Жить

Часть 1. Глава 1

Какая земля, такие и люди.

Какие люди, такой и земля будет.

(народная присказка)

Мала стояла на дороге и смотрела на деревеньку. Прошло уже не мало времени, как она вышла за очередной поворот дороги и, наконец, увидела семь труб и крыши, торчащие над частоколом. Девушка мало что знала о жизни не в городе, но всё равно замечала множество отличий от тех селений, что встречала ранее в пути, и ещё раньше в тихие годы. И хоть ничего из увиденного не могло изменить её решение, она немного робела и долго не решалась пойди дальше.

И вроде бы что тут такого? В большей части Земли Ста Рек не найти, наверное, деревни меньше чем на дюжину домов, а то и на все две. Да и не огораживаются они так. Зачем? От лихого люда княжъ с дружиной защитит, а если сами княжи что не поделят, так они всё равно простых селяней поберегут — кто бы не пересилил, а с этой земли им тоже кормиться. Даже если кметей под щиты поднимут, поля и огороды обойдут. Так что зачем ставить частокол? Плетень по пояс, разделить землю в огородах, и забор повыше кругом двора. А поля вовсе лишь межками в аршин шириной разделяли.

Тут же Мала не видела есть ли заборы внутри частокола, но сам частокол явно простоял уже не один год — острия потемнели, но среди них попадались и свежеобтёсанные, красующиеся светлой древесиной. Огороды, поделённые на части были чуть поодаль, а не примыкали к дворам. И их заключал внутри плетень, обсаженный малиной. Мала их рассмотрела-то лишь потому, что стояла выше по склону. Зато вот полей было почти не видно. По пути она несколько раз встречала расчищенные полосы подсечек, распаханные и уже покрытые всходами, и даже попалась одна полоса брошенная и поросшая дикой травой. Впрочем, даже оставленное поле теперь служило пастбищем для коз. А вот дедова или пращурова поля нигде не было видно, будто бы старики на этой земле ещё не умирали. А коль в ближней в эту сторону, то бишь самой первой, деревне ещё не ушло поколение, значит и остальные поселения не старше и не больше.

До боли прикусив губу, волховица сделала глубокий вдох и выпустила так много силы, что на миг потемнело в глазах. Выпрямилась, проверила в порядке ли волховка и остальная одежда, не сбились ли повой с обручем, и зашагала дальше к воротам в частоколе.

Потоки силы, наполненные подчиняющей волей, мягко растеклись вокруг, затапливая дом за домом и подсвечивая людей в деревне. Сразу же стал заметен и местный староста — к нему уже бежали несколько детей, желая рассказать о незваной гостье. Спустя пару долей времени, когда Мала дошла до окружённого пышной мать-и-мачехой колодца, к ней вышли дюжина мужчин и женщин, а детвора и чуть ли не половина остальных жителей попрятались за ближними воротами посмотреть да послушать. За главу у них был немолодой рыжий кмет, иссушенный трудами и делами.

— Зачем пожаловала? — без доброй вежи начал староста, подбочинясь и недобро прищурив глаза, обострив глубокие морщины на лице. — Тут вольные земли и волхвы нам не указ.

— И вам здоровья. Раз земли вольные, то почему бы и мне вам соли не занести и не попробовать хлеб от вашей печи? — Мала достала из вретища маленький, с мизинец, мешочек с крупной солью и легко бросила прямо в руки женщине, стоявшей рядом со старостой. Она поймала его, осторожно распутала завязки, заглянула и крикнула в сторону одних из ворот невестке вынести утреннего хлеба кусок побольше.

Пока ждали, Мала осторожно своей силой касалась сердец вольных кметов и кметок, стирая сомнения и подготавливая согласие на будущую просьбу. И улыбалась, стоя в тишине. Когда принесли хлеб, с удовольствием отломила сколько рука взяла и съела, запила водой из колодца и почувствовала, как все кругом стали спокойнее.

— Так зачем пожаловала? — уже не так сердито вновь спросил староста.

— Познакомиться, соседями будем, — волховица чуть заметно покачала головой, даже колты не звякнули. — И попросить людей дворик нам с сестрой построить. Да не за даром, живикой отплачу!

Волховица огляделась, заметила устроенную зачем-то под одним из заборов узкую грядочку с едва взошедшей зеленью, подошла к ней и, достав из кошеля, сыпанула щепоточку серого порошка. Листики тут же пошли в рост и даже далёкая от огородничества Мала узнала редиску.

— Земли за Последней за прошлые два века много кто пытался обжить, но два-три поколения и кметы возвращались к прадедовым могилам. Урожаи на таким трудом расчищенных полях раз в несколько лет хороши, но вдвое чаще едва-едва дадут дожить до весны. И купцы в этот угол не заглядывают. А так поможете нам — и будет чем детей кормить не только всю зиму, но и до нового урожая. Силу живики и сами видите. — Пока Мала говорила, редиска уже показала красные бока из земли, будто прошла дюжина дней. Староста переглянулся с соседями и вновь нахмурился, что-то подсчитывая. — Я знаю, что дальше есть ещё деревеньки, похожие на вашу на один-два рода. И что надолго уходить от полей никто не хочет. И разве не чем больше людей собрать, не быстрее будет дом двум сиротам построить? Соберите и оттуда люд, живики, если хорошо всё будет, не пожалею.

Мала улыбнулась и резко стянула свою силу к кметам, толкая согласиться, крепко сжала их волю, выжимая «да». Вот и староста внезапно кивнул, а потом проворчал согласие и пригласил волховицу зайти в дом, отдохнуть и поговорить. Девушка согласилась и уже через две части часа сидела напротив печки и пила травяной чай со старостой и пятью такими же, но более крепкими кметами и одной немолодой кметкой. Они долго торговались и обсуждали что и за что готовы сделать и сколько людей понадобится, пока не условились, что через десять дней Мала возле этой деревни встретит тех, кто возьмётся для неё строить и их семьям задаток живики оставит. На том и порешили.

Глава 2

Если больше не в кого верить — верь в себя.

Если больше не на кого опереться — стань себе опорой.

(мудрость бродяг)

Когда Мала вернулась, шалаш пустовал и было заметно, что костёр с прошлого дня не разжигали. Но больше никаких тревожащих примет видно не было, поэтому девушка не забеспокоилась, а прошла выше по склону в пещеру, где и нашла младшую сестру.

Ясна сидела на охапке лапника, брошенном возле стены между входом и источником, обняв колени и глядя в одну точку на полу. Когда к ней подошла Мала, девушка подняла на сестру покрасневшие глаза и шмыгнула носом. Старшая вздохнула, устроилась рядом и обняла вдруг расплакавшуюся Ясну.

— Испугалась? Не бойся, я вернулась, — тихо проговорила Мала. — Сейчас к ручью схожу, воды принесу, чай заварим.

— Нет, не испугалась. Просто… просто…

Ясна так и не смогла рассказать почему заплакала, а Мала её больше не расспрашивала. Выждав немного, старшая вывела младшую на воздух, устроила возле временного очага под навесом, разожгла огонь на запасённом ещё до ухода хворосте, принесла воды и закашеварила. Какое-то время они молчали, потом Мала негромко рассказала о знакомстве с соседями. Когда же каша и чай подоспели, она, вручив всё сестрёнке, серьёзно добавила:

— Через несколько дней я приведу сюда людей. Помни, нам с ними рядом жить, случись беда — выручать и помогать. А всё получится, так они твоему будущему клану когда-нибудь на службу встанут. И силой заставить мы их не сможем, только заработав доверие и уважение. Да и они раньше нас на эту землю пришли, как старших их уважать надо. Я немного на волю людскую повлияла, но ломать и калечить не стала.

Мала устроилась возле толстого ствола ближайшего дерева, вытянула ноги, потянулась, глядя на кусочек голубого неба с бегущими облаками и задумалась. Впереди их ждало настолько большое дело, что ей и самой было боязно его начинать. Но она знала, что в сумке в шалаше лежит бережно завёрнутый в её руками расшитое полотенце поминальник и пустые ладанки, куда поместились бы по горсти с могил родителей и братьев, если бы было время их собрать. Да и о сестре, которая вдвое младше позаботиться надо, будущее её устроить так, чтобы она больше горя не знала. А никакой работы она за свои двадцать девять лет никогда не боялась. Неужели и тут не сможет?

— Когда люди придут нам помочь дом построить, о них нужно будет позаботиться. Кормить, поить… — проговорила старшая. — С собой еды у нас не так много осталось, поэтому я завтра пойду в город на том берегу Последней, куплю, что смогу. Пока меня не будет повторяй, чему тебя всю зиму учили, может и пригодится. Да и чтобы мы тут смогли свои корни пустить и землю под свою руку взять, нам надо купцов зазвать. А ради чего им сюда караваны вести? Деревни дальше почти нищие, им бы себя прокормить, лишнего на продажу и обмен нет ничего. А мы? Мы не богаче. Будут силы — походи кругом, посмотри, есть ли что полезное собрать для лекарского дела. Если есть — заготавливай. Коль что-то надо ещё, скажи до утра, поищу в городе.

Мала бросила взгляд, наполненный тоской, в сторону входа в пещеру и замолчала, а потом и вовсе задремала, только подумала напоследок, что надо бы живицей кусты у входа подкормить, чтобы тайну поглубже спрятать.

Ясна же долго держала тарелку тёплой каши в руках и молча глядела на воткнутую в разварившуюся крупу ложку. Простая еда на воде с голоду казалась вкусной, но… никогда до побега из дома, она не ела столь мало и грустно. Последний год они часто берегли соль, и сдабривали кушанье только тайком пролитые слёзы. Вкус мяса, молока и яиц уже подзабылся, только рыба порой появлялась на столе, если у Малы было время порыбачить или лишняя монетка купить улов у рыбаков.

— Ещё немного, я подожду ещё немного. И мы придумаем, как всё наладить, — наконец прошептала в сумерках Ясна и принялась за еду.

Утром Мала ушла не сразу. Она почти час учила сестру, как оставить дома половинку путеводного огонька, а потом пересаживала подлесок и подкармливала корни живикой, чтобы скрыть и пещеру, и шалаш. И лишь на три раза всё проверив, ушла.

