Живой мертвец
Глава 27 "Сентябрь"
Сентябрь пришёл тихо. После августовского боя фронт словно затаился. Небо стало ниже, листья на берёзах начали желтеть с краёв, а по ночам уже холодало так, что дыхание вырывалось белым паром и сразу оседало инеем на воротнике шинели. Воздух пах прелой листвой, дымом и чем-то ещё — тонким, почти неуловимым запахом приближающейся осени.
В землянке было тесно. Восемь человек на пятнадцать квадратных метров. Нары в два яруса, печка-буржуйка в углу, стол из двух ящиков, прикрытых газетой, и стойка с винтовками у входа. Пахло махоркой, потом, сырой землёй и чем-то кислым — кашей, которую Семён варил уже третий день подряд из одной и той же крупы. Когда печка топилась, становилось почти тепло. Когда нет — сырость поднималась от земляного пола и пролезала под одежду.
Мишка лежал на верхних нарах у стены. Он почти не спал. Глаза привыкли различать в темноте контуры: спина Ильи на соседних нарах, ноги Пети, свесившиеся вниз, силуэт Николая, который сидел у печки и молча точил нож. Где-то в глубине землянки тихо храпел Семён. Храп был старческим, с присвистом.
Он думал о Сталинграде. Сводки приходили каждый день, и каждая была хуже предыдущей. Немцы вошли в город. Уличные бои. Каждый дом — крепость. Каждый подвал — могила. Майор читал сводки вслух хриплым голосом, и после них в землянке надолго воцарялась тишина. Никто не комментировал. Все понимали: то, что происходит там, рано или поздно дойдёт и до них.
Мишка закрыл глаза. В ушах стоял привычный тонкий звон — послеавгустовский. Он уже почти не замечал его. Звон стал частью его, как шрам на животе, как письмо матери в нагрудном кармане, как дедовский крест на шее.
Утро начиналось одинаково.
Сначала кто-то вставал и подбрасывал дров в печку. Обычно это был Николай. Он делал всё молча, привычно, почти беззвучно. Потом разгорался огонь, и в землянке становилось чуть светлее. Пахло дымом. Кто-то начинал кашлять — от дыма или от вшей, которые особенно активно шевелились по утрам.
Вши были у всех. Это уже не обсуждалось. Просто факт. Они жили в швах гимнастёрок, в складках портянок, в волосах. Иногда по вечерам устраивали «вшебойку» — держали одежду над печкой, пока насекомые не начинали сыпаться на железный лист. Запах палёных вшей смешивался с запахом махорки и становился почти родным.
Мишка спустился с нар. Ноги сразу коснулись холодной земли. Он сел, размотал портянки. Они были влажными от пота и грязи. Пальцы ног белесые, сморщенные. Он осмотрел их привычным движением — нет ли потёртостей, нет ли начинающейся гнили. Потом намотал портянки заново, туго, крест-накрест, как учил ещё отец. Если намотать плохо — к вечеру будут кровавые мозоли, а мозоли на войне — это почти приговор.
Петя проснулся оттого, что чихнул.
— Будь здоров, — сказал Илья не открывая глаз.
— Спасибо, — Петя сел, потирая нос. — Опять эта зараза.
— Ты всё ещё сопливый? — спросил Семён с верхних нар. — Лето кончилось, а ты всё болеешь.
— Это не болезнь. Это привычка.
— Привычка чихать?
— Привычка выживать. Пока чихаю — значит, живой.
Семён хмыкнул и спустился. Он был старше всех, и движения его были медленными, но точными. Он подошёл к печке, заглянул в котелок.
— Каша есть. Кто хочет — берите. Кто не хочет — всё равно берите. Другого не будет.
Каша была серой, густой, почти без соли. Иногда в ней попадались редкие кусочки того, что когда-то было мясом. Чаще — просто крупа и вода. Ели молча, быстро, стараясь не чувствовать вкус. Голод был постоянным фоном, как звон в ушах у Мишки. К нему тоже привыкали.
После каши начиналась чистка оружия. Это был почти ритуал. Разбирали винтовки, протирали стволы, проверяли затворы. Масло берегли. Тряпки были вечными — одни и те же, уже почти чёрные. Мишка чистил свою снайперскую медленно, сосредоточенно. Оптический прицел он протирал особенно осторожно — дыханием и краем чистой тряпки, которую хранил отдельно.
— Ты её любишь больше, чем людей, — заметил Петя, наблюдая.
— Она не предаёт, — ответил Мишка.
Петя замолчал. Потом тихо сказал:
— Это правда.
День тянулся медленно. Когда не было задания, время становилось врагом. Нужно было чем-то заполнять часы. Копали. Всегда копали. Углубляли ходы сообщения, чинили брустверы, строили новые ячейки. Земля уже не была такой твёрдой, как в августе, но всё равно сопротивлялась. Лопата впивалась с трудом. Руки покрывались свежими мозолями поверх старых.
Мишка копал молча. Рядом работал Илья. Иногда они переглядывались, но почти не разговаривали. Слова были лишними. Достаточно было просто знать, что человек рядом.
В обед снова каша. Иногда — кусок хлеба. Хлеб был влажным, плотным, с кислинкой. Его берегли. Некоторые сушили сухари на печке, чтобы было что взять с собой на задание.
После обеда — снова ожидание. Кто-то писал письма. Бумага была редкостью, карандаши ломались, чернила почти исчезли. Мишка уже давно не писал матери. Последнее письмо так и лежало у него в кармане — неотправленное, с немецкими словами, которые он так и не решился вычеркнуть. Он иногда доставал его, разворачивал и смотрел на строки, не читая. Просто держал.
Вечером, когда темнело, в землянке становилось теснее. Зажигали коптилку — плошку с маслом и фитильком. Свет был жёлтым, коптящим, оставлял чёрный налёт на потолке. В этом свете лица выглядели старше.
Разговаривали тихо. О доме. О том, что будут делать после войны. О женщинах. О еде. Особенно о еде. Вспоминали довоенные обеды так, будто это были сказки.
— Я бы сейчас щей… — мечтательно говорил Петя. — Настоящих. С мясом. И сметаны ложку.
— А я бы хлеба белого, — вздыхал Семён. — Мякиша. Чтоб пальцы липли.
— А я бы просто тишины, — сказал Николай. — Чтобы никто не стрелял хотя бы сутки.
Мишка слушал и молчал. Он уже почти не вспоминал вкус нормальной еды. Вспоминал другое — запах маминых рук, когда она гладила его по голове, тепло печки в саратовском доме, голос отца.
Иногда по вечерам пели. Тихо, почти шёпотом. Старые песни, которые знали все. Голоса были хриплыми, усталыми, но в этой общей хрипоте было что-то, что держало крепче любых приказов.
Ночью спали урывками. Кто-то всегда дежурил. Смена каждые два часа. Мишка часто брал лишние дежурства. Ему всё равно почти не спалось. Он сидел у входа в землянку, винтовка на коленях, и смотрел в темноту. Слушал. Лес шумел иначе, когда в нём двигались люди. Снега ещё не было, но уже чувствовал кожей приближение холодов.
Именно в одну из таких ночей его снова накрыло.
Он сидел на бревне у входа, когда вдруг звон в ушах усилился так, что заглушил всё остальное. Перед глазами вспыхнуло лицо Кольки — такое, каким оно было в последние секунды. Кровь. Тяжесть тела. Запах. Орёл в сером небе.
Мишка сжал крест через гимнастёрку. Дышал часто, поверхностно. Пальцы окоченели.
Илья появился рядом беззвучно. Просто сел. Не спрашивал. Положил руку на плечо и держал, пока дыхание Мишки не выровнялось.
— Снова? — тихо спросил он.
— Да.
— Колька?
— Да.
Илья кивнул.
— Он бы не хотел, чтобы ты так сидел по ночам.
— Я знаю.
— Тогда хоть иногда спи. Хотя бы для виду.
Мишка не ответил. Но руку Ильи не сбросил.
---
На пятый день сентября майор вызвал к себе. Землянка штаба пахла бумагой, махоркой и металлом.
— Соколов. Нужен язык. Настоящий. Штабной. Тот, августовский, дал мало. Немцы что-то готовят. Нам нужны свежие сведения. Сроки, направления, состав.
Мишка стоял по стойке смирно, хотя уже давно никто этого не требовал.
— Когда?
— Завтра. Ночь. Берёшь кого считаешь нужным. Не больше четырёх. Без героизма. Мне нужны живые люди и документы.
— Есть.
Вечером он собрал своих. Илья, Петя, Николай. Семён остался — слишком стар для ночных вылазок, и все это понимали без слов.
Они сидели в землянке и проверяли снаряжение при свете коптилки. Патроны считали по одному. Ножи точили. Портянки перематывали на сухие. Мишка проверял оптику особенно тщательно.
— Если что случится, — сказал он тихо, — не ждите. Уходите. Документы важнее.
— Заткнись, — ответил Петя. — Мы уже это слышали.
— Просто на всякий случай.
— На всякий случай мы все здесь, — сказал Николай. — Иначе давно бы разбежались.
Вышли в четыре утра. Лес был чёрным и мокрым. Роса уже выпала, и одежда быстро отсырела. Шли цепочкой. Мишка — первым. Он ставил ногу осторожно, проверяя грунт, обходя сухие ветки. Остальные повторяли его движения.
До немецких позиций добирались почти два часа. Перед рассветом небо чуть посветлело, и контуры блиндажа проступили чётче. Большой. С антенной. Часовой у входа. Один. Курил, прикрывая огонёк.
Мишка поднял руку. Все залегли.
Он двинулся один. Перекатом, используя каждую складку местности. Подошёл почти вплотную. Часовой стоял спиной. Один удар рукоятью ножа под основание черепа. Короткий. Точный. Человек обмяк. Мишка подхватил тело и тихо опустил на землю. Сигарета упала в траву и погасла.
Махнул рукой.
Внутри блиндажа горела керосиновая лампа. За столом — обер-лейтенант и двое солдат. Один писал, двое чистили оружие. На столе карты, папки, кружка с ещё тёплым кофе. Пахло табаком и металлом.
Илья вошёл первым. Удар прикладом. Один солдат рухнул лицом в стол. Второй успел вскочить, но Петя уже держал его. Офицер рванулся к кобуре. Мишка опередил — резкий удар по запястью. Пистолет отлетел в угол.
— *Ruhig*, — сказал Мишка почти шёпотом. — *Nicht bewegen.* (Тихо. Не двигаться.)
Офицер смотрел широко открытыми глазами. Молодой. Лет тридцати. Страх был чистый, без примеси злобы.
— *Wer seid ihr?* (Кто вы?)
— *Aufklärung. Du kommst mit uns.* (Разведка. Ты идёшь с нами.)
Документы Мишка сгрёб быстро. Карты. Блокнот. Папку. Сунул за пазуху под гимнастёрку, ближе к телу.
Обратно шли быстрее. Офицера вели, придерживая. Он спотыкался, но не кричал. Понимал цену крика. Немцы ещё не подняли тревогу. У них было время.
До своих окопов добрались, когда небо уже заметно посветлело. Мишка сдал пленного и бумаги лично. Майор разложил карты прямо на столе, наклонился, долго молчал.
— Хорошо, — сказал наконец. — Это то, что нужно. Иди отдыхай.
