Живой Город — мертвый Город

I

— …О подозрительных предметах сообщайте машинисту, — четко и чисто произнес голос, словно вот здесь, за динамиком сидел профессиональный диктор размером с гномика.

Бородатый мужчина отвел взгляд от панели в одинаково круглых отверстиях. И почему он подумал про гномика? При чем тут вообще гномики? Он же прекрасно знал, что это поезд сам разговаривает. Наверно, странности, найдя вход в голову, не перестают в нее лезть.

Мужчина дергал ногой, взгляд его метался по такому знакомому и одновременно чужому вагону и наконец задержался на электронном табло с остановками. На черной линии метро их было всего две: «Распределительный пункт» и «Нулевая». Оба названия не внушали доверия. Бородач щурился, пытался разглядеть каждый пиксель единственной подсказки, но без очков то было сложновато. Как обычно, они остались лежать на столе рядом с клавиатурой. Картинка ярко вспыхнула в голове, вытесняя менее приятную реальность.

Голова прела под кепкой, на коже набухал горячий пот. Он соскальзывал вниз по шее, оставля неприятные борозды. Бородач вытер затылок и сделал глубокий вдох, в попытках добраться хоть до капли кислорода в густом душном воздухе. Хотелось лечь на пол, раствориться в ледяных потоках, которые скользили по ногам. Но это, конечно же, было бы чересчур.

Вагон тряхнуло. Поезд фырчал и рыкал совсем не так, как ему полагалось, и больше напоминал бегущую свинью. Совсем молоденький, еще активный. Напряжение с рельсы сняли, и теперь без поводка металлический зверь сошел с ума от опьяняющей свободы. Из-под колес хлестали искры, и каждый залп сопровождался довольным повизгиванием. Бородач прижался к вертикальному поручню между сидений. Его крупное тело заняло почти два места в вагоне балующегося поезда.

Мужчина еще раз окинул взглядом вагон. Никто не стоял, но и свободных мест не было. И вообще, ему показалось, что сам вагон короче обычного. Может, это из-за того, что сейчас три ночи? Сонный мужчина никак не мог выстроить в голове логическую цепочку, словно опять в первый раз оказался в депо на сборке поезда из вагонов. Сколько раз он был в ночном метро, сколько понял, ко скольким странностям привык? И только в мозгу образовались новые нейронные связи, как очередные непонятности, только и ждавшие, когда бородач расслабится, выбивали почву из-под ног. Загадки по очереди атаковали сознание, делая резкие выпады серпами — орудия до жуткого напоминали знаки вопроса, и в своей фантазии бородач представлял именно их. Сразу два удара — почему его пропустили в метро по видимой под ультрафиолетом печати герба Москвы на тыльной стороне руки? Откуда она взялась? Отскок, очередной взмах серпом — кто все эти люди? Но главный босс скрывался в тени. Острый, ледяной хопеш в его руках ожидал своего часа, и наконец с острым свистом болезненно впился в мозг:

— Куда нас везут?

Собственные губы казались такими сухими, что бородачу приходилось постоянно их облизывать. В очередной раз облизав губы и в очередной прокусив их до крови, бородач вцепился в поручень, как в последний оплот безопасности. Сердце колотилось с глухим грохотом в тишине вагона. Она была какой-то неправильной. Создавалось впечатление, что неопределенность будущего не волновала никого из попутчиков. Бородач окинул взглядом пассажиров. Напротив него сидела девушка, ее стеклянные глаза смотрели в никуда, а пальцы что-то беспрестанно вертели. Вот она поднесла руку к голове и принялась перебирать волосы. Прядь осталась между пальцев, и девушка принялась крутить из русых нитей шарики. Бородач вздрогнул. На другом конце сидений, уронив голову на грудь, спала женщина. Черные сожженные волосы прятали половину лица, словно в темном стоге сена. Она выглядела замученной и почти мертвой — глаза ввалились, зеленоватая сеть вен испещряла кожу, а тело оставалось совершенно неподвижным. Рядом с женщиной сидел парень со скрещенными на груди руками. У него был хитрый и жестокий взгляд, которым он сверлил всякого, кто смел посмотреть ему в глаза. На соседнем сидении болтала ножками тихая девочка лет десяти. Она была в розовом платьишке, сандалиях, а из хвостиков в цветочных заколках торчали выбившиеся пряди.

Попутчики мужчины выглядели по-разному, но было у них и кое-что общее — это странности. В метро кого только ни встретишь, но не в такой концентрации. Словно поезд ехал в психиатрическую лечебницу. Бородач вздрогнул. А вдруг и ехал? Печать на руке зачесалась.

— Хватит дергаться! — резкий рявк взорвался в густом воздухе. Бородач вздрогнул и повернулся. Источником оказался мужчина с красными пятнами на лице, в мешковатом, явно большом ему дорогом костюме с протертыми локтями. Он надменно смотрел на бородача голубейшими глазами, казавшимися мутными на фоне желтого белка.

— Да я… — забормотал бородач.

— Нервируешь всех. Видать, на кладбище определили? — усмехнулся он.

«Лучше бы на кладбище», — мрачно подумал бородач, но тут же стряхнул с себя угрюмую паутину мыслей — они все-таки материальны.

— Не знаю.

— Конечно, уточнять заранее никто не любит. Это ж поработать надо, а не слюни пускать, — пробулькал мужичок и посмотрел на запястье — там болтались дорогие часы с разбитым циферблатом.

— Это же, наверное, можно как-то узнать?

— Да уже все, теперь только на берегу выяснишь, — пренебрежительно бросил он и добавил: — Понабрали Швейков.

— Читали Ярослава Гашека? — спросил бородатый мужчина, цепляясь за беседу, как за подсдувшийся спасательный круг. Он и сам в детстве прочел все энциклопедии из дедушкиной библиотеки — бородач всегда предпочтитал чтение гуляниям, и даже когда его выгоняли на свежий воздух, всегда захватывал с собой очередной томик с согнутыми уголками.

— Кого? Не знаю такого.

— Не читаете?

— Думаешь, мне заняться нечем? Книжки и картинки — для тех, кто не работает и ничего не делает, — самодовольно кивнул собеседник. Бородач только наблюдал, как колышутся щеки на одутловатом лице.

— Да?

— Естественно. Зачем мне их бредни? Все они были ублюдками. Только вот им, почему-то, сходило все с рук. Конечно! Написал стишок, так все, молодец! Давайте, детки, учите. А что у нас там в программе, давайте посмотрим. Есенин — алкаш и наркоман. Толстой рабов держал. А художники чем лучше? Ян, этот, как его, ван Эйк который, со всеми художниками Возрождения нас хотели надуть. Никто никогда не хотел работать! Эти идиоты безалаберные вместо работы своими руками использовали камеру обскура и срисовывали! Проецировали на полотно картинку и обводили ее. Хороши художнички. Молчу про Дали — трус и шиз.

Бородач подумал про себя, что все сказанное наверняка было взято из первых ссылок по запросу «интересные факты об известных людях» в поисковике для козыряния эрудицией.

— Странно судить прошлое по этическому кодексу настоящего, — подметил он.

— Это для наглядности, — безапелляционный тон, совсем как у любого учителя, ошибшегося в своем же материале. — И сейчас не лучше. Что тогда писаки-рисоваки ничего не умели, что сейчас. Думаешь, у них бельишка грязного не водится в шкафах?

— Я бы удивился, если бы его не было, — бородач отвернулся, снял с запястья силиконовый потертый браслет и стал растягивать его в разные стороны, крутить и сворачивать. В окне напротив в кромешной тьме мелькали строительные лампочки. В отражении опухший мужчина вопросительно смотрел куда-то на бороду своего собеседника.

— Че?

— А зачем хорошим людям заниматься творчеством? — спросил бородач, ни к кому конкретно не обращаясь. — Им и без него неплохо живется. Нет, чем подонистей человек, тем больше… переживаний ему хочется выплеснуть. Тем больше в его работах находится глубины, чувств. И тем интереснее за ними наблюдать. Хочется глубже узнать их — почему они такие? Чего они хотят, чего боятся? Могут ли они быть другими?

Бородач замолчал, но все-таки решил добавить:

— Не знаю, на что вы рассчитывали, — он бросил фразу своему соседу, но та отрикошетила от окна и попала в него самого, влепилась прямо в лоб. Глупый, глупый, чего же хорошего ты ждал? Зачем ты во всем это влез? Еще тогда, столько лет назад, не стоило на все это соглашаться.

Синеватая печать на руке зачесалась с новой силой, как будто и сама была не прочь удрать с кожи.

Неожиданно поезд встал посреди тоннеля. Сделал он это так резко, что все пассажиры завались друг на друга. Кроме бородача, — он сидел прямо, все так же вцепившись в поручень. Когда скрип тормозов стих, а люди сели вертикально, бородач вскинулся и принялся глазами выискивать причину остановки. Со знакомых серых стен тоннеля в неприятном холодном электрическом свете ему улыбались провода. Бородач прекрасно знал, что это ему кажется, они не могут улыбаться — это то же самое, что сказать, что ворсинки кишечника смеются проходящей еде. И все же он не мог избавиться от странного ощущения, какой-то мысли, что сейчас плутала по лабиринту его сознания и никак не могла найти выход к языку.

Двери с шипением, почти как от утюга, распахнулись.

«Судя по звуку, у поезда проблемы с дыхательной системой», — скользнула автоматическая мысль. Профессиональная деформация, что тут скажешь. Привычное знание вспыхнуло моментально, но вслед за ним подтянулось более важное — почему двери открылись? И почему сейчас?

Бородач поправил дутую жилетку, проверил карманы — не выпало ли что с предыдущей проверки час назад. Во внутреннем кармане неожиданно оказались очки — совершенно неудивительно, что все самое важное забывалось, а находилось, когда теряло актуальность. Если находилось вообще. Мысли рваными урывками уносились все дальше от очков, и бородач усилием прервал их поток.

Нацепив браслет и вытерев вспотевший лоб, он посмотрел в открывшийся проход. Там не было ничего, кроме давящих стен. Ни лифта, ни станции. Что-то в этом напрягало, но он никак не мог понять, что. Это как страх темноты — отсутствие всего позволяет мозгу самому выдвигать гипотезы о том, что, или кто, в ней может притаиться. Как показывала практика, мозг легко впадал в самые страшные и тревожные фантазии, с готовностью ныряя во тьму.

Сейчас напрягало другое — в тоннеле не слышалось ровным счетом ничего. Ни голосов, ни музыки, ни звуков работ. Где ночная смена?

— Чего расселись? На выход! — гаркнул динамик другим голосом, писклявым и совершенно неприятным. Такой бывает у тех, кто слишком много о себе думает, при этом совершенно ничего из себя не представляет. Поезд, как попугай, повторил чью-то фразу. Хотя, почему как. Поезда и были самыми настоящими попугаями. На дрессировке их учили называть остановки и разные фразочки. Бородач гордился, что смог научить поезд старой модели новой остановке — наставница, конечно, ничего не сказала, но гордость его так и распирала.

Люди между тем поднимались по одному и исчезали где-то вне поезда. Удивительная упорядоченность, какую в метро никогда не увидишь. Вот вышла слепая, жутко крутя головой с распахнутыми белесыми глазами, за ней поднялся мужчина с синяком под глазом и разбитыми костяшками, тут и смазливый парнишка подтянулся. Настала очередь бородача. Он покряхтел, но тихо — принял как безоговорочное правило всеобщее молчание и старался не нарушать тишину. Напоследок окинул взглядом вагон и увидел лишь безразличие и насмешку. Надо же. Как снова оказался в новой школе. Бородач поспешно отвернулся и вышел.

Пропустите квартиропевта

Староверов вышел из подъезда. К протяжному, напевному скрипу закрывающейся двери присоединился резкий щелчок зажигалки. Взившийся огонь опалил сигарету. Староверов закурил на ходу, прикрывая огонь от ветра ладонью, поежился. Быстро, почти летяще, он зашагал по мокрому асфальту — иногда казалось, что Староверов передвигался исключительно на энергии горения табака. Солнце вывалилось на небо из-за туч, и теперь нагревало лужи и дороги, становилось душно и жарко.