В этот раз Мала взяла с собой немного монет из подаренного кошеля и вернулась через пять дней с навьюченной крепкой маленькой лошадкой. С собой она привезла несколько котомок зерна, репы и лука. И несколько пряников порадовать сестру.

Пока разгрузились, пока кобылку заволховали и отпустили кормиться, пока отдохнули, пришла и пора на назначенную встречу выдвигаться. Девушка взяла приготовленные заранее мешочки и начала спускаться к дороге, заодно ещё раз оглядывая всё кругом, присматривая место для будущего дома.

В деревню Мала пришла уже к полудню и удивилась встречающей толпе. На дороге стояли две гружёные доверху телеги, запряжённые грустными лошадями, а вокруг них смеялись дюжины три молодых кметов и кметок. Чуть поодаль чинно вели беседу несколько мужчин постарше и дородных женщин, и у самых ворот ожидали принарядившиеся трое старост.

— Заждались уже, заопасались не придёшь, — после обмена приветствиями начал ворчать и щуриться один из них. — Мы с вечера уж всё подготовили, с рассвета поджидаем!

— Не сердитесь, — улыбнулась Мала и протянула живику. — Я не с пустыми руками. Перемешайте с золой, чтобы равномерно на все поля хватило, и рассыпьте на землю. Этого должно хватить, чтоб на несколько недель раньше урожай поспел и ни какого жука не побоялся. В огороды раза в два больше кладите. Хорош задаток?

— Хорош, — ответил второй, незнакомый ещё староста, полноватый и в яркой нарядной рубахе, подпоясанной расшитым кушаком. — А полная плата сколько будет?

— В три раза больше. Дороже мы с сестрой не потянем.

— Тогда по рукам! Мы на стройку молодёжи собрали, пусть поучатся. Да и дома должно оставить достаточно, присмотреть, обиходить.

— Давайте уже в путь идти, там же ещё устроиться надо.

Вот и отправились со смехом и шутками по дороге, будто не тяжело работать шли, а к празднику на поляне костёр разжигать. И Мала, невольно, заулыбалась вслед за ними.

Глава 3

Сердце и монеты не стоит.

— Тут колодца не вырыть, высоко слишком и камень под землёй сплошной. Не хорошее место для дома. Ладно пока, весна, тепло, несколько недель воду от ручья потаскаем. Но вы ж, сироты, тут жить будете, как без колодца. Да и хоромы с горницей и подволоком вам на двоих-то зачем. Курную поставить, а потом, коль мужей приведёте, мужья и расстроят, — спорил, размахивая руками, Уветич.

Уветич, Добровит и Прозор — это те трое, которых отрядили за старших молодых наставлять и постройкой управлять. А с ними и их жёны, женской рукой дела улаживать Сурица, Держена и Ерга. Ещё вечером, когда лагерь на поляне обустроили, они наохались, глядя на несмышлёных сироток Малу и Ясну, особенно на младшую, и взяли их под своё крыло. Деревенским с первого взгляда было видно — городские девки, от земли далёкие, а что волховицы, так и вовсе от мира оторваны. Таких учить и учить, что детей малых, но дети хоть слушаются.

— Да и печь, я, конечно, сложу как просите, глины с берега привезём, а камней и тут хватит. Но дров она за зиму больше сожжет, чем курная, да на такие хоромы. Вас же жалеем, — поддерживал Добровит. — да и выбрали бы место поближе к любой деревне, выбирай что люба. Тут, на горе, и волки водятся.

— Нет, у нас свои разумения это место выбрать. Что волки — не страшно, отгоним, отобьёмся, да и воду принесу, сил хватит. Сестру мне жалко, пусть хоть немного дом на родной будет похож, может ей поспокойней станет, — серьёзно ответила Мала. — Да и гора эта… лучше выше вон тех трёх берёз никому не подниматься.

— Эх, девки… — махнул рукой Уветич. Он ещё раз посмотрел на нарисованный веточкой по земле план и смирился, вспомнив тяжелые пухлые мешочки живики, оставшиеся у старост. Они не сомневались, что их старшие проследят, чтобы задаток поделили по справедливости.

Утро прошло в спорах, но к полудню, отобедав, люди взялись за работу. Кто за топоры, кто за лопаты. Но сперва вбили колышки с привязанными к верху лоскутами, обозначив будущий двор и углы построек. А затем деревянной лапой с настоящими медвежьими когтями, вклеенными еловой смолой, с поклонами очертили широким кругом будущий дом.

Дни потянулись, заполненные стуком топоров и запахом сырой древесины. Дел хватало всем — надо было участок расчистить, камнями и плахами выложить, что-то выкопать, где-то присыпать, моха набрать и просушить. Да и делать всё по уму и по совести, а не как придётся. Работа спорилась, утомляла тело, веселила душу — сруб рос и уже вровень плеч стал.

И вот в одно утро Милен с самого рассвета ходит угрюм и не кушавши, только воду пил. Но дело делал, да где с голоду сил набраться? Вот и пошла в разлад вся работа, и больше не весело стало. Начали доискиваться что ж случилась, может где в укроме повздорил с кем, так отмалчивается. Так бы и осталось всё, но мимо Ясна проходила и часть допроса услышала. Остановилась, пригляделась:

— А что за щёку хватаешься? Болит? — спросила она.

— Откуда знаешь? — удивился Милен, повернувшись к волховице.

— Догадалась. Рассказывай, давно ли и сильно ли болит? — она подошла ближе и, сосредоточив немного силы на концах пальцев, прикоснулась к его щеке, прислушалась.

— Да утром как в зуб ударило и теперь не задеть. Он там и раньше, бывало, ныл, но что же с ним сделаешь, — попытался отговориться Милен.

— Подожди здесь, вернусь.

Ясна быстрыми шагами направилась к кострам, где была согретая вода и припасы. Она высыпала шепотку соли в чашку и плеснула на неё большую ложку кипятка, размешала и как могла остудила на обратном пути. Там уже вручила получившееся лекарство Милену и велела набрать в рот солёной воды и держать вокруг больного зуба. А сама приложила ладонь к щеке больного и закрыла глаза — так ей было легче отрешиться.

Пока все смотрели за происходящим, Ясна осторожно направляла пучки собственной силы, окружая ими вгрызшегося в зуб толстого уродливого бесика. Он скалился, вертелся и никак не хотел быть изгнанным с облюбованного места. Девушка нахмурилась и усилила сеть, пока, наконец, не поймала Зубного Хворю и не вытащила его в воду.

— Плюй! — скомандовала Ясна, отдёрнув руку.

Милен, морщившийся оттого, что соль усилила зубную боль, выплюнул воду и замер в удивлении. Ему вдруг стало очень легко, когда вся боль ушла, будто её и не было.

— На это место — Ясна показала куда упал плевок — положите горячих углей, а потом об этом и забыть можно.

Девушка повернулась и ушла дальше помогать мох просушивать, оставив за собой тишину. Мужчины переглянулись, и Прозор отправил одного из стоявших рядом парней за углями. На лицах всех их, особенно исцелённого, застыло удивление. Так они и молчали, пока кто-то не пробормотал «Вот вам и сиротки-неумехи…».

Уже через час работа вернулась в прошлое русло, но к вечеру все знали о случившемся. А после вечерней трапезы вдруг всех стала интересовать Ясна — её засыпали вопросами «А это сможешь полечить?», «Лекарь или знахарь» и многими подобными. Девушка растерялась и стушевалась от такого внимания, но постаралась отвечать не совсем уж тихим голосом, рассказала, что она как волховица лекарка и училась и у других волхвов, и у простых лекарей, без особого дара, даже у повитухи немного поучиться получилось.

Через три дня новость разошлась по всем деревням, что стоят за Последней рекой, и к стройке на склоне горы потянулись хворые отовсюду. Ясне стало не до помощи остальным девушкам, она все свои время и силы отдавала лечению людей. К вечеру волховица уже падала от усталости, но засыпала с улыбкой. За все свои пятнадцать лет она не чувствовала себя такой нужной как сейчас, даже если и тратила себя на лечение простых недугов.

Двор для сестёр построили чуть больше чем за четыре недели. Как только кметы разглядели умения Ясны, они больше не спорили с Малой о размере дома и построек, они даже разметили и построили добротный жилой пристрой с отдельной маленькой печуркой. А молодые кметы справили лавки, полки, столы и сундуки, хоть и без замков и оковок, чтобы в доме не было совсем уж пусто. Да и кметки подарили полотна и принесли чёрного петуха для обрядов новоселья и помогли перья собрать в метёлочки и обмести ими углы, двери и окна.

Вечером после новоселья все они, и сёстры, и строившие двор кметы устроили большой праздник, завершившийся далеко заполночь. Наутро разошлись довольные друг другом и унося с собой обещанные мешочки живики.

Глава 4

Нитку к нитке подбиваю,

Вслед за челноком.

Солнце село, я зеваю

Продолжая ряд рядком.

(из рукодельной песенки)

После праздника и проводов в доме и на дворе наступила тишина. Только где-то за забором шумел лес, тихо покачивались по углам развешанные кисточки из петушиных перьев и слышалось дыхание уставших девушек. Но когда им было отдыхать? Дом построен, даже подобающими обрядами освещён, пришла пора переезжать и обживать.

Мала зазвала лошадку и вместе с ней поднялась к пещере и уже заброшенному шалашу, откуда и спустила во двор оставленные вещи. К вечеру всё уже было разложено по местам, но изба и двор оставались пустыми, необжитыми, навевающими тоску. Даже дров и посуды было до слёз мало. Если вспомнить их дом в Ветрище, то он был в дюжину раз богаче!

Девушки растопили печь, пристроили в нише на ней треснувший поминальник и зажгли в деревянном светце с блюдечком с водой три лучины и молча сели ужинать холодной кашей. В чём готовить, на чём спать, да и множество других вопросов повисли в воздухе. Они звенели, словно летние комары, заслоняя образ великой цели. И действительно, куда там созданию собственного клана, лишь бы за остаток лета и осень подготовиться к зиме.

Следующие два дня Ясна разбирала свои лекарские записи, обживала горницу и осторожно присматривалась к длинной пристройке. А Мала их маленьким старым топориком рубила полешки на дрова, собирала оставшуюся щепу, чтобы подсыпать пол в погребе и шила занавески из подаренного полотна. Только долго так продолжаться не могло, поэтому старшая нехотя собралась и отправилась на торг под стенами ближайшего города.

Из поездки Мала привезла целую телегу зерна, куделей, цыплят в клетке и всяческой утвари. После, как разгрузили и спрятали в сарай телегу, а лошадку накормили и отпустили, она долго сидела одна, разглядывая кошель, украшенный замысловатым оберегом из обрезков, и гладила вышивку в виде цепочки гор. Ясна побоялась беспокоить сестру и тихонько оставила её одну.

Постепенно новая жизнь нашла свою колею. Ясна то пропадала в пещере, то занималась в горнице, разбирая книги и записи, то готовила пристрой, мечтая о его заселении. Иногда она гуляла по лесу, выискивая и собирая годные в её искусстве травы, грибы, ягоды и даже кору и листья с деревьев. Мала же рубила дрова, варила, ухаживала за цыплятами, стирала, пряла и шила вечерами и мела двор. А как все дела переделает шла по деревням, покупать сено и прочий припас, или по лесам и горам, или с сетью вдоль ручьёв или по берегу Последней, рыбы наловить.

Мало ли, много ли, но к зиме сёстры подготовились и основательно устроились. Теперь дом может и выглядел пусто, но для девушек он стал родным. Так и жили они в тишине, пока с первым снегом не услышали стук в ворота.

В гости к ним пожаловали Яр и Верея. Яра сёстры не знали, а вот Верея была среди тех девушек, что в конце весны помогали двор возводить. Тогда это была весёлая юная кметка, а сейчас она пришла продрогшей несчастной девушкой с одной котомкой на плече. Ей спутник был ещё хуже — бледный, побитый, а при себе только сменная одёжа.

Дело ли не пустить таких к печи обогреться? А накормив не расспросить? Вот и девушки устроили гостям места на лавках возле печи и при свете огоньков приготовились слушать историю. Но парочка не спешила рассказывать, а лишь покраснев от смущения отводила глаза.

— Эх, не хотите и не говорите. Завтра займёмся побоями, днём сподручнее, — вздохнула Ясна и посмотрела, ища одобрения, на сестру.

Ночь выдалась беспокойной. Волховицы ушли наверх в горницу, оставив гостям пучок лучин и кувшин с водой на столе. Мала запустила вокруг себя стайку огоньков и принялась за рукоделие: она постоянно вышивала скатерти и полотенца, вязала и плела салфетки, шила прихватки и другую повседневную мелочь, чтобы постепенно дом перестал смотреться так пусто. Ясна тоже не сразу пошла спать — она перебирала и ссыпала в мешочки последние высушенные ягоды, которые собирала лето и осень, и крошила листья и стебли с пучков трав по туескам, которые потом подписывала. Девушки молчали и невольно прислушивались к звукам из нижней клети. Вот стукнула по столу кружка, потом неуверенные шаркающие шаги и стук закрывающейся двери. Прошло немного времени и снова хлопнула дверь, а потом зажурчала вода из рукомойника в лохань. Всё затихло, но не прошло и часа повторилось снова, сопроводившись стонами с улицы.

Утром спустившиеся девушки заметили, что лучины почти все за ночь и сгорели, а значит свет не гасили до рассвета. Мала покачала головой и принялась за ежедневную утреннюю работу. А Ясна вышла на несколько часов в горы к Источнику. Верея порывалась помогать, но её до хозяйства девушки не допустили, и ей пришлось скучать на лавке. Яр же ворочался, провалившись в зыбкий сон после беспокойной ночи.

К завтраку вернулась Ясна и за накрытый стол сели три девушки — парня будить не стали. Ели в тишине и уже когда миски почти опустели Верея вдруг расплакалась.

— Что случилось? Не вкусно? — спросила Мала, но гостья лишь покачала головой и оттёрла слёзы рукавом. — Рассказывай, не просто так же вы к нам пришли погостить.

— Яра из деревни изгнали, сперва избив, — всхлипнула Верея. — А я сама за ним ушла. Мы весной пожениться хотели.

— Просто так своих под зиму из дома хорошие люди не выставят. А ваших старших я помню, они пол лета сюда ходили, пока не уверились, что Ясна всех больных из деревни вылечила. Не стали бы они так делать без причины.

— Яр на работы в этом году несколько раз уходил, на свадьбу собирал, на подарки. А недавно нашел в ручье камешки красивые и полдня по студёной воде босиком ходил, собирал чтоб в городе продать из ремесленников кому. Через несколько дней он вдруг вот так стал себя вести, как этой ночью. И всё бы ничего, отпоить бы отварами… Да только один из старших в их семье по молодости с купцами ходил к морю, к портам за диковинами. Там в припортовом городе и наслушался о пришлых дурных болезнях, что от распутства бывают. И всем объявил, мол, Яр один в город ходил, там такую и подцепил, а раз так, то зря, бесстыдника, растили и воспитывали. Яр поклялся, он ничем таким никогда не занимался, а толку. Не поверили и сильней только побили, а потом за ворота выкинули.

Мала с Ясной переглянулись и разом посмотрели на спящего парня.

— Погорячились они, — покачала головой старшая. — Раз так, понятно, что другие деревни вам не рады были. Оставайтесь пока.

— Давно он ноги застудил? Когда заболел? Когда побили? — начала уже свои расспросы Ясна.

Пока лекарка беседовала, Мала собрала посуду, поставила горшок с водой в печь греться и тихо вышла. Вернулась не скоро — пока к ручью с вёдрами и коромыслом сходила, пока всё перемыла… в доме Ясна уже во всю делом занималась. Она успела осмотреть проснувшегося Яра, пересчесть всех хворей, что в его нутро залезли и творят безобразия. Теперь девушка стояла, задумавшись, прикидывая как лучше за болезнь взяться.

— Через неделю всё пройдёт, — объявила девушка. — Мала, прогрей баню, но не топи сильно. Сначала Хворей выгоню, потом остальное поправлю. Пришли бы на пару дней раньше, так за несколько часов бы на ноги поставила.

Старшая кивнула и позвала с собой Верею. Волховица выдала девушке вёдра и отправила наносить воду от ручья. А сама тем временем с охапкой колотых поленьев ушла готовить баню. Скоро туда и Ясна пришла с медной плошкой, пучком полос берёзовой коры пополам с серо-зелёными метёлочками какой-то травы и острым ножом. Когда и баня прогрелась, и вода, туда загнали Яра с запасными портками, отрезом вытереться, мылкой в берестянке и пучком соломы и оставили одного вымыться покойно.

А потом Ясна оставила сестру с гостьей дома хозяйничать, а сама ушла Хворей изгонять. Она в душной бане, освещённой только тусклым светляком, отделила тонкий пучок коры с травой и подожгла его. Средство горело плохо, чадило и плевалось, но волховица лишь удовлетворённо кивнула и стала с дымом обходит кругом поставленного посередине полуголого Яра. Парень отворачивался, прятал глаза, не зная что делать, но Ясна, вплетающая тонкие потоки силы в серые струи, будто и не видела ничего. Три круга спустя, девушка ножом отсекла дым и бросила почти догоревший пук в медную плошку, туда же добавила половину оставшегося пучка и разожгла посильней. От гари уже щипало нос и слезились глаза, Яр закашлялся. Ясна же велела медленно, задерживая ногу над крошечным пламенем, переступать через плошку, и после каждого шага дым перерезала ножом. Со стороны было не видно, но каждый раз вместе с дымом тело окутывали сети силы, они медленно ползли вверх и окружали попрятавшихся хворей, сжимали их, душили. Когда все бесики оказались в ловушке, девушка плеснула ковш воды, заливая огонь. Оставшийся пучок и огарки Ясна собрала вместе и размешала в горячей воде, которой велела ещё на раз ополоснуть тело, после ушла на улицу.

Пока хлопотали, день поворотил к вечеру. Лекарка сама умылась у рукомойника и поднялась в горницу, а Мала хлопотала у печи. Верея, тревожившаяся за жениха, побежала Яру помогать и вскоре привела его обратно. Кмет вернулся бледней чем был, с пересохшими губами и совсем обессилев. Невеста усадила его на широкую лавку и с мольбой посмотрела на Малу.

— Ясна сказала за неделю вылечит, значит вылечит, — пожала плечами волховица.

Через несколько долей воротилась и Ясна с баночками старательно собранных снадобий, улыбнулась, вытащила на стол средненький горшок и осиновый ковшик с ладошку. Она деловито побросала внутрь щепоть одного, две щепоти другого, дюжину сушеных ягод и пяток листиков, зачерпнула горячей воды припасённой в загнётке и наполнила горшок, накрыла сверху куском холстины, крышкой придавила, и на ступеньку у шестка переставила.

— К вечеру, как настоится и остынет, пей по одному ковшику каждые два-три часа, — обратилась она к Яру и улыбнулась. — И спи побольше, а на улицу пойдёшь — оденься тепло, чтобы ни ноги, ни руки не замёрзли. Да и к утру уже половину своих мук забудешь!

Мала смотрела на сестру и ей было немного горько. Улыбка Яснушки сейчас нисколь не походила на ту светлую, чуть детскую улыбку, которой они с матерью любовались. Сейчас улыбка Ясны была до боли похожа на улыбку Деи.

— Устала, сестрёнка? — спросила старшая. — Сейчас поужинай пораньше и отдохни, или сходи прогуляться по лесу, поможет.

— Хорошо, тогда пойду свитку тёплую возьму, а к сумеркам постараюсь вернуться, — серьёзно кивнула младшая и под удивлённые взгляды гостей засобиралась.

— Но как одной-то под вечер? — подала голос Верея. — А если волки встретятся, ночью, кажись, их вой слышался.

— Ночью это ветер гулял, — засмеялась Мала и повернулась к печи, взялась за ухват горшки со стряпнёй проверить. — Да и волков рядом со двором ей можно не бояться, справится, хоть и слабая она.

Глава 5

Даже угли остывают.

За неделю снегопад начинался дважды, и все тропинки спрятались под белым одеялом, а ещё державшиеся за ветки листья, устоявшие перед натиском ветра, опали. И только ёлки улыбались зелёными иголками, кокетливо укрытыми мокрым снегом. Но стоило тучам разойтись, как становилось невероятно светло вокруг и радостно внутри. Солнечные лучи играли на снегу, сверкая, превращая мир в сон.

В доме больше не было так тихо и спокойно, как летом и осенью. Верея с Яром обжились и больше не чувствовали себя незваными гостями. Ясна, как и обещала, за это время исцелила больного, оставив о хворе лишь тяжёлую память, да наказ поберечься и ноги держать в сухости. Мала же только пожала плечами, мол, куда вас, сирот, в зиму прогонять, пристрой пустует, живите до весны, а там и порешим.

Сейчас же Мала стояла перед домом, завороженно рассматривая нетронутый белый ковёр и вдыхая слабый ветер ещё пахнущий осенью. Невольно подумалось, что может стоило начать всё заново, откинув прошлое, но… волховица взяла приставленную к стене метлу и начала дочиста выметать деревянные плашки, которыми выложили дорожки через двор, и настилы под навесами от крыльца к дровнику, сараям и дальше. Черен в руке всё больше напоминал древко копья, а шаги девушки постепенно начали повторять боевой танец, с синяками вбитый на тренировках с младшей дружиной. Порой метла порывалась забыть про снег и ударить, уколоть, но продолжала ширх, ширх, ширх обнажать голое дерево. А девушка тем временем так глубоко ушла в свои мысли, что не заметила, как перед открытыми воротами встали новые гости.

Мужчина и женщина, пришедшие налегке, остановились не войдя во двор и с удивлением смотрели на Малу и взметающиеся вокруг полосы снега. И пока женщина неодобрительно качала головой, ругая неумелость хозяйки, мужчина невольно подобрался и стал пристально следить за волховицей. Он успел по миру походить может и не столько, как Яров двоюродный дед, но тоже повидал немало. Его даже когда-то по юности под щиты с другими кметами княжъ поставил на одно лето. И сейчас в размеренности шагов и взмахов он не столько видел, сколько узнавал грозную силу, прочувствованную в молодости.

— Утро доброе, хозяйка, — громко, но с неожиданным уважением и едва заметным страхом поприветствовал он. — Не обессудь, мы ищем нашу сбежавшую дочь Верею. Не у вас ли с сестрой она пригостилась?

Мала обернулась, очнувшись от своих мыслей, и метла в её руках утратила охватившую её тень копья, и продолжила мирно сметать на землю снег, который больше не вздымался в воздух, а просто падал, да и шаги стали мягче. Она улыбнулась, продолжая работу, и ответила.

— Здавы будьте! Рада видеть у нашего порога, заходите скорей, не мёрзните. Верея ваша у нас уже неделю гостит. Идите, идите в дом, там вас Ясна встретит, а я как закончу тоже подойду.

— Благодарим за приглашение, — Кулик, отец Вереи, чуть поклонился под удивлённым взглядом жены, и по дорожке пошел от ворот к крыльцу. Женщина, оглядываясь на волховицу, поспешила следом.

Мала незаметно выпустила два огонька, один из которых влетел через окно в дом, предупреждая Ясну встретить гостей, а второй шмыгнул в пристрой, чтобы позвать Верею, но попросить Яра пока не приходить. Сама же ускорилась, чтобы побыстрей закончить.

Родители Вереи в доме уже здоровались с Ясной и робко осматривались. Особенно внимательна была вереена мать. Женщина много слышала о доме для двух волховиц от соседей, что он пуст и нищ, и сейчас одновременно удивлялась и их правоте, и преображению необжитой избы к нынешнему виду. На окнах висели занавески, расшитые по низу листьями и цветами, возле рукомойника на колышке висел рушник с связанной кисточками бахромой по концам и густым красным узором, повторяющим оленьи рога и конские хвосты. Печной угол успели отделить шторой из грубой ткани, стол застелили скатертью со скромной вышивкой по углам. Вокруг было чисто и пахло варевом, теплом и травами. В сенях они успели заметить достаточно разной обиходной утвари, но вся она была проста, без резьбы и узоров.

Пока суть да дело и их дочь прибежала и бросилась обнимать мать и отца. Она была рада и слёзы выступили в уголках глаз у всех троих. Ясна стояла в нескольких шагах от них и молча смотрела с лёгкой улыбкой и чуть дрожащими пальцами рук. Внезапно вместо радости за девушку, она почувствовала тяжесть в груди. Хозяйка не мешала им, а просто ждала, когда её, наконец, заметят.

Через какое-то время гости вытерли слёзы и уже честь по чести поприветствовали Ясну. Младшая волховица кивнула, звякнув медными колтами и ряснами, поправила браслеты на запястьях и всё же пригласила пройти дальше в дом и угоститься с дороги. И пока Ясна выставляла на стол миски и горшочек каши, с улицы вернулась Мала и, наскоро умывшись, присоединилась.

Кушали в тишине. Супругам было неловко, да и есть совсем не хотелось — переживания последних дней заглушили голод. Верея в своих мыслях разрывалась между семьёй и женихом и не чувствуя вкуса ложку за ложкой отправляла в рот. Ясна посматривала на сестру, мысленно спрашивая что ей делать. А сама Мала едва заметно прикоснулась силой к мыслям и сердцам гостей и насторожилась — не такими она помнила этих людей по последним встречам, особенно Кулика. Кмет, всегда спокойный и чуть жалеющий, трепетал от страха и почтения.

— Ясна, отнесите еду нашему оставшемуся гостю, там и будет вам что обсудить и посмотреть, и почаёвничать, — предложила старшая, когда миски опустели. — А я тут останусь Кулика угощать.

Мала, дожидаясь пока они с кметом останутся одни, убрала грязную посуду, достала кружки и разлила по ним травяной взвар, передала одну из них Кулику, взявшему её двумя руками. Дождалась, пока стихнут голоса за дверью и улыбнулась.

— Мне действительно не едва ли двадцать, как думают старосты деревень за Последней, но я и не настолько старше, чтобы передо мной держать себя как перед бабушкой. Всё ж мне и тридцати нет! — волховица бережно наполняла теплом и покоем сердце собеседника, по пути побуждая его говорить. — Что тебя беспокоит? Высказывай, я пока никого из вас не обидела, и тебя не трону.

— Хм, не тронула, а могла и силой заставить дом этот строить. Мы б не пикнули, правда? — Кулик выпрямился и теперь смотрел на севшую напротив как на ровню, но всё равно немного боялся своей дерзости. Девушка перед ним улыбалась. — Воин, насколько вы с сестрой сильны?

— Яснушка хоть и лекарь, да дитя почти, какая тут сила, — в голосе звучала нежность, сменившаяся серьёзной собранностью. — Я же легко могу убить каждого второго в любой из деревень, хоть все разом соберитесь, мне вы не противники. Если в кланы пойду, у любого княжа гриднем в дружину возьмут.

— Прямо таки любого?

— Любого. И за год в старшей дружиине буду. Но вы ведь не за этим пришли, о Верее говорить хотели.

— И то правда. Мы семьями тут порешили, что Верею домой воротить надо, а Яр пусть в город пойдёт и там приживается. Его изгнали, обратно принять не можем. А коль опять сбежит, то и сама в городе не пропадёт.

— Хм, — покачала головой Мала. — Не выживут они в городе, помотаются нищими пока силы не кончатся, а там уж как судьба решит. Это лишь издалека кажется, что в городе все друг другу чужие и кто угодно приживётся. Гильдии чужаков не берут, разве что в подмастерья за плату, но сколько бы родители не дали, жизнь ребёнка не будет простой. Даже дом без поручительства ещё пойди найди. Старики по улицам приглядываются и новости быстро разлетаются. Изгнанникам проще уж к княжему поместью прибиться попытаться, но не для этого вы за Последнюю уходили. Так что пусть с нами останутся, я вам покойней, и нам подспорье.

— Эх, ничего от волхва не скроешь! — с досадой махнул рукой Кулик. — Может жена, всё ж уговорит, а там и другого жениха подыщем.

— А не получится, то тут и поженим. Под рукой Ясны жить будут. И хорош в этом году урожай?

— О, всё уродилось! Старики не помнят такого хорошего года. Если бы десять лет так земля родила, так мы бы в эту землю и вросли, — оживился Кулик. — А весной может и на торг поедем излишки подпродать, да разного прикупить.

— Поговори со старостами. Нам с сестрой одним жить не долго, разными путями люди притянутся, надо будет куда-то селить. Там же и Яру с Вереей свой дом захочется.

Кулик кивнул и одним глотком допил остатки из кружки. Встал, поколебался и всё же поклонился Мале не как гость хозяюшке, а как поднятые в ополчение кметы княжу. Волховица медленно кивнула, но рясна всё равно звякнула о колт. Двое людей друг друга поняли.

Три дня спустя Кулик вновь наведался к сёстрам и передал решение семьи — поженить молодых не дожидаясь весны и пусть живут как знают. Ещё неделю спустя привезли оставленное дома приданное Вереи, а отец Яра принёс скопленное сыном и повинился за обиду и изгнание. А там, как родня и хотела, поскорей обряды справили и так всё и оставили.

Глава 6

Пыль от дорог взымается до неба,

Где облака, и свет, и нега.

Но те пути сто вдохов, сто ударов —

И сто шагов с тобою запоздалых.

И поманят, и обманутся, и снова

Пыль с башмаков дороже крова.

(из плача странников)

Осень окончательно ушла и её место тихо заняла зима. Холодало, но во дворе сестёр этого почти не замечали. Хлопоты по дому поделили на двоих Мала и Верея, Яр устроил себе коник у входа в пристрое и мастерил и чинил всё для хозяйства, если выдавался часок другой без работы — украшал узорами до чего дотягивался от коромысла до крышки кадушки. Дом и двор становились краше и удобнее его стараниями.

Едва ли не каждую неделю приводили и привозили заболевших. Кого-то Ясна отпускала в тот же день, кто-то оставался на время в пристрое под общей заботой. Кметы, послушавшие рассказы Кулика и его жены, опасались обидеть волховиц и за помощь платили зерном и другой снедью, благо в этот год урожай не велел скупиться. На излом на попечение лекарки даже привезли молодку и оставили со старухой-матерью, мол, на нашей веси за три года как обживаться стали, первый родится. И как бы ни получилось, знаком примем. Вот и у Ясны хлопот хватало.

Несколько раз Мала выбиралась в город, пытаясь повстречаться с купцами и забрать ответы на отправленные с ними письма. Каждый раз обратно она привозила кипы бумаги, чернила, травники и лечебники, пряники, да что у кузнеца сторгует. После, как день поворотился, волховица взяла лошадку с собой и отправилась в другую сторону — прошла по всем деревенькам, выискивая тех, кто с даром — не нашла таких, а потом и дальше в глухие земли.

От неё не было вестей шесть недель, дома Ясна уже извелась от беспокойства. По вечерам в их горнице она подолгу смотрела туда, где на широкой лавке обычно сидела сестра и рукодельничала при свете огоньков. Когда, вздрогнув, Ясна возвращалась из своих мыслей, она нащупывала спрятанные в плетёнку чёрствые пряники, отколупывала от них крошечку, разжевывала и, морщась, убирала плетёнку обратно. Эти пряники были другими на вкус, не теми, которые она ела два года назад. И хоть и сладкие, девочке от них было горько, а попросить Малу их больше не покупать — страшно.

А дома пёкся хлеб и появлялись сундуки, прялка и ткацкий станок Яром справленный выглажены, что ни одной занозки не найти, и узорами снизу доверху украшены. Веретёна, песты и ступы, ложки и поварёшки, ковши и ковшики вставали на полочки. А без старшей дом оставался пустым.

Мала вернулась внезапно — пришла с горы, а не от дороги. Она вела подузцы измученную лошадку, тащившую волокушу, заваленную волчьими тушами и заледеневшими шкурками мелкого зверья. Волховица и сама валилась с ног, но сперва помогла устроить на отдых свою трудягу-спутницу и задала побольше не только сена, но и овса, потом попросила Яра с Вереей заняться скопившейся добычей — что можно будет использовать — оставить, а остальное как уж получится. И лишь потом ушла протопить баню, да и отдохнуть.

Через несколько дней выяснилось, что Мала из своего путешествия привезла не только это, но и подробную карту ближайшей земли до самого выхода к Загорью. Может она была и не слишком точна и подробна, но на ней были ручьи, горы и долины. Когда девушка закончила её рисовать, она позвала сестру и, показывая на абрисы, сказала:

— Смотри, это будет наша земля. Мы заселим её и защитим.

Жизнь вновь вернулась в привычное русло — все были на своих местах, даже Мала, вычёсывающая шерсть на кудель и едва заметно улыбающаяся. Но к весне улыбка угасла, и вместо неё на лице девушки верх взяла морщинка между нахмуренных бровей. А едва дороги просохли, Мала отправилась в город.

Глава 7

И дождь прекратится.

Этот город Мала не любила, но он был ближе всех к их с Ясной новому дому. Своего имени у него так и не появилось, а люди называли его по разному — Город, Последний город на Последней, Гиблый город и другие прозвища. Уже этим он не походил на родину Малы, и даже на давший временное пристанище Ветрище. Но худшим было то, что Последний город был ничейным — ни один княжъ не взял его под свою руку и не установил свой порядок. Он, как и земли за рекой, слыли вольницей, где уклады чуть ли не наизнанку толковали, а Новую Правду так и не приняли, забыв Старую.

Однако в этой глуши город разросся и извивался по берегу Последней на многие вёрсты и внутри его стен можно было найти даже то, от чего отказались во всех волостях по берегам Ста Рек и Срединного Моря. Даже стены города были насмешкой над традициями — подпрыгни повыше и перелезешь, а ворота и вовсе стояли нараспашку и никогда не охранялись. Сюда стекались и купцы, и люд при деньгах, и разбойники, и изгнанники, и даже волхвы и из вольных, и из клановых, но мало кто из последних хотел в нём поселиться.

Помня о дурной славе города, кметы устраивали свой торг у стен снаружи поодаль от лавок и прилавков ремесленной слободы. Без нужды внутрь не ходили, только заночевать под небом страшно — ограбят, но и гостевые дворы через раз такие же разбойники держат. Кметы и бродяги боялись, Мала — нет. Девушка знала, что может себя защитить, да и осваивать собственную силу она когда-то начала с удара по умам и сердцам, и лишь много позже ей далось всё остальное. Кто после такого сможет её обмануть?

В прошлые разы девушка всё же не задерживалась — обходила внешний торг, беседовала с собравшимися кметами, купцами и отряженными от гильдий и сразу поворачивала домой. Сейчас же ей нужно было задержаться на несколько дней. Волховица долго обдумывала как бы лучше всё устроить, но ничего подходящего не нашла — у неё не было ни друзей, ни хороших знакомцев, чтобы её приветили. Да и поступить как купцы — занять караваном с охраной один двор и охранять его как на лесной стоянке — не получится.

Вот и отпустив все тревоги, вошла со своей пустой телегой в город и попросилась в первый же двор, где хозяин выдержал тихую проверку силой. Но даже так Мала заволховала и лошадку, и поклажу, от дурных глаза и руки, сторожки попрятала. Да и долго отдыхать с дороги не стала — отправилась искать купцов, с кем ещё по осени договорилась, или хоть весточку от них.

Время шло к полудню, многие с торга уже расходиться начинали. Девушка поспешила расспросить приказчиков у прилавков по эту сторону города, а потом отправилась обходить гостевые дворы один за другим. Порой встречались знакомые лица, но ни желанных вестей, ни писем не было. И только уже перед самым закатом, пройдя через весь город, Мала отыскала нужного человека.

— Здрав будь, славный купец Калитоша! — окликнула она худого мужчину в шапке с лисьим околтышем, вышедшего со двора.

— И тебе поздорову, — купец прищурился, теребя край луды, удачно попавший в руку. Помолчал, обдумывая, и перешел к делу. — Я уж думал придётся иль кого к тебе послать, или самим ехать, да уж больно глушь дальняя. А тут ты — воистину удача!

— Значит дело получилось?

— Получилось, получилось. Проходи, внутри, под крышей, завершить всё сподручнее.

Мала улыбнулась, кивнула и пошла следом за вернувшимся на постоялый двор купцом. Вокруг и под навесами, и под открытым небом, стояли телеги, и товар с них не спешили разгружать, только перекладывали с одной на другую, освобождая место для того, что накупили. На саму девушку охранники и помощники косились с враждебностью, но за оружие не хватались. Так они и пересекли весь двор, но внутрь большого дома заходить не стали, Калитошка с Малой остались на крыльце, а один из младших в караване побежал за товаром.

— Ну и задала же ты мне задачку! В двух городах по неделе на неё потратить пришлось. Пока найдёшь, разговоришь, упросишь… а потом ещё и дождаться надо, и заплатить сколько спросили, не поторговавшись! — начал чуть нараспев причитать купец.

— А потом разбойники трижды груз забрать пытались, за ним одним охотились, — подхватила Мала. — Знаю, путь неблизкий был. Но жалобить меня не надо, не пожалею.

— Да? Эх, волхвы… — Калитошка вновь заговорил серьёзно. — Ждать и правда пришлось в обоих городах. Не доплатишь?

— А ты на другой край Ста Рек поедешь? — грустно улыбнулась девушка.

Они замолчали, поняв друг друга, да тут и помощник принёс сумку из вощёной кожи и бережно передал купцу, который, сперва раскрыв, отдал её девушке. Мала бегло взглянула на случайные страницы, из лежащих внутри книг, кивнула и достала из вретища заранее подготовленный мешочек с платой. Купец взвесил его на ладони, распустил завязку, глянул и широко улыбнулся.

— Если надо что ещё привезти — найди, сделаю.

— Посмотрим. Да и ты глушью не побрезгуй.

На том и распрощались. Мала медленно шла обратно по темнеющим улицам и удивлялась количеству людей вокруг. Ей даже показалось, что тут улицы после заката не только не пустеют, а становятся оживлённее. Хотя она в прошлые разы уже узнавала об этом и понимала, что через несколько часов город всё же уснёт до рассвета. Волховица подобралась, насторожилась, готовая в любой момент дать отпор, а не то останется спать вечным сном, и продолжила размеренно идти.

Слух, обострённый силой до предела, ловил обрывки разговоров, но в них не было ничего интересного для Малы. Она хотела узнать о доме, но в такой глуши великие кланы были слишком далеки и новости оттуда не сулили ни монетки выгоды. Девушке потихоньку стало грустно, но она улыбнулась, смеясь над собой — есть ли у беглянки право тосковать?

Внезапно Мала остановилась и присмотрелась к проулку . Ей послышалась там просили о помощи и ветер принёс едва уловимый запах крови.

— Город без правды, — вздохнула девушка, поколебалась и твёрдыми шагами вошла в темень проулка. Случайно поддетый в полёт камешек упал, всплеснув воду в луже, и Мала отправила вдоль земли несколько слабых-слабых огоньков, чтобы только не споткнуться, не упасть и не перепачкаться случайно. Но бледный свет всё равно резкими тенями разрывал всё вокруг — заборы, грязь, сломанное колесо и двух испуганных детей.

В конце проулка прижавшись друг к другу и к стене стояли два оборвыша лет шести или семи в одежде с чужого плеча и с перепачканными лицами. Мала затруднилась сходу понять мальчики перед ней или девочки. Ребятня шёпотом звали, молили о помощи, но не могли себя заставить поднять голоса погромче или перестать выглядывать наружу.

На пустой улице колыхалась куча плотных теней, от которой слышались стоны и звуки жестких ударов. Мала нахмурилась и вышла, разожгла огоньки, отправив их к безобразной драке, сосредоточилась, уловила — избитый жив. Толпа отпрянула от яркого света, но быстро проморгавшись, бандиты разглядели кто им помешал. На кураже одинокая девушка не показалась опасной, но… волховица улыбнулась, холодно и зло, а потом повела плечами гордо и величественно выпрямляясь.

— Шла бы ты, девка… — начал один из них и осёкся, разглядев одежду противницы.

— А вот никто из вас сбежать не успеет. И кто в этом городе за вас мстить станет? Как хотите умереть, быстро или мучительно? — улыбка перешла в злой оскал, а взгляд тщательно обшаривал каждого из них — или безоружны, или со смешными ножиками у жёнок умыкнутыми.

Ответ Мала ждать не стала, плавно, будто расправляя рыболовную сеть, подняла руки и резко толкнула воздух перед собой, высвобождая удар силы. Можно было и не шевелиться, но так проще. А дальше… просто добила отобранным ножом скорчившихся от невыносимой головной боли.

— Первый, второй, третий, — считала она равнодушно, — четвёртый, пятый… А ты, парень, вставай, тебя дети у забора ждут. Шестой, седьмой…

Избитый застонал, попытался повернуться, но не смог. Ему на помощь бросились те два оборванца, бережно подняли, усадили. А сами, расплакавшись и размазывая по чумазым лицам слёзы, начали подбадривать парня.

— Блажик, держись, держись. Сейчас домой пойдём. Бла-а-ажик…

Мала закончила и холодно наблюдала за детьми. Рука с перепачканными кровью пальцами, подрагивала, пытаясь то распрямиться ладонью и пожалеть, то сжимаясь в кулак. Запоздало вспомнилась Ясна, со строгим лицом заботливо перевязывающая свежие раны, или же нахмурив бровки изгоняющая вцепившиеся в людей хвори. Самой Мале было далеко до сестры с её познаниями об исцелении, но что-то и она могла. Проблема стояла не в умении, а оставшейся после удара силе — действовать напролом редко когда было правильно, сорвалась, разозлилась. Выдохнула, на миг закрыв глаза, подошла к детям и протянула окровавленную руку к молодому парню. Оборванцы испуганно попытались защитить, но Блажик покачал головой, мол, не вам тягаться, и они отступили.

Сила лениво завихрилась, ухватываясь за простор огня и ветра, мечась между ними, впитывая рисунок целительной ворожбы, самый простой, сложным девушка, в отличии от сестры, не училась. А дальше поток полился наружу, свиваясь будто в нить, и потёк к избитому, начал споро, но грубо штопать разорванное нутро. Лечение затянулось, и только часть часа спустя Мала устало выдохнула и спросила:

— Теперь идти сможешь?

— Да. Могу. Благодарю тебя.

Волховица уже поднялась, попыталась отмахнуться рукой, но пошатнулась и чуть не упала. Испуганные дети прижались к медленно встающему парню и спрятались за ним.

— Я рядом живу. Отдохнёшь у меня? — Он улыбнулся страшной в свете огоньков окровавленной улыбкой на грязном и пегом от синяков лице. — Хоть так отплачу за спасение.

Девушка посмотрела ему в глаза и согласилась — чувствовала что не врал, да и устала, сказывалось отсутствие тренировок в последние полтора года.

Глава 8

За рекою той, да за чащею, сам Иртус стоит, возвышается.

Как он ревом взовёт — серые по углам разбегаются.

Замолчит, так воротятся, кто с русалкой, кто с полудницей,

а кто и с обидою.

Идти и правда далеко не пришлось — чуть дальше цепи не сворачивая, а там между развалюх десяток саженей и зайти в ветхую клеть, без сеней и пронизанную сыростью. Внутри было тесно — едва ли до пяти аршин длиной и ещё меньше в ширину. Пол, когда-то деревянный, рассыпался трухой и был покрыт толстым слоем грязи. Всей же мебели — две щербатые лавки и рассохшийся стол, на котором в деревянном светце едва теплилась лучина. Мала вспомнила землянку, в которой когда-то давно готовила припас к побегу и её сердце наполнилось тоской — там было теплей и уютней, хоть и жил кто мимо проходил.

Кроме промозглой тяжелой сырости в этом доме были ещё пять оборванцев. Дети, теперь уже и младше знакомцев, и старше, поспешили к Блажику и устроили его на лавке. Одна из них, вроде старшая девочка — её выдала попытка прикрыть волосы — выбежала и скоро вернулась с ковшом воды с истрёпанной тряпкой. Напоила избитого парня и попыталась оттереть грязь и кровь с его лица, но он отвёл её руку и кивнул на Малу. Дети переглянулись и один за другим вышли, взяв с собой даже малышей, которым, если Мала верно увидела, было не больше пяти лет.

— Устраивайся. Жаль угостить не могу.

Мала молчала, осматриваясь в неверном свете неумелой лучины и сжимая лямку кожаной сумки, а потом выпустила огоньки, от которых разошлись и свет, и сухое ровное тепло, словно от нагретых камней. Сразу стали заметней и многолетняя грязь, и расползшаяся чернота по углам, где старые брёвна промерзали каждую зиму, и затхлый запах никому не нужного, брошенного места.

— Не можешь и не надо. Не вечерять же я пришла. — Девушка села на лавку так, чтобы опереться руками о стол. — Блажик?

— Благояр. А Блажиком дети прозвали, они тогда только лепетать перестали и по людски заговорить пытались. Ну и привыкли. — Он не хотел ничего утаивать, видел, что бесполезно, да и чувствовал как заживают побои и не хотел обманывать. — А мне что, жалко несчастных, у них только я и есть, да и то чужой.

Они замолчали. Благояр наблюдал за плывущими по клети светляками, а Мала всматривалась в Благояра, не пытаясь прочитать его сердце, просто наблюдая как опухшее сине-фиолетовое искаженное болью лицо уходит, оставляя лишь худого и уставшего молодого мужчину.

— Сирота? Не городской, от земли пришел, — заметила девушка по жестам и взгляду Блажика. — Как так вышло, что тебя в этом городе без правды убить хотели? А дети за углом о спасении к земле и небу, не хлебу и печи, взывали?

— Да что тут рассказывать, — Благояр поднял ковш и глотнул воды. — Тут почти все сироты такие. Ты верно сказал город без правды.

— Так уйди.

— А дети? Жалко их, сам таким был.

Они опять замолчали. Лучина догорела и даже последний тлеющий уголёк серым дымом погас. Но волховские огни остались блуждать вокруг, упорно разгоняя тьму и сырость, но проигрывая им. Тишина успокаивала и усталость брала верх, Мала сидела с закрытыми глазами стараясь не задремать, когда Благояр негромко начал рассказывать, чуть виновато, будто оправдываясь.

Примерно десять лет назад, он не помнил точно, сбился со счёта собственных лет, Благояр жил в большой семье далеко от Последней. Он был пятым ребёнком у матери и третьим из сыновей. Их дом славился достатком, добытым потом всего рода, и хорошими урожаями в последние годы. Только вот один сын-непоседа подвёл, все трудятся, о доме заботятся, порядок блюдут, только он то драку затеет, то в поля или ближний лесок убежит, а потом его за тремя ручьями три дня ищут. Зато другие дети вышли на загляденье. На десятую весну Благояра его самый старший брат женился, а две сестры замуж повыходили и уехали в новые семьи. Деды тогда же посмотрели, подумали, перемерили землю и решили одного из детей отправить в город к ремесленникам. Если получится, семье прибыток и другим детям путь новый, а нет, так землю делить уже некуда скоро будет, а детей в роду много.

Вот родители и взяли скопленного, собрали второго сына в подмастерья пристраивать, и третьего, чтобы без отцовской руки всю деревню не переполошил понапрасну, и вышли к большаку, а там уж к какому каравану пристать получилось. Их не брали и приходилось ночевать на обочине, пока не удалось прибиться к купцу сюда путь держащему. Так и решилась судьба.

В этом городе без правды родители взяли в постой камору на одном из гостевых дворов с харчами и подённой платой — купец их под своей рукой и защитой не оставил. Почти неделю мать с отцом по очереди обходили гильдии и сватали им мальчика в подмастерья, пока не сговорились с одним из мастеров и не выплатили за обучение и пристрой. А тем же вечером слегли, слабость прошлых дней подкосила крепких людей. Три дня они мучались, метались в лихорадке, но два мальчика десяти и двенадцати лет толком и как помочь не знали. На третий день к ним пришел мастер и забрал старшего по уговору, а ночь спустя родителей жар дожёг, и их не стало.

Хозяин постоялого двора тут же выгнал сироту за ворота и ни клочка, ни монетки, ничего не отдал, а тела гостей вывез и за городом в широкую могилу сбросил, обкурив для верности пуком медвежьей шерсти и перечеркнув дорогу волчьей лапой. Благояр пытался найти брата, но не смог — хворь и его подкосила и он едва успел спрятаться под городской стеной в ямке, прорытой талой водой и заросшей лопухами и крапивой. Когда же жар отпустил, то у мальчика не было сил обойти весь город, а потом, недели и недели спустя, Благояр понял, что не узнает брата, даже если его и встретит. Что не помнит дорогу домой он понял ещё раньше, когда вышел за ворота.

Мальчика спасало лишь то, что он из деревни и ворота в город никогда не закрывались. Лес, хоть и не тот же, что вокруг родной деревни, кормил его и согревал. А город… город учил, жестоко, так как он мог учить только чужих сирот. Жить на улице, прятаться по щелям и забытым углам, вдыхая запах свежего хлеба, но не зная его вкуса… единственное что осталось с ним — имя Благояр и закрытые ворота постоялого двора. В следующие годы мальчик заметил, что каждые несколько недель кто-то из постояльцев отправлялся в общую яму с бродягами, сиротами и бандитами, а дорогу снова перечёркивали волчьей лапой, чтобы загубленные не вернулись к обидчикам.

А дальше помог опыт деревенских драк. Этот город славился тем, что тут есть многое, чего в других местах не найти. Одним из таких запретных развлечений оказались драки, не красивые бои, где два воина показывают честь и умения, а жестокие, где смерть не редкость. К такому проклятому углу его и принесло однажды, да там судьба и привязала. За драку кормили и давали немного мелких медяков, а победителю ещё награды отсыпали. На эти деньги полуживой Благояр после поражений покупал еду и делился каждым куском с кем-нибудь из таких же как он сирот, а дети прятали его и выхаживали. Потом он стал порой и побеждать и смог часть денег отдать за угол и крышу, где можно было укрыться. Так они и нашли эту клеть и каждую неделю платят за постой хозяину и до сих пор делятся хлебом друг с другом и подбирают всё новых брошенных детей.

Подросшие сироты кто куда подался — в хорошие места их не берут, но кого мелким служкою удалось пристроить, кого на посылы, а кто и с купцами пошел караваном… так и завелось и затянулось. Только сегодня, видать, не того соперника победил, что его самого побитого подкараулили.

Благояр смутился и даже покраснел, отводя глаза и рассматривая свои залатанные скоры. А Мала продолжала сидеть не шевелясь и прикрыв глаза. Девушка уже немного отдохнула и теперь проверяла мужчину перед ней. Нет, он не врал, но её уже давно привлекло не это, а полуразрушенное устье силы, не прорвавшееся раньше, а теперь ожидающие лишь лёгкого толчка, чтобы превратить Благояра в волхва.

— А если кто-то отомстит за твоих родителей, ты уйдёшь из города? — спросила Мала. Она чувствовала сомнения Блажика и то, что он пока не убивал.

— На кого мне сирот оставить? Тяжко им, совсем пропадут, если я уйду.

— Завтра. Завтра покажешь тот постоялый двор. А сирот можешь и с собой забрать и присмотреть за ними вдалеке от проклятого города.

Благояр долго молчал, потом медленно поднял голову и посмотрел прямо в глаза отбросившей дремоту Мале:

— За так ничего не даётся. Что ты хочешь взамен?

— Верность. Службу. Поддержку. Людей, что не смогут предать. Ты за сирот поручишься?

— А что мы получим.

— Дом. Дом за Последней рекой, под моей рукой и под рукой моей сестры.

На рассвете вернулись дети и Благояр обнял каждого из них, а потом согласился. Волховица объяснила где она остановилась и велела собраться со всеми вещами и верными друзьями неподалёку, а он отдельно перечислил кого позвать особо. А сама с парнем направилась туда, где были убиты его родители.

Постоялый двор оказался точно таким, как о нём было рассказано — маленький, скромный и уютный. В доме для гостей было всего четыре каморы и сейчас заняты были лишь две из них. Мала прислонилась к створу ворот и успокоилась. Гости же почувствовали тревогу и будто подгоняемые засобирались. Хозяин метался, не зная что случилось, но никого остановить не смог, язык будто к нёбу прилип, уговоры уста не покидали. А стоило лишь за сбежавшими постояльцами закрыться воротам, как начался кошмар.

Из тени вышла волховица в яркой чуть помятой волховке, но что обруч на голове, что браслеты околеца горели начищенной медью ярче солнца. Девушка неспешно подошла и одним ударом свалила обрюзгшего мужчинку на землю, а потом поманила и ей в руку из окна вылетел туесок с плотно прилаженной крышкой. Мала принюхалась и поморщилась.

— И правда, отрава. Значит неправедно ты своё богатство скопил.

Волховица резко сжала туесок и травы посыпались на землю, откуда подхваченные ветром влетели в нос и открытый рот хозяина постоялого двора. Он закашлялся, начал задыхаться, но ветер лишь жёстче повалил его на землю. Вслед за девушкой от забора подошел и Благояр с содроганием смотревший на умирающего убийцу родителей.

— Забирай что твоё было, и что другим сиротам им обиженным должно достаться. Времени у нас мало.

Две части спустя на постоялом дворе начался пожар — сгорел и дом, и пристрои до самого забора, но ни на вершок дальше. Хозяин двора и сам в том огне остался на своём хозяйском месте.

Когда огонь потух, по торгу шла Мала, смывшая с себя кровь и переменившая рубаху. Она с привычной лёгкой улыбкой торговала зерно и овощи, цыплят и даже тёлочку выторговала за хорошую цену, а потом по дороге повезла всё к мосткам над бродом, чтобы переправиться за Последнюю. Сироты догнали её сразу за поворотом.

Глава 9

На полноводной реке нет перекатов. Но и её питают бурные ручьи.

(наблюдение старика)

Мала с сиротами добралась до двора на склоне и, оставив их отдохнуть прямо на траве, прошла к крыльцу. Она поднялась по ступеням, закрыла глаза и положила руки на резные столбы, подпирающие крышицу. Провела ладонями по неповторяющемуся вырубленному узору, вспомнила как два молодых кмета в том году поспорили и назло друг другу сделали каждый по-своему, и теперь все столбы и все ставни и наличники разные, ни один не повторяется. Улыбнулась, впервые за столько времени улыбнулась легко, без печали. Она дома.

— Ясна, Яр, Вереея! Встречайте! — крикнула девушка не прикладывая ни капельки силы, только громкий свой голос.

Вскорости пришли и они — Ясна встала там же на крыльце, а вот муж с женой внизу остались, лишь на перила опёрлись и с интересом поглядывали на толпу оборванцев рядом с телегой и невозмутимой лошадкой.

— Теперь они, — Мала кивнула на приведённых с собой, — с нами будут жить. Может навсегда, может через несколько недель разбегутся. Но как бы ни было, Ясна, присмотрись к ним, кого сможешь вылечи. Яр, Вереея, приставьте их к делу, кого к какому сможете. Хоть во дворе, хоть за двором, всё равно собирались поле и огород расчистить. Работы на всех хватит.

— А селить-то столько куда? Их бы хоть помыть, одеть, накормить сначала, — вздохнула Вереея. Мала долгим взглядом осмотрела кметку и мысленно вздохнула от того, насколько она переменилась за зиму. Уверенность и решимость никуда не делись, но уступили место хозяйской цепкости и текучей властности во всем связанным с хозяйством.

— Пока с вами в пристрое поспят, а как горячая пора закончится, так с деревень всё равно придут живику просить-торговать, вот и попросим помочь ещё домов справить, не таких как этот, попроще, но всё равно добрая крыша над головой и верные стены. И, Яр, выруби для меня несколько деревянных копий покрепче, будь добр.

На том и решили. Мала отвела всех к сиротам, познакомила людей друг с другом и оставив Яра с Вереей командовать, ушла с Ясной в дом. Когда старшая умылась, сёстры долго беседовали в горнице у окна, наблюдая за суетой во дворе. Мала неспеша рассказывала об этих сиротах, умолчав об устроенной резне. Ясна растерянно глядела вниз и молчала, она не заговорила даже когда рассказ о городе закончился.

— Страшно? — вдруг тихо, почти шёпотом спросила Мала. Ясна медленно кивнула. — Боишься, что они сбегут так же, как сбежали мы с тобой? Или что не справишься, и они тебя не будут слушать?

Ясна продолжила молчать и оперлась рукой о стену. Перед ней были не такие же как она холёные дети, выросшие с верой в родительскую доброту, и не гридни дружинные, что не тронули бы её ни как девушку из поместья, ни тем более как дочь княжа. Что-то холодное чувствовалось в их словах и взглядах, в движениях и настороженных оглядках. Разве что мелькало смутно что-то от Малы, когда сестра вставала перед ней. Кем она может быть для них?

— Бойся. Любые княжъ или княжиня боятся удара в спину от тех, кто их хлеб ест. Но хоть и так, а мы сможем защититься от всего. Вместе. Только надо сделать так, чтобы земля на которой мы стоим стала для всех для них — и сирот, и кметов — тем домом, который не бросят и будут отстаивать до последней капли крови. И если сможем, не потеряв ни любви, ни уважения, то эта гора станет поместьем нашего, твоего клана, а земли за Последней нашей волостью.

— Но ведь проблема не только в людях. Нам их кормить и одевать надо…

— Помнишь я зимой карты рисовать ходила? — Мала дождалась кивка Ясны. — Эта земля скорей долина между горами, очень широкое ущелье. И леса тут богаты и дичью, и ягодниками. Как расстроимся, отведу часть людей заготавливать всё, что получится, сколько надо оставим, остальное увезу на торг к городу. Там же поищу хворых под твою заботу. На грибах и шишках много не заработать, на лечении своих кметов разве что с голоду не умереть, а за исцеление найдётся кто и денег не пожалеет.

В этот день ничего путного сделать не успели, только отмыть новеньких в бане и там же дать им одежду выстирать. Но уже с рассветом двор ожил — Вереея собрала девочек кашеварить, Яр парней погнал кого по воду, кого с собой деревья рубить, пни и кусты корчевать, места расчищая. Даже малышам работу нашли. Между делом супруги рассказывали о волховицах и о том, как тут всё заведено.

После вечерей Ясна по одному начала подзывать сирот, начиная с младших, и смотреть какие хвори к ним прицепились и как им помочь. Волховица то хмурилась, то радовалась и старалась чтобы уже после первого знакомства им стало хоть капельку легче. Мала почти полный час наблюдала за сестрой, а потом взяла подготовленные Яром копья и позвала Блажика во двор.

— Твои побои же уже зажили. Лови, — девушка резким движением перебросила ему одно из копий и улыбнулась предвкушающе и искушающе. — Разомнёмся. Если сможешь меня победить, помогу стать волхвом.

— Я тебе не соперник, — Благояр поймал копьё и опёр один конец в землю. — Ты меня не тронув и пальцем убить можешь.

— О, волховскую силу против тебя я использовать сейчас не буду. Давай!

Деревянные палки с выстроганными наконечниками стукнулись друг о друга несколько раз и Благояр тяжело упал.

— Ещё! — приказала Мала. — Поднимайся.

Снова пара ударов и болезненный тычок в живот. Удар, удар — земля, родная. Темнело, волховица отправила летать вокруг светлячки и продолжила оставлять синяки на Благояре. Из пристроя на шум вышли многие из сирот постарше и Яр и наблюдали со стороны. Когда Блажик выдохся и уже с большим трудом поднимался после очередного падения, Мала поманила к себе зрителей и предложила им попробовать. Большинство согласились, но только сделанных днём копий на всех не хватало, поэтому вооружились только Яр и двое самых старших из сирот, остальные нападали кулаками и пинками.

Мала отбивалась и уворачивалась, не давая достать себя, и била в ответ, не сильно, но больно. Спустя две части часа стало понятно, что даже так, гурьбой, они не победят, да и волховица уже тяжело дышала.

— Хотите научиться? Если да, то вечером выходите во двор. Но если придёте, не смейте ныть и жаловаться!

Мала подобрала отлетевшее копьё, два других забрала у своих соперников и все копья прислонила к стене у двери. Она улыбалась, но огоньки уже потухли и этого никто не видел.

И дни полетели — все жители были заняты, что ни доли свободной не было. С рассвета и до ужина расчищали огород и будущее поле, где уже насыпали грядки садили овощи, дети заботились о живности, часть девушек усадили одеждой заняться — чинить и перешивать что есть. Немного подумав, Мала нашла заросли крапивы и посыпала их живикой, с отряженными рукодельничать потом собрали и принесли. Через несколько дней повторили и за две недели собрали достаточно, чтобы надолго хватило. Волховица по полдня проводила с этими девушками, помогая и просто руками, и своей силой ускоряя и облегчая работу. «Не лён и даже не конопля, но хоть так пока» мысленно утешали себя девушки и превращали стебли в кудели, кудели в нитки, а нитки в полотно.

Ясна близко ни с кем, кроме Верееи, не сошлась и к большой работе не притрагивалась. Но вместо ходьбы по воду с коромыслом, суеты у печи, копошения на огороде или стирания рук в мозоли нитками, волховица либо уходила в лес за молодыми травами, либо занималась изгнанием хворей и латанием тел людей вокруг. К вечеру уставала она не меньше остальных, но стоило только вспомнить какими эти сироты к ней пришли, сил прибавлялось.

А после вечерней трапезы мальчики, юноши и мужчины выходили во двор, где их ждала Мала. Теперь деревянных палок, ещё и под рост, хватало каждому. Девушка больше не пыталась выстоять против толпы, а по-настоящему наставляла и как держать копьё, и как стоять с копьём, и как копьём биться.

А ещё сёстры слушали каждодневный шум на дворе и за забором, украдкой вглядывались в лица, наблюдали за лицами и шагами… и понимали — почти получилось.

Глава 10

Часы не часто нам нужны,

Да и разные они бывают.

Но одно остаётся неизменным —

Едва последняя песчинка или капля упадут вниз

Их переворачивают.

Незаметно подошел срок весенней Ночи Мириадов Звёзд. На расчищенном пустыре сложили дрова и хворост в круг примерно сажень в поперечнике и подтащили брёвна присесть. А когда начало смеркаться собрались рядом с костровищем. Последними пришли волховицы и среди сирот их волховки казались праздничными и нарядными, как и вышитые сорочка и понёва Верееи или добротные сорочка и гати Яра. Тихие разговоры, редкие смешки и жалобы на вечернюю зябкость стихли.

Мала шла, отстав от Ясны на полшага и по правую руку и несла тяжёлый короб. Проходя мимо младшая порой задерживалась и спрашивала перестал ли болеть живот, не беспокоит ли теперь нога, не подводят ли глаза у тех, кого лечила все эти дни, на что старшая лишь улыбалась из-за спины. Почётного места им не приготовили, поэтому девушки встали возле дров выше по склону. Мала кивнула, ободряя сестру и достала из короба братину дольше локтя длиной, одна подручка словно птичья голова с клювом и гребешком, другая — короткие пёрышки, на широких боках вырезаны крылышки. А внутри до краёв полная, как только донесли не расплескав. Старшая осторожно с лёгким поклоном передала тяжёлый сосуд сестре и вернулась к коробу. Ясна молча смотрела на травяной взвар, сдобренный мёдом, потом подняла взгляд и всмотрелась в лица стоящих рядом людей, задрала голову к сверкающему ливню, и впервые громко, почти крича, сказала:

— Добро пожаловать домой!

Ясна отпила немного и передала братину Мале, которая, глотнув, пустила её дальше Верее, Яру, Блажику и остальным. Затем из короба достали утром испечённый хлеб и Ясна перед тем, как разделить его, отломила кусочек и бросила в середину кучи хвороста, откуда неожиданно для многих начал разгораться огонь. Старшая незаметно встряхнула чуть занемевшие пальцы и улыбнувшись, приняла свой кусок хлеба, глядя как потянулись дети к костру погреться.

Совсем стемнело, да и дрова наполовину прогорели. Братина опустела, хлеб доели и на лицах собравшихся стало меньше тревог, больше улыбок и холодная каменная стена, разделявшая мир на я и остальные исчезла. Когда от костра остались лишь подёрнутые белым пеплом, но порой внутри ещё рдеющие угли, все разошлись.

Час спустя Мала простоволосая лежала на коньке крыши и смотрела на летящие брызги света, заполонившие небо и не хотела ни о чём думать, когда тёплая ладонь нежно прикоснулась к её лбу. Рядом села Ясна, тоже без повоя и волховки в одной сорочке. В другой руке у неё был треснувший поминальник, который она бережно поставила на крышу и засветила крошечный светлячок так, чтобы казалось, что это масло горит на пеньковой нитке.

— Вспоминаешь отца и братьев? — тихо спросила Ясна, перебирая волосы сестры и глядя на отражения звёзд в её глазах. — Маму?

— Нет. Просто устала и не могла заснуть. — Мала прикрыла глаза и чуть потянулась.

— Может тогда пожалеешь себя и перестанешь истязать? — жалобно спросила младшая. — У тебя нет дара пестуна, да и коли был бы, так бы его не растрачивала. А ты на живику свою кровь тратишь. Уже бледная вся, скоро совсем ослабнешь. Остановись… Даже сегодня просто огонь зажечь ты едва смогла. Да и зимой сколько себя изводила, что ночью лучины жгла, вместо светляков.

— Эх, Яснушка. Капля крови частая плата, не страшно. Потом, когда станешь сильнее, покажу что да как. А что до огня… Ха, зато видела как разгладились лица сирот?

Ясна покачала головой и тоже подняла взгляд к звёздам. Небо цвело всё ярче и до рассвета ещё долго, очень и очень долго.

***

Звёзды летели, оставляя за собой светящийся быстро гаснущий след, но взамен потухших появлялись всё новые и новые. Небо горело от пронзительных голубого, белого, жёлтого, алого… а брызги отражались в остатках пития в братине. Горан стоял и молча смотрел на цветную рябь и склонял голову перед погибшими гриднями. В эту Ночь Мириадов Звёзд в княжем поместье праздновали победу, но дружина не забыла и тех, кто не вернулся. Честь отнести к курганам общую братину и угощения досталась дружинному воеводе Горану и его подручным Камилу и Радиму. Княжники держали завёрнутые в расшитые рушники хлеб и горшочек каши и по примеру княжича не смели нарушить тишину.

Горан с поклоном поставил братину на курган и сел рядом, так же сделали и братья Таиславичи. Слова тут были не нужны, оставалось отпустить мысли и посмотреть на небо. Хотя даже небо было лишним, только молчание оставалось для мёртвых от живых. От поместья едва доносился шум праздника, да и он сливался с ветром, играющим с ветвями, отгораживающими это место от суеты. Княжич долго сидел на земле, вспоминая по именам всех, кого они потеряли за этот год и ему было так горько, что даже раньше выпитый мёд превратился в желчь. Но не в его силах хоть что-то изменить.

Уже за полночь он отпустил Камила и Радима, наказав им проследить за дружиной, особенно поутру, а сам ушел не зажигая никакого огня. Дорогу увидеть хватало звёздного света, да и сбиться с пути по которому ноги сами несли было бы стыдно. Очень скоро Горан оказался на настиле под крышей, там, где на стене ещё виднелся след копоти от когда-то давно горевших лучин. Странно, но тут ему удалось заснуть почти сразу и проспать до позднего утра не просыпаясь.

На следующий после праздника день было приготовлено большое событие — разговор с побеждёнными.

Глава 11

Нет виры больше жизни, да не твоей, а твоих детей.

(мудрость людей, напутствие младшим)

Воздух пах пролежавшим зиму сеном, а снаружи доносился гомон оживлённого поместья. Было уже позднее утро, только княжич Горан не хотел просыпаться, он продолжал полусидеть полулежать прислонившись спиной к стене и закрыв глаза. Сна уже не было, но он пытался растянуть краткий миг грёз на подольше. Только мечты всё равно ускользали и терялись в голосах снаружи, перестуке и рассыпались под ударом колокола. Пришлось открыть глаза и перед уходом в очередной раз взглянуть на пятно копоти.

— Надеюсь, у вас всё хорошо.

Горан выбрался через лаз, спустился и ненадолго зашел в свою камору, а потом отправился на окраину к закрытому двору. За год это место, казалось, не изменилось, может лишь деревья рядом стали пышнее, да и то едва заметно, или забор чуть потемнел, но так и должно быть. Горан тяжело вздохнул, глядя в землю, а потом распрямился и двумя руками распахнул ворота.

— Доброе утро, родные мои! — громко поприветствовал он. — Как всё то время поживали вы? Сестра Углеша? Княжник Куча?

Ответа не было. Княжич стал оглядываться и подмечать неубранный двор, непорядок в дровнике, незакрытые двери в сарай. Чем больше видел, тем сильнее хмурился. Пока решительно не поднялся на низкое крылечко и не вошел в дом. Внутри его ждали грязь, прогорклый воздух, растрёпанная, в замызганной сорочке сестра, сидела у стола бездумно подперев голову, отощавший Куча, лежащий на лавке у стены и не мигая глядящий в потолок.

— Княжъ простил вас обоих и разрешил вернуться к делам княжих детей. Выходите, хватит тут умирать, — в голос невольно просочились презрение и унизительная жалость. — И хоть мне не кажется, что вам двоим хоть что-то интересно, но я скажу. В этот раз мы победили и теперь нам ещё надо справиться с последствиями. Постарайтесь показаться княжу и княжине до полудня.

Горан ушел, оставив двери и ворота нараспашку. Чистый воздух скоро смыл вонь узилища, и княжичу сделалось горько смешно. Он сам до сих пор в опале у отца, а их простили, но коль сравнивать, то покажется всё наоборот. Да и куда ему жаловаться, он-то знал какой ответ держать придётся, а они? С такими мыслями воевода дошел до дружинного дома и кликнул к себе Радима с Камилом.

В его каморе ничто не изменилось — всё так же тесно, так же пусто. Он кивнул им сесть у стола, а сам остался стоять и тяжелым взглядом рассматривать княжников. Когда этих братьев к нему отправили, они ещё совсем незрелые были — биться могли, а в руках чуть ли не одни деревянные мечи держали, и глаза были чистые, ясные. А теперь перед Гораном сидели воины с твёрдостью во взглядах и сурово сведёнными бровями. Им довелось пройти за год почти весь путь, что сам Горан одолел почти за двадцать лет.

— Вы хорошо справились, молодцы. Без вас победа нам бы ещё тяжелей далась. Я благодарен, что за моей спиной и за моей рукой стояли именно вы, а не кто-то другой, — он говорил не громко, будто бросая тяжёлые камни. — Только вы не хуже меня знаете, сколько крови мы пролили в этой войне. Из старшей дