда она говорила, что они не похожи на то, как их называют, а похожи совсем на другое. Хотя обычно никто не соглашался с ней в этом. Все изучали небо по звездным картам и знали, как что называется и должно выглядеть. А она просто смотрела на звездное небо и видела, чувствовала, что сияние одних звезд пульсирует в одном ритме, а других – в другом. И это было почти невозможно объяснить, так что ей было непонятно, почему с ней соглашался мастер, хотя в этот момент на крыше ей было просто хорошо. Но ночь длилась, и ветер остывшего мира загонял обратно под крышу, в тепло, а глаза слипались.

На обратном пути случилась заминка. Она поняла, что подживающая нога сносно ходит по ровной поверхности и соглашается подниматься по лестнице вверх, но вниз идти отказывается, взрываясь на каждой ступеньке болью. Мастер тоже мгновенно понял это и, не успела она даже ничего сказать, поднял ее на руки и понес. Надо было поблагодарить или возразить, как она возражала раньше, но Саф почему-то затаилась, замерла в его руках, услышав звук, который она не замечала раньше. Стук его сердца. Ей показался знакомым этот звук, как будто она слышала его раньше много-много раз. Или, может быть, слышала его во сне. Что-то в нем было такое, что услышав раз, она больше не могла представить мир без него. И когда мастер, пожелав ей хорошей ночи, закрыл дверь, она не проронила ни слова. Потому что все еще слышала его. Так и заснула с мелодией его сердца, звучащей у нее внутри.

Домой она вернулась одна, опираясь на трость из белого, похожего на камень, металла, изготовленную мастером накануне. Трость была легкой, но прочной, а в ее рукоять были вделаны округлые бляшки из голубого стекла похожие на те, которые пятнами светились на теле голема. Это понравилось ей сразу и ей даже показалось, что с помощью этой трости голем найдет ее дом, а вовсе и не потому, что мастер даст ему такое задание на исходе заката, когда летящий по небу мерцающий голубыми бляшками дракон не напугает соседей и прохожих.

Убедившись, что на заднем дворе ему хватит места, чтобы приземлиться и заснуть у огороженного камнями маленького фонтанчика, она пересказала подруге свои (и дракона) приключения, обойдя молчанием некоторые моменты, которые впечатлительному хранителю было бы слушать неприятно и даже вредно. Те моменты, которые лишили бы ее сна. Ну и еще несколько совсем и неважных эпизодов, касающихся мастера. Впрочем, в отличие от старшего учителя, подругу не волновало то, что она общается с мастером часов. Она даже радовалась этому, зная, насколько тяжело Саф почувствовать себя уместно в отношениях с кем бы то ни было. Но рассказывать все равно не хотелось. Слишком странными, непривычными и какими-то очень личными были ее ощущения. Ей даже почему-то подумалось, что только самому мастеру она могла бы о них рассказать, хотя это было и невозможно. Вряд ли о таком вообще принято говорить, тем более с едва знакомым человеком.

На этот раз она пришла в клан уже более уверенная в своих силах. Нога почти не болела и трость она оставила дома. Еще и потому, что не хотела привлекать внимание учителя к новой вещи, сделанной для нее мастером. И уж точно она не собиралась рассказывать о спящем на заднем дворе големе-драконе. Тем более, что подруга тоже решила, что это будет для нее хорошим подспорьем, как прочные доспехи, а не излишеством.

Старший учитель был удивлен тем, что ей удалось разгадать тайну леса и управиться с верёвкой, и это тоже было очень приятно. Хотя плечо все еще болело и ей не хотелось даже думать о том, сколько таких еще водится по свету.

Так что обратно она почти летела и волосы ее сияли ярче обычного. И её даже не расстраивало то, что вместо интересного нового задания учитель взял с нее обещание присутствовать на ежегодном балу мастеров. Ей не нравились такие многолюдные события, не нравилось, когда незнакомые люди смотрят на нее и обсуждают ее волосы. К тому же клан воинов присутствовал там в качестве почетной охраны. Хотя, казалось бы, от кого охранять бал мастеров в самом центре столицы? Так что им всем нужно было соответствующе выглядеть и здесь ее нежелание носить доспехи не играло никакой роли – их все равно придется весь вечер таскать на себе. Хорошо хоть, что роль караула небольшая – стой себе на посту с безразличным лицом, – вот и всё.

***

На ежегодный бал мастеров приглашали тех, кто добился звания мастера в своем деле. Не всех, конечно, только верхушки кланов или выдающихся представителей профессий. С собственным кланом мастер часов давно уже был в прохладных отношениях, но превзойти в мастерстве его мало кто мог, поэтому каждый год он получал приглашение на бал. И этот год не стал исключением, а он, почему-то не захотел отговариваться срочным заказом, как иногда делал.

Бал проводили в здании союза кланов в самом сердце города. Это был огромный дворец, созданный мастерами для мастеров, так что он поражал своей красотой и искусностью отделки, хотя мастеру иногда казалось, что его нарочитая монохромность создавала гнетущее ощущение. Дворец стоял посреди искусственного озера и с берегов к нему тянулись десять паучьих лапок-мостов. Тысячи узких колонн несли два круга террас, соединенных галереями, между которыми плавали фонтаны и понтонные сады. Внутренний круг террас обнимал круглое здание с высоким куполом. Все это было сделано из светлого, почти белого камня, едва-едва пожелтевшего от времени. Внутри же полированный мрамор и гранит соседствовали в черно-белых узорах стен, колонн, полированных полов и арочных сводов.

На внешнем круге террас по обыкновению стояла почетная стража из клана воинов. И мастер решил пройтись по нему, вроде бы чтобы подышать воздухом. Не то, чтобы он чего-то ждал, скорее просто надеялся. Так что он не только обрадовался, но и удивился, завидев на террасе знакомую фигуру в лазоревых перчатках.

Страже на балу предписывалось быть в официальной форме, так что она была затянута в нелюбимые ею доспехи. Серые треугольные пластины в обычной обстановке переливались всеми цветами радуги, отражая окружающие краски, здесь же в черно-белой колоннаде над темной водой, они превращались в подобие остывших углей. Из-за доспехов плечи казались шире, линии фигуры сглаживались, так что становилось не понятно, девушка это или юноша. Волосы были убраны в плотно прилегающую к голове прическу из множества переплетающихся кос, и лицо казалось непривычно открытым и бледным.

При его приближении безразличная маска стража испарилась и девушка приветливо улыбнулась ему.

– Рад увидеть тебя здесь, – начал он.

– Я тоже очень рада, – галерея озарилась сиянием ее волос. – Думала, простою тут, как истукан, целый вечер, прикинусь еще одной колонной...

– Ты не похожа на колонну.

Это была чистая правда. Млечные блестящие колонны были одинаковыми, как деревья в лесу, и даже на вид холодны. Она же сияла живым огнем волос и радости от встречи.

– В доспехах-то точно. Но могу попытаться, чтобы не привлекать к себе внимание.

– Разве вам это запрещено? – удивился он.

Она покачала головой.

– Просто мне не нравится. Здесь так много людей, и они будут удивляться и говорить. Конечно, в официальной прическе это не так заметно. Но только если не двигаться и не... не быть яркой.

– Как сейчас, – мастер спрятал улыбку в уголках губ. – Надеюсь, я не привлеку к тебе лишнего внимания. Как твои раны?

– Нога уже прошла, только плечо побаливает. Но это мелочи. Спасибо! Там, наверное, скоро начнется, – кивнула она на потихоньку разгорающиеся золотистыми огнями окна дворца.

Он кивнул.

– Сначала будут речи. Они почти одинаковые каждый год, ничего интересного.

Ей почему-то показалось, что Мастер совсем не хочет идти в главный зал и слушать набившие оскомину речи, а хочет подольше побыть рядом с ней. Поэтому она рассказала ему про то, с каким восторгом и уважением встретили в клане ее победу над верёвкой. И про то, что ее подруга хоть и тоже восхитилась ее подвигом, но все еще тревожилась о том, как в лесу на окраине столицы могло очутиться это существо из старых сказок.

Вот только солнце садилось, и Мастеру все-таки нужно было идти в главный зал, пока его не хватились и не начали разыскивать. Поэтому он безукоризненно вежливо попрощался, а она смотрела ему вслед долго, пока могла видеть его высокую фигуру в праздничном темно-синем костюме.

Только когда он исчез, она вспомнила про свою роль стража и обвела взглядом ставшую уже привычной водную гладь. Последний луч заката оборвался и по озеру пробежал порыв прохладного ветра. Зеркало воды пошло рябью и засеребрилось. И, наблюдающей за этим девушке вдруг показалось, что, добежав до террасы, рябь не остановилась, а проскользила морщинами по полированному камню пола и стекла во внутренний бассейн. По спине под доспехами пробежали мурашки, настолько реальным было видение, будто пол вот-вот превратится в холодную воду. К счастью, видение быстро сгинуло, оставив после себя неприятное царапающее ощущение на душе.

***

Главный зал с зеркально блестящим полом из чёрного камня и белыми колоннами сегодня был украшен для праздника – под потолком парили на тонких тросах знаки кланов и гильдий, арки между колоннами украшали занавесы из расписанных цветами шелковых полотнищ, а на самих колоннах переливались разноцветные светильники, изготовленные мастерами.

В самом центре возвышался подиум, с которого обычно произносил свою речь мастер-правитель, а после на него приглашали подняться тех мастеров, которых в этом году награждали или благодарили за какие-либо успехи.

Зал был не то, чтобы полон, но народу собралось много. Дамы щеголяли платьями всех форм и расцветок, какие только могли прийти на ум и не могли прийти тоже. Мужчины же были одеты более сдержанно, в основном в темные классические костюмы, хотя и среди них были личности, пожелавшие выделиться. Мастер цветов не мог пересилить себя и отказаться от пестрого костюма, который роднил его с украшениями залы. Мастер-музыкант был в расшитом серебряными блестками длиннополом костюме, который блестел при каждом движении и благодаря зеркальной полировке пола, все блики удваивались отражением, так что на него было больно смотреть.

Пока он гадал, у скольких человек в зале за этот вечер разовьется морская болезнь от костюма музыканта, его пригласили подняться на подиум. Мастер часов прошел к центру зала и под внимательными и частично ревнивыми взглядами принял награду за лучшие часы для общественного проекта. Это была золотая розетка, уже не первая в его коллекции и, скорее всего, не последняя. Зал выдал ему причитающуюся порцию аплодисментов, и он вернулся в толпу, снова став одним из многих. Он знал, что его не любили. И даже успел поймать злой взгляд старшего учителя клана воинов. Впрочем, бал мастеров был не тем местом, где выясняли отношения, так что недобрый взгляд был максимумом который тот мог себе позволить.

Когда закончилась официальная часть, постамент передвинули к стене, в соседних помещениях приготовили столы с угощениями, а музыканты вместо торжественной мишуры начали играть музыку для разговоров и танцев. На самом деле большинство собравшихся приезжали ради этого: угощения на балу были самыми изысканными в городе, а танцы и беседы здесь помогали завязывать нужные знакомства. Несколько знакомых обменялись с ним парой традиционных вежливых фраз. Мастер големов в очередной раз пожаловался, что он выбрал не ту стезю и опять же, по ежегодной традиции, пригласил в их гильдию. А он, как обычно, отказался, но очень тепло на этот раз, так что старик даже удивился. Ему было невдомек, что не так давно голем его ученика спас одну очень ценную жизнь.

Женщины рассматривали его в основном издалека. Несколько, правда, под разными предлогами пытались познакомиться, но он либо достаточно знал о них самих, либо читал в их глазах тот интерес, с которым он не хотел иметь ничего общего уже очень давно. В танцах участия он не принимал.

В разгар неофициальной части, когда он обсуждал с мастером знаний проблемы перевозки древних манускриптов, его вдруг что-то отвлекло. По спине пробежал холодок, занавеси разом всколыхнулись, и ему показалось, что по зеркальной поверхности пола пробежали блики, как будто стая серебристых рыбок блеснула боками в прозрачной воде. Блики пронеслись, не замечая топчущих их танцоров и игнорируя столбы утвердившихся в беседе людей, и исчезли так же внезапно, как и появились. Только где-то на грани слуха мастеру показалось, что он услышал тонкий прозрачный смех, как будто кто-то рассмешил колокольчики.

Мастер знаний смотрел на него непонимающе и ждал, пока он вернется к беседе и закончит затянувшуюся до неприличия паузу. Так что он прокашлялся, сделав вид, что вино попало не в то горло, и постарался продолжить разговор. Смех невидимых колокольчиков ему совсем не понравился, было в них что-то противоестественное.

Обычно мастер уезжал через час после начала неофициальной части, но на этот раз остался до конца. Он подождал, пока разъехались гости. А потом подождал еще немного, пока по его расчетам клан воинов должен был снять стражу, и только тогда двинулся к выходу. Он успел как раз вовремя, что было неудивительно при его профессии. Знакомая фигура с огненными волосами как раз шла к одному из мостов. Мастер догнал ее и предложил подвезти до дома, а она согласилась, хотя на это он почти не рассчитывал.

***

Этот вечер выпил ее силы, и когда мастер предложил подвезти, она приняла это с радостью, хотя радость, наверное, была не очень заметной, потому что она выразила ее только улыбкой.

Множество людей и их взглядов успели ее утомить, хотя она и стояла на отшибе. Не хотела бы она оказаться на месте тех, кто нес вахту у главного зала. Старший учитель несколько раз приходил ее проверять, но она всякий раз стояла как положено и даже не потому, что чуяла его приближение. Доспехи мешали чувствовать близость воздуха и воды, но не спасали от людских взглядов. Плотная прическа давила на голову, как будто она еще и шлем напялила зачем-то, и к ночи голова начала болеть от непривычной тесноты и тяжести. А еще и эти блики. Она могла поклясться, что это было что-то живое, хотя она так и не поняла, что. А соседние стражи утверждали, что ничего странного не видели и не ощущали. Но не могло же это пригрезиться только ей!

В машине мастера она не проронила ни слова, но он и не заводил разговор. Может, тоже устал этим вечером. Его, вроде, не радовало присутствие на балу. На подъезде к дому ей пришлось нарушить молчание и диктовать повороты. Когда они оказались уже у дверей, и машина остановилась, она ощутила, что ей очень не хочется заходить одной в пустой дом. И она пригласила его зайти.

В гостиной мастер с интересом рассматривал безделушки, которые ее подруга привозила из разных мест. В основном это были засушенные плоды, цветы и прочие фрагменты растений.

Она заварила травяной чай и расстегнула ворот доспехов, стало чуть легче дышать.

– А где твоя подруга? – спросил наблюдательный мастер, он уже понял, что в доме они одни.

– Она уехала сегодня утром на очередную ферму. Уже не помню, чего, – она поморщилась от головной боли, подняла руки, чтобы вытащить шпильки, но тут же опустила их.

– Болит? – насторожился мужчина.

Она вздохнула.

– Рука чуть не отвалилась, когда я делала проклятую официальную прическу. А теперь еще разбирать это все обратно. Нет сил.

– Принеси гребень, – скомандовал мастер тем самым тоном, каким он говорил ей, что нужно обработать раны, и она привычно подчинилась. Вернулась в гостиную с костяным гребнем и опустилась на стул, замерев.

Мастер встал за ее спиной и на несколько мгновений замер как будто над чем-то размышляя. Потом она услышала знакомый шелест ткани – он снял перчатки. Руки мастера осторожно прикоснулись к прическе и снова замерли.

– Там шпильки, – подсказала она. – А потом уже можно будет расплести косы.

Его пальцы неуверенно огладили волосы, наощупь находя первую шпильку.

– Скажи, если я нечаянно сделаю тебе больно, – он потянул стальной крючок и положил его на стол. Она не ответила. Потому что только в этот момент поняла, что руки мастера будут касаться ее волос еще долго.

Следующие шпильки он находил уже быстрее. Горка на столе росла. Она не оборачивалась, боясь пошевелиться не потому, что он мог причинить ей боль, а потому что так она могла увидеть его руки, лишенные перчаток. Поэтому она судила по звуку и по тому, как голове становилось легче, а боль уходила. Вытащив последнюю шпильку даже он вздохнул:

– И как ты ходила с этими боеприпасами в волосах? – в голосе звучала улыбка, и она тоже улыбнулась, пусть он и не мог это видеть.

Он распутал переплетенные между собой косы и начал расплетать их. Кровь прилила к щекам, заполыхало сначала лицо, потом уши, шея, даже ладони загорелись. Ей показалось, что она превратилась в один сплошной румянец, а сердце заколотилось так, что должно быть, его было слышно в доме через дорогу. Пальцы мастера ловко перебирали пряди, разделяли их, и давление пропадало. Головная боль уже испарилась к тому моменту, когда он закончил с косами и протянул руку за гребнем. Она подала его, стараясь не смотреть даже краешком глаз, но все-таки посмотрела, успев уловить только движение, когда даже сквозь перчатку ее обожгло нечаянное прикосновение.

Мастер аккуратно вынул из ее руки гребень и начал расчесывать им освобожденные пряди. А она только минуту спустя догадалась опустить так и застывшую в воздухе руку. По мере того, как его руки оглаживали волосы вместе с гребнем, их сияние становилось все ярче. По стенам и потолку плясали рыжие блики. И, хотя она ничего не могла поделать со своим смущением и застыла на стуле как манекен, но все-таки чувствовала, что мастер улыбается. Что он, кажется, счастлив.

***

Когда ей было неспокойно или грустно, она всегда ездила к морю. С очень давних пор. Клан светильников располагался на морском берегу. И, путешествуя по кланам, она не выбирала места, но как только представлялась такая возможность, старалась выбраться сюда. Живя у хранителей, она тоже один раз приехала на берег, точнее, сбежала сюда.

Их вывезли познакомиться с горами неподалеку. И строгий воспитатель не согласился заодно заехать еще и на море, тем более, что была осень, и многие уже не стремились отдохнуть у воды. Поэтому она сбежала. Выбралась из барака, где спала вместе с еще девятью девочками, перемахнула забор и бежала по петляющим тропкам предгорий несколько часов, пока не выбежала на большую дорогу. Там ей удалось напроситься на едущую в нужную сторону телегу. Сменив нескольких попутчиков и видов транспорта, она оказалась на берегу. Правда, уже почти вечером. Солнце почти скатилось, чтобы окунуться в море, а она сидела на песке, счастливая, уставшая и опустошенная. Она так давно не видела море, что одна близость перламутровых, лениво облизывающих песок, волн умиротворила ее. Именно так ее и нашла Л**и**са, которая была хранителем этого места. Она обнаружила сидящего на песке ребенка, завороженно пялящегося на волны и закат, с головой почти не отличимой от него по цвету, разгорающейся и угасающей в такт набегающим волнам. Лиса не стала ничего выяснять, как стал бы любой взрослый, она просто познакомилась с девочкой и предложила ей переночевать в своем доме. Так началась их дружба. И после этого она уже приезжала не просто на море, а еще и к ней. К хранительнице, с которой они обе любили просто сидеть на берегу и смотреть. Просто быть рядом с морем. Или растворяться в нем.

На этот раз Саф приехала на побережье не только чтобы избавиться от тревоги, но и задать Лисе несколько странных вопросов. Несмотря на разницу в возрасте, она никогда не стеснялась своей старшей подруги и не боялась задавать ей вопросы. Лиса была загорелой и горбоносой, ее глаза повторяли цвет моря у побережья: в ясную погоду они были голубыми, а в хмурую – серыми. Она носила золотые кольца в ушах – они звенели в ее вечно спутанной каштановой шевелюре, и никаких украшений больше. Рот ее всегда улыбался, а сухая фигура куда-то стремилась. Даже когда она сидела неподвижно, казалось, что Лиса сидит на борту летящего по волнам корабля. И больше всего на свете она любила море и выдуманные истории.

Лиса умела читать письмена на песке, растворяться, слушать и улетать куда-то вместе с облаками. Она всегда легко отвлекалась и как ребенок радовалась каждому маленькому чуду и разноцветному камушку. Саф многому у нее научилась, но так и не поняла, как ей удается считать все (вообще все) важным и, в то же время, этому радоваться. Возможно, этому просто нельзя было научиться, только родиться таким. Зато тогда сможешь разливать свой смех и продавать его на базаре в бутылках из разноцветного стекла, – на всех хватит.

Дома хранительницы не оказалось – она часто гуляла по берегу и ездила в приморские деревни и порт по своим хранительским делам, – так что Саф сразу пошла к морю. Когда туфли начали вязнуть в песке, она их сняла и дальше пошла босиком, зарываясь пальцами в рассыпчатый белый песок и обжигая ступни. Наконец ноги коснулись мягкой воды, погрузились по щиколотку, море ласково обняло их. Она пошла дальше. Глубже. Вокруг нее по воде разметались серые полы ее одеяния, намокая и чернея на глазах. Она шла и набегающая волна нежно ткнула ее в грудь. Она шла, и не отворачивалась от соленых брызг, когда вода щекотала ей подбородок. Дальше. Глубже. Волны сомкнулись над головой, играя прядями ее светящихся волос, пока она шла вглубь. Только когда свет над головой стал зеленовато-золотистым, а вокруг лесом вытянулись водоросли, она остановилась и легла на дно. Ей нравилось это. Растворяться, становиться частью воды, частью моря. Лучи света колыхались над ней и водоросли тихо пели, протягивая вверх закрученные изумрудные листья с волнистыми краями. Рыбы проплывали, поблескивая чешуйчатыми боками, моллюски открывали и закрывали створки, выпуская похожие на дым клубы донной мути. Вода текла, ее нити перекручивались четырехмерной колыбелью, сливаясь, обретая форму, температуру, упругость и фактуру, но никогда не распадаясь на части. Этому ей хотелось научиться у воды. Спокойствию и цельности в любой форме, любых обстоятельствах.

Если лежать так долго, то в глазах начинали плясать огоньки, похожие на искры там, где их быть не должно. В самой толще воды. У Лисы так почему-то не бывало, хотя она могла находиться под водой намного дольше. Огоньки были крохотными и золотистыми, они плясали, роились и вились вокруг без какой-либо схемы или назначения. Чем-то похожие на мошкару. Рыбы спокойно проплывали сквозь них, водоросли колыхались и взбаламученный ил их не затмевал. Сегодня она увидела их снова, почти сразу, и удивилась. Надо не забыть спросить Лису... Хотя на дне так легко помнить, но всякий раз, меняя среду, ты можешь что-то забыть, потерять найденное там, на дне, завоеванное под небом, когда спускаешься вниз. Что-то важное. Как... Вода вздрогнула, колыхнув ее тело. Или наоборот. Волосы метнулись вверх, вниз. И в ней всплыла, вспыхнула память о том, чего не было. Большой зал с отполированными до зеркального блеска черными полами, белые колонны, расписанные цветами легкие занавесы. Ее рука в руке мастера часов, полы ее белого платья шуршат и колышутся вокруг ее ног, закручиваясь и переплетаясь с темно-синими полами его официального костюма – они танцуют.

Высокий седоволосый старик идет по рябящему черно-белыми плитами полу. Его трость звонко стучит о камень, едва не высекая искры. Он одет во все белое и ордена льдисто поблескивают на широкой груди прозрачными искрящимися камнями, – такие дают только лучшим и признанным мастерам, главам гильдий и то очень редко – за серьезные заслуги. Люди вокруг него почтительно кланяются, стараясь не смотреть в его лицо, отводят взгляды и шепчутся неразборчиво за спиной. Он открывает дверь и заходит в просторное помещение мемориала, знакомое ей, за исключением того, что на стенах слишком мало табличек. Проходит вглубь и останавливается у стены. Снимает с левой руки белую чуть блестящую перчатку и длинными сухими пальцами нежно касается висящей перед ним мраморной таблички. Белой, так что выбитую на ней надпись не разглядеть. Старик гладит ее и в его бледных глазах закипают слезы, а губы шепчут что-то неслышное, хотя одно слово ей удается угадать по движению губ: "Прости".

Шахматный пол закручивается штопором, стенами раковины, прыгает прямо в лицо, и видение исчезает. Остаются искры и непонятная тревога, которая живет в ее груди уже не первый день. Из-за нее она приехала сюда, надеясь, что море поможет ей успокоиться. Но море не захотело помогать, подарив вместо этого еще кусочек тайны, непонятно даже, чьей. И зачем.

Она поднялась со дна и медленно пошла обратно, даже не надеясь оставить при себе загадочные подарки.

– Вернулась? Вот и хорошо! – обрадовалась Лиса, когда она вошла в домик хранительницы. Лиса всегда приветствовала ее этими словами, как будто это был их особый шифр.

Снаружи никакого дома не было видно: просто расщелина в скальной стене, обильно поросшей плющом. Стена нависала над морем, и мимо расщелины вела узкая каменистая тропинка, так что попавший в ненастье путник мог найти тут укрытие, хотя ему и пришлось бы сидеть в тесноте. Расщелина сужалась вглубь и если ты не знал, что это всего лишь парусиновый занавес, подумал бы, что это каменная стена и там ничего нет. Но знающие отодвигали мятую парусину и нащупывали за ней деревянную дверь с бронзовой старинной ручкой. Дверь легко открывалась без скрипа и вела в освещенный тусклыми лампадами коридорчик-прихожую, а дальше – в гостиную, где за большим почерневшим от времени деревянным столом сидела хранительница и заваривала чай в ожидании гостьи. В этом доме Саф всегда чувствовала себя уютно, несмотря на то что окна были только в паре комнат, так как жилище было сделано в скале. И здесь всегда были ей рады. Она садилась за неуклюжий теплый стол, наливала себе чай и начинала рассказывать Лисе сказки из своей жизни, а та слушала, подперев загорелую щеку бронзовым кулаком. Или же Лиса рассказывала свои истории, неизменно расхаживая по комнате, подскакивая в особо волнительных местах, размахивая руками, а гостья сидела, обняв кружку или миску с чем-то съестным. Всегда одно и то же и всегда по-разному.

Этим вечером Саф ничего не сказала о видениях, пришедших к ней под водой. Она рассказала про проклятую березу. А после, выслушав все гневные комментарии хранительницы (та полыхала по поводу того, что веревки считались мифическими созданиями в их среде и никто из серьезных хранителей не желал о них слушать и, как следствие, никто не знал толком, как с таким сражаться), рассказала ей про свое участие в охране ежегодного бала и странных бликах на поверхности озера. Никак они не шли у нее из головы, как будто бы в них таилась какая-то опасность. Лиса задумалась. Потом зашуршала в одном из подпирающих стену монументальных сундуков, выудила оплетенную бутылку темного стекла и налила из нее в свою кружку. Традиционно предложила гостье, а та традиционно отказалась – она не пила крепких напитков. Сделав пару изрядных глотков, хранительница уставилась в потолок, поморщилась, обнаружив там раскидистую несанкционированную паутину, и снова приложилась к кружке. Заговорила она не скоро.

– В старых сказаниях их называли "айслинги". Моряки встречали их в дальних плаваниях, но было это настолько давно, что даже сказок о них никто не помнит, ну, или почти никто. Они – жители поверхности, грани между водой и воздухом. Или не только водой, просто встречали их исключительно на воде.

Они выглядят как блики или сияющие тени, но не являются ни тем, ни другим. Они вроде нас, просто живут всего в двух измерениях, им этого хватает. Но иногда... Иногда они уводили матросов. По крайней мере, так говорят, что сначала команда видела айслингов рядом с кораблем, а потом кто-нибудь исчезал. И так случалось не раз. Кто-то даже рассказывал мне, что в старину целые корабли и даже флотилии пустели после встречи с ними. Правда, неизвестно, можно ли верить этим словам. Неизменно одно: айслинги всегда встречались в море. Поэтому вдалеке от побережья про них и не слышали никогда.

– Но зачем им уводить людей?

Лиса пожала плечами и кольца в ее ушах звякнули.

– О таких вещах никто ничего не знает. Я встречала мало хранителей, которые проявляли бы интерес даже к той нечисти, что часто нас посещает. А тех, кто изучал бы нечисть мифическую, которую и встретить-то надо сильно постараться, – вообще не видела. Обычно нам хватает реальных дел. Как с веревками.

– А когда эта мифическая нечисть подходит к вам вплотную, вы зовете воинов, – усмехнулась она. – Но и мы обычно не разбираемся в мотивах. Просто ищем способ это убить. И как самим уцелеть в процессе.

Несмотря на то, что она шутила, на душе у Саф было неспокойно. Сначала на окраине появились веревки. Теперь ещё один миф зачем-то из открытого моря прибыл на бал мастеров. При том, что до моря от города было не так чтобы близко.

Когда она вернулась в гильдию, Учитель огорошил новостью: пропал мастер музыкант. И последний раз его видели на балу мастеров. Гости думали, что он отбыл вместе с музыкантами из его гильдии, музыканты – что он решил продолжить веселье с кем-то из знакомых. Но за прошедшие с тех пор пять дней, его никто не видел. Поэтому Учитель опрашивал всех воинов, стоявших на страже тем вечером. Но никто не замечал ничего подозрительного.

Кроме Саф. Она сразу предупредила Учителя, что то, что она расскажет, может показаться игрой заскучавшего воображения. И рассказала про блики на воде и про свою поездку к Лисе.

Слушая ее, Учитель не перебивал, только хмурился – ему не нравились сказки, он считал их опасными, потому что они врут и отрывают от реальности. А то, что эта сказка подходила в качестве объяснения, не вызывало у него доверия. Блики на воде – на такое никто не обратит внимания, да и с тем же успехом можно сказать, что мастера музыканта унес ветер. Но с веревкой была та же проблема, однако она превратилась во вполне реальную опасность. И Саф удалось упросить Учителя позволить ей подключиться к контракту по поиску мастера музыканта, чтобы независимо от других воинов проверить свои опасения.

Глава 6. Блики на воде

Ещё раз опросив всех присутствовавших воинов она убедилась что никто, кроме нее не заметил странной ряби. Ей пришло в голову, что кто-то из гостей мог заметить что-то необычное или странное, но Учитель запретил ей задавать им напрямую вопрос про блики на воде. Зато она могла присутствовать при разговоре с каждым мастером, как помощница «говоруна» – члена их гильдии, специализирующейся на переговорах и дознаниях. Это была немолодая уже дама с худым угловатым лицом, очень спокойная и всегда, сколько Саф ее помнила, одевавшаяся исключительно в чёрное.

Вдвоем они колесили по городу, опрашивая присутствовавших на балу мастеров, но ничего нового так и не услышали. Хотя «говоруну» показалась перспективной оговорка мастера цветов о том, что накануне он застал жаркий спор между пропавшим и мастером знаний. А вот Саф загрустила и, немного посомневавшись, решила навестить мастера часов.

Он, казалось бы, не удивился ее визиту, хотя прошел всего лишь день, с тех пор, как она пришла к нему вместе с «говоруном» и тревожными новостями.

Мастер уже закрывал лавку и пригласил ее поговорить за ужином. Саф согласилась, вот только чувствовала себя очень неловко, как будто она напросилась в гости, а не пришла по важному делу. Поэтому она сидела молча, и мастер сам начал разговор.

– Я удивился, когда ты зашла в мою лавку вместе с этой горгульей. Но, конечно, быстро понял, что ей не следует знать, что мы с тобой знакомы. А ещё ты явно хотела меня о чем-то спросить, но при ней не могла, – мягко подвел он, поблескивая полулунными стеклами очков. – Ты же пришла поэтому?

Девушка кивнула и покраснела.

– Не стоит смущаться. Спрашивай. Я отвечу на любые твои вопросы, – так же терпеливо продолжил мастер.

Она потеребила в лазоревых перчатках салфетку, собралась с духом, и все-таки посмотрела ему в глаза.

– Вы не замечали на балу странных бликов, похожих на рябь на воде? – выпалила она на одном дыхании, бледнея от осознания, насколько глупо звучит такой вопрос.

Но мастер не стал смеяться, он задумался. Даже снял очки, покрутил их в руках и надел снова, а потом очень тихо и медленно сказал.

– Я видел. Думал, это мне показалось. Но я понимаю, о чем ты говоришь.

Саф громко вздохнула и смотрела на мастера так, будто он сам только что превратился в светящуюся тень, о которых говорила Лиса. Хорошо, что он не заметил этого, а отвернулся к окну, продолжая рассказывать:

– Они промелькнули на полу в бальной зале. Это было очень странно. Потому что действительно походило на рябь, которая никак не могла появиться на каменной поверхности. А потом мне послышался звук колокольчиков вдали, и он очень мне не понравился. Слишком это было противоестественно.

Только сейчас он обернулся к гостье и, заметив выражение ее лица, слегка усмехнулся.

– Ты думаешь, это связано с исчезновением мастера музыканта?

– Я слышала один миф. О бликах на воде и сияющих тенях, которые иногда видят в море. И потом пропадают моряки. Не уверена, что это именно оно. Но… мне очень не понравилось, когда я увидела тем вечером блики на воде. И потом они пробежали по полу галереи, как ты рассказал. Я ничего не могу доказать. Это всего лишь сказки, и Учитель в них не верит. Но что если окажется, что это правда?

Мастер кивнул.

Она ушла очень быстро, как ему показалось, расстроенная тем, что нашла подтверждение своей тревоге. А мастер еще долго стоял у окна, опираясь руками на подоконник, и, не моргая, смотрел на расцвеченное закатными красками небо. Он думал. Пальцы в черных перчатках скребли белый подоконник. Даже если часы помогли ей это увидеть, даже если у нее есть созданный им голем… Но как он защитит ее от этого? От колокольчиков, которые звенят, как будто из-за границы смерти. А еще его беспокоили ее слова о том, что ни хранители, ни воины не интересовались древними сказками о необычных существах. Мастер доподлинно знал, что это было не так. И знал, кто именно наверняка интересовался такими вещами. Странно, что ей самой не пришло это в голову. А, может, это было и хорошо.

Когда стемнело, не дожидаясь утра, он отправился к мастеру знаний.

У нее не было идей, с чего начинать поиски. Лиса рассказала всё, что знала, мастер часов тоже. Остальные предпочитали не задумываться об этом.

Она стояла на заднем дворе их дома и размышляла, разглядывая подаренного голема. Глиняный дракон спал: матовые обводы спины и хвоста свернуты в клубок, на котором покоится остроносая башка, стеклянные бляшки на теле тусклыми аквамариновыми лужицами. «Они – жители поверхности, грани между водой и воздухом», – вспомнила она слова Лисы. Жители грани. Блики она заметила на закате – тоже на своеобразной грани. Это была еще не идея, но предчувствие зарождающейся мысли. Она кивнула, волосы вспыхнули ярче и тут же приглушили свой свет – теперь на озеро.

Девушка-воин сидела у самой кромки воды на песчаном языке пологого берега и внимательно смотрела на закат, огненным маревом окружающий дворец мастеров. Точнее, не на закат, а на воду. Внимательно и в то же время рассеянно. Так ее учили выслеживать врага, распуская свое поле чутьем по территории, где он мог появиться. Постепенно сияние заката угасало, тень от дворца расплывалась по озеру чернильным пятном, растягивалась и наслаивалась на отражение все еще голубого неба. Дворцовый шпиль, точнее, его тень, темным копьем подползла почти к ее ногам – между острием и берегом оставалось два человеческих роста и в этом чудилось что-то угрожающее. Последнее золото покинуло небо и, как и в прошлый раз, вспугнутой пичугой пролетел над озером легкий ветер.

Вода у ее ног задрожала, а у того места, где в сгущающихся сумерках растворилась тень дворцового шпиля – засеребрилась непонятно откуда взявшимися бликами – ни луны, ни звезд сегодня не было, свет из дворцовых окон сюда не добирался, а за ее спиной темнела рощица, в которой фонарей тоже не водилось. Саф подалась вперед, одним текучим движением поднялась на ноги и оказалась по щиколотку в прохладной воде. Блики танцевали все на том же пятачке, не сместившись от того, что она сменила точку взгляда. Плавно, не нарушая поверхность воды, а просачиваясь в нее, как учили ее хранители, как, казалось, она умела всегда, она двинулась навстречу бликам. Но на полдороги затормозила, потому что явственно услышала смех стеклянных колокольчиков и почувствовала страх. Вода давила на ноги, выталкивая ее на берег, хотя обычно ей ничего не стоило погрузиться в нее полностью, шагая по дну, как сквозь немного более вязкий воздух. Страх выбивал ее из колеи, отмежовывал от реальности природы, делая человеком. Идти дальше было нельзя. Не сейчас, пока ей страшно, потому что в таком состоянии она просто бы задохнулась под водой, или ей пришлось бы плыть, нарушая водный покров, как обычному человеку.

Блики, словно почуяв ее страх и обнаружив присутствие, дернулись в сторону и быстро мелькнули куда-то вправо, убегая по поверхности вглубь озера. Спугнула! Она расстроенно вздохнула и побрела обратно к берегу. Охота сегодня не удалась.

Мастер знаний удивился его позднему визиту или, по крайней мере, сделал вид, что удивлен. Он не спал. И рассказал, о чем они спорили с мастером-музыкантом. Это не давало ему покоя.

Музыкант говорил, что придумал музыку, которая заставляет картинки двигаться, делает их объемными и, практически живыми. Он, конечно, преувеличивал. Мастера света могли создать объёмную иллюзию. Но музыка была неспособна на такое. Вот только мысли об этом неприятно царапали голову изнутри. Такого быть не могло. Точка. А, если у него получилось? Не получилось.

На полпути до дома он сдался и свернул в другую сторону. Музыкант жил в противоположной части города. Дома здесь были огорожены такими обширными садами, что могло показаться, что тут и вовсе никто не живет. Фонарей не было. Здесь ценили уединение и спокойствие. Но мастер часов упрямо искал нужный дом, в котором был лишь однажды, и мысленно содрогался, припоминая, какой там царил беспорядок. Ритм и чувство направления, вот все, что нужно. Ритм. К нужному дому он подошел, когда ночь уже начала сдаваться сумеркам. Трехэтажный островерхий особняк с выгнутой полукружьем галереей, оканчивающейся круглым павильоном, приземистым, по сравнению с основным зданием. По задумке строителей павильон должен был использоваться мастером для музыкальных экспериментов. Но, зная мастера-музыканта, можно было точно сказать, что для экспериментов он использовал весь свой дом, да еще, наверняка, и сад в придачу. Покачав головой, мастер вошел в пустующее здание.

Первый этаж был захламлен сверх меры. Здесь принимали гостей, и, поэтому, выставили все предметы роскоши, которые только могли. Кресла, столики, диваны и диванчики, этажерки с безделушками, круглые столы в парадной зале. Все было покрыто коврами, ковриками, гобеленами, подушками и несметным количеством ваз, книг, блестящих и рябящих в глазах украшений. Некоторые книги валялись открытыми, как будто их только оставили, отлучившись на минуточку, а на столиках скучали три грязноватые чашки и тарелка с крошками. Мастер перемещался от одного более свободного пятачка, где проглядывал паркет, к другому, чтобы убедиться – ничего интересного здесь не обнаружить.

Второй этаж был не намного лучше. Сюда пускали только хорошо знакомых людей. И здесь расположилась основная часть огромной коллекции инструментов музыканта. Хотя и не вся. Самая большая арфа стояла в павильоне, где пол скорее напоминал хитроумно устроенную ловушку: он был расчерчен на разноцветные квадраты, каждый из которых издавал свой звук, когда на него наступали или даже проводили над ним рукой. Это был результат одного из экспериментов мастера, который он не стал разбирать, хотя и не мог ни пригласить туда достаточное количество слушателей, ни устроить что-то подобное за пределами своего дома.

Узкий коридорчик третьего этажа разделял ванну и спальню, которая слабо отличалась от кабинета. Разве что, вместо стола тут была кровать, а вместо книжного шкафа – платяной. Кровать и все горизонтальные поверхности были усеяны нотными листами и записками. Мастер вздохнул, но все-таки принялся за раскопки. Некоторые ноты были дополнены цветными отметками, похоже они применялись для инструмента-павильона, а еще там были какие-то крючки, напоминавшие жесты. Одна из записок гласила: «Свет! Всё меняется светом». Другая была и того загадочнее: «Отражение должно дать объем танцу». Тут было над чем поразмыслить.

Ведомый вдохновением и каким-то охотничьим азартом, он прихватил нотные листы и записки, и, затолкав их за пазуху, спустился в павильон. Галерея была пустой, за разделенными колоннами стеклами путался в листве рассвет.

Дверь павильона поддалась не сразу, как будто ее что-то держало. Внутри его встретила тьма. Это удивило мастера, он хорошо помнил, что в круглых стенах было много окон, он провел рукой по стене и нащупал очень плотный занавес, интересно, зачем он тут. Осторожно и с некоторым смирением он шагнул вперед. Раздался звук, как будто ему в ухо дунули в искореженную трубу, или как будто какая-то корова провалилась под пол. Ладить с этим инструментом мог только сам музыкант, он настраивал его на себя. А мастер часов был еще и значительно тяжелее худосочного музыканта. Одновременно с дурным звуком, снизу вспыхнул неяркий зеленый свет и отразился откуда-то сверху. Понятно, еще одно новшество. Он постарался получше заткнуть пальцами уши (на его жест труба отреагировала новым плавающим звуком) и как можно осторожнее наступая, двинулся вперед. По мере приближения к центру павильона он выяснил, что во-первых, пальцы в ушах не очень-то помогали, во-вторых, зеркала на потолке были установлены под углом, конусообразно возвышаясь к центру, в-третьих арфу в центре зала заменил большой светильник на вращающейся ноге. Подойдя к нему вплотную и ощупав его (светящиеся клетки гасли через несколько секунд, если он не переступал с ноги на ногу и аккуратно двигал руками), он услышал неприятный звон колокольчиков. Краем глаза уловил на полу еле заметные блики… И прыгнул.

Времени на раздумья у него не было, поэтому он просто прыгнул в сторону, каким-тот чудом пережил загремевшую какофонию, угодив ногами на разные клетки, и тут же бегом бросился к выходу, моля небо о том, чтобы оглохнуть на эти несколько секунд. Зал взорвался звуками и цветами, дышать стало трудно, как будто его придавило каменной плитой, но он не останавливался и не сбавлял скорость, пока не вырвался в восхитительно солнечную галерею и не пробежал ее до конца. Впрочем и там он не задержался, деловито покинув дом и направившись восвояси. Все это следовало обдумать. И посоветоваться с Саф. Только успокоиться сначала.

Его рассказ не обрадовал девушку-воина. Она сидела, обхватив руками колени, на стуле в его гостиной и рассыпавшиеся по плечам волосы закрывали ее мерцающим янтарным плащом. Сама она упустила блики на озере и переживала по этому поводу так же сильно, как он радовался тому, что вовремя убрался подальше от знакомства с ними.

– Не понимаю, причем тут музыка. Если бы на кораблях пропадали только музыканты, об этом бы упоминалось в сказках. Если бы пропадали матросы, когда они пели, то тоже бы сохранилась память об этом. Но ничего такого Лиса мне не рассказывала.

Мастера часов тоже заботил вопрос, почему среди всех мастеров выбор пал именно на музыканта.

– Возможно, дело в его экспериментах, – предположил он осторожно. Ему пришлось рассказать девушке-воину и о павильоне для экспериментов в доме мастера, и о том, что он там обнаружил.

– Мастер-музыкант пытался совместить музыку с видимыми образами. Он добавил к музыке цветной свет, а еще какую-то мигающую лампу в центре павильона. К сожалению, я не успел разобраться в ее предназначении, – появились колокольчики и блики, так что я поспешил убраться оттуда.

Он неловко усмехнулся:

– Все-таки я мастер часов, а не воин, я знаю, когда надо отступить, но не умею сражаться.

В том как он это сказал было нечто странное, заставившее ее подумать, что это не совсем правда, но она решила не заострять на этом внимание. Вместо этого девушка предложила:

– Мы можем пойти туда вместе. Все-таки это наша единственная зацепка. Еще раз осмотрим павильон, попытаемся понять, чего достиг музыкант. Если блики не появятся, т о у тебя будет помощник в поисках, а если появятся, я смогу защитить тебя.

«По крайней мере, попытаюсь,» – добавила она мысленно, не слишком-то уверенная в том, что ей действительно удастся справиться с бликами, не понимая, что они такое на самом деле и зачем похищают людей.

Когда они уже отъезжали от дома мастера часов, Саф ощутила присутствие учителя и насторожилась, однако, он не последовал за ними, и всю дорогу девушка уверяла себя, что учитель просто был где-то неподалеку и ее даже и не заметил, так что ничего страшного не случилось.

В первую очередь они вдвоем опять осмотрели дом мастера-музыканта, но ничего нового не нашли. Однако на этот раз мастер часов уже целенаправленно разыскал нотные листы с заметками про свет и отражение, и дал их просмотреть девушке. Она тоже ими заинтересовалась и предположила, что если воспроизвести эти ноты в музыкальном павильоне, что-то может и проясниться. Мастер только тяжело вздохнул и повел ее к павильону.

На пороге он предупредил:

– Каждая плитка пола здесь – это клавиша, запускающая определенный инструмент в зависимости от давления на нее. От твоего нажима, позы, да от любого движения зависит высота и громкость звука. Длительность – от того, как быстро ты передвигаешься. И теперь еще он как-то добавил туда свет, но со световой индикацией я так и не разобрался, – звуков мне хватало тут с головой. Ты легче меня и даже мастера-музыканта, так что у тебя должно получиться не так оглушительно громко. Попробуй пройти вперед, но будь осторожна: блики встретились мне именно здесь, в павильоне.

Она кивнула и скользящим шагом ступила на ближайшую плитку. Раздался тихий нарастающий звук кларнета, в отличие от той какофонии, которую порождали шаги мастера часов, это был стройный аккорд. Что даже немного обидело мастера – он не ожидал, что девушка так легко справится с этим ужасающим полом. Но она справилась играючи. То ли сказался год жизни в клане танцоров, то ли многолетние тренировки воина, но, проходя по залу, она вела какую-то легкую странноватую, но все-таки определенно мелодию, а не кошмарную мешанину звуков с рваным ритмическим рисунком, как получалось у него. Казалось, она даже дышала в такт музыке, хотя все было наоборот – это чуткий инструмент улавливал ритм ее дыхания и выражал его музыкально.

Тем временем, пока девушка воин не торопясь продвигалась к центру павильона, внимательно отслеживая окружающее пространство в ожидании бликов и призрачных колокольчиков, мастер часов с порога рассматривал переливы заливавшего павильон цвета, зеркальный сводчатый потолок, а затем и установленный по центру странно мигавший фонарь. Однако, ему не удавалось уловить какую-либо закономерность, пока он смотрел на сами источники света, но стоило ему посмотреть на стены… Цветные блики и мерцающая перемена тьмы и света рождала на завешанных черными портьерами стенах павильона завораживающую игру движущихся цветных пятен, которые, если поднапрячь воображение, можно было увязать в образы.

– Двигайся быстрее, – крикнул он девушке, и она тут же начала исполнять его инструкцию.

Удерживая плавную мелодию, она ускорила ее темп, и блики закрутились по стенам уже с большей слитностью.

– Быстрее, – попросил мастер.

Воин послушалась, снова сумев не сломать вытанцовываемую ее телом мелодию. Её длинные волосы то обвивали стройную фигуру, то всплескивали за спиной пламенным плащом. Скорость цветных бликов и мерцания фонаря стала выше, и на стенах проявились хорошо различимые движущиеся картины – изображавшие пары, танцующие на балу мастеров в узнаваемо нарисованном парадно украшенном зале.

На беду оба, и мастер часов, и девушка-воин настолько увлеклись подбором нужной скорости движения и чудесными кажущимися живыми картинами на стенах, что совершенно не заметили появления в мелодии зала тонкого насмешливого перезвона колокольчиков, звучащих будто из-за грани бытия. Они даже не заметили скользнувшие по полу блики, мерцание света в павильоне отвлекало, так что призрачная волна успела не только скользнуть по полу, но и свиться спиралью, окружая танцующую девушку. Сеть бликов протянулась от центра павильона до стен и на стенах вспыхнули белоснежные человекоподобные силуэты. Только тут оба одномоментно осознали, угрозу. Девушка-воин мгновенно остановилась и замерла. Музыка стихла, свет в павильоне погас, вот только человекоподобные фигуры никуда не исчезли. Наоборот, они отделились от стен и, паря, двинулись к девушке. А застывший на пороге мастер часов с каким-то неосознанным омерзением наблюдал как совершенно плоские люди-блики парят в воздухе, неумолимо надвигаясь.

Появившийся в руках у девушки меч он заметил только когда его быстрый росчерк рассек один из силуэтов ровно по линии талии. Темный и тусклый клинок было невозможно разглядеть в окружающем мраке. Тут же павильон вздыбился от жестких неумолимых аккордов в очень быстром темпе. Музыка резала, рассекала, взрывала изнутри и растаскивала на множество мелких кусочков. Девушка-воин с волосами цвета горящих углей танцевала среди плоских бестелесных силуэтов, рассекая их мечом и уклоняясь от них, не давая приблизиться и прикоснуться. Но меч не помогал. Раны света затягивались мгновенно – это был бой с призраками. А проснувшаяся музыка будто усиливала их и на стенах начали проявляться новые человекоподобные силуэты.

– Беги! – прокричала девушка, но мастер не двинулся с места. Он не мог бросить ее посреди безнадежного боя.

Часть бликов со стен потянулась к нему, и девушка рванула им наперерез, попутно отбиваясь от окруживших ее чудовищно неуязвимых силуэтов. Огненное сияние ее волос осветило павильон, а меч в руке начал наливаться болезненным зеленоватым свечением, будто яд проступал из пор металла. Но тут сразу несколько силуэтов дернулись к ней. Один встретился с мертвенно-светящимся клинком и разразился тонким еле уловимым уху криком. От другого она успела отшатнуться, покачнувшись, но тут же угодила в объятия двух других силуэтов.

Тьма наступила мгновенно. Как и тишина. В этой жуткой тишине мастер часов слышал только биение собственного сердца. Кроме него в павильоне больше никого не было.

Письмо 2. Чёрный лёд

Знаешь, брат, здесь не так уж и плохо. Эти люди – они странные, не такие, как мы… хотя правильнее будет сказать, что это я не такой, отличаюсь от них своей сутью. Я горю, им – привычнее течь, я освещаю путь к Истине, а они растворяют ее в себе и уводят на такую глубину, что нам с тобой даже не представить. Это даже красиво. Мне начало нравиться это.

Хотя мне их и жалко. До безумия.

Порой мне кажется, что именно за этим меня сюда и сослали: чтобы показать им, что может быть по-другому, вдохнуть в них другую жизнь, научить сиять. Я безумен? Возможно. Но любовь – это всё, что сейчас у меня есть. Нас учили любить, ты помнишь? Учили светить в кромешной темноте, гореть там, где гореть нечему, – было бы ради кого. И сейчас я до боли сжимаю пальцы всякий раз, когда вспоминаю, что я здесь один, что светить и гореть мне не для кого. Это больно. И обидно.

Мы выросли в этом огне, научились сгорать, не сгорая. Так почему бы мне… нет, знаешь, я просто начал задумываться, глядя в озерную влагу, плещущуюся в глазах местных людей. Я думаю, я смог бы… мне бы хватило дыхания, крови, памяти, чтобы передать это им. Кусочек огня, то, что делает нас нами, что позволяет светить и находить пути там, где их, казалось бы, нет.

Я смогу.

Они боятся меня, сторонятся, я говорил об этом. Их текучие жизни испаряются, когда я подхожу слишком близко. А иначе нельзя! Как передать им огонь иначе?! Как проникнуть им в кровь этим? Звезды звенят и смеются надо мной, называя меня безумцем. Я знаю, это смеешься ты. Хочется верить, что ты еще не забыл брата.

Мне надо сделаться другим, выучиться другому. Не тому, чем нас воспитывали с детства наши матери в пламенной бездне. Стать другим. Я хочу этого сейчас. Не смотри так, не думай, что я спятил. Я нашел еще один способ светить, выполнить наше предназначение, даже здесь, будучи в ссылке. Но для этого мне придется выжечь того себя, которого ты знаешь. Надо уйти на другую сторону огня, где не слышно его неумолчного пения, где он становится неподвижным и перестает быть опасным для них. Я знаю, это возможно. Точнее, невозможно, но мы делали это. Тысячи лет по нашему сроку, миллиарды – для них. Наше дыхание уходило в огонь, изменялось, тело обращалось внутренним поглощающим, черным светом.

Конечно, этого не достичь на планете, пока я хожу среди них. Сейчас не достичь. Но, кто знает, может, через поколения, те, в ком моя кровь будет светиться, смогут и это. Это было бы здорово – новая раса, сочетающая огонь и воду в себе. Вышедшая за пределы отмеренного мне или им. Я хочу этого. Желание жжет меня изнутри. И я ни перед чем не остановлюсь теперь, ты меня знаешь. Я совершил свой выбор.