Мишка вышел. Вставало солнце. Он стоял и смотрел на восток. Где-то там, за сотни километров, горел Сталинград. Люди умирали в подвалах и на лестничных клетках. Здесь пока было тихо.
Но тишина уже была другой.
---
Вернувшись в землянку, он не лёг. Сел у входа, спиной к стенке, и смотрел, как светлеет лес. Сентябрьский воздух был прозрачным и холодным. Где-то высоко кричали журавли — улетали.
Внутри кто-то ворочался. Потом появился Илья. Сел рядом. Молча протянул кисет. Мишка свернул тонкую цигарку. Затянулся. Горький дым заполнил лёгкие.
— Нормально прошли, — сказал Илья.
— Нормально.
— Офицер молодой был.
— Да.
— Испугался.
— Все пугаются.
Они сидели и курили. Солнце поднималось выше. В землянке проснулись остальные. Запахло кашей.
День прошёл в обычных делах. Чистка оружия. Копка. Ожидание. Сводки. Сталинград продолжал гореть. Немцы продолжали рваться к Волге. Здесь, на их участке, было пока тихо. Но все уже чувствовали — это ненадолго.
К вечеру Мишка снова сидел у входа. Достал письмо матери. Развернул. Бумага совсем истёрлась. Он не читал. Просто смотрел на знакомые строки.
«Mein Schatz, keine Angst. Ich bin bei dir».
Он убрал письмо. Достал крест. Сжал. Металл быстро согрелся в ладони.
Завтра будет новый день. Потом ещё один. Потом немцы всё-таки ударят — это было уже почти несомненно. Но сегодня они были живы. Сегодня у них была землянка, каша, махорка и друг друга.
И этого, как ни странно, пока хватало.
Мишка закрыл глаза. Звон в ушах немного стих. Где-то далеко, за лесом, ухала одиночная пушка. Потом наступила тишина.
Настоящая сентябрьская тишина. Тяжёлая. Плотная. Полная ожидания.
Глава 28 "Новые"
Подкрепление пришло под вечер, когда солнце уже садилось и лес отбрасывал длинные синие тени. Полуторки остановились на опушке, закашляли моторами и замолчали. Из кузовов начали спрыгивать люди. Грязные, уставшие, с вещмешками, которые ещё не успели пропитаться порохом и кровью. Их было двадцать три человека. Большинство — совсем молодые. Гимнастёрки сидели непривычно, пилотки съезжали набок, глаза либо слишком широко открыты, либо уже старательно делали вид, что ничего не боятся.
Мишка стоял у входа в землянку и смотрел молча. Рядом курил Николай. Петя уже успел вылезти и теперь оценивающе разглядывал новоприбывших, как лошадей на ярмарке. Семён сидел на бревне и молча жевал сухарь.
Среди новеньких сразу выделялся один. Высокий, широкоплечий, смуглый, со скулами, которые казались выточенными ножом. Шёл чуть вразвалку, мягко, будто под ногами была не лесная земля, а степь. Винтовку держал свободно, но правильно. На поясе — лопата, фляга, подсумок. Всё как у всех, но сидело на нём иначе. Естественно.
Когда колонну остановили и начали разбирать по подразделениям, этот высокий остановился чуть в стороне и спокойно огляделся. Его узкие тёмные глаза скользнули по землянкам, по окопам, по лицам старослужащих и нигде не задержались слишком долго. Он не улыбался и не хмурился. Просто смотрел.
Рядом с новобранцами шла девушка. Санинструктор. Русые волосы обрезаны коротко, почти по-мальчишески, лицо узкое, с чёткими скулами и усталыми глазами. Гимнастёрка с закатанными рукавами, на поясе — санитарная сумка. Она шла последней и смотрела не на солдат, а на расположение — оценивала, куда попала, сколько здесь будет работы и сколько крови.
Майор коротко поговорил со старшим группы, махнул рукой:
— Пятерых — в резерв. Остальных — по ротам. Санинструктора — в медпункт. Живо.
Пока шло распределение, Петя уже не выдержал:
— Смотри-ка… Свежая кровь. И даже девчонку завезли. Жить стало интереснее.
— Заткнись, — буркнул Николай. — Не пугай людей раньше времени.
Семён только хмыкнул:
— Главное, чтобы хоть половина до зимы дожила. А то опять будем по двое в землянке сидеть.
В их землянку определили троих.
Первым вошёл высокий смуглый. Он остановился на пороге, дал глазам привыкнуть к полумраку, и только потом шагнул внутрь. Скинул вещмешок на свободные нары аккуратно, будто не хотел лишний раз шуметь.
— Ассалаумағалейкум, — сказал он чуть гортанно, но чисто. — Меня Бекзат зовут. Бекзат Жумабаев. Из Чимкента. Степной.
Петя сразу оживился:
— О-о, степнячок! Проходи, Бекзат. Я — Петя. Вон тот седой ворчун — Семён. Николай — старший по званию и по молчанию. А этот, что в углу сидит и делает вид, что его нет, — Соколов. Он у нас главный по тишине и по тому, чтобы немцы дольше двух секунд не жили.
Бекзат кивнул каждому отдельно. Когда дошёл до Мишки, чуть дольше задержал взгляд.
— Слышал про тебя, — сказал просто. — Говорят, белый призрак. Или живой мертвец. Как правильно называть?
Мишка пожал плечами.
— Как угодно.
— Хорошо, — Бекзат кивнул. — Я тоже умею быть тихим. В степи лишний звук — уже смерть. Ветер далеко несёт.
Он сел на нары, вытянул длинные ноги и спокойно оглядел землянку. Не как гость. Как человек, который сразу определяет, где здесь можно спать, где есть, а где держать оружие.
Следом вошли ещё двое. Один — совсем мальчишка лет девятнадцати, круглолицый, с большими испуганными глазами. Представился тихо:
— Анатолий… Толя. Из-под Тамбова.
Второй был крепче и старше — лет двадцати пяти, ширококостный, с уже натруженными руками.
— Григорий. Гриц. Шахтёр. Донбасс.
Пока новенькие устраивались, в землянку заглянула санинструктор. Она остановилась у входа, быстро окинула всех взглядом и сказала без предисловий:
— Я Лена. Елена Сергеевна Ковалёва. Санинструктор. У кого гниль, вши, открытые раны, температура или что-то ещё гнилое — сразу ко мне. Не геройствуйте. Не ждите, пока пальцы начнут отваливаться. Я потом всё равно буду вас спасать, только злее.
Петя мгновенно расцвёл:
— Елена Сергеевна, а можно просто Лена? А то по уставу язык сломаешь.
Она посмотрела на него ровно и холодно:
— Можно. Но если будешь таскать спирт из санчасти или пачкать стерильные бинты — я тебе этот язык лично отрежу и сдачу принесу. Понял?
Петя вытянулся так, будто на смотре:
— Понял точно, товарищ санинструктор!
Лена кивнула и вышла. Ее ещё пару секунд провожали взглядами почти все.
Семён тихо буркнул:
— Огненная. Таких либо быстро ломает фронт, либо они сами всех вокруг строят.
— Мне нравится, — заявил Петя. — Строгая — это хорошо. Значит, не раскиснет в первую неделю.
Бекзат в это время уже развязал свой вещмешок. Достал аккуратно завёрнутый в тряпицу кусок тёмного вяленого мяса, отрезал ножом тонкий прозрачный ломтик и протянул Мишке.
— Бери. Конина. Нормальная. Я ещё дома засушил.
Мишка взял. Кивнул.
— Спасибо.
Бекзат отрезал ещё кусок себе, потом посмотрел на остальных:
— У кого зубы есть — берите. Степной закон: последний кусок не прячут. А то духи предков обидятся.
Петя сразу потянулся:
— Ну раз духи — тогда обязательно.
Гриц тоже взял. Толя сначала застеснялся, но Бекзат просто кивнул ему — и мальчишка послушно отломил маленький кусочек.
Пока жевали, Бекзат вдруг сказал спокойно, почти буднично:
— Кстати. Настоящий казах без мяса — уже не совсем казах. А казах, который мясом не делится, — вообще не казах. Запоминайте. А то мало ли.
Петя захохотал:
— Вот это понты! Мне нравится. Сразу видно — человек с характером.
Бекзат чуть улыбнулся уголком рта:
— Это не понты. Это традиция. В степи голодный гостя первым кормит. Даже если сам потом три дня траву жевать будет. Иначе стыдно перед предками.
Семён хмыкнул с уважением:
— Нормальная традиция. Лучше, чем некоторые наши.
Вечер прошёл в обустройстве. Новобранцам выдали места на нарах, котелки, показали, где параша, где можно курить, а где лучше не шуметь. Толя сидел слишком прямо и слишком молчал. Гриц сразу полез помогать Семёну с дровами — привык работать руками. Бекзат устроился в дальнем углу, разобрал винтовку и начал чистить её медленно, сосредоточенно, будто выполнял какой-то свой внутренний обряд.
Когда все уже поели ту же серую кашу, Лена ещё раз зашла перед отбоем. Проверила у Пети ногу (старый осколок всё ещё давал о себе знать), у Ильи посмотрела шрам, до Мишки дошла последней. Она взяла его запястье, посмотрела на пальцы, на ногти, на старые синяки.
— Ты мало ешь, — сказала прямо. — Это видно по коже и по глазам. Если упадёшь в обморок на задании — я тебя потом лично поставлю к стенке. Понял?
Мишка чуть прищурился:
— Понял.
— Тогда ешь. Даже когда не хочется. Особенно когда не хочется.
Она ушла. Петя проводил её тоскливым взглядом и тихо простонал:
— Вот это женщина… Я, кажется, пропал.
— Ты каждый раз пропадаешь, как только юбка в расположении появляется, — буркнул Николай.
— Это не юбка. Это характер. Характер — это серьёзно.
Бекзат вдруг тихо добавил:
— У таких женщин в степи обычно своих баранов полно. И характер соответствующий. Осторожнее надо.
Петя посмотрел на него с уважением:
— Ты ещё и философ?
— Нет. Просто глаза есть.
Ночь легла тяжело. Мишка, как всегда, почти не спал. Лежал на нарах и слушал дыхание новых людей. Толя дышал часто и поверхностно — даже во сне боялся. Гриц храпел густо, по-рабочему. Бекзат спал почти беззвучно, только иногда чуть шевелил пальцами, будто во сне всё ещё держал винтовку.
Под самое утро Мишка вышел подышать. На востоке уже серело. Лена стояла у входа в медпункт и курила, держа папиросу по-мужски. Увидев его, кивнула.
— Не спится?
— Редко спится.
— Понимаю.
Они помолчали. Лена докурила окурок.
— Я слышала про тебя. Про Ржев. Про плен. Про то, как ты один вышел.
Мишка промолчал.
— Не делай такое лицо. Здесь все про всех слышат. Особенно про таких, как ты. Просто… постарайся не сдохнуть сразу. Хотя бы пока я здесь. Мне ещё отчёты писать.
Она развернулась и ушла. Мишка ещё немного постоял, глядя на светлеющий лес. Внутри почти ничего не шевельнулось. Только где-то на самом дне пустоты глухо дрогнуло что-то похожее на усталый интерес.