Староверов шел мимо жилых домов, детской площадки и покалеченной, измалеванной граффити заброшки — скоро ее съедят. Мегаполис был вечно голодным организмом, а, как известно, чем больше зверь, тем больше пищи ему нужно. И обычно он ничем не брезгует. Староверов поежился и ускорился. К полудню он оказался у клиента. Староверов любил выезды и командировки — можно было расслабить напряженные плечи и гудящую голову, отдохнуть от суеты жизни и навязчивых людей. Самое главное, от людей. Староверова аж передернуло от воспоминаний о вонючем и душном общественном транспорте, воркующих парочках, идиоте начальнике и бесконтрольных самокатчиках. А ведь прошло только пару часов сегодняшнего дня!

— Здрасьте.

Мужской голос вывел Староверова из раздумий. Погрузившись в очередное пережевывание ежедневных дерьмовых событий, он и не заметил, как вошел в дом, поднялся на лифте и позвонил в дверь квартиры номер 111. Ему открыл мужик. Такой, для которого «мужик» было подходящим описанием: недовольный, с непропорционально крупными чертами лица. Все в нем — от красного носа до растянутой майки-алкоголички и заляпанных треников — воняло перегаром и отталкивало. С высоты своего невыдающегося роста он смерил Старовера подозрительным взглядом. Вместо вопроса об удостоверении или уточнении о предстоящей сложной процедуре мужик только произнес:

— Че стоим? Заходим.

Говорил хозяин квартиры в нос, продолжая стоять на пороге и оперев руку о косяк. Но стоило Староверу открыть рот, как мужик сам отодвинулся и пошел вглубь квартиры. Квартиропевт неодобрительно посмотрел в сутулую спину. Вот такие люди заводят драки и первыми же сливаются. Словно прочитав его мысли, мужик проскрипел из другой комнаты:

— Знаю я ваши порядки. Мне все это неинтересно. Делай, че хочешь, чтобы я мог сдавать хату.

Вынырнул он так же внезапно, как и пропал, словно за шкафом в прихожей был спрятан телепорт. В одной руке топорщилась газетная воронка с семечками, а в другой оттягивался чем-то тяжелым и подозрительно позвякивающим пакет.

— Ладно, бывай. Дверь можешь не закрывать — на хату никто не позарится, — хозяин квартиры оставил Старовера, гогоча от собственного остроумия.

Доведенный до предела раздражения, квартиропевт зашел внутрь и с размаха захлопнул дверь. Ударная волна прокатилась по стенам, они задрожали. Староверов охнул и машинально приложил ладонь к обоям. Сделал он это так же неосознанно, как и хлопнул дверью. На старой работе терапевт иногда жалел, что плохо слушал институтские курсы по анатомии и физиологии, сейчас же он жалел, что не вникал в речи того напыщенного дизайнера интерьеров. Если бы Староверов только пересилил себя, переступил через самомнение! Но стоило занести над ним ногу, как ее безжалостно хватали, а от очередной сказанной дизайнером глупости самомнение только росло и наотрез отказывалось усваивать хоть каплю информации из этого источника. Вот почему сейчас он, как дурак, гладил шершавые обои на подрагивающей, словно плачущей стене. Но даже такой жест возымел успех — стены перестали дрожать.

Староверов выдохнул и наконец смог осмотреть квартиру. Делать это было тоскливо. Староверов, еще будучи психотерапевтом, не понимал, как можно работать с детьми. Когда он около месяца подменял коллегу в детском центре, непонимание только возросло. Сами дети почти не доставляли проблем, но вот их родители, особенно мамаши… Напыщенные швабры, берущие своих отпрысков с температурой на светские мероприятия, оставляющие на самопопечение, стыдящие за нормальные чувства и поведение. Староверову с каждым днем все больше хотелось со всей силы прописать в их перештукатуренные рожи. Но не прописывал. Да и другого ничего сделать не мог. Только смотрел, как хрупкие плоды его работы ломались о пренебрежение, вину, страх, стыд. «К мозгопровам ходят только неудачники. Ты неудачница, Кристина? Побаловались и хватит», «Костя. Не будь бабой. Собрал манатки и на тренировку. Не для этого отец отстегивает столько бабок тренеру. Ну? Марш, я сказала!» Староверов запомнил каждую фразу, потому что каждая сопровождалась звуком звонко разбивающегося детского сердца. Суки.

Квартиры в терапии были очень похожи на детей — постоять за себя не могли, а если и могли, то без «родителей» они все равно не справлялись, а эти родители не брезговали нагадить в душу (в квартире загаживание было буквальным). Ну, ладно, обосрался, — в родительстве чего только не бывает, — но если родитель/квартирожитель не исправлял свои косяки, а тем более оставался даже горд ими, то таких людей Староверов заносил в почетный список «ублюдки». И вот этим товарищам поднасрать в ответ квартиропевт считал своим профессиональным долгом.

Староверов прошелся по коридору. Немногие не перегоревшие лампочки угрожающе мигали над головой, словно хотели спровоцировать приступ эпилепсии, но Староверов их игнорировал. Вообще многое в квартире настораживало — подозрительные скрипы, странные шорохи, непонятные запахи, перепады температуры, но ничего такого, что нельзя было объяснить рационально, если очень постараться. И ничего такого, что с тем же количеством усилий нельзя было бы приписать призракам, домовым и любой другой авторской нечисти.

Староверов решил начать с кухни — пока на нее были силы. В комнате царил сумрак, разрезанный тонкими полосами дневного света, что пробивался из-за плотных штор. Не попытавшись их раздвинуть, Староверов включил свет. В интерьере он не увидел ничего необычного — стол с топорщащейся клеенкой, обшарпанные табуретки, смятые целлофановые пакеты на столешницах, грязная посуда в раковине. Все, как и во многих квартирах. Пахло чем-то неприятным, дышать было почти нечем, но окно Староверов не открыл.

Рюкзак с десятком разноразмерных карманов плюхнулся на табуретку и завалился пузом вверх. На липкую цветастую клеенку легли кулек с шоколадными конфетами, пакет кофе и кружка, подаренная коллегой, с надписью без знаков препинания «Пожалуйста не совершай суицид живи чтобы умереть позже». И эта фраза была негласным девизом у суицидологов. Там Староверов тоже ненадолго задержался — опять подменял. Он так и не понял, какой выдержкой должен обладать человек, чтобы больше половины недели иметь дело с депрессией, травмами, безысходностью и идиотами. Со вторыми, на удивление, было гораздо сложнее. Почему-то никто не предупредил, что уроды с нехваткой внимания будут частенько названивать в службу спасения. Конечно, не очень профессионально называть нуждающихся в помощи психолога идиотами или уродами, но никем другим их назвать язык не поворачивался. А когда демонстративный суицид заканчивался смертью… что ж, такое на черном сленге звалось «ироничной нелепостью». Грубо, жестоко, но хоть как-то спасало психику людей, у которых на другом конце провода ежедневно гибли люди.

Раздался утробный рык. Староверов обернулся к раковине. Что-то дикое клокотало и сотрясало хлипкие деревянные створки. Где-то там, в грязных недрах обитало нечто, скрежещущее о трубы и злобно желающее сожрать незваного гостя. От Староверова это существо отделяла хлипкая деревянная дверь и, возможно, мусорное ведро. Но терапевт и не дернулся. Выглядело это странно, словно в одержимый призраками дом пришел слепоглухонемой. Ни одним из этих трех преимуществ квартиропевт не обладал. Староверов взял прозрачный чайник, стоявший рядом с тостером, вылил в раковину остатки воды с хлопьями накипи, прополоскал и по новой наполнил. Чудовище рыкнуло напоследок, но, словно захлебнувшись от стекавшей по трубам воды, смолкло. Квартиропевт знал, что на кухне ничего не обитало, и так на него огрызались трубы. Его преимуществом стало знание. Хотя еще можно поспорить, было ли глубокое познание психологии квартир преимуществом или недостатком.

Староверов поставил чайник и включил его. Тот не подал признаков жизни, а с нажатием кнопки погас свет. Но только на кухне, в коридоре он продолжал гореть и яростно мигать.

«Понятно», — вынес мысленный вердикт Староверов. Из недров рюкзака он на ощупь достал фонарик. Внутри ждали своего часа разные полезные и странные приблуды, но мужчина в противостоянии с квартирой уже зашел с главного козыря — невозмутимости.

Не успел Староверов включить фонарик, свет снова зажегся. Комната теперь казалось другой, словно ледяную стальную операционную из фильма ужасов нелепо обставили кухонной мебелью. Мужчина поднял голову. Лампочки работали гораздо ярче, а свет стал холоднее, что и создавало неуютное ощущение. И не только это. В кухне ничего не изменилось, но вроде и изменилось. Староверов прищурился и внимательно изучил детали кухни. Вот оно что. Ящики слегка выдвинулись, холодильник отодвинулся от стены, кран отвернулся от раковины, висевшие над плитой лопатки и поварешки пропали. Как же важны нюансы в деле психотерапевта. Всегда стоит заострять внимание на мелочах, выискивать, уточнять, спрашивать, настаивать. Иначе можно проглядеть нечто столь важное, что подорвет всю работу.

Взгляд Старовера, скользивший по кухне, остановился на чайнике. А вот и мелочь. По всей комнате что-то изменилось, пускай и незначительно, словно все хотело нарочно стать другим, но не чайник. Травмирнованные люди, они же «травматики», часто меняют свою жизнь, себя. Бывает, что и совсем радикально. Но всегда есть что-то, что остается неизмененным. И вот это «что-то» крайне важно найти и заботиться о нем.

Снова щелкнула кнопка чайника. На этот раз дно чайника вспыхнуло синей подсветкой. Староверов подождал немного и, ничего не дождавшись, кивнул. Кухня затаилась. Ее схватили за уязвимое, и она не знала, чего ждать. Мгновение-другое. Ничего не происходило. Но квартиропевт знал, что сейчас творится — лихорадочный перебор вариантов. Раз отпугивание не сработало, нужна новая тактика. Да, хорошо, что сбежать у квартиры не получится — восемьдесят процентов проблем в психотерапии были в попытке сопротивления клиента. Ну-ну.

Долго ждать не пришлось. До ноздрей мужчины донесся кисло-грязный запах гнили с примесью орехового душка сырокопченой колбасы. Как будто салат с сыром и колбасой оставили на солнце, а затем обильно полили желудочным соком. Неприятненько. Староверову требовалось невероятных усилий, чтобы оставаться спокойным и не броситься затыкать раковину, из которой несло канализацией, проверять мусорный мешок, приоткрывшийся холодильник и кривиться от отвращения. Мужчина спокойно открыл окно. Точнее, попытался. Конечно же, пластиковую ручку заело, она и не планировала поворачиваться. Пока Староверов по мере возможного умиротворенно сражался с окном, он ощутил мокрый жар в ногах. По полу разливался кипяток. Мужчина уселся на стол, сдерживая вскрик от внезапно окатившего жара, и снял носки. Из посудомойки неслышно подтекала вода. Хороший ход — отвлечь, развернуть спиной и втихую, понемногу начать пускать воды. Про себя Староверов порадовался, что квартира не была суицидальной, — а то давно бы порвала трубы с горячей водой. Сварить линолеум с терапевтом заодно. Вот с нежеланием жить у аутоагрессивных товарищей работать надо было крайне оперативно. Сейчас же квартиропевт располагал временем.

Староверов сидел на столе, погрузившись в разные сценарии, как забурливший чайник громко щелкнул. Мужчина встрепенулся. Закипел. Староверов перегнулся над полом до столешницы, где на подставке трясся чайник.

В чашку, тихо шурша, засыпался кофе. На коричневую горку обрушились потоки кипятка. Староверов тут же сунул нос в чашку, пытаясь перебить вонь, наброшенную на него плотным одеялом. Привычный сладко-горький запах медленно пробирался в ноздри, нежно обнимая рецепторы. Другое дело. Конечно, с молоком и сахаром было бы гораздо приятней, но Староверов не рискнул открывать холодильник. Он мог не открыться, а мог опрокинуться на него. Нет, только немного навалиться — чтобы не убить Староверова. Все-таки его требовалось только спровадить. Но калечиться, даже немного, у мужчины сегодня в планы не входило.

Первый аккуратный глоток немного обжег язык и живительным нектаром стек по горлу. Староверов знал, что по большей части это было самовнушением, но его все устраивало. Отметив, что вонь поубавилась, Староверов продолжил пить свой завтрак, заедая горечь шоколадом с орешками и размышляя о том, что никто не придумал ничего действенней и быстрее провокативной психологии.

Дверь на кухню громко захлопнулась, дребезжа вставным стеклом. Можно было подумать, что с такой силой ее закрыл сквозняк, но вот окна так и оставались закрытыми.

«Что ты задумала?» — насторожился Староверов. Защитную агрессию, своего рода проверку, было сложнее всего выдерживать — банально по технике безопасности. Хотя и нередко становилось не по себе. Единственное, что утешало, что убить его пока не пытались.

Вытяжка принялась шумно втягивать в себя воздух.

«Снова отвлекает? Но от чего?»

Взгляд Старовера метался по стенам и шкафам. Увидеть, что от тебя что-то скрывают, несложно, гораздо труднее понять, что и зачем. Сейчас Староверов имел только переменную «зачем», а «что» оставалась неизвестной. Если он не найдет это «что», уравнение грозило решиться не в пользу квартиропевта.

Оказалось, что кухня не отвлекала внимание, а подогревала его. На плите одна за другой вспыхивали конфорки. Узкие языки пламени кинжалами устремлялись вверх, но оставались прикованы к горелке. А вот от них тягучим, густым облаком валил дым. Окно распахнулось, словно приглашая выйти дым. И Староверова заодно.

«Значит, решила вытравить?» — квартиропевт посмотрел на пол. От кипятка поднимался туман пара вместе с жаром. Староверов оказался зажат меж двух огней, и в этот раз крайне буквально.

«Она не пытается меня убить», — мужчина активно убеждал бьющийся в истерике, визжащий инстинкт самосохранения. — «Иначе это была бы ретравматизация. Очередная смерть. Нет, этого ей не нужно».

После работы психотерапевтом профессия квартиропевта отличалась буквальностью. Клиент-человек не пускал к себе в закрома чувств, уязвимостей, болей, сидя напротив в кресле. В квартиру попасть проще, но из нее так же активно выгоняли. Ничего, ничего, терпение у Староверова было, хоть и не слишком много. Вот и сейчас он показательно скрестил ноги по-турецки, подлил кипятка в чашку и продолжил пить кофе, потея, как в бане. Становилось все жарче, горячие капли выступали на лбу, щеках, струились по спине, прилепляли брюки к ногам.

Конечно, можно было выйти из квартиры, в магазин или куда-угодно, чтобы дать передышку от вторжения. Староверов бы так и сделал, если бы это была обычная квартира, а его работа была обычной консультацией. Но тут так не было. Квартира была травмирована, и значительно, а это значит, что у квартиропевта сейчас на выполнении стояло две задачи: быть рядом и быть неопасным. До ощущения безопасности топать было как до Луны, но вот в том, что от Старовера можно не ждать подлянки, мужчина собирался окончательно и бесповоротно уверить своего клиента. Именно поэтому он совершенно флегматично попивал кофе, пока на пол хлестал кипяток, конфорки дымили, свет налился холодом, а в воздухе тяжелой завесой стояла канализационная вонь.

Из рюкзака на свет показался журнал — дежурный выпуск по дизайну, ни разу не дочитанный до конца. Нужно было дать свободное пространство. Конечно, обычно предполагалось, что все внимание терапевта направлялось на клиента, но квартиры не люди. Сложнее всего Староверову было не вытирать нещадно текущий по лицу пот. А как же чесалась голова…

Подувший ветер забрался через окошко в квартиру и самоотверженно бросился грудью на конфорки. Огонь дернулся и погас. Староверов про себя облегченно выдохнул.

«У выплескиваемой ярости рано или поздно кончается топливо».

Он посидел еще немного. Кофе остыл, стал ледяным и слегка загустел, — Староверов часто надолго погружался в мысли и переживания. Он закатал брюки и соскочил со стола. Нашел тряпки и вытер остывшую воду. Ее оказалось меньше, чем он разглядел с высоты стола. Чайник тоже вернулся на место. Свет немного, почти незаметно, стал теплее. Шторы Староверов решил пока не трогать. Хватит пока внешних раздражителей.

Рюкзак, демонстрируя внутренности, остался лежать на кухне. Квартиропевт направился в ванную. У каждой комнаты в квартире есть своя задача, как у человеческих органов, поэтому исследование квартиры — это, своего рода, врачебный осмотр со своими правилами и последовательностью. Начинать работу стоит с прихожей или кухни — оттуда, где часто обитают незнакомцы, где они привычней. Остальные комнаты изучать вот так сразу гораздо опасней, как для терапевта, так и для самой квартиры. Особенно сакральные комнаты, вроде спальни.

В ванной было душно и темно, несмотря на силу, с которой Староверов щелкал двумя выключателями. Взяв фонарик, он стал осматриваться в ванной. Ничего не зацепило его внимания. Ванная с потемневшим дном, шторка с рыбками, сухая раковина и унитаз. Впрочем нет, кое-что зацепило — отсутствие зубных щеток и бутылок на бортике ванной.

«Логично, здесь же сейчас никто не живет. А вещи арендаторов, скорее всего, забрали родственники. Или выкинул хозяин».

Ванная казалось совершенно пустой, заброшенной, даже голой. Дышать в ней было совсем нечем, словно воздух уложили в ней плотными штабелями. По сравнению с ванной кухня казалась более обжитой. Обычно с уборной было тяжелее всего — она настойчивее других комнат пыталась избавиться от пришедшего наводить свои порядки. Все-таки главная комната по избавлению от нечистот. Но здесь не было никакого сопротивления. Если так подумать, здесь не было… ничего. Совершенно ничего. Староверов задумался.

«Неужели обвиняет себя? Считает, что могла спасти хозяйку? Может, и могла, только сейчас от этого уже никакого толка».

Квартиропевт опустил крышку унитаза и сел на нее. Безразличие не лучше ярости.

«Значит, сначала надо привести в чувство», — решил Староверов, встал и открыл кран с горячей водой в ванной. Ничего не произошло. Холодной тоже не было. Покрутив в разные стороны вентили для уверенности, квартиропевт вернул их в исходное положение. Ему это напомнило частую фразу клиентов: «Хочется плакать, а слез нет». По крайней мере, в этом не будет сильных отличий от человека.

Староверов посмотрел на стену над унитазом. А, вот для чего была вторая кнопка. Квартиропевт распахнул дверь и щелкнул выключателем рядом со светом, и тут же раздался шум вентиляции. Хорошо, что она была, а то пришлось бы махать дверью.

«Наладим дыхание, настроимся, немного снимем напряжение», — проговаривал про себя Староверов. Квартире эти слова были не нужны, они больше для людей. Если с человеческими клиентами надо разговаривать, то с цементными достаточно просто быть.

Когда воздуха стало побольше, Староверов выключил вентиляцию. Будь мужчина сейчас с клиентом, он бы попросил его проговаривать свои чувства, жалеть себя. Гораздо эффективней. Но раз уж такой возможности нет, надо действовать по другому.

Квартиропевт выкрутил все краны на максимум, открыл все шкафчики, снова включил вентиляцию, нажимал кнопку слива и дергал штору. Усилить напряжение до предела, пока будет невозможно терпеть, пока не останется сил столько сдерживать, а затем резко сбросить напряжение. Староверов отпустил штору и отошел от унитаза, когда на душевой лейке выступили первые капли. Он тут же закрыл краны, но воды становилось больше. Капля за каплей, они падали друг за другом, пока не слились в тонкую струйку, и вот уже вода под огромным напором хлестала на акриловое покрытие, словно где-то на другом конце шнура прорвало дамбу. В каком-то смысле так оно и было. Староверов молча вышел из комнаты, пока она вся сотрясалась плачем. Плакать всем тело крайне полезно.

Мужчина вернулся в прихожую. Кажется, что это самая нейтральная территория, приветствующая всех и всем радая, как золотистый ретривер. Там хранятся уличные вещи со своими историями, запахами, частичками мира извне. И своим, и чужим. Химера. Первый, кто должен поднимать тревогу, если что-то идет не так, своего рода лейкоциты квартирного организма. После инцидента она никого не должна пускать. Но пускает. Почему?

Староверов взялся за дверную ручку входной двери — его вполне могли ожидать подлости снаружи. Но ручка безвольно опустилась вниз и вернулась обратно. Староверов проверил замки — нет, все были открыты. И все же дверь не поддавалась. Квартиропевт пришел в замешательство. Редко когда его в первые часы пытались не выдворить, а наоборот. Впрочем нет, кухня очень даже пыталась, а ванной было наплевать. Что же тут тогда такое? Староверов заглянул в глазок. Что-то закрывало его с той стороны.

«Что ты удумала?» — теории лихорадочно проносились в голове. Все должно укладываться в концепцию, и если что-то из нее выбивается, — твоя гипотеза была неверна, будь добр, найди новую. И Староверов искал. Если уборная была связью с городом, все-таки канализация — главная обеспечительная система, то прихожая была связана с домом, она имела дело с лестничным пролетом и лифтом, со всем, что приносилось с улицы. Именно на ней была главная задача — оценить потенциальную угрозу того, кто еще только занес ногу над порогом. Как правило, после травм все люди, особенно похожие на агрессора, становятся угрожающими — в этом они тоже были похожи на нас. Вообще все травматики довольно похожи. Но сейчас не об этом. Часто бывало, что, стоило Староверову зайти в прихожую, двери в комнаты захлопывались, а входная открывалась. Квартиропевт мог часами сидеть на полу, активно ничего не делая. Или делая что-то несущественное — протирал зеркала, убирал пыль, перевешивал куртки. В общем, ненавязчиво демонстрировал свою неопасность и полезность. И через какое-то время петли входной двери, нехотя скрипя, поддавались, закрывая квартиропевта в квартире.

И тут Староверова осенило. Прихожая закрывалась, когда понимала не только, что новый обитатель не опасен — это считывалось довольно быстро, но и что он может быть полезен.

— Так тебе очень нужна помощь, да? — пробормотал Староверов, скользя рукой по резным орнаментам двери. В квартире стояла тоскливая, душащая атмосфера, словно здесь столетиями никто не жил. В таком месте желтели бы все растения, болела голова, было бы всем холодно и очень неуютно. Кто знал, что тут произошло, списывал на произошедшее, а кто не знал, на свое плохое самочувствие, погоду, да на что угодно, кроме чувств самой квартиры.

— Ничего, ничего, — квартиропевт направился в следующую комнату, охваченный решимостью помочь.

Староверов зашел в спальню. Где-то на улице едва слышно щебетали птицы, плотные шторы ниспадали с карниза, не стараясь прикрывать окна, постель выглядела неаккуратно, словно кто-то только-только проснулся и встал с кровати, словно она еще не успела остыть. Староверов сел на мягкий матрас. Ледяная простынь обожгла ладонь холодом. Все в комнате, кроме кровати, казалось рудиментом жизни. Такую мебель обычно относят на помойку — она выглядит рабочей, но служить человеку уже не может. Есть вещи, которые выглядят дешево, а есть вещи, которые выглядят мертвыми.

«Если ты мертв, ты не чувствуешь», — подумал Староверов. — «Если ты не чувствуешь, то не испытываешь и боль. И тогда перестаешь разрушаться изнутри».

Забавно. Смерть от собственных рук, лишь бы не проживать внутренний развал. Опять забавно. Проживать смерть.

С этими мыслями Староверов лег на подушку. Она мягко провалилась под отяжелевшей от миллиона мыслей головой. Как же приятно сбежать куда-то. От всего. От проблем, боли, тревоги, своей смерти. Слишком велик соблазн ее не замечать. Мертвые люди ходят на работу, мертвые люди пылесосят дома, мертвые люди пьют пиво с друзьями. А был ли Староверов мертв? Самый важный вопрос скрывался под ворохом ненужных размышлений. Блеснул и тут же угас вместе с ослабевшим засыпающим сознанием.

Очнулся Староверов, когда мебель в комнате прорезали резкие штрихи сумерек.

— Вот же черт, — мужчина потер гудящую голову. Со сном у него все никак не складывалось — то бессонница, то неприятная тяжесть после короткого сна. Староверов обессиленно рухнул обратно. Ему все что-то снилось. Такие сны, которые забудутся, стоит окончательно проснуться. Остаются лишь невнятные обрывки, расплывчатые образы, а иногда яркие, особенно эмоциональные вспышки. Вот и сейчас в сознании Староверова мелькали бесконечные, тянущиеся ввысь стылые хрущевки, кровавые, тягучие капли, красный светофор, разливающий свет по туману, мертвые, сухие листья, стелющиеся вокруг выцветшего горшка, пылающая ледяным огнем сталь ножа, разломы камня, из которых сочилась гнетущая темнота.

Староверов открыл глаза. Шея затекла до болезненного одеревенения, голову словно всю ночь понемногу начиняли стальными шариками. Во рту пересохло. Квартиропевт оторвал свое тело от кровати, окончатлельно вырываясь из цепких лап кошмаров. Рассвет просачивался в комнату, неуверенными шагами бредя по обоям, складкам одеяла и теням между паркетными досками. В теплом румяном свете оживали шкаф, туалетный столик, кресло.

Сон помог. И Староверову, и комнате. Отдых очень многое лечит. В спальне ведь не отдыхали с того самого момента… сколько месяцев назад? Черт, столько не отдыхать и вздернуться можно. Хотя, кому об этом говорить. Староверов не высыпался уже как будто бы вечность, да и все думал, думал, думал, думал, думал, думал, думал… Начинал потихоньку сходить с ума. А квартира, интересно, с чего сходит? С фундамента? Может, спальня чуть и не сошла. Всю жизнь видела сон, отдых, секс, а тут смерть и запустение. Так можно не только с фундамента сойти.

Староверов, почесав затылок пальцами и пальцы жестким ежиком волос, вышел в коридор. В гостиную дверь была по-прежнему закрыта.

«Сначала завтрак», — Староверов прошел мимо двери на кухню. Стоило ему зайти, чайник тут же включился. Плита недовольно вспыхнула огнем, но быстро погасла.

«Доверия мне все еще нет, но уже затеплилась надежда на то, что я помогу», — довольно подумал квартиропевт и достал из рюкзака любимый растворимый кофе. Повертел банку в руках.

«Прекрасный прием пищи», — подумал Староверов с ноткой иронии. Если начать думать о том, что нужно вести здоровый образ жизни и интегрировать его в рацион, точно можно сойти со всех фундаментов. Конечно, изжога перестанет мучить, но это малая цена за возможность питаться по настроению и не заниматься бог весть чем, типа спорта. Иначе придется отказаться от любимого «захотел куриных наггетсов на завтрак — купил и съел». Такой крайности Староверов не смог бы допустить.

К «завтраку» в пять утра Староверову было не привыкать — его режим не отличался стабильностью, и, благо, работа этому потворствовала. Где еще пить кофе и спать являются обязанностями?! Эдакий ретрит. Это и, конечно, отсутствие людей Староверову нравилось больше всего. Хорошо, что его мама этого не застала, царство ей небесное. Она составляла, наверно, девяносто процентов дисциплины Староверова — звучит совершенно жалко, но квартиропевт смирился со многим жалкими аспектами себя. С некоторыми он смирялся чересчур агрессивно.

Сидя на кухне и попивая химозный напиток богов, Староверов размышлял и медленно перетекал от своей семьи к семье Чердаковых. Точнее, Чердакова и Нежковой. Они ведь сколько снимали эту квартиру? Нежкова уже лет пять, Чердаков жил с ней последние полгода. Продуктивные были шесть месяцев. Что удивительно, он ее даже не бил. Странно такому удивляться, но не в работе Староверова. Так что же произошло? Вряд ли что-то необычное. События и вещи получают приписку «необычные» только тогда, когда люди что-то встречают в первый раз. А разве есть в мире что-то необычное само по себе? Староверов в этом сомневался. Такую дурацкую дихотомию — «привычный-удивительный» — мог придумать только эгоцентричный человек, все судящий по себе. Как говорил один профессор: «Пятьдесят раз увидеть необычное, значит, сделать его обычным».

Староверов поставил чашку на стол и пошел работать — мысли, эмоции, бесконечное клокотание внутри не давали ему покоя даже во время мастурбации, что уж говорить про работу.

Сейчас скрипнет, испустив тяжелый вздох, дверь в гостиную. Староверов подошел к ней. Дверь отворилась на распев.

«Не понял», — квартиропевт зашел в комнату. Яркий солнечный свет вспыхивал на стеклянных шкафах, зайчики плясали на кромках бокалов, громко тикали настенные часы. Здесь все было, как и везде, даже почти как у Староверова: диван, телевизор, цветочки в горшках, журналы и книжки на полках, фотографии в блестящих рамках, подушки на полу, все в теплых оттенках. Единственное, что отличало эту комнату — это темное пятно на полу в центре комнаты. И все казалось таким ярким и радостным, словно вот недавно здесь собиралась большая семья на праздник, а не убили женщину. И пахло сладковато, хотя даже фруктово-сдобный шлейф не заглушал тошнотворный душок спертости и подгнивания.

Староверов задумчиво прошелся по комнате. Квартира страдала, едва сдерживалась, чтобы не развалиться, а гостиная жила, как ни в чем не бывало. Разве что цветы повесили головы, а их листья пожелтели. И все? Почему пятно крови выставлено напоказ, как изначальное дизайнерское решение? Староверов посмотрел под ноги. Пол был выстлан паркетом. Дерево — пористый материал, и отмыть его тяжело, особенно от крови.

Квартиропевт внимательно разглядывал пятна, словно это была утерянная карточка из теста Роршаха. Староверов уселся на диван, и тот крякнул под ним. Вообще почти каждое его движение сопровождалось звуком, а если он не двигался, часы настойчиво тикали все громче и громче. Квартиропевт раздраженно встал и направился к стене. Из часов тут же были извлечены батарейки. Это никак не помешало ветру с улицы ворваться в комнату через форточку и шуршать шторами.

Староверов усмехнулся. Правильно. Все такое нарочито веселое, и травма напоказ — «мол, смотрите, пережил, горжусь, я крут!» Никто и не спорит, только потакает, ведь это все тяжело и сложно — «ты молодец, пережил, горжусь, ты крут». И вот так травма становится центром личности, самым главным в человеке. А что? Люди внимание обращают, ты особенный. Да. И травма как будто никогда не была болезненной, никогда не ломала привычную жизнь. Вот только она есть, она болезненна. И она продолжает гнить, даже если убеждать себя в том, что она приносит пользу, что она — единственная важная часть в тебе. Единственное, почему ты нужен другим. Что будет делать ребенок, на которого родитель наконец обратил внимание, только когда он заболел? Почему старики вечно носятся со своим здоровьем? Вторичная выгода. Когда что-то плохое неожиданно стало тебе полезным. И можно потерпеть это плохое ради чего-то важного, закрыть глаза на болячку. Потому что так гораздо проще — я не трогаю тебя, а ты, пожалуйста, не трогай меня, пока я наслаждаюсь вниманием. Но Староверов намеревался потрогать — работа такая.

Конечно, можно было прикрыть пятно ковром и только через время что-то делать с паркетом. Но Староверов не был любителем заместительной терапии. Он всегда предпочитал смотреть проблемам в глаза. По крайней мере, в работе. В жизни… что ж, это ему не всегда удавалось. И квартиропевт принялся двигать диван. Он поддавался крайне неохотно, царапая ножкам паркет, словно надеялся за него зацепиться. Староверов никуда не торопился и не суетился, хотя обычно был крайне импульсивен и нетерпелив. Но тут другое дело — он знал, что делает, и знал, что будет. И наличие этого знания доставляло ему удовольствие. В ситуациях определенности Староверов совершенно менялся. Мало-помалу, белый зверь сдавал позиции, и наконец оказался прижат к стене.

Пол напротив дивана был оголен, темнел шрамом на паркете. Это было жестокое убийство. Правда, если обезличить жертв, относиться к ним, как к очередному персонажу из очередной тру-крайм программы, то и нормально. Но стоит на секунду задуматься, что это был настоящий человек, который дышал, каждую секунду что-то думал, что-то чувствовал, чего-то хотел. Как она ходила вот по этому же полу, в теплую погоду босиком, в заляпанной при готовке футболке, держала этот же чайник ручкой с аккуратными, покрашенными в дешевый красный цвет ноготочками. В холодный день она скидывала на пол прихожей куртку с прилипшим к меховому воротнику снегом, хлюпала покрасневшим носом и скорее забиралась под горячий душ, которым медленно и нежно поливала тело, пока не покраснеет кожа. И вообще может ничего из этого не хотела — связываться с пьющими бывшим одноклассником, жить в этой квартире, работать в детском садике с избалованной мелкотней. Просто отгоняла от себя эти мысли, была слишком занята повседневными проблемами, чтобы остановиться хотя бы на секундочку и подумать: «А что, черт возьми, я вообще делаю?» Да, если подумать… И Староверов резко перестал это делать. Все-таки для квартиры потерять жильца — не то же самое, что для человека потерять близкого. Это было ближе к потере руки, нет, органа, который приводил в работу организм, без которого квартиру парализует. Тогда новый жилец — это что-то вроде импланта. Но, как известно, организм имплант может отвергнуть. И чтобы такого не произошло, нужны квартиропевты. Как странно все-таки совмещаются физиология и метафоры в домах. Несладко же приходится городопевтам. Но Староверов даже думать боялся о чем-то настолько сложном и ответственном.

Староверов прошелся по комнате, стараясь не наступать на пятно — не то чтобы оно было грязным, просто не хотелось бередить рану. Стоял ли здесь столик, сломавшийся под тяжестью рухнувшего тела, или лежал ковер, впитавший большую часть крови, непрерывно хлеставшую из двадцать одной раны? Или здесь всегда было так голо? А ведь говорят, что двадцать один — счастливое число. У Ставерова, как это бывает при самых жутких и необъяснимых совпадениях, это была двадцать первая квартира. Но почему-то счастья он от этого не испытывал.

Квартиропевт уселся на диван. Тот не издал ни единого звука. Замер. Как кролик, почувствовавший на себе острый взгляд хищника, прожигающий сквозь шерсть и мясо. Ждал следующего хода. А Староверов достал из кармана толстовки помятую пачку сигарет. Видок у квартиропевта был тот еще: закатанные брюки, толстовка, исписанная граффити, острый череп с коротким ежиком волос, осунувшееся лицо с впалыми щеками и тяжелым взглядом.

Староверов закурил. Никому не пожелаешь такое увидеть. Склока, лишние слова, подвернувшаяся под руку отвертка. Удар, удар, удар, удар… Наверняка крики. А ему ведь скостят срок, Староверов это знал. Не потому что мужик был при деньгах или со связями, а потому что терапевт понимал, что убийце с большей вероятностью поставят состояние аффекта. Мужик же вместе с отверткой выбежал на улицу, не пытаясь спрятать тело или улики. Носился по двору, что-то орал, а потом и вовсе ни черта не вспомнил, в крови не нашли ни этанола, ни наркотиков. И безумное количество ударов. А это значит что? Что его повезут на экспертизу, где он получит невменяемость. Это разрывало Староверова на части: с одной стороны, клинической, все справедливо, все физиологически и даже юридически обосновано, а с другой, где же в этом хоть капля пресловутой судебной справедливости? На пятно спланировали хлопья пепла. Староверов затянулся. Поэтому с людьми он и не работал. Поведение людей бывает сложно предсказать, потому что у них есть генетическая тяга к идиотским поступкам.

Докурив сигарету, квартиропевт бросил окурок на пол, предварительно его затушив. Достал телефон, позвонил.

— Алло, Евгенич? Паркет поменять нужно. Счет? Отправишь хозяину. Сам знаешь, что сказать. Сегодня, да.

Староверов повесил трубку. Да, шрама не будет видно, но это не значит, что его не было. Есть травма с которой нужно смириться, а бывают травмы, где нужно смириться с их потерей.

Пока Евгенич разбирал паркет и клал новые доски, Староверов поливал цветы и вытирал пыль. Гостиная стала выглядеть блеклее, и дело было не в сумерках, а в потере особенности. Может показаться глупым, что метка насилия оказывается чем-то особенным, но это все делалось для контроля, — «ты лишил меня важной части, потому что оказался сильнее, но я не позволю тебе и дальше держать меня в страхе, я волен выбирать свое отношение к травме». Прекрасный вариант, предоставленный психикой. Правду эту золотую середину она почти никогда не выдерживает, и часто травмой начинают пользоваться для привлечения внимания — «я страдаю, бессердечная ты скотина, обрати на меня внимание. Хоть представляешь, что я пережил?» А сами уже и не все помнят. И ведь многие не избавляются от дефектов, потому что не могут представить себя «нормальными». Без этих шрамов они больше не знают кто они и не знают, как стоит жить. Своего рода стокгольмская травма.

Евгенич переложил паркет, отдав окровавленные доски Староверову, накрыл свою работу оргалитом и обещал вернуться через пару дней, чтобы зациклевать паркет. Квартиропевт уважал паркеточника за немногословность и считал, что они с ним одинаково не любят людей. Староверов принес ржавое ведро, поставил его на новый участок паркета, прекрасно подобранному по цвету, и сложил в него грязные деревяшки. Вспыхнула спичка.

— Мы сожжем то, что принесло нам страдания.

Огонек от брошенной в ведро спички неуверенно пополз по доске паркета.

— Нас окутает дым, оставляя крупицы боли с нами навсегда.

Оранжевые всполохи охватывали дно ведра и поднимались вверх.

— Эти крупицы — не больше, чем напоминание о старых нас.

Окончательно распалившись, огонь, подобно танцовщице, подбрасывал серые тряпки дыма, и они растворялись в комнате.

— Старые мы не должны сдерживать новых нас. Стагнация приведет к преждевременной смерти.

Жар поднимался, щекотал воздух, добавлял тепла в комнату. Когда доски догорели, Староверов вышел на улицу с ведром, закурил. Идя до помойки и пропуская в легкие теперь табачный дым, Староверов размышлял. Какие-то эти мысли были ни о чем и обо всем, такие мысли, которые занимают голову в поездке или на прогулке, но о которых потом не вспомнишь.

Остальные дни в квартире Староверов занимался сопровождением — подкручивал краны, прибирался, поливал цветы, в общем, поддерживал квартиру в хорошем состоянии, пока паркет окончательно не был готов. После это Староверов пожил в квартире еще пару дней, даже поготовил немного, пока не убедился, что она справится и что имплант прижился, что атмосфера снова стала приятной, родной. В этом был очередной плюс квартир перед людьми — вместо годов им требовалось не больше месяца, чтобы справиться с одинаковой травмой. Конечно, Староверов научил квартиру парочке коварностей, на случай, если жилец будет плохо с ней обращаться. Умение постоять за себя в мелочах уж слишком недооценено. Ведь квартира могла выбить пробки, перекрыть горячую воду, распахнуть окно в холодную ночь, баловаться электричеством. Человек от нее зависит не меньше, если не больше, чем квартира от человека. Никто, на самом деле, не беспомощен, даже неподвижные кубики цемента. Пока есть тяга жить, будут силы сопротивляться смерти — она приходит болью, тяготами, безысходностью.

Собрав свои вещи и попрощавшись с каждой комнатой, Староверов вышел на улицу и тут же скривился. Люди. Как много людей, как много шума и гомона. За эти две недели он привык, что из людей изредка появлялся Евгенич, а все остальное происходило без них, даже доставка еды, продуктов, и те бесконтактные. Шумно и крайне недовольно выдохнув, Староверов уставился в асфальт и, ускорив шаг, направился домой. Сердце бешено стучало, отбивая азбукой Морзе по ребрам фразу «Что-то не так». Но Староверов привык гасить внутреннюю тревогу. В конце концов, что могло случиться за эти пару дней?

Хорошее время для кофе

Лаванда, карамель и терпкий кофе делили воздушное пространство поровну. Шипела кофемашина, как горячий источник, извергая струи пара, играла легкая музыка где-то в углу под потолком. Справа суетилась Лера, ища нужный сироп и непринужденно болтая с клиентом, как Юлий Цезарь, если бы он был девушкой в переднике. У Ромки же, напротив, была одна единственная задача и, чтобы справиться, ему приходилось максимально концентрироваться на ней. Потому что если он отвлечется, как сейчас на Леру, кофемашина сразу ошпарит ему руку.

— Ай! — Ромка отдернул руку и начал активно ей трясти, забыв про питчер с молоком в другой. Теплый ветер носился вокруг покрасневшей кожи, но делал только хуже.

— Опять ты! — всплеснула руками Лера, бросившись на помощь нерадивому напарнику. Молоко было изъято, а обожженную руку девушка поместила под струю холодной воды.

— Совсем себя не бережешь, — с укором сказала Лера, глядя на нахохлившегося Ромку. — А кто вместо меня будет справляться с нашей Леди?

— Я же не один буду. Как-нибудь справлюсь, — буркнул он.

— Вот именно, «как-нибудь». То у тебя молоко убежит, то кофе отдает горелым, то ошпарит. Все ты к ней не приноровишься. Она, знаешь ли, у нас дама капризная.

Лера все время шутила, что их кофемашина живая, но Ромка не придавал этому особого значения. Но если уж совсем честно, Лера была единственной, кто не страдал от аппарата. А вот Ромка… Обычно по своей вине, но было это слишком уж часто.

— Ну как? Получше? — в голосе Леры промелькнули взволнованные нотки. Она всегда строила из себя начальницу, но сердобольней человека Ромка не знал. Отдаст деньги мошенникам, даже зная, что они мошенники. «Раз они так зарабатывают, значит, другого выбора у них нет». Ромка иногда в шутку называл коллегу «сестра Валерия», но та почему-то дулась.

— Ага, — парень достал руку.

— Ты давай, это. Аккуратней. А то клиентов совсем без кофе оставишь. Все, иди, — Лера замахнулась на него полотенцем, которое всегда было заткнуто за передник в качестве оружия. Получить им можно было только в случае жуткой провинности, и было это довольно больно. У сестры Валерии сил было столько же, сколько сострадания — лупила она безжалостно и хладнокровно, хоть и в шутку.

— Иду, иду.

Ромка внимательно рассматривал аппарат, готовясь к очередной дуэли. Два цилиндра угрожающе смотрели ручками, а изогнутая трубка была готова вновь обдать паром. И почему нельзя принимать заказы?! У Ромки же это отлично выходит, всегда чаевые оставляют. Но нет, Лера вбила себе в голову, что надо побороться с «леди», как старшая бариста ее называла. Пока Ромка нещадно проигрывал.

— Американо с банановым сиропом! — громко повторила заказ Лера. Ромка нервно вытащил холдер и принялся прессовать кофе. Делал он это методично, равномерно, оттягивая следующий шаг. Если точнее, шаг к «леди» — Ромка неосознанно отступил от нее. Крайне осторожно бариста вставил холдер обратно в машину. Но «леди» снисходительно позволила ему провести все операции. И когда Ромка уже закрыл стакан с напитком крышкой и отвернулся от «леди», она громко пшикнула в спину. Не больно, но так неожиданно, что парень подскочил и опрокинул стаканчик. На белом кафеле вспыхнула коричневая лужа с острыми углами.

— Вот дерьмо, — прошипел Ромка и бросился вытирать пол. Лера перехватила руку с тряпкой.

— Я займусь, иди сделай заказ.

Бариста обреченно вернулся к «леди». Даже тут Лера не дала ему спуска. Эта кофемашина однажды точно доведет его до греха. И все же Ромка покорно принялся готовить кофе второй раз, но делал все настолько медленно и осторожно, что Лера уже принялась нервно притопывать ногой и все чаще на него поглядывать. Наконец справившись, Ромка крепко схватил стаканчик, нацепил на него крышку и вцепился в нее второй рукой. Следя за «леди» периферическим зрением, бариста наконец вручил заказ девушке в кучерявом, как бежевая овечка, пальто.

— Прошу прощения за ожидание! — выпалил Ромка и виновато посмотрел на девушку. Та взял стакан и хмуро посмотрела на баристу. Она скользнула взглядом по именному бейджику, но сказала только:

— Спасибо.

— Комплимент от заведения, — и Ромка вытащил из коробки под прилавком печенюшку с предсказанием. Такие они всегда выдавали клиентам, когда косячили, а с тех пор, как Лера решила поставить Ромку за «леди», запас печенья пугающе быстро кончался.

Девушка надломила выпечку и достала бумажку.

— «На вашем пути встретятся достойные люди».

— Пусть оно так и будет, — улыбнулся Ромка. Девушка не смогла сдержать ответной улыбки. Было что-то обезоруживающее в той неподдельной искренности, которую Ромка излучал всем собой.

— У вас кофе на воротнике, — заметила девушка.

— Правда? — Ромка попытался посмотреть, но все попытки прижать подбородок к шее и развернуть глаза туда же провалились. Видимо, выглядело это достаточно комично, потому что девушка не сдержала смешка.

— Ага, на левом, — и рассмеялась только больше, когда Ромка неуклюже мотнул головой. — Вы извините, я не над вами.

— Ничего, — Ромка принялся наощупь стирать пятно мокрой тряпкой, протянутой Лерой. — Мою футболку не так жалко. А вот ваше пальто было бы очень жалко! Такое классное.

Девушка стушевалась.

— Да там ничего такого, — пролепетала она.

— Нет, оно правда очень красивое! — совершенно искренне заверил Ромка.

— Спасибо…

— Да не за что.

Девушка буркнул что-то напоследок и поспешила выбежать из кофейни. Стоило колокольчику над дверью стихнуть, по боку Ромки прилетело влажное полотенце.

— Ай!

— А нечего флиртовать с клиентами на работе, — проворчала Лера.

— Ничего я не флиртовал! — возмутился Ромка. Лера посмотрела на парня, оценила степень серьезности его слов, и только тогда убрала грозное оружие подальше.

— Ты мило болтал и сделал комплимент внешнему виду. Многие могут расценить это как флирт. Судя по тому, как она вылетела отсюда, так и было.

— Мне просто понравилось ее пальто.

— Просто будь аккуратней, хорошо? Такие недопонимания ни к чему хорошему не приводят, а если ты на работе, так вообще могут плохо для тебя кончатся.

— Но ты же понимаешь!

Лера улыбнулась. В ее глазах плясали смешинки.

— Я вообще много чего понимаю. Например, что ты наивен и свят, как агнец. И что даже если бы ты попытался флиртовать, выглядело бы это нелепо.

— Ничего не нелепо! — вспыхнул Ромка.

— Так я тебе и поверила, — безлобно хохотнула Лера.

— А вот и лепо! Сама смотри, — Ромка подошел к «леди» и скорчил невнятную гримасу. — Привет. Ты очень миленькая.

Бариста облокотился на машинку и она тут же возмущенно на него пшикнула. Ромка отшатнулся, а Леру сложило пополам от смеха.

— Да… вижу… и… правда… ой, не могу, — с трудом выдавила из себя девушка. По лицо текли слезы, а смех уже стал беззвучным.

— Очень смешно, — Ромка скрестил руки на груди и надулся.

— Ладно, ладно… извини, — Лера с трудом поднялась и ободряюще похлопала Ромку. — Наверно, про то, есть ли у тебя девушка, можно и не спрашивать?

Он промолчал.

— А парень?

— Да что ты такое говоришь! — взвился Ромка.

— Ну все, все, ковбой, полегче. И на твоей улице будет праздник.

Внутри закипала буря эмоций, но вот что Ромка хорошо понимал, так это свои чувства. Он немного успокоился и обратился к тому, что на самом деле его пугало — ни для кого не секрет, что за гневом всегда стоял страх.

— Я никак не могу привыкнуть к Москве, — признался Ромка.

— Ты о чем?

— Сам не знаю. Она отличается, и люди отличаются. Даже брат изменился, хотя переехал года три назад.

— Тогда и ты подростком был. В этом возрасте все меняется кардинально и быстро.

— Да, — Ромка вспомнил себя тогда и поежился. И правда кардинально. — Я как-то знаешь, ощущаю себя кусочком пазла из другой коробки.

— Никогда бы не сказала, что тебе некомфортно с людьми. Вон как рвешься с клиентами поболтать.

— Это другое, — Ромка бесцельно протер стойку. — Мне нравится общаться со всеми, но не знаю, смог бы я дружить с ними. Не понимаю ни их торопливости, ни хмурости. До сих пор застает врасплох.

— Я думаю, это внешнее. А так они не менее веселые и медленные, чем тебе бы хотелось.

— Мой брат не такой. И ты не такая. С вами как-то легче общаться, хотя оба больше москвичи. Не знаю, сложно объяснить.

— Значит, мы твои социальные подопытные кролики, — хмыкнула Лера.

— Вроде того, — ни секунды не задумываясь, ответил Ромка.

— Сейчас этот подопытный кролик ка-а-а-к треснет тебя, — замахнулась полотенцем Лера. — Ну-ка, иди тренироваться делать эспрессо. Давай-давай, шуруй к «леди».

Ромка принялся прессовать кофейные таблетки и проливать через них кипяток. «Леди» шумела, как будто была недовольна проведенным на ней показательным пикапом. Но бариста был аккуратен, даже почти не отвлекался, и машина перестала фырчать, только тихо что-то побуркивала.

— Что ж, может мы и найдем общий язык, — тихо сказал Ромка, не заметив, как перенял от старшей привычку болтать с аппаратом.

— Роман Иваныч, добрый день.

Ромка встрепенулся. За стеклянной стойкой его ожидала насмешливая рожа Коли — завсегдатая. Лера при виде него привычным жестом всплеснула руками и ушла в подсобку. Коля был человеком простым, даже чересчур, и очень уж смешливым. И с баристами он общался вот так, по-простому, — к Лере клеился, а Ромку подначивал, и каждый раз на всякие глупости. Даже называл его глупо — «Романом Ивановичем». А Ромка себя никем другим, кроме Ромки не чувствовал. Он как считал, для каждого этапа жизни должно быть свое имя: в детстве ты Ромик, в школе для друзей превращаешься в Ромку, в студенчестве ты либо банальный Рома, либо тебе придумывают клички, а вот на работе для коллег ты уже становишься Романом Иванович, который, спустя много лет опыта либо сокращается до Иваныча, либо меняется на фамилию. А Ромка застрял где-то между школой и институтом, немного не дотянув до Ромы. Хотя он сам отказался от нового социального статуса.

— Привет, Коль, какими судьбами? — Ромка всегда так спрашивал, словно надеясь, что кто-нибудь расскажет ему, как узнать свою судьбу. В нее Ромка верил даже больше, чем в то, что Земля круглая. Единственное, про что было известно точно — так это про удачу. Ромке так всегда и говорили: «Удачливый ты сукин сын». И вот о двух вещах про себя он знал наверняка: отличный контакт с эмоциями и везение.

— Все по-старому, Роман Иванович. Двойной эспрессо, будьте добры, — хитрая улыбка, почти насмешка, не сходила с Колиного лица. — И побольше сахара.

В кафе Коля мог проводить часы и поглощать кофе в неизмеримых количествах, словно и не было в них ни кофеина, ни сахара.

— Как скажешь. Чего нового? — Рома медленно-премедленно записывал заказ, оттягивая встречу с «леди».

— А это, Роман Иванович, отличный вопрос.

Коля перегнулся через стойку и заговорщически зашептал:

— Мне нужна твоя помощь. Сегодня.

— Без проблем. Но только после смены, — легкомысленно ответил Рома. Он подбивался на все подряд, но в отличие от, например, брата, все-таки стремился блюсти свои обязанности. Если не забывал о них. Но угроза получить полотенцем заставляла помнить. — Даже не знаю. Смена-то у меня до девяти вечера.

— Так отпросись пораньше! Делов-то.

— Как-то даже не знаю…

— Ром, мне очень-очень нужна помощь, — Коля сложил руки в умоляющий жест, а хитрое лицо превратилось в просящее.

— Я тебя отпущу.

Ромка вздрогнул. Сзади неожиданно подкралась Лера.

— Правда? Отпустишь его?! — Коля засиял.

— Конечно. Мы своих не бросаем. Даже бывших.

— Ты лучшая, я всегда это говорю!

— Знаю я, знаю. Теперь ты, — Лера повернулась к Ромке и взялась за полотенце. Бок парня мокро обожгло. — Почему заказ до сих пор не готов?! Давай быстрее.

Еще пара ударов загнала Ромку за кофемашинку. «Леди» сегодня была не в духе, и Ромке пришлось повозиться, чтобы заставить ее работать. Коля, получив картонный стакан с крышкой, быстро ретировался, напоследок подмигнув баристам. Лера вздернула бровь, а Ромка криво улыбнулся.

В шесть часов вечера он засобирался.

— Почему ты так просто меня отпустила? Мало ли чего Коля удумал, — поинтересовался Рома, снимая фартук.

— Своих не бросаем, даже бывших, — повторила она, проводя ревизию еды на прилавке.

— Что это значит?

— Коля раньше работал здесь, со мной.

Рома так удивился, что замер с наполовину сложенным фартуком.

— Правда? Не знал. А что случилось?

— Он выиграл лотерейный билет и уволился. Чем он сейчас занимается, если вообще занимается, я не знаю, — раздраженно бросила Лера и перешла к стаканчикам. Чем больше она злилась, тем больше начинала суетиться.

— Понятно. Он к тебе так и на работе клеился? — не удержался от вопроса Ромка. Лера резко выпрямилась, жесткие, крашенные в блонд волосы упали на лицо, покрасневшее и злое.

— Ты уходишь или доработаешь свою смену?

Ромка слегка замялся.

— Ты уверена, что все в порядке?

— Иди уже, а то полотенце возьму.

— Иду-иду. До завтра.

— Бывай.

«Точно сестра», — подумалось Ромке.

Стоило ему выйти из кофейни, как его освистнули. Ромка вскинулся. Прислонившись к фонарному столбу с табличкой «парковка запрещена» стояла Аяна. Уперевшись ногой в зашнуровонном тяжелом ботинке, она скрестила на груди и смотрела на Ромку. Натянутая на лоб болотная бандана, ядовито-зеленые кончики черных волос и ухмылка черных губ — вот ее фишки. Она постоянно торчала у этого столба, иногда подтягивались ее друзья в таких же банданах, но по-разному повязанных. Аяна же стояла, ухмылялась и неизменно кричала ему:

— Эй, милашка!

Обычно Ромка просто махал ей в ответ и шел по своим делам, иногда — болтал о каких-то мелочах, но мимоходом. В этот раз он направился прямиком к Аяне, что застало ее врасплох. Она даже отлепилась от своего столба.

— Ого, милашка осмелел.

— Ты со мной все это время флиртовала? — перешел сразу к делу Ромка. Обычно такие вопросы задают возмущенно, или радостно, или удивленно, но Ромка просто спросил. Аяна рассмеялась.

— Надо же! Где-то в штанах небось что-то отросло. Лучше поздно, чем никогда.

Ромка на полном серьезе посмотрел на свои штаны, вызвав очередной приступ смеха.

— Ты смешной. И странный. Мне нравится. А если и флиртовала? Что тогда?

Ромка покивал головой. Лера была права: флирт не всегда очевиден. Лучше всегда уточнять.

— Спасибо, буду знать, — улыбнулся Ромка и поспешил по своим делам, оставив ошарашенную Аяну.

За углом кофейни уже стоял Коля, словно поджидая его все это время.

— Какие люди! Неужели Роман Иванович наконец пожаловал?

— Да прекращай ты. Чем тебе надо было помочь?

— Пойдем, на ходу объясню. Ты в курсе, что у Леры в эти выходные день рождения?

— У нашей Леры?

Коля остановился у пешеходного перехода и странно посмотрел на Ромку.

— Думаю, у какой-нибудь еще Леры тоже день рождения. Но на каких-нибудь еще Лер мне наплевать. А тебе?

— Ну… типа того.

— Вот и славно. Ты мне поможешь организовать ей день рождения.

Настала очередь Ромки замирать.

— Ты меня из-за этого с работы выдернул?

— Ну да, — Коля пожал плечами.

— Дурак что ли?! Могли бы выходные состыковаться!

— Мне нужна помощь сегодня, — просто ответил Коли. — Все, не стой столбом, пошли.

Ромке пришлось догонять Колю.

— Не знал, что вы дружите, — сказал Ромка.

— Мы и не дружим.

— Да? А зачем ты ей день рождения устраиваешь?

— Мне хочется.

Ромка задумался над ответом.

— Думаешь, ей это понравится?

— Не нравилось бы, сказала бы.

— Она же не знает. Сам сказал — сюрприз хочешь.

— Если бы она не хотела меня видеть, сказала бы, — гнул свою линию Коля.

— Как у тебя все просто.

— А зачем усложнять? — улыбнулся он.

Какое-то время они шли молча.

— А правда, что ты выиграл в лотерею?

— Ага.

— Уже небось все потратил?

— Ром, я дурак, но не идиот. Что-то вложил, что-то в недвижке, что-то осталось про запас.

— Понятно. Мне показалось, что Лера, ну... Расстроилась, что ты ушел.

— Расстроилась, — подтвердил Коля.

— Почему?

— У нас вроде как что-то наклевывалось. А тут бац, и бабки.

— И ты что, вот так вот ушел?

— Говорю же, не идиот я. Нет, я предложил ей тоже уволиться, жить со мной. Она не захотела. Самостоятельная и упрямая. Мы и разругались. Кстати, под ее день рождения. Так и не помирились, — Коля помолчал. — Знаешь, а может все-таки и идиот.

Парни оказались у промышленного здания.

— Пришли. Так, значит, смотри. Сейчас смотрим лофт. Если все окей, запоминай адрес, тебе ее сюда вести. Дальше поедем торт закажем и цветы. Я приеду пораньше, все украшу. Она лилии любит жуть. Такая дрянь, воняют и красятся. А, ну и подарок. Леруня «Леди» свою эту любит, жесть просто, поедем приблуды для нее покупать.

На этот план Ромка мог сказать, что все пункты можно спокойно выполнить с помощью интернета, но не сказал, потому что сам любил вот так — сам смотреть, сам трогать, с людьми общаться. И интернет, хоть и упрощал, но как-то обесцвечивал и дегуманизировал все. Какие умные слова только в голову порой не приходили! Только всегда в ненужное время.

Осмотр лофта занял уйму времени. Ромка не видел ничего примечательного, комната, как комната, но Коля носился как полоумный. Диско-шар вращался ему медленно, колонки по-старчески скрипели, проектор работал спустя рукава, а неоновые вывески были слишком веселыми. Ромка же старался успокоить хозяина, чьи вены все больше вздувались от Колиных претензий.

— Понимаете, тут такое дело, — суетился Ромка, отвлекая мужчину от Коли, — у девушки моего друга день рождения. То есть, конечно, не девушки, но он бы очень хотел, чтобы она ей стала, а она на него сильно обижена. Знаете, обида и влюбленность, они такие. Ваши вывески и оборудование работают отлично, просто, видите ли, Коля, друг мой, он придирается к мелочам. Все боится, что что-то пойдет не так, и Лера, девушка, только больше расстроится. А он бы этого совсем не хотел. Уж извините его, не сердитесь. Понимаю, вам неприятно, но он совсем не нарочно. Я с ним поговорю!

Ромка подбежал к Коле и гневно зашептал:

— Ты и дурак, и идиот! Успокойся уже, а то хозяин нас вышвырнет отсюда!

— Да чего я вообще сделал? —недовольно ответил Коля, скептически разглядывая вид из окна. Стоило ему свести брови и открыть рот, как Ромка оттащил его от подоконника.

Кое-как закончив осмотр и договорившись обо всем с хозяином, ребята отправились дальше. С цветами проблем не возникло, а вот с тортом ситуация повторилась. Коля активно возмущался, что миксер не подходит для заказа, и он его испортит. Ромка не успел вовремя вступиться, потому что вместе с кондитером не понимал сути претензии. В итоге сошлись на варианте, где миксер не нужен. Вспотевший и уставший, Ромка трясся в автобусе и подпрыгивал на кочках, пока Коля ухватился за поручень и хмуро смотрел в окно. Из ярко-освещенного салона автобуса в вечерней темноте, залившей все вокруг, виднелись только огни и подсвеченные дома. Оставалось лишь догадываться, где ты едешь и когда выходить. Но Коля, наверное, знал. Над чем он размышлял, оставалось только догадываться, но Ромка любил фантазировать, о чем думают другие люди. Может, Коля думал, понравится ли Лере праздник? Захочет ли она с ним дальше общаться? Получится ли что-то у них?

— Выходим, — бросил Коля и вышел из автобуса, оборвав романтические фантазии о себе на самом интересном. Ромка поспешил за ним.

Шли они молча — Коля думал о своем, а Ромка о том, о чем мог думать Коля. Может, поэтому у Ромки было не так много близких друзей — порой он так погружался в размышления о том, что волнует других, что забывал об этом спросить у них.

— Нам сюда, — Коля уверенно лавировал меж черных деревьев, безошибочно находя протоптанные дорожки в пожухлой траве и вязкой земле. Ромке оставалось только держаться за широкой спиной и не оставлять кроссовки на съедение чавкающей почве.

Коля остановился у магазина электроники «Ампер». Вывеска недружелюбно мигала перегоревшей буквой «р», словно рыча на прохожих. Впрочем, жуткого эффекта нагоняли наползающий туман и плотная тьма ночи, спрятавшая все, что не было подсвечено. А может, Ромке стало не по себе от того, как подобрался веселый и развязный Коля: вечно болтающий, сейчас он напряженно молчал.

— Знаешь, Ромк, — задумчиво протянул Коля, разглядывая неприветливую вывеску, — езжай-ка ты домой. Время позднее.

— Чего? Мы же уже пришли. Да и кто тебя остановит, когда ты опять начнешь хамить сотрудникам.

— Я бы не сказал, что я хамлю. Я лишь пытаюсь понять, почему мне хотят продать некачественные услуги. А тебе пора домой.

— Да что ты несешь? Я с тобой столько перся, а ты…

Коля перевел взгляд на Ромку. Тяжелый, но не злой. Уставшие глаза напомнили Ромке, что Коля был гораздо старше его. Одного такого взгляда было достаточно, чтобы понять: он не шутит. И у него есть свои причины, крайне важные причины. Лампочка в вывеске громко тресканула. В магазине было тихо.

— Я вызову тебе такси. Увидимся на следующей смене. Береги себя.

Ромка ехал домой и думал, как же странно все получилось. Смешливый и беззаботный Коля никогда при нем не был таким серьезным и взволнованным. Что изменилось? Почему он так быстро его спровадил? Это было совсем уж дико. Ну что могло случиться в магазине электроники?!

Такси ехало по полупустым ночным улицам. Когда Ромка оказался в Москве в первый раз год назад, и вот так же ехал в такси, его захлестнули впечатления, он жадно разглядываю каждую деталь, проносящуюся мимо. После маленького городка длиннющие высотки, горящие пятнами огней и закрывающие небо, поражали воображение. Улицы светились множеством огней, дышали жизнью, наполнялись разговорами, музыкой, смехом. Дмитров в это время давно был пуст и темен. А здесь дороги, словно артерии, пульсировали, перегоняли по организму людей, машины, автобусы. Каждый фонарь подмигивал Роме, камеры поворачивали голову вслед за ним, рестораны, как друзья, зазывали в гости. Так было год назад. Сейчас же Ромке ничего не казалось необычным и ничего не вызывало тех чувств. Разве что парочки, гуляющие семьи и веселые компании заставляли его все глубже погружаться в грусть.

Ромка прикрыл саднящие от усталости глаза. В его жизни из близких остался только брат, и то он жил в другом городе. Хотя, на тот момент это оказалось даже на руку. В родном Ромка оставаться не мог.

«Надеюсь, он не волнуется, что я поздно», — поймал Ромка последнюю не уснувшую мысль.

Разбудил его водитель такси — приехали. Потирая глаза, пытаясь сделать изображение более четким, Ромка вылез из машины. Он оказался рядом с автобусной остановкой у своего дома. На ней под навесом козырька стоял мужчина и нервно притопывал ногой. Ромка достал телефон, на секунду ослепивший его ярким экраном. Час ночи.

«Надо ему сказать, что автобусы уже не ходят», — решил Ромка и пошел к остановке. К его удивлению, мимо проехал синий автобус, темный внутри. Номера на нем не было. Двери распахнулись, вспыхнул свет и тут же хлынул наружу, отгоняя тьму. В этом маленьком водопаде света Ромка разглядел бородатое лицо и синюю кепку, тут же узнав человека.

— Эй! Ты куда? Я думал, ты сегодня дома.

Бородач подскочил и огромными от ужаса глазами посмотрел на Ромку.

— Что ты здесь делаешь?! Уходи! — он вскочил в автобус и перегородил путь.

— Ты чего? — Ромка никогда не видел брата таким. Он даже не мог припомнить, кричал ли он когда-нибудь.

— Мне нужно ехать, прости.

— Да ради бога. Чего ты такой дерганный? — тревожное ощущение зачесалось под кожей. Ромка попытался залезть в автобус, но брат с силой вытолкнул его.

— Прости, Ром, — только и сказал он, когда двери закрывались. Ромка в недоумении провожал автобус взглядом, пока зуд разливался ледяным жаром.

Ведьминский метрополитен

Андрей налег на дверь со всей мощи своего крупного тела. Массивные старые двери оставались неподвижны, словно стена, словно и не обязаны двигаться. Они явно насмехались над всеми часами, которые Андрей потратил на спортзал. Он возмущенно смотрел на двери сквозь очки в каплях: мутный поток людей спокойно и беспрепятственно выходил из метро и заходил в него, толкая тяжелые створки. Никто не обращал внимания на пыхтящего Андрея, который был не в силах одолеть противника с несмазанными петлями. Жители столицы в принципе редко и мало чему удивлялись. Щелкали зонтики, обдавали Андрея холодными искрами воды, теснили его из-под козырька от кирпичной стены к стене дождя. И все же казалось странным, что никто не орал, когда Андрей вплотную прижимался — потный и пыхтящий — к очередному посетителю метро, чтобы попытаться проскочить зайцем. Никто не возмущался, что он задерживает людей, когда Андрей ломился в дверь и не продвигался дальше. Никто даже не сказал и слова, когда парень решил попытаться вбежать в двери выхода. Напротив, все со снисхождением смотрели на почти плачущего (Андрей был уверен, что подрагивающие губы и раскрасневшееся лицо все замечали сразу) парня, который все пытался укрыться от дождя. Удивительно, как в моменты природных и социальных катаклизмов люди способны ненадолго наполниться состраданием.

В полном изнеможении Андрей упал на скамейку у входа. Крупные капли молотили по плечам и голове, просачивались между нитей толстовки, утяжеляли ее. Андрей уже не чувствовал мокроты́ — одежда и без того насквозь пропотела от его усилий. Он снял очки и вытер с широкого лба воду, заливавшую глаза. Андрей все перепробовал: доставал проездной сразу, делал вид, что ему плевать, придерживал двери за другими, даже, в конце концов, просил их открыть для него дверь. Ничего не помогало. Теперь придется искать автобусный маршрут, наверняка с кучей пересадок, но так он хотя бы доберется до дома. И все же, в чем проблема? Конкретно в этой станции? Может, получится войти на другой? Но все-таки только он не смог войти. Как поступить?

— Молодой человек, метрополитен вас не пускает.

Андрей вздрогнул от неожиданности и поскорее надел очки. За его спиной из ниоткуда появилась женщина в красно-синем спортивном костюме, совершенно не подходящем ее строгому интеллигентному лицу. Черный купол зонтика защищал женщину от каждой капли воды. Собранные в пучок волосы распушились, а сама незнакомка строго и недовольно разглядывала Андрея, как нашкодившего двоечника.

— Не пускает? — вопросительно пробормотал парень и потупил взгляд. Он чувствовал, как эта сухая пожилая женщина продолжала буравить его недобрыми глазами.

— Новикова, старший сотрудник метрополитена, — женщина вместо ответа достала удостоверение со своим фото, множеством синих печатей и припиской «специалист по работе с электропоездами», ГУП «Московский метрополитен». Андрей перевел взгляд на Новикову. От фото она отличалась разве что налетом времени и колючим взглядом. А так — все те же тонкие, поджатые губы, жесткая, прорезающая переносицу складка, острые черты лица. Андрей поежился — что-то в Новиковой заставляло чувствовать себя ребенком перед клокочущей и ледяной волной цунами.

— Не пускает, — пискнул Андрей и захлюпал носом. В последнее время нервы были ни к черту.

— Прекращай реветь! — властно потребовала Новикова. Несмотря на невысокий рост и худобу, она внушала уважительный ужас. Андрей только обиженно шмыгал.

— И что же делать? — начал канючить он.

— Скажи, что тебе дорого.

Андрей машинально прижал руку к груди. На безымянном пальце левой руки тусклой золотой полоской сидело кольцо.

— Снимай, — безапелляционным тоном заявила Новикова и протянула ладонь. Андрей некрасиво выпятил нижнюю губу.

— Чего кольцо-то сразу? Могу проездной отдать или деньги.

Женщина раздула ноздри. Ее вытянутая рука не дрогнула.

— Самостоятельно ты не справился, с работой метрополитена не знаком, но диктуешь свои условия.

— У меня от нее больше ничего не ост…

Новикова нетерпеливо перебила Андрея.

— Либо кольцо, либо двери метрополитена навсегда останутся для тебя закрытым. Это только начало. Ты потеряешь все, что у тебя есть. Город отвергнет тебя. Не думай, что он может не пустить тебя только в метро. Но если ты хочешь все променять на безделушку — дело твое, — работница метрополитена опустила руку, но глазами продолжала ковырять совесть Андрея.

— Но ведь память…

Новикова и бровью не повела.

— Кольцо тебе дорого.

— Конечно! — Андрей подскочил, и теперь ему приходилось наклонять голову, чтобы смотреть на Новикову. Но почему-то складывалось впечатление, что это она смотрит на него сверху вниз.

— Совершенно понятно, почему ты за него так цепляешься. Но есть кое-что, что мне непонятно.

— Непонятно?

— Любовь является важной частью в жизни каждого человека. И что-то важное не может прийти в жизнь, если все места в ней заняты. С этим ты согласишься. И мне непонятно, почему ты позволяешь прошлому тянуть тебя назад и занимать столько места в твоей единственной жизни. Быть мертвым грузом. Любой пластырь придется содрать. Ты можешь думать, что не готов. И тогда жизни придется взяться за тебя и сорвать его самой. Сейчас жизнь предоставляет тебе возможность содрать пластырь самому.

— Но как кольцо поможет? — неуверенно спросил Андрей.

— Ты хочешь слушать пять лет теоретического курса по работе с метрополитеном и практического опыта за тридцать лет? — ледяным тоном Новикова даже не спросила, а пригрозила. Тут же она всучила Андрею свое удостоверение. — Вот тебе гарантия. Давай кольцо. Если двери тебя не пустят — заберешь назад.

Бедняга, потея, с трудом подцепил кольцо, а как справился, протянул его Новиковой.

— Пошли, чего стоишь.

Испуганно оборачиваясь на сотрудницу метро, Андрей посеменил к дверям. Новикова шла за ним, оставив все пространство под зонтиком для себя одной и убрав свободную руку в карман олимпийки. Андрей без особых надежд толкнул дверь. Та нехотя поддалась. Лицо парня засветилось от счастья.

— Пора брать судьбу в свои руки и переставать цепляться за бесполезное прошлое, — Новикова достала кольцо и повертела его. В ее руках оно казалось старой, тусклой и ненужной вещью. — Наверняка есть женщина, которая разделит с тобой будущее. То, о котором ты мечтаешь. Любовь не достается просто так. Прошлое отпускать больно, но это необходимая жертва. Не лишай себя любви.

Андрей восторженно смотрел на Новикову, как на провидицу. Поспешно протянув ей удостоверение, Андрей исчез за дверьми.

Новикова, именуемая в узких кругах «ведьмой метрополитена», ехидно улыбнулась. Не зря она десять лет работала с детьми — навык дурить пригодился.

Конечно, никакой ведьмой Новикова не была, просто очень хорошим специалистом по работе с электропоездами, укротителем поездов метро. Ее питомцы становились самыми покладистыми, а главным достижением был перевод Горьки, строптивого синебокого поезда, с зеленой ветки на кольцевую.

Довольная своим уловом, Новикова зашла в метро, свернула зонтик в трость, приложила отличающуюся от обычных проездных карточку к терминалу и вошла внутрь.

— Нагрела?

Новикова остановилась у смурного мужчины с чековой машинкой на поясе. Аппарат кряхтел и скрипел, пока из него вылезал метровый чек, и все эти мерзкие звуки были не меньшей карой, чем штраф. Стоящий рядом тощий паренек выглядел обреченным — как и любой, кто попался без оплаты проезда к носителю красно-синей формы в загребущие руки.

— Спасибо, Анатолий. Мой отгул в твоем распоряжении.

— Приятно иметь с тобой дело, — хохотнул грузный потрепанный Анатолий с лоснящейся лысиной. Непонятно, кому он это адресовал: Новиковой или запуганному пареньку, схватившему свой чек и поспешившему вниз по лестнице. В любом случае, Новикова пребывала в своем любимом слегка надменном настроении «все прошло по-моему», что ей нравилось больше обыкновенного «мне по барабану». Сегодня Новиковой даже захотелось проехаться до депо на поезде — пусть Бужка поревнует. Так она назвала своего нового подопечного, именуемего знатоками «электровагонами 81-775/776/777 «Москва-2020»» и обывателями «поездом метро». Бужка раньше звался Леопольдом II, но за неподобающее поведение и постоянное бужение был переведен в депо на перевоспитание и переименование в профилактических целях.

Только Новикова спустилась на платформу, подъехал фыркающий поезд и остановился словно для укротительницы, хотя так он приезжал на каждую станцию. Новикова, дрессируя поезда, учила замирать их именно тут — для удобства пассажиров. Она довольно кивнула и зашла внутрь.

В брюхе поезда было утомляюще душно. Свободных мест не было. Фигуры пассажиров замерли в плотном воздухе, как болванки из папье-маше, которое надежно приклеили к сидениям, полу и поручням. И все же они равномерно покачивались вместе с ползущим по рельсам поездом.

Густой разгоряченный воздух обволакивал Новикову, и, как только смолкло название станции, перестал пропускать звуки. Яркий свет отражался пронзительными белыми пятнами от окон и мокрой кожи людей. Новикова схватилась за поручень и встала, выпрямившись, точно воительница с копьем в одной руке и мечом в другой. От влажной одежды чесалась кожа, капли воды смешались с потом и теперь скользили по спине наперегонки, щекоча Новикову. Стучали колеса, воюя с рельсами, за прозрачными дверями проносились черные змеи проводов. В неподвижности вагона казалось, словно они соревнуются с поездом и приходят к станции ноздря в ноздрю.

Пожилая женщина с сонным лицом, сидевшая у поручня, подтянула сумку и выпрямилась, закопошилась. Новикова сама напряглась, расставила ноги и буравила взглядом пассажирку, следя за каждым ее движением, каждым поворотом головы — сейчас освободится место. Укротительница окинула стоящих хищным взглядом и встретилась глазами с ним — несуразным конструктором из несочетаемого. Интеллигентное лицо с узкими очками в золотой оправе было нещадно присобачено к телу в безвкусной розовой рубашке в цветочек и ногам в мокасинах.

Поезд замедлял ход, затихали колеса. Старушка медленно поднималась, отделяя свое синее платье от таких же синих сидений. Стоило ей окончательно оторваться и сделать шаг, Новикова юркнула на ее место. Но сначала она недолго постояла, заслонив сидение, просто чтобы язвительно посмотреть глаза в глаза невысокому мужчине, который так и обстреливал Новикову недовольными взглядами и подхрапывал.

Поезд убаюкивал поскрипываниями и равномерными громыханиями. Вот и конечная. Люди выходили из вагона. Новикова осталась сидеть. Пассажиры бросали на нее взгляды разного содержания, но ничего не говорили.

— Гражданочка, конечная, — заявила служащая, проходившая по вагону. Но при виде удостоверения, который Новикова медленно достала из кармана, сразу начала лебезить. — Ой, укротительница, прошу прощения, не признала. Скоро отправимся в депо.

Поезд тронулся. Пыхтел и сопел, порыкивал, словно с него сняли намордник. Наконец выехал на улицу. Новикова смотрела на мелькающие деревья, провода, дома и крутила в руке кольцо.

— Сколько лет прошло, а люди не меняются. Идиоты, — сказала она вслух — такая привычка за ней водилась.

Когда люди забывали в метро вещи и не возвращались за ними, их скармливали поездам, как деликатес. Те их просто обожали, и чем любимей и важнее была вещь, тем она вкуснее. И Новикова держала в секрете свою дрессировщицкую фишку — она выманивала у людей их ценности. Новикова обставляла все так, что вещь отдавалась ей еще и с благодарностями. Стоило договориться с контролером на день своего отгула, чтобы он кого-то не пускал в метро — и любой был у тебя на крючке. А сколько за тридцать лет работы Новикова понапридумывала манипуляций и ухищрений! Все-таки, укрощение поездов и людей было почти одинаковым. Кто-то больше поддавался угрозам, кто-то — лести, а кто-то умудрялся сам себе все понапридумывать. У последней категории очень часто на груди болтался их знак зодиака.

«После Бужки долгое время никого не будет. Стоит пополнить арсенал деликатесов. И должников, пока всей бумажной волокитой не пришлось заниматься самой», — подумала Новикова.

Вагоны один за другим нырнули в коридор для ночной стоянки. Наконец и поезду можно было отдохнуть. В депо стояли утомившиеся и уже сопевшие поезда, оставившие у своих боков дорожки для людей. Но для Новиковой рабочий день только начинался.

— Здравствуй. Сегодня предстоит много работы, — держа осанку и строгое выражение лица, она подошла к отдельно стоящему поезду с горящими фарами. Бужка зарычал, заскрипел колесами и отъехал от Новиковой. Два вагона встали углом, выгнулись, совсем как спина у кошки. Новикова посмотрела по сторонам. На вытянутом лице промелькнула тень беспокойства.

«Мальчишка до сих пор не явился. Его счастье, что я не могу его уволить. Значит, будем работать без него», — Новикова обернулась на поезд. Тот тарахтел, вагоны ходили ходуном.

— Очередная строптивая лошадка. Хорошо. Я даже так тебя укрощу.

Новикова зашагала по проходу. Бужка сверкнул фарами и опасно наклонил над укротительницей сложившиеся вагоны — вот-вот обрушит их на голову! Даже человек со стальными нервами отпрыгнул бы, а Новикова не обратила на угрозу никакого внимания. Оставалось непонятным, проигнорировала ли укротительница поездов нависшую над ней тонну металла или просто ее не увидела.

— Куражишься. Рычишь, слепишь огнями. Значит, вкусность не будешь.

В раскрытой ладони сверкнуло колечко. Бужка заурчал и подъехал поближе, вагоны завибрировали, фары замигали.

— Придется меня слушаться. Угощение нужно заслужить, — поезд при виде лакомства превратился в ласкового котенка, а Новикова продолжала выжидать. — Ну-ка! Стоять!

Поезд тут же замер, хотя двигатель продолжал тарахтеть. Новикова вглядывалась в металлическую животину, словно пыталась в ней что-то рассмотреть.

— Стоять, я сказала, — повторила она застывшему поезду. Задумавшись, укротительница внезапно мягко произнесла: — Умница. Открыть двери!

В вагонах зашипело, и брюхо Бужки распахнулось. Новикова вздрогнула от неожиданности. Не все двери открылись — ближние к укротительнице оставались плотно стиснутыми. Новикова подошла к ним и коснулась, проверяя, не морок ли перед ней. Но дверь не поддалась.

— Неплохо для начала. Держи, — Новикова бросила колечко на пути, но оно неловко ударилось о морду Бужки, прежде чем упасть вниз. Поезд тут же наехал на лакомство, зачавкал, засопел и загудел. Выглядело это крайне комично, несоизмеримо — словно человеку на обед принесли одну единственную красную икринку. И все же дорогие сердцу вещи были если и были икринками, то квантовыми — даже мелочь могла содержать в себе столько накопленных за годы эмоций, что поезда питались ими часами.

Укротительница провела ладонью по металлическому корпусу, механическими поглаживаниями размазывая грязь.

— Мы с тобой еще поладим, — твердо сказала Новикова, глядя куда-то сквозь морду Бужки, который был сосредоточен исключительно на кольце.

— Как у вас дела?

Новикова еще сильнее выпрямилась и развернулась. К ней подошел мужчина в годах с военной выправкой. Его лицо никогда не имело других выражений, кроме серьезного.

— А, Павел Аркадьевич, здравствуйте, — Новикова отряхнула руки, но они остались грязными.

— Смотрю, буйный у вас товарищ, ерепенится пуще обычного. Завидую вашему самообладанию.

Новикова поджала губы.

— Работа такая. Пойдемте, — она попыталась увести начальника депо от Бужки, но тот и с места не сдвинулась.

— Куда?

— Не хочу обсуждать поезда при них. Они все чувствуют, — мышцы Новиковой были напряжены до предела.

— Надо же, не знал, что вы стали сентиментальны.

— Возраст, Павел Аркадьевич. Да и мешать будет.

— Что ж, в этом вопросе я вам всецело доверяю.

Они отошли подальше от поездов и встали у ангарных дверей.

— Я не рекомендую сажать на этот поезд неопытных наездников.

— Почему?

— Бужка нуждается в твердой руке и строгости. Молодые специалисты не могут этим похвастаться.

— Хорошо, поставлю в пару с ним Никиту Эдуардовича. Когда Бужка будет готов для ночных выездов?

Новикова посмотрела на поезд. Бужка довольно чавкал, не обращая внимания ни на начальника, ни на укротительницу. Двое рассматривали, как поезд разделывается с золотом.

— В этом деле торопиться — вред, — назидательно произнесла Новикова. — Вы же не хотите, чтоб он опять вам сбил все маршруты. Будет наездников из кабины выбрасывать и вставать. Расписанию помешает, придется остальным под него подстраиваться.

Павел Аркадьевич кивнул.

— Хорошо, в таком случае, жду вашей отмашки.

— Я хотела с вами поговорить о Монетове.

— Он что, доставляет вам проблемы?

— Нет, способный мальчик. Боюсь, об этом прознали другие укротители и точат на него зуб. Надеюсь, никто не успел вписать его к себе в расписание, пока были не мои смены? — вопрос Новиковой звучал как укол. Павел Аркадьевич как будто его не почувствовал.

— Нет, что вы, у меня с этим строго: один стажер — один наставник. Вам не о чем волноваться.

Новикова напрягла плечи и спину — выпрямлять ее уже было некуда.

— Я вас поняла.

— Прекрасно. Тогда жду вашего отчета по Бужке в таком же формате, как и по зеленой ветке.

Написать бумажку о готовности новых поездов выйти на зеленую ветку и заменить старичков было для Новиковой раз плюнуть. Потому что писала не она — многие коллеги оставались ей по гроб должны, после того как укротительница за ночь превращала их диких, коптящих подопечных, склонных к смертоносным авариям, в ласковые и послушные поезда, которые хоть сейчас отправляй на МЦД. Последнее время таких должников становилось все меньше. Павел Аркадьевич кивнул и ушел — до невероятного чуткий был мужчина, который никогда не мешал работать людям, если считал их специалистами. Новикова не планировала делать ничего такого, что изменило бы мнение начальника о ней.