Когда он вернулся, Бекзат уже не спал. Сидел на нарах и смотрел на него тёмными узкими глазами.
— Девушка крепкая, — сказал он тихо. — Такие либо очень быстро ломаются, либо становятся крепче стали. Посмотрим.
— Увидим, — ответил Мишка.
Он лёг. Закрыл глаза. За стенкой землянки уже начинался новый день. Где-то далеко ухнула одиночная пушка. Вши привычно зашевелились в швах. Пахло махоркой, кашей и чужим ещё не впитавшимся потом новобранцев.
Жизнь продолжалась. Грязная, тяжёлая, цепкая, с новыми лицами, новыми запахами и новыми характерами.
И теперь в этой жизни появился степной казах, который считал, что настоящий мужчина мясом обязан делиться, и девчонка-санинструктор с характером, от которого даже Петя на время притих.
Война продолжалась.
Глава 29 "Кровавая роща"
Октябрь пришёл ветром. Резким, холодным, с запахом мокрой листвы и далёкого дыма. Листья уже облетели, и лес стал прозрачным, злым. Сквозь голые ветки теперь было видно далеко — и это пугало больше, чем летняя густая зелень. Всё открыто. Всё на виду.
С утра пошла сводка. Майор читал её в штабной землянке хриплым, почти безжизненным голосом. Немцы под Сталинградом продолжали рваться к Волге. Город горел. Улицы превратились в мясорубку. А на их участке разведка доносила: напротив стягивают свежие силы. Две пехотные роты, миномётная батарея, возможно, несколько штурмовых орудий. Удар ждут в ближайшие сутки-двое.
— Готовьтесь, — сказал майор, глядя поверх карты. — Сегодня-завтра рванут. Держать до последнего. Резервов нет.
В землянке после этих слов стало тихо. Даже Петя не стал шутить.
Бекзат сидел в углу и медленно точил нож. Движения были ровными, почти ленивыми, но лезвие уже блестело.
— В степи, — сказал он вдруг тихо, — когда ждёшь волка, лучше самому стать волком. Иначе сожрут.
Петя хмыкнул:
— Ты опять со своими степными мудростями.
— Не мудрости. Привычка. Казах без ножа — уже не совсем казах. А казах, который нож не точит перед боем, — просто мясо.
Семён покачал головой:
— Нормально у тебя с понтами, Жумабаев.
— Это не понты, — Бекзат поднял глаза. — Это чтобы руки помнили, зачем живут.
Мишка слушал и молчал. Он уже проверял винтовку третий раз за утро. Оптика была чистой, затвор ходил мягко, патроны пересчитаны. Десять в подсумке. Четыре в магазине. Ещё шесть за пазухой — на крайний случай. Он чувствовал приближение боя кожей. Так же, как раньше чувствовал гул в воздухе перед грозой.
Лена зашла ближе к полудню. Проверила перевязочные пакеты, раздала всем по два индивидуальных. Когда дошла до Пети, остановилась чуть дольше.
— Нога как?
— Летает, — соврал Петя и широко улыбнулся. — Особенно когда видит вас, Елена Сергеевна.
Лена даже бровью не повела.
— Если снова откроется — сразу ко мне. Не геройствуй. Герои быстро становятся трупами, а на трупы я уже насмотрелась.
— Есть, товарищ санинструктор, — Петя отдал честь так старательно, что пилотка съехала набок.
Лена чуть заметно качнула головой и вышла. За ней провожали взглядами почти все, но дольше всех — Петя.
— Пропал человек, — тихо сказал Илья.
— Ещё как, — вздохнул Петя. — И даже не жалко.
---
Удар начался в четвертом часу утра.
Сначала — миномёты. Короткие, злые налёты. Землянка тряслась, с потолка сыпалась земля, лампа мигала и гасла. Потом — артиллерия. Тяжёлая. Снаряды ложились плотно, методично, перепахивая первую линию окопов.
— В укрытие! — заорал Николай.
Все уже были на ногах. Мишка первым выскочил наружу. Ночь ещё не кончилась, но небо на востоке уже серело. Вспышки разрывов выхватывали из темноты искорёженные деревья, воронки, бегущие фигуры.
Они заняли позиции. Мишка — на своём наблюдательном пункте, чуть впереди и правее основного окопа. Винтовка легла на бруствер как родная. Рядом устроился Бекзат — спокойно, почти лениво, но глаза уже были узкими и злыми. Петя и Илья — левее. Николай бегал по ходу сообщения, проверяя людей, раздавая последние патроны.
Первая волна немцев пошла через сорок минут после начала артподготовки.
Серая масса. Цепь. Потом вторая цепь. Потом третья. С танками. Два штума впереди, ещё один чуть сзади. Гусеницы чавкали по мокрой земле, пушки уже искали цели.
— Огонь! — крикнул Николай.
Мир заговорил сразу. Короткими очередями. Винтовки затрещали. Мишка выбрал офицера в первой цепи — тот, что бежал чуть сбоку и размахивал рукой. Выстрел. Человек сложился. Второй — пулемётчик, который пытался залечь. Выстрел. Третий.
Бекзат стрелял рядом редко, но очень точно. Каждый его выстрел — результат. Он не спешил. Экономил патроны, как воду в пустыне.
— Слева! — крикнул Петя. — Обходят!
Немцы действительно пытались зайти с фланга, используя складки местности. Мишка перенёс огонь. Снял двоих. Третий успел бросить гранату. Взрыв накрыл край окопа. Кого-то засыпало. Кто-то заорал.
Бой превратился в мясорубку очень быстро.
Танк вышел на прямую наводку и начал методично разносить бруствер. Снаряд. Ещё снаряд. Земля вставала стеной. Мишка прижался к дну ячейки, чувствуя, как горячий воздух хлещет по лицу. Когда пыль чуть осела, он снова приложился к прицелу. Выстрел в смотровую щель. Танк дёрнулся, но не остановился. Второй выстрел. Из люка повалил дым. Машина закрутилась на месте, гусеница соскочила.
— Есть! — хрипло выдохнул кто-то.
Но вторая машина уже шла следом. И пехота не останавливалась. Их было слишком много.
Бекзат вдруг поднялся на колено, выдернул чеку из гранаты и метнул далеко и точно — туда, где немцы пытались закрепиться в воронке. Взрыв. Крики. Он сразу снова лёг и продолжил стрелять, будто ничего и не было.
— Степной, ты зверь! — крикнул ему Петя.
— Привычка, — коротко ответил Бекзат.
Минут через сорок первая атака захлебнулась. Немцы отошли, оставив на поле серые кучи. Но это была только передышка. Все это понимали.
Перевязывали раненых прямо в окопах. Лена уже была здесь — откуда-то появилась под огнём, низко пригибаясь, с сумкой через плечо. Работала быстро, зло, почти не разговаривая. Когда дошла до Пети (осколок чиркнул ему по плечу), она резко сказала:
— Сиди смирно. И не геройствуй больше. У тебя крови и так мало.
— Зато теперь у меня шрам будет, — попытался шутить Петя. — Девушки любят шрамы.
Лена туго затянула бинт. Петя зашипел.
— Девушки любят живых, — отрезала она. — А ты сейчас наполовину труп. Не двигайся.
Она уже переходила к следующему, но Петя вдруг поймал её за запястье. Слабо, почти невесомо.
— Лена…
Она обернулась. Впервые за весь бой посмотрела ему прямо в глаза. Долго. Потом тихо, чтобы никто больше не слышал, сказала:
— Выживешь — поговорим. Сейчас не время.
И ушла. Петя смотрел ей вслед и вдруг понял, что сердце колотится не только от боя.
---
Вторая атака началась через час.
Теперь немцы шли умнее. Под прикрытием дымов. С большим количеством автоматчиков. И с флангов сразу.
Мишка стрелял уже почти не целясь — просто ловил силуэты в мушку и жал. Пальцы онемели. Плечо ныло от отдачи. Рядом Beкзат в какой-то момент кончились патроны. Он не стал просить. Просто вытащил нож и приготовился. Когда первый немец перевалился через бруствер прямо на него, Бекзат встретил его короткой, страшной работой клинка. Быстро. Грязно. Эффективно.
— Вот это по-казахски, — хрипло сказал он потом, вытирая нож о шинель убитого. — В степи тоже бывает рукопашная. Только там волки, а не люди.
Петя в этот момент получил второе ранение — пуля прошила бедро навылет. Он упал, но продолжал стрелять, лёжа. Илья оттащил его чуть назад, под более надёжное укрытие. Крови было много. Слишком много.
Лена появилась снова. На этот раз уже без сумки — сумку она где-то потеряла или отдала. Руки по локоть в чужой крови. Она упала на колени рядом с Петей, быстро наложила жгут, заткнула рану индивидуальным пакетом.
— Терпи, — сквозь зубы сказала она. — Если потеряешь сознание — я тебя потом сама добью. Слышишь?
Петя, бледный как полотно, вдруг слабо улыбнулся:
— Слышу… Только… не добивай. Я ещё… хочу…
— Что хочешь? — она даже не подняла глаз, продолжая работать.
— Чтобы ты… на меня ещё раз так посмотрела. Как сегодня утром.
Лена на секунду замерла. Потом резко тряхнула головой:
— Идиот. Совсем идиот.
Но голос её дрогнул. И когда она закончила перевязку, её пальцы на секунду задержались на его щеке — смахивая грязь, или просто касаясь. Быстро. Почти случайно. Но Петя это почувствовал.
— Выживешь, — сказала она уже жёстко. — Обязан.
И снова исчезла в дыму, к другим раненым.
---
Бой длился почти до полудня.
Третья атака. Четвёртая. Контратака наших. Снова отход. Снова наступление. Земля превратилась в кашу из крови, грязи и обломков тел. Деревья стояли обгорелые, без крон. Воздух был тяжёлым от пороха и сладковатого запаха смерти.
Когда всё наконец стихло, на ногах из их группы остались немногие.
Мишка сидел на дне окопа и не чувствовал собственного тела. Руки тряслись мелкой дрожью. В ушах снова стоял тот самый звон. Перед глазами — мелькание серых фигур, вспышки, лица.
Бекзат сидел рядом. Молча резал оставшийся кусок вяленой конины и делил на всех, кто ещё мог жевать.
— Ешьте, — сказал он хрипло. — Пока есть силы. Потом может не быть.
Николай ходил между ячейками, считал живых, собирал патроны у мёртвых. Семён перевязывал кому-то плечо. Илья сидел с закрытыми глазами и просто дышал.
Петю уже унесли в тыл, в медпункт. Лена ушла вместе с ним.
К вечеру, когда дым немного рассеялся и можно было поднять голову, Мишка выбрался из окопа. Поле перед ними было серым от тел. Сотни. Может, больше. Свои и чужие уже почти не отличались.
Он достал письмо матери. Развернул грязными, в крови пальцами. Строчки плыли.
«Mein Schatz, keine Angst. Ich bin bei dir».
Он долго смотрел на эти слова. Потом убрал письмо и сжал крест.
Живой. Снова живой.
Но внутри уже почти ничего не осталось. Только усталость и привычка продолжать.
---
В медпункте пахло йодом, кровью и мокрой ватой. Петя лежал на носилках и смотрел в брезентовый потолок. Нога пульсировала тупой, тяжёлой болью. Плечо тоже. Но он был жив.
Лена сидела рядом на табурете и молча меняла ему повязку. Руки у неё уже не дрожали — после стольких раненых они стали точными и холодными. Но когда она закончила и подняла глаза, Петя вдруг сказал тихо:
— Ты сегодня… когда перевязывала… ты меня коснулась. Не как санитарка.
Лена замерла.
— Петенька, — сказала она устало, — у тебя большая кровопотеря. Тебе кажется.
— Не кажется.
Она хотела встать, но он снова поймал её запястье. Слабо.
— Я не умру, — сказал он серьёзно. — Честное слово. Только… не пропадай. Хорошо?
Лена смотрела на него долго. В брезентовой палатке было тихо. Только где-то далеко кто-то стонал, и капало с потолка.
Потом она тихо, почти беззвучно ответила:
— Не пропадай сам. Идиот.
И впервые за весь этот долгий, кровавый день чуть-чуть улыбнулась.
Петя закрыл глаза. Улыбка ещё держалась на его губах, когда он провалился в тяжёлый, спасительный сон.
А Лена ещё минуту сидела рядом и смотрела на его лицо. Потом осторожно поправила ему одеяло, встала и вышла в холодный октябрьский вечер.
За спиной оставалась война.
А впереди — что-то новое. Хрупкое. Ещё не названное. Но уже живое.
Глава 30 "Командование и пустота"
Октябрьский бой выкосил почти половину роты. Когда последний миномётный налёт стих и можно было наконец поднять головы из-за брустверов, земля выглядела так, будто её долго и зло пахали огромными ржавыми плугами. Деревья стояли обломанные, без крон. Воздух был тяжёлым, сладковатым от крови и пороха.
Николай лежал на дне окопа. Плечо у него было разворочено осколком, грудь пробита. Он ещё дышал — хрипло, с клокотанием крови в лёгких. Глаза уже почти не видели, но губы всё ещё пытались что-то сказать. Мишка наклонился ниже.
— Держи… — хрипел Николай. — Позицию… не отдавай…
Потом он потерял сознание.
Майор пришёл сам через двадцать минут. Потный, злой, с серым лицом. Посмотрел на Николая, которого уже перевязывали, на оставшихся бойцов, на Мишку.
— Соколов. Ты старший. Пока Николай в медпункте — группа на тебе. Позицию держать. Резервов нет. Отходить запрещаю. Вопросы?
Мишка стоял прямо, хотя внутри уже начинало что-то холодеть.
— Нет вопросов.
— Тогда выполняй. И не геройствуй лишний раз. Мне нужны живые люди, а не красивые трупы.
Майор ушёл. Николая унесли на плащ-палатке. Лена шла рядом, уже не пытаясь шутить или ругаться. Петя лежал в тыловом медпункте с простреленным бедром и смотрел в брезентовый потолок.
В окопе остались: Илья, Бекзат, Семён, Гриц, двое ещё дышащих новобранцев и Мишка.
Он впервые за всю войну оказался тем, кто должен был решать за других.
---
Следующие сутки прошли в тяжёлой, вязкой тишине. Немцы не атаковали сразу. Они копили силы, подтягивали миномёты, перегруппировывались. Мишка ходил по ходам сообщения, проверял людей, считал патроны, смотрел в бинокль до боли в глазах. Руки делали всё правильно. Голос звучал ровно, когда он отдавал распоряжения. А внутри уже начинало отваливаться что-то важное.
Бекзат почти не отходил от него.
— Ты слишком много молчишь, — сказал он однажды вечером, когда они сидели у бруствера. — В степи тот, кто слишком долго молчит перед боем, обычно либо уже мёртв внутри, либо скоро будет.
Мишка не ответил.
Илья просто сидел рядом. Иногда молча протягивал кисет. Иногда просто был.
Семён ворчал по привычке, но глаза у него были тревожные. Он понимал, что группа держится сейчас на очень тонкой нитке.
Ночью Мишка почти не спал. Сидел у бруствера и слушал лес. Звон в ушах усилился. Иногда перед глазами вспыхивало лицо Кольки — такое, каким оно было в последние секунды. Тяжёлое. Неподвижное. С открытыми глазами.
Он сжимал крест через гимнастёрку до боли в пальцах.
---
Удар начался на рассвете третьего дня.
Сначала — миномёты. Короткие, злые, точные. Потом — артиллерия. Потом — пехота. Серые фигуры поднимались из своих окопов и шли через поле. Много. Слишком много для тех, кто остался.
Мишка кричал команды. Голос звучал чужим.
— Бекзат, левый фланг! Гриц, прикрой! Илья — со мной! Не высовываться без нужды!
Он стрелял сам. Снимал офицеров, пулемётчиков, связных. Каждый выстрел был точным. Но немцы продолжали идти.
Пуля пришла на восьмой минуте боя.
Он даже не сразу понял. Просто в боку вдруг стало горячо и мокро. Потом — сильный, тупой удар, будто кто-то ударил кулаком изнутри. Он осел на одно колено, но продолжал стрелять и командовать.
— Нормально! — крикнул он Илье, который уже рванулся к нему. — Держи позицию!
Кровь быстро пропитала гимнастёрку и штаны. Она была тёплой, липкой, противной. Мишка прижимал руку к ране и продолжал отдавать приказы. Ещё десять минут. Пятнадцать. Зрение начало плыть. Звуки боя становились глухими, будто доносились через вату.
Он увидел, как Бекзат метнул гранату и тут же снял двоих автоматчиков. Как Семён, хромая, переполз к раненому новобранцу. Как один из молодых упал лицом в грязь и больше не поднял головы.
А потом всё оборвалось.
---
Он пришёл в себя уже в относительном тылу окопа. Илья тащил его под мышки, ругаясь сквозь зубы. Бок горел огнём. Кровь хлюпала в сапоге при каждом движении.
— Лежи, сука, — хрипел Илья. — Лена сейчас будет. Не дёргайся.
Мишка кивнул. И в этот момент что-то внутри него окончательно треснуло.
Сначала просто перехватило дыхание. Потом мир стал странным и далёким. Звуки отдалялись. Лица плыли. Он смотрел на Илью и несколько секунд не мог понять, кто это. Потом перед глазами вспыхнул Колька. Не воспоминание — он был здесь. Лежал рядом, с пробитой грудью, и смотрел на него тем же мутным, уже ничего не понимающим взглядом.
Мишка попытался вдохнуть — и не смог. Воздух застрял где-то в горле комом. Сердце колотилось так сильно, что казалось — сейчас пробьёт рёбра. Руки начали трястись. Крупно, неконтролируемо. Он пытался сжать пальцы в кулак и не мог.
Холодный пот заливал лицо и спину. Перед глазами мелькали вспышки: серое ноябрьское небо, орёл, вкус крови и земли во рту, тяжесть мёртвого тела Кольки, собственный рёв, который он издал тогда, поднимаясь.
Он снова был там. Под трупом. В снегу. Уже мёртвый и всё равно продолжающий дышать.
Дыхание стало коротким, рваным, бесполезным. Он слышал собственный хрип и не мог его остановить. Мир рвался на куски. Он одновременно был в окопе октября сорок второго и в том ноябрьском поле сорок первого.
— Мишка… Миш, смотри на меня, — голос Ильи доносился будто из-под толстой воды.
Он не мог.
Бекзат появился рядом. Молча, сильно прижал его плечи к земле, фиксируя, не давая выгибаться.
— Дыши, — сказал он низким, очень спокойным голосом. — Медленно. Через нос. Глубоко. Я с тобой. Ты здесь. Не там. Здесь. Октябрь. Сорок второй. Ты ранен, но живой.
Мишка пытался. Получалось плохо. Он судорожно хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Слёзы сами потекли из глаз — злые, горячие, смешанные с кровью и грязью. Он плакал молча, сквозь сжатые зубы, стыдясь и ненавидя себя за эту слабость.
Илья держал его лицо обеими руками, заставляя смотреть в глаза.
— Это я. Илья. Ты слышишь? Ты не там. Ты здесь. С нами. Колька уже мёртв. А ты — нет. Слышишь меня, Соколов?
Что-то всё-таки пробилось. Мишка судорожно, с всхлипом втянул воздух. Потом ещё. Руки продолжали трястись, но уже слабее. Он продолжал плакать — уже почти беззвучно, только плечи ходили ходуном.
Бекзат не убирал рук. Илья тоже.
Долго никто не говорил. Только дышали.
Когда дрожь немного стихла, Мишка хрипло, почти без голоса выдохнул:
— Я… больше не могу…
— Можешь, — сказал Илья жёстко. — Потому что мы здесь. И ты не один. Понял?
Лена прибежала через несколько минут. Быстро, почти грубо осмотрела рану, наложила тугую повязку, уколола промедол. Посмотрела на его мокрое от слёз и пота лицо, на всё ещё подрагивающие руки, на Илью и Бекзата.
Ничего не сказала про срыв. Только коротко кивнула им обоим — мол, хорошо, что вы были рядом.
---
К вечеру бой окончательно стих. Позицию удержали. Чудом и очень большой кровью.
Мишку перенесли в землянку. Он лежал на нарах, прикрытый чужой шинелью, и смотрел в низкий чёрный потолок. Боль в боку стала тупой, терпимой. Гораздо сильнее болело внутри — там, где до сих пор отдавалось эхом то ноябрьское утро.
Илья сидел рядом на корточках и молчал. Бекзат курил у входа, выдыхая дым в щель. Семён возился с буржуйкой, хотя дров почти не осталось.
Поздним вечером в землянку заглянул связной. Грязный, смертельно усталый. Он раздал несколько писем и обрывков сводок, которые иногда доходили до передовой вместе с почтой.
— Соколову Михаилу… это тебе.
Мишка взял сложенный вчетверо листок грязными, ещё дрожащими пальцами. Это была не личная корреспонденция. Обрывок сводки, переписанный от руки кем-то в штабе:
«…противник совершил массированные авиационные налёты на промышленные объекты города Саратова. Особенно пострадали районы крекинг-завода и нефтебаз. Имеются значительные разрушения и жертвы среди гражданского населения…»
Мишка дочитал до последней строки и замер.
Саратов.
Он сразу увидел перед глазами старый дом на окраине, двор, яблоню у забора, которую мама любила больше всего. И её. Худенькую, с уже седеющими волосами, стоящую у окна и смотрящую на небо, когда гудят немецкие самолёты.
Она думает, что он мёртв.
После гибели первого отряда ей давно прислали похоронку. Официальную, с печатью и подписью. Она уже похоронила сына. Носит траур. Может быть, даже ходит на ту братскую могилу, где его на самом деле нет. А теперь её город бомбят. И она одна. И не знает, что он всё ещё дышит где-то здесь, в этой проклятой земленке, с дырой в боку и разбитой внутри головой.
Мишка медленно сжал бумагу. Пальцы побелели.
Он не заплакал. Слёз уже не осталось. Просто лежал и смотрел в чёрный потолок. Внутри поднималось что-то тяжёлое, глухое и очень злое.
Илья рядом тихо спросил:
— Плохо?
Мишка кивнул. Один раз. Коротко.
— Саратов… — хрипло сказал он. — Бомбили.
Илья понял сразу. Не стал задавать лишних вопросов. Просто положил руку ему на неповреждённое плечо и держал.
Мишка закрыл глаза. Перед ними стояло лицо матери — такое, каким он запомнил его в последний раз. А поверх него — серое ноябрьское небо, орёл и мёртвый Колька.
Он лежал с этим обрывком сводки на груди и впервые за очень долгое время по-настоящему, по-взрослому боялся.
Не за себя.
За неё.
За женщину, которая уже считает себя без сына.
Глава 31 "Письмо, которое нельзя отправить"
Рану вскрыли и обработали по-нормальному только на вторые сутки. До этого Лена делала всё, что могла, прямо в землянке: промывала, заливала зелёнкой, туго бинтовала. Запах стоял тяжёлый — смесь зелёнки, крови, гноя, сырой земли и махорки. Мишка лежал на нижних нарах у самой стены и смотрел в потолок. Балок было семь. Он уже выучил каждую трещину, каждый сучок, каждую тёмную полоску копоти от плошки.
Лена закончила перевязку, стянула бинт сильнее, чем нужно, и коротко сказала:
— Кость цела. Мягкие ткани порваны прилично, но жить будешь. Ещё немного — и получилась бы гангрена. Тебе в этот раз повезло, Соколов. Только не вздумай геройствовать. Минимум неделя горизонтально. Иначе сам виноват будешь.
Мишка молчал. Кивнул один раз. Боль стала привычной — тупой, тянущей, особенно когда он пытался сменить позу. Гораздо хуже была другая боль. После того срыва в окопе внутри осталась странная, звонкая пустота. Не та старая, глухая, к которой он привык за месяцы. Новая. Будто кто-то вынул что-то очень важное и забыл поставить обратно. От этого пустого места иногда поднималась тошнота.
Илья почти не отходил от него. Спал на соседних нарах, даже когда его ставили в наряд. Бекзат молча приносил тонкие ломтики своей вяленой конины и клал на перевёрнутый снарядный ящик рядом с головой Мишки. Семён ворчал, что «раненый тоже жрать хочет, не только здоровые», и подсовывал лишнюю ложку каши. Гриц просто заходил, кивал и уходил. Они обращались с ним осторожно. Как с человеком, у которого треснул не только бок, но и что-то внутри.
---
Первая ночь после нормальной обработки была особенно тяжёлой.
Фитилёк в плошке коптил и давал совсем мало света. Землянка дышала сыростью и усталостью. Илья спал тяжёлым, прерывистым сном. У входа чуть слышно поскрипывал ремень — Бекзат сидел на корточках с винтовкой на коленях и смотрел в щель. Иногда он тихо поплёвывал махорочную слюну в сторону.
Боль в боку пульсировала в такт сердцу. Мишка закрыл глаза — и сразу провалился туда. В то ноябрьское поле. Снег падал на лицо и сразу таял, смешиваясь с кровью. Тяжесть мёртвого Кольки. Запах. Звон в ушах, от которого хотелось выть. И орёл, который кружил высоко в сером небе, будто ждал.
Он резко открыл глаза. Дыхание сбилось. Холодный пот выступил на лбу и потёк по вискам. Руки задрожали мелкой, противной дрожью.
Из темноты донёсся спокойный голос Бекзата:
— Тихо. Я здесь. Дыши. Медленно.
Мишка судорожно кивнул, хотя в темноте это было почти не видно. Несколько минут они просто дышали. Один — рвано и тяжело, второй — ровно и глубоко, задавая ритм.
— В степи, — тихо сказал Бекзат спустя долгое время, — когда человек слишком долго носит внутри чужую смерть, она начинает есть его живьём. Понемногу. Каждый день. Надо иногда выпускать её наружу. Иначе останется одна оболочка. А оболочке уже всё равно, живая она или нет.
Мишка хрипло ответил:
— Я уже давно оболочка.
— Нет. Оболочка не дрожит по ночам. И не пишет письма матерям, которые думают, что сын мёртв.
Мишка повернул голову. В полутьме блеснули узкие тёмные глаза казаха.
— Откуда ты знаешь про письмо?
— Видел, как ты бумагу сжимал. И как смотрел. У меня тоже мать есть. Далеко. В ауле. Она тоже иногда думает, что я уже не вернусь. Я ей до сих пор не написал всей правды. Боюсь.
Они снова замолчали. Где-то очень далеко ухнул одиночный снаряд. Землянка дрогнула, с потолка посыпалась сухая земля.
Мишка медленно, почти неслышно полез пальцами за пазуху. Достал самое важное.
Старое письмо матери.
Оно было небольшим — один лист тонкой, уже почти прозрачной бумаги в клеточку, когда-то вырванный из простой школьной тетради. Края сильно истёрлись, особенно по сгибам: он складывал и разворачивал его слишком часто за эти долгие месяцы. В нескольких местах бумага потемнела от пота, крови и влаги. В одном углу осталось тёмное неправильной формы пятнышко — уже невозможно было понять, кровь это или просто грязь.
Почерк матери был ровный, аккуратный, чуть наклонный. Она всегда писала чернилами, но со временем они местами выцвели и приобрели серо-фиолетовый оттенок. Некоторые слова Мишка знал наизусть ещё до того, как глаза успевали их прочитать.
Сначала шла осторожная, сдержанная русская часть:
«Мишенька, мой хороший.
Я жива, не болею. Отец тоже пока держится.
Дома всё по-старому. Яблоня в этом году почти не родила.
Ты только пиши, когда будет можно. И береги себя.
Я за тебя каждый день молюсь, хоть ты и говоришь, что не надо.»
А в самом низу, чуть мельче и будто тайком, почти стыдливо, она добавила те самые слова, которые писала ему с самого детства, когда он болел или когда было особенно страшно:
«Mein Schatz, keine Angst. Ich bin bei dir.»
Эти две строчки были для него важнее всего остального текста. Он трогал их пальцем так часто, что бумага в этом месте стала совсем тонкой, гладкой, почти лоснящейся от прикосновений.
Письмо уже почти ничем не пахло — только пылью, старой бумагой и чуть-чуть махоркой (потому что иногда он носил его в одном кармане с кисетом). Но когда он закрывал глаза и осторожно прижимал сложенный листок к лицу, ему всё равно казалось, что он чувствует слабый, почти исчезнувший запах её рук — домашний, тёплый, с примесью яблок и дешёвого хозяйственного мыла.
Он держал письмо очень долго. Пальцы дрожали. Потом медленно, с почти религиозной осторожностью сложил его обратно по старым, глубоким сгибам и убрал туда же, где лежали дедовский крест на тесёмке и обрывок сводки о бомбёжке Саратова.
Три самые важные вещи. Теперь к ним должно было добавиться четвёртое.
---
На четвёртый день Мишка попытался встать.
Он дождался, пока Илья вышел проверить посты, медленно спустил ноги на холодный земляной пол и опёрся руками о край нар. Бок сразу вспыхнул яркой, горячей болью. Перед глазами поплыли чёрные круги. Он стиснул зубы до хруста и всё-таки выпрямился.
Сделал один шаг.
Второй.
На третьем ноги подкосились.
Илья вошёл как раз в тот момент, когда Мишка уже падал. Подхватил его почти на весу, ругаясь сквозь зубы тяжёлыми, злыми словами, и силком уложил обратно на нары.
— Ты совсем с ума сошёл?! — прошипел он, навалившись сверху, чтобы не дать подняться снова. — Лена тебя лично придушит, если узнает. И меня за компанию. Лежать!
— Надо… проверять позиции, — выдохнул Мишка сквозь боль. — Я сейчас старший. Я должен…
— Старший сейчас тот, кто может стоять на ногах без посторонней помощи. А ты пока даже до параши сам не доползёшь. Понял меня, Соколов?
Мишка закрыл глаза. Бессилие было хуже любой физической боли. Он ненавидел это ощущение — когда тело отказывается слушаться, а голова продолжает работать и считать: сколько патронов осталось у Бекзата, не промок ли Гриц, не началась ли у Семёна опять эта проклятая осенняя лихорадка, цел ли ещё тот новобранец с круглой мордой…
Илья тяжело сел рядом на край нар и молчал несколько минут.
— Я понимаю, — сказал он наконец устало. — Правда, понимаю. Но если ты сейчас сдохнешь от собственной глупости — я лично тебя потом откопаю и ещё раз убью. Нам и так людей осталось — по пальцам пересчитать. Так что лежи. И не рыпайся.
Мишка молчал. Потом очень тихо сказал:
— Мне нужно хоть что-то делать. Иначе я реально схожу с ума здесь, на этих нарах.
— Тогда делай. Но лёжа. Думай. Планируй. Вспоминай. Пиши. Только вертикально пока не вставай. Договорились?
---
Вечером того же дня Мишка попросил бумагу и карандаш.
Семён долго копался в своих закромах, ворча под нос, и наконец выудил мятый, почти прозрачный листок (похоже, вырванный из чужого блокнота) и короткий, обгрызенный огрызок химического карандаша. Положил всё это Мишке на грудь.
— Пиши. Только огонька не проси — дров почти не осталось. И пиши разборчиво, а то потом сам не разберёшь.
Мишка долго лежал неподвижно, держа карандаш в пальцах. Рука дрожала. Не от слабости раны — от чего-то другого, более глубокого.
Он начал писать медленно, почти по слогам, сильно нажимая, потому что химический карандаш писал плохо.
«Мама.
Я жив.
Похоронка, которую тебе прислали после первого отряда, была ошибкой. Я воюю. Сейчас ранен, но не тяжело. Буду жить.
Я узнал про бомбёжки Саратова. Пожалуйста, береги себя. Как только услышишь гул — сразу в подвал. Не стой у окон. Не геройствуй.
Я думаю о тебе каждый день. Особенно ночами.
Я вернусь. Обещаю.
Твой Миша.»
Ниже, почти против воли, дрожащей рукой он вывел те самые слова, которые она когда-то написала ему:
**«Mein Schatz, keine Angst. Ich bin bei dir.»**
Он долго смотрел на написанное. Чернила химического карандаша были бледными и уже начинали немного расплываться от влаги его пальцев. Потом очень аккуратно, почти благоговейно сложил листок несколько раз и сунул за пазуху — туда же, где лежали крест, старое материнское письмо и обрывок сводки.
Отправить не решился.
Не в этот вечер.
Страх оказался сильнее.
---
Ночь снова выдалась тяжёлой. Боль усилилась, несмотря на то, что Лена днём уколола ему что-то против неё. Мишка лежал с открытыми глазами и слушал, как за тонкой земляной стенкой воет холодный октябрьский ветер.
Илья не спал.
— Расскажи про неё, — вдруг тихо попросил он. — Про мать. Нормально расскажи. Не обрывками.
Мишка долго молчал. Потом начал говорить. Хрипло, обрывисто, с большими паузами, выбирая слова так, будто каждое из них могло ранить.
Он рассказал про Саратов. Про маленький дом на окраине. Про яблоню, которую мать любила больше всего на свете. Про то, как она пела ему по-немецки, когда он в детстве сильно болел. Про то, как отец после тридцать седьмого года строго запретил ей разговаривать на родном языке даже дома. Про то, как она всё равно шепотом, когда отец не слышал, называла его «Mein Schatz». Про похоронку, которую ей прислали. Про то, что она уже целый год живёт с твёрдой мыслью, что сына больше нет.
Илья слушал молча, лёжа на спине и глядя в тот же чёрный потолок. Когда Мишка наконец замолчал, он просто сказал:
— Напишешь чистовик — отправим. Через кого угодно. Хоть через майора, хоть через разведку, хоть через первого попавшегося связного. Но отправим. Она должна знать, что ты жив. Это правильно.
Мишка закрыл глаза. Под веками жгло.
— А если письмо навредит ей? Сейчас… с её национальностью…
— Тогда она хотя бы будет знать правду. А правда, даже самая горькая и опасная, всё равно лучше, чем похоронка и тишина.
---
Под утро, когда за щелями в накате уже серело, Мишка принял решение.
Он тихо позвал Илью и Бекзата поближе. Говорил шёпотом, чтобы не разбудить Семёна.
— Я перепишу письмо. Короче. Суше. Без лишнего. И попробуем отправить. Как получится. Через связного или через штаб — без разницы. Надо.
Бекзат кивнул один раз. Серьёзно.
— Хорошо. В степи говорят: лучше горькая правда, чем сладкая ложь, которую рассказывают мёртвым. Живым нужна правда.
Илья просто положил тяжёлую, тёплую ладонь ему на неповреждённое плечо и слегка сжал.
— Сделаем. Обязательно сделаем.
Мишка лежал и смотрел в темноту, которая уже начала редеть. Внутри всё ещё было пусто и звонко. Но теперь в этой пустоте появилась тонкая, почти невидимая нитка. Хрупкая. Опасная. Но живая.
Надежда.
За пределами землянки начинался новый день. Холодный, сырой, по-октябрьски злой. Где-то далеко снова ухали орудия. А под гимнастёркой, рядом с сердцем, теперь лежали четыре самые важные вещи в его жизни: дедовский крест, старое письмо матери с выцветшими чернилами, обрывок сводки о бомбёжке Саратова и его собственный ответ — ещё не отправленный, но уже существующий.
Письмо от сына, которого мать уже успела похоронить..
Глава 32 "Вперед, пока я еще старший"
К концу шестого дня Мишка уже мог стоять.
Недолго. Неуверенно. С лицом серым от постоянной боли и недосыпа. Но мог. Лена, меняя повязку, ругалась так зло, что даже Семён предпочёл выйти из землянки.
— Ты всё ещё сукровицей истекаешь, — шипела она, туго затягивая бинт. — Ещё одно резкое движение — и края раны снова разойдутся. Ты это понимаешь, Соколов? Или тебе уже совсем всё равно?
— Понимаю, — ответил он спокойно. Голос был ровным, почти безжизненным. — Но пока я старший по приказу майора, мы не будем сидеть в норах и ждать, пока нас снова присыплют землёй и осколками.
Илья стоял у противоположной стены и тяжело смотрел на него.
— Ты серьёзно хочешь наступать? Нас осталось меньше отделения. Семь человек, считая тебя хромого.
— Не наступать, — поправил Мишка. — Прогрызть. Здесь, на нашем участке, у немцев сейчас редкие боевые охранения. Они уверены, что после последнего боя мы только отплёвываемся, хороним своих и считаем патроны. Значит, есть короткое окно. Можно ударить резко, грязно и неожиданно. Взять языка. Сбить их с толку. И если совсем повезёт — сдвинуть линию на километр-полтора вперёд. Пока у меня есть право приказывать — мы это сделаем.
Бекзат, сидевший в углу и медленно проводя пальцем по лезвию ножа, тихо усмехнулся:
— Живой мертвец командует. Должно быть интересно.
В голосе казаха не было ни насмешки, ни осуждения. Скорее любопытство человека, который уже понял: этот русский с серыми глазами действительно мало что ценит в себе живом.
Мишка не ответил. Он просто начал готовиться.
---
Они вышли в ночь на седьмые сутки.
Выходили без лишних слов. Мишка шёл первым. Бок при каждом шаге отвечал горячей, тянущей болью, но лицо оставалось каменным. Страха смерти он почти не чувствовал. После срыва в окопе и после письма, которое всё ещё лежало у него за пазухой неотправлённым, смерть стала чем-то далёким и почти безразличным. Гораздо сильнее жгло другое — мысль о матери в Саратове, о похоронке, которую она получила, и о том, что она до сих пор считает себя без сына.
Группа двигалась цепочкой с большими интервалами.
Мишка и Бекзат — головной дозор. Самые тихие.
Илья — сразу за Мишкой, готовый в любой момент подхватить его, если рана напомнит о себе слишком сильно.
Гриц и двое оставшихся бойцов — ядро и тыловой дозор.
Шли медленно, осторожно, используя каждую складку местности, каждый куст, каждую воронку. Ночь была тёмной, сырой, безлунной. Идеальной для такого выхода.
До немецкого боевого охранения добрались через сорок минут.
Четыре человека. Полуразрушенный сарай. Слабый свет керосиновой лампы между щелями. Один курил, прикрывая огонёк ладонью. Двое сидели внутри. Четвёртый ходил вдоль стены.
Мишка поднял руку. Все залегли.
Он не стал тянуть время. Страх потери внезапности был сильнее страха смерти. Коротким жестом показал: брать. Желательно живыми. Если не получится — убивать быстро.
Атака длилась меньше минуты.
Бекзат снял часового ножом — чисто, почти беззвучно. Мишка вошёл первым в полосу света и выстрелил два раза из «ТТ» почти в упор. Один немец успел вскочить и открыть рот — пуля попала ему в горло. Второй попытался схватить автомат и получил очередь от Ильи. Четвёртого, того, что курил, успели взять живым — Гриц повалил его и заткнул рот тряпкой.
Пленного потащили в ближайшую воронку. Допрос начался сразу.
Мишка присел на корточки напротив немца. Говорил по-немецки коротко, холодно, почти без акцента. Голос звучал плоско, без эмоций.
— Сколько вас дальше по лесу? Где основные точки? Что за низина за вторым ручьём?
Пленный сначала молчал. Мишка не торопился. Он просто смотрел. Тем же взглядом, которым смотрел на людей уже очень давно — взглядом человека, которому в сущности всё равно, будет этот немец жить или нет. Через минуту пленный заговорил. Быстро, сбивчиво, сглатывая кровь.
Выяснилось главное: дальше по лесу немцы держат редкий заслон, а в низине за вторым ручьём уже несколько дней сидят окружённые советские партизаны. Остатки отряда. Одиннадцать или двенадцать человек, из них несколько раненых. Немцы собирались выкурить их на рассвете огнемётами и миномётами.
Мишка слушал и смотрел в чёрную темноту леса.
Потом поднялся.
— Меняем задачу, — сказал он тихо, но так, что все услышали. — Идём забираем своих.
Илья резко выдохнул:
— Нас семеро. У них там, по словам этого животного, не меньше взвода охранения.
— Значит, надо ударить быстро и очень жёстко. Пока они не ждут. Пока ещё ночь.
Он не спрашивал мнения. Просто повернулся и пошёл. Остальные последовали за ним.
---
Партизан нашли почти по запаху — слабому запаху дыма, который нельзя было до конца загасить, и по едва слышному сдержанному кашлю.
Их оставалось одиннадцать. Трое тяжело раненых. Все чёрные от грязи и копоти, с ввалившимися глазами людей, которые уже не ждали спасения. Командовал высокий исхудавший лейтенант с перевязанной грязным бинтом рукой.
Когда из темноты появились фигуры, партизаны почти открыли огонь. Мишка успел поднять руки и тихо, но чётко сказать:
— Свои. Соколов. Разведгруппа. Забираем вас. Быстро.
Лейтенант смотрел на него дикими, воспалёнными глазами.
— Вы… откуда? Как нашли?
— Долго объяснять нет времени. Немцы на рассвете займутся вами всерьёз. Огнемёты и миномёты. Либо выходите с нами сейчас, либо остаётесь здесь гореть. Выбор за вами.
Один из партизан, бородатый, с обрезом, хрипло спросил:
— А кто ты такой, чтобы приказывать?
Мишка посмотрел на него ровно. В серых глазах не было ни злости, ни гордости — только холодная усталость и абсолютное отсутствие страха.
— Человек, который ещё не сдох. И который не намерен оставлять здесь своих. Вопросы ещё есть?
Вопросов не нашлось.
Выводили тяжело. Раненых распределили и почти волокли на себе. Мишка, несмотря на собственную рану, взял одного — худого парня с простреленной ногой. Каждый шаг отдавался в боку такой болью, что перед глазами вспыхивали белые точки, но лицо оставалось спокойным. Он шёл и считал. Шаги. Метры. Время до рассвета. Количество патронов. Расстояние до своих окопов.
Он действительно почти не боялся умереть.
Он боялся не успеть.
Немцы спохватились, когда до переднего края оставалось меньше километра. Сначала одиночные выстрелы. Потом очередь. Потом миномёты.
Один из партизан упал с пробитой головой и больше не встал. Ещё один получил осколок в живот и завыл. Мишка не останавливался. Он продолжал идти вперёд, волоча своего раненого и короткими очередями отстреливаясь из трофейного MP-40. Бекзат организовал прикрытие так, будто всю жизнь только этим и занимался — короткие огневые точки, отход, снова огонь. Илья почти не отходил от Мишки, готовый в любую секунду подхватить его.
Они ворвались в свои окопы уже под плотным огнём. Мишка последним скатился вниз, всё ещё держа партизана за гимнастёрку, и только тогда позволил себе на несколько секунд закрыть глаза и прижаться лбом к холодной глине бруствера.
Боль в боку была чудовищной. Повязка полностью промокла и расползлась. Но он был жив. И девять из одиннадцати партизан тоже были живы.
---
Лейтенант партизан подошёл позже, когда уже рассвело и первые лучи показались сквозь дым и туман. Мишка сидел у стенки окопа, запрокинув голову, и тяжело дышал. Кровь продолжала сочиться.
Лейтенант стоял над ним довольно долго.
— Ты кто такой на самом деле? — тихо спросил он.
Мишка открыл глаза. Взгляд был пустым и очень спокойным.
— Живой мертвец, — ответил он просто. — Пока ещё командую. Поэтому мы пошли вперёд. А не сидели.
Лейтенант молчал. Потом медленно протянул руку.
Мишка пожал её. Слабо, но коротко.
За спиной уже кричали санитары. Лена, увидев состояние повязки, ругалась так, что солдаты старались обойти её стороной. Илья курил дрожащими руками и молчал. Бекзат сидел рядом и молча вытирал клинок о штаны, испачканные чужой кровью.
Они продвинулись почти на два километра.
Вытащили своих.
И на короткое время забрали у войны кусок инициативы.
А письмо матери по-прежнему лежало у Мишки за пазухой.
Смятое. Тёплое от его тела.
Всё ещё не отправленное.
Глава 33 "Уран"
Ноябрь пришёл рано и по-настоящему зло.
После того ночного выхода, когда они вытащили партизан и ценой крови и ярости сдвинули линию почти на два километра вперёд, фронт на их участке снова замер. Немцы отползли, зарылись глубже в мёрзлую землю, поставили дополнительные минные поля и больше не лезли в лобовые атаки. Они словно затаились, прислушиваясь к тому, что происходило гораздо южнее — под Сталинградом.
Мишка всё ещё числился старшим группы. Николай лежал в медсанбате с тяжёлым ранением груди и плеча; до возвращения на фронт ему было далеко, если он вообще должен был вернуться. Рана самого Мишки затягивалась медленно и зло. Каждое утро Лена меняла повязку, ругалась сквозь зубы, заливала зелёнкой и туго бинтовала. Сукровица проступала почти каждый вечер. Бок ныл постоянно — тупой, тянущей, привычной болью. Но он уже мог ходить, стоять подолгу и даже короткое время носить винтовку на перевес.
Письмо матери по-прежнему лежало у него за пазухой. Сложенное вчетверо, уже чуть потное от тепла тела. Неотправленное.
Они жили в ожидании. Каждый день ждали либо нового немецкого удара, либо какого-нибудь приказа сверху. А сверху пока было тихо. Слишком тихо.
---
Утро девятнадцатого ноября выдалось серым, низким и морозным. Земля уже хрустела под ногами тонкой, звонкой коркой льда. Дыхание вырывалось белым паром и сразу осаживалось инеем на воротниках шинелей. В штабной землянке с раннего утра трещал приёмник. Майор сидел над картами, курил одну самокрутку за другой и молчал. Когда радист вдруг резко выпрямился так, что стукнулся головой о низкий накат, майор даже не сразу поднял глаза.
— Товарищ майор… передача. Срочная. Очень срочная. Из штаба фронта.
Майор медленно наклонился к приёмнику. Несколько минут он слушал, не двигаясь. Лицо его постепенно менялось — от усталой серости к чему-то более острому, почти опасному. Потом он выключил звук, молча надел фуражку и вышел из землянки.
— Собрать командиров групп. Быстро.
Мишка пришёл одним из первых. За ним почти следом вошли Илья, Бекзат и Семён. Лена стояла чуть в стороне у входа, держа в руках санитарную сумку, будто готовилась к тому, что сейчас снова начнётся мясорубка. Петя приковылял последним, опираясь на грубо сколоченную палку. Лицо у него было напряжённым.
Майор не стал ходить вокруг да около. Он развернул карту прямо на снарядном ящике и ткнул пальцем в район севернее Сталинграда.
— Сегодня на рассвете наши войска перешли в наступление. Не в городе. Севернее. Удар нанесён по флангам немецкой группировки — главным образом по румынской третьей армии. Есть первые сведения, что оборона противника прорвана на значительную глубину. Операция имеет кодовое название «Уран».
Он провёл пальцем широкую дугу.
— Замысел такой. Не бить больше в лоб по тем кварталам, где немцы засели мёртвой хваткой и где уже полегли десятки тысяч наших. Бить по слабым флангам. Широкими клещами. С севера действуют Юго-Западный и Донской фронты. С юга должен ударить Сталинградский. Цель — обойти группировку Паулюса, соединиться в районе Калача-на-Дону и замкнуть кольцо. Полное окружение шестой армии и тех частей четвёртой танковой, которые там оказались.
В землянке повисла тяжёлая, почти звенящая тишина. Слышно было только, как потрескивает фитилёк в плошке да где-то далеко одиночно ухает орудие.
Петя первым нарушил молчание. Он тихо, с чувством выругался:
— Ёб твою мать… Наконец-то. Наконец-то они додумались не лезть в эту мясорубку в лоб.
Бекзат медленно кивнул. Узкие глаза его блестели в полумраке.
— В степи говорят: когда долго копишь силу и злость — бить надо сразу, сильно и в самое слабое место. Похоже, накопили. И выбрали правильно.
Семён только тяжело вздохнул и покачал головой:
— Румыны… Бедные ублюдки. Их туда поставили как пушечное мясо. Теперь получат по полной.
Мишка молчал. Он стоял чуть поодаль, глядя на карту. Красные карандашные стрелки, которые месяцами упирались в чёрный кружок Сталинграда, теперь шли в обход — широкими, жадными, хищными дугами. Он смотрел на эти стрелки и чувствовал, как внутри него что-то медленно, тяжело сдвигается.
Он думал о тех, кто сидел сейчас в развалинах города на Волге. О людях, которые месяцами дрались за каждый этаж, за каждый подвал, за каждый метр берега. О том, сколько их уже осталось. И о том, что теперь, возможно, этим людям впервые за долгое время станет чуть легче дышать.
А ещё он думал о Саратове. О матери. О похоронке, которую она получила. О том, что она до сих пор считает себя без сына. И о том, что если кольцо вокруг немцев действительно закроется — война хотя бы немного отодвинется от Волги. И от неё.
---
К вечеру сводки стали конкретнее и горячее.
Радист почти не отходил от приёмника. Он сидел в наушниках, что-то торопливо записывал карандашом и время от времени срывающимся голосом докладывал майору. Передавали: советские танковые и механизированные корпуса рвутся вперёд с большой скоростью. Румынские части в ряде мест просто разбегаются, бросая оружие и обозы. Немецкие оперативные резервы не успевают подойти. Есть реальный шанс на глубокий охват.
В их землянке в ту ночь почти никто не спал.
Семён достал заветную фляжку — ту самую, что берёг «на особый случай» ещё с лета — и молча, без слов, разлил по крышкам от котелков. Спирт был жгучим и злым.
— За тех, кто там, — сказал он хрипло. — За Сталинград. За всех, кто ещё держится.
Пили молча. Даже Петя не стал шутить и строить из себя весёлого. Лена отпила совсем немного и поставила крышку обратно. Илья пил медленно, глядя в огонь буржуйки. Бекзат выпил залпом, как воду.
Мишка отпил совсем чуть-чуть. Спирт обожёг горло и на несколько секунд заглушил тупую боль в боку. Он сидел у печки, прижав ладонь к месту, где под гимнастёркой лежало сложенное письмо, и слушал, как за тонкой земляной стенкой воет холодный ноябрьский ветер.
Илья придвинулся ближе. Говорил почти шёпотом:
— Думаешь, получится у них?
Мишка долго молчал, глядя в огонь.
— Не знаю, — честно ответил он. — Но впервые за этот проклятый год похоже, что бьют не в лоб, а умно. Выбрали слабое место. Ударили сильно. Это уже очень много. Раньше так почти не умели.
Бекзат тихо добавил, не глядя ни на кого:
— Если закроют кольцо по-настоящему — немцам придётся либо сдохнуть там с голоду и холода, либо бросать тяжёлое вооружение и рваться наружу. В любом случае нам здесь, на второстепенных участках, станет чуть легче. Хотя бы на время. Война любит, когда её внимание отвлекают.
Лена, которая сидела в дальнем углу и механически крутила в руках свежий бинт, вдруг тихо сказала:
— Только бы не опоздали. Сколько там наших уже полегло за эти месяцы в этом городе… Страшно даже думать.
Никто не ответил. Отвечать было нечего. Все слишком хорошо понимали, о чём она говорит.
---
На следующий день, двадцатого ноября, новости стали ещё более напряжёнными и обнадёживающими одновременно. Южная группировка советских войск тоже перешла в наступление. Немецкие фланги начинали трещать уже с двух сторон. Майор ходил хмурый, злой от бессонницы, но в глубине его глаз уже горело что-то похожее на осторожную, почти запретную надежду.
А двадцать третьего ноября пришла главная, решающая сводка.
Радист выскочил из штабной землянки почти бегом, забыв даже накинуть полушубок. Лицо у него было красным от волнения.
— Товарищ майор! Наши соединились! Под Калачом! В районе хутора Советский! Кольцо закрыто! Окружение завершено!
Майор несколько долгих секунд просто стоял посреди землянки, глядя на радиста. Потом медленно, очень медленно кивнул и тихо, почти шёпотом, сказал:
— Передай это всем подразделениям. Пусть каждый знает. Сегодня. Сейчас.
Весть разлетелась по окопам и блиндажам быстрее любой пули и любого связного.
Мишка услышал её, стоя на бруствере своего окопа и глядя в бинокль на молчаливые немецкие позиции напротив. Он медленно, очень медленно опустил бинокль. Руки впервые за много дней чуть заметно дрожали — не от холода и не от слабости незажившей раны.
Илья подошёл сзади. Молча встал рядом.
— Слышал?
— Слышал, — ответил Мишка. Голос был ровным. — Шестая армия Паулюса в котле. Вместе со всеми, кто там оказался.
Они стояли рядом и смотрели туда, где за дальним горизонтом, за сотни километров, сейчас решалась судьба всей этой страшной войны.
---
Ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое ноября Мишка почти не спал.
Он лежал на нарах, смотрел в чёрный, закопчённый потолок землянки и думал. Думал так сосредоточенно, холодно и яростно, как раньше умел думать только перед самым сложным и опасным выстрелом.
Операция «Уран» изменила всё.
Пока они здесь, на этом второстепенном участке, сидели в обороне, хоронили своих, отбивались и иногда переходили в короткие яростные контратаки, там, под Сталинградом, решалась судьба не одного города и даже не одного фронта. Решалась судьба всей войны. И он — человек, который уже однажды умер под чужим трупом и продолжал ходить живым только по привычке и упрямству — сидел в стороне. Будто это его не касалось.
К рассвету решение созрело окончательно. Холодное. Ясное. Без сомнений.
Он дождался, пока в штабной землянке останется только майор, и вошёл, слегка прихрамывая.
Майор поднял голову. Глаза у него были красными и очень усталыми.
— Соколов. Что ещё?
Мишка встал по стойке смирно, хотя бок уже начинал ныть от долгого стояния.
— Товарищ майор. Прошу ходатайствовать о переводе меня… и если возможно, моей группы… в состав войск, действующих сейчас под Сталинградом. На усиление. Куда угодно. В разведку, в стрелковую часть, в штрафную роту — без разницы. Там сейчас нужнее.
Майор долго молчал. Просто смотрел на него.
— Соколов… Ты ещё даже рану толком не залечил. Ходишь — и то через силу. Группу только-только собрал заново после последних боёв. И теперь хочешь бросить всё и рвануть в самое пекло?
— Рана заживёт, — спокойно ответил Мишка. — А там сейчас решается всё. Здесь мы уже сделали, что могли. Там — нет.
— Там сейчас нужнее тысячи таких, как ты, — устало сказал майор. — Но перевести даже одну разведгруппу с нашего участка просто так, по личному желанию, нельзя. Идёт формирование новых частей, идут огромные переброски резервов, всё строго по плану Ставки. Каждый человек на счету, но и каждая дыра на фронте тоже на счету.
Мишка не отводил взгляд.
— Тогда прошу разрешения подать рапорт на перевод лично. От моего имени. Или отправить меня хотя бы связным, разведчиком, наблюдателем — кем угодно. Я пригожусь. Я умею ходить туда, куда другие не очень хотят.
Майор молчал очень долго. Так долго, что Мишка уже начал чувствовать, как кровь снова медленно проступает под свежей повязкой. Потом майор тяжело вздохнул, потёр лицо ладонями и сказал:
— Ты понимаешь, куда просишься? Туда сейчас едут не за орденами и не за славой. Там настоящая мясорубка, рядом с которой наш участок покажется тихим курортом. И выбраться оттуда живым будет значительно сложнее, чем попасть.
— Я понимаю, — ответил Мишка совсем тихо. — Мне не за славой. Мне туда нужно. Просто нужно.
Майор ещё некоторое время смотрел на него тяжёлым, изучающим взглядом. Потом медленно, будто против воли, кивнул.
— Рапорт напишешь — я его подпишу. И отправлю выше по инстанции с ходатайством. Но обещать ничего не могу, Соколов. Решение будет не за мной. И скорее всего — не в твою пользу. Слишком много таких желающих сейчас.
— Достаточно, — сказал Мишка. — Спасибо, товарищ майор.
Он повернулся и вышел.
На улице его встретил резкий, злой ноябрьский ветер. Мишка остановился, глубоко вдохнул ледяной воздух и медленно выдохнул. Внутри было пусто и удивительно ясно одновременно. Как перед самым дальним и точным выстрелом.
Он вернулся в свою землянку. Илья сразу понял всё по одному его лицу.
— Решил? — тихо спросил он.
— Да. Буду проситься туда. Рапорт уже почти написал в голове.
Бекзат, сидевший в углу и чистивший автомат, тихо хмыкнул:
— Живой мертвец хочет в самое пекло. Логично. Там ему самое место.
Илья только тяжело покачал головой и сказал то, что давно крутилось у него на языке:
— Ты хотя бы письмо сначала отправь. Настоящее. Через нормальную почту. А то попадёшь туда — и мать так и не узнает до конца войны, что ты всё это время был жив. Сделай это хотя бы для неё.
Мишка несколько секунд смотрел на него. Потом медленно кивнул.
— Письмо отправлю. Сегодня. До того, как подам рапорт.
Он сел у буржуйки, осторожно достал из-за пазухи свой ответ матери, ещё раз медленно перечитал корявые строки, написанные химическим карандашом, и впервые за всё это время аккуратно, почти торжественно вложил сложенный листок в настоящий почтовый конверт, который накануне раздобыл у писаря штаба.
Теперь оставалось только одно.
Добраться туда, где сейчас, этой зимой, решалась судьба всей войны.
Туда, где его отсутствие уже больше не имело смысла.
Глава 34 "Рапорт"
Письмо он отправил утром двадцать пятого ноября.
Мороз стоял крепкий, сухой, звонкий. Земля под ногами звенела, будто чугунная. Мишка шёл в штабную землянку медленно, слегка прихрамывая. Бок ныл привычно и злобно. За пазухой, рядом с дедовским крестом и старым материнским письмом, лежал аккуратно сложенный конверт. Он сам раздобыл его накануне у писаря, отдав за него почти полпачки махорки.
Писарь сидел над журналом, красный от холода, с вечно синими от чернил пальцами. Мишка положил конверт на край стола молча. Писарь взглянул на адрес, потом на Мишку, чуть приподнял брови, но ничего не спросил. Только коротко кивнул, поставил штамп, вписал номер в реестр и сказал хрипло:
— Пойдёт со следующей почтой. Если дорогу не перережут и мешок не сожгут по дороге. Сейчас с почтой всякое бывает.
Мишка кивнул. Вышел. На улице остановился, глубоко вдохнул ледяной воздух и только сейчас понял, как сильно были напряжены плечи всё это время. Письмо ушло. Теперь оно уже не принадлежало ему. Теперь оно шло туда, где женщина уже целый год считала себя без сына. Теперь оно могло либо дойти, либо сгореть, либо потеряться. Но оно ушло. Это было главное.
Вернувшись в землянку, он сел у буржуйки и наконец написал рапорт.
Писал медленно, почти без помарок, короткими рублеными фразами. Без просьб, без оправданий, без лишних слов.
«Рапорт
Командиру части
От старшего группы разведки Соколова Михаила
Прошу ходатайствовать о переводе меня в действующую армию на сталинградское направление — в состав войск Донского или Сталинградского фронта. В любую часть, испытывающую потребность в разведчиках, стрелках или автоматчиках. Имеющееся ранение позволяет выполнять обязанности в полном объёме. Готов к отправке немедленно.
Соколов.»
Он перечитал дважды. Потом сложил листок, убрал в нагрудный карман и пошёл к майору.
Майор читал рапорт долго. Слишком долго. Потом отложил его, потёр пальцами переносицу и тяжело сказал:
— Подпишу. Сегодня же отправлю выше. Но повторяю то, что говорил раньше: шансов мало. Сейчас всех дергают и перебрасывают только строго по плану Ставки. Личные желания учитывают в самую последнюю очередь. Особенно когда человек уже стоит на учёте как опытный разведчик на своём участке.
— Понимаю, — ответил Мишка.
— И ещё одно. Если вдруг согласие всё-таки дадут — группу твою целиком точно не отпустят. В лучшем случае тебя одного. Ты это тоже понимаешь?
Мишка кивнул.
— Понимаю. Группу поведёт Илья. Он уже может.
Майор ещё несколько секунд смотрел на него тяжёлым взглядом, потом коротко кивнул, взял ручку и поставил размашистую подпись.
---
Вечером в землянке стояла тяжёлая, вязкая тишина.
Илья сидел напротив Мишки и молча наблюдал, как тот перебирает свои нехитрые вещи: тщательно чистит винтовку, проверяет каждый патрон, аккуратно скатывает запасные портянки, перекладывает из кармана в карман дедовский крест и два письма — старое материнское и то, что только сегодня ушло в почтовый мешок.
— Ты уже собрался, — сказал Илья не вопросительно, а утвердительно.
— Почти.
— А если откажут?
— Буду подавать снова. И ещё раз. Пока не согласятся. Или пока меня самого не убьют здесь.
Бекзат лежал на верхних нарах с закрытыми глазами. Говорил не открывая их, спокойно и чуть глухо:
— Упрямый. Это хорошо. В степи таких либо очень быстро убивают, либо они становятся теми, кого потом долго вспоминают и боятся даже мёртвыми.
Петя хромал у печки, помешивая в котелке очередную серую жижу. Не обернувшись, бросил:
— А нас ты что, совсем бросишь? Мы тут без тебя уже как без рук. Особенно после того, как ты нас приучил ходить в такие дыры, куда нормальные люди даже смотреть боятся.
Мишка поднял взгляд.
— Если отпустят только меня — придётся. Вы справитесь. Илья поведёт. Он уже умеет. А Бекзат не даст ему сделать большую глупость.
Илья ничего не ответил. Только коротко, молча кивнул.
Лена зашла ближе к ночи. Молча заставила Мишку снять гимнастёрку, проверила повязку, сменила бинт и вдруг, не глядя ему в глаза, тихо сказала:
— Ты большой дурак. Очень большой. Но… понятный. Только не сдохни там в первую же неделю. Хотя бы из чистой вредности. Чтобы я потом могла сказать, что не зря тебя здесь латала.
Он чуть заметно кивнул. Больше она ничего не добавила и ушла.
---
Ждать пришлось гораздо дольше, чем он рассчитывал.
Дни тянулись вязко, тяжело, один за другим. Каждый рассвет Мишка первым делом шёл к писарю и спрашивал, нет ли ответа. Каждый раз слышал одно и то же: «Пока тишина. Мешок ещё не пришёл».
За эти дни на их участке произошло ещё два коротких, злых боя. В одном из них снова пришлось идти в разведку боем. Мишка пошёл, несмотря на протесты Лены и Ильи. Бок горела огнём при каждом резком движении, но держал. Они взяли ещё одного контрольного пленного и подтвердили то, что уже и так чувствовалось: немцы напротив них действительно снимали часть сил и перебрасывали куда-то на юг. Видимо, под Сталинград — на попытки пробить коридор к окружённой группировке Паулюса.
Каждый такой выход только укреплял Мишку в его решении. Он всё яснее чувствовал, что настоящее сейчас происходит не здесь. Здесь уже почти арьергардная, вторичная война. А там, в кольце и вокруг него, решалось всё.
На девятый день ожидания произошло то, чего он не ждал.
Вечером в землянку вошёл не писарь, а сам майор. Лицо у него было ещё более серым, чем обычно. В руках он держал тонкую папку.
— Соколов. Выйди.
Они вышли за землянку. Мороз сразу ухватил за лицо. Майор закурил, долго молчал, потом сказал тихо, почти вполголоса:
— Ответ пришёл. Но не тот, который ты ждал. И не совсем тот, который я отправлял.
Мишка стоял прямо и ждал.
— Твой рапорт дошёл. Его даже рассмотрели. Но сверху приписали… особое мнение. Кто-то из политотдела или из особого отдела заинтересовался твоей анкетой. Мать-немка. Плен. Побег. Слишком много вопросов. В общем, в обычную строевую часть на Донской фронт тебя решили не брать. Слишком сомнительный кадр, как они выразились.
Мишка молчал. Только глаза чуть заметно сузились.
— Однако, — продолжил майор ещё тише, — полностью отказывать тоже не стали. Есть другой вариант. Маршевая рота особого назначения. Почти штрафная. Туда сейчас набирают всех сомнительных, но боеспособных. Идут напрямую в самое пекло, под Сталинград, на усиление частей, которые уже несут большие потери при сжатии котла. Согласишься — отправишься через три дня. Откажешься — останешься здесь, и больше я твои рапорты подписывать не буду. Потому что дальше уже опасно и для тебя, и для меня.
Майор затянулся и выдохнул дым.
— Решение за тобой. Но подумай хорошо. Там выживаемость ещё ниже, чем в обычных частях. И спрашивать будут жёстче.
Мишка смотрел куда-то поверх плеча майора — в чёрную ноябрьскую тьму.
— Я согласен, — сказал он спокойно. — Когда отправка?
Майор несколько секунд смотрел на него с нечитаемым выражением. Потом коротко кивнул.
— Послезавтра. Собирайся. И никому лишнего не говори. Особенно про «особое мнение». Понял?
— Понял.
---
Когда Мишка вернулся в землянку, все уже поняли по его лицу, что ответ пришёл.
— Ну? — спросил Илья.
— Отпускают, — сказал Мишка. — Одного. В маршевую роту. На Донской фронт. Послезавтра.
Он не стал рассказывать про особое мнение и про то, насколько эта рота близка к штрафной. Не стал рассказывать, что кто-то наверху снова вспомнил про его мать и про плен. Просто сказал то, что было нужно.
Бекзат первым поднялся, подошёл и протянул руку.
— Дойди, — сказал он просто. — И не сдохни зря. А то я потом за тобой через всю эту проклятую степь ходить не намерен.
Петя выругался грязно и устало, потом вдруг резко обнял Мишку одной рукой, сильно хлопнул по здоровому плечу и быстро отвернулся к печке.
Илья молчал дольше всех. Потом подошёл вплотную и тихо, чтобы слышал только Мишка, сказал:
— Мы здесь закончим то, что начали. А ты… пиши. Хотя бы иногда. Чтобы мы знали, что ты ещё дышишь. И чтобы она тоже когда-нибудь узнала.
Мишка кивнул.
Он оглядел землянку — низкий закопчённый потолок, буржуйку, нары, лица людей, с которыми уже прошёл слишком многое. Потом коротко кивнул ещё раз и начал собирать вещмешок.
Через два дня он должен был уехать.
Туда, где сейчас горела, хрипела и переламывалась война.
Туда, куда его соглашались взять только потому, что он уже считался человеком с сомнительным прошлым и почти нулевой ценой собственной жизни.
Живой мертвец отправлялся туда, где мёртвых было больше всего.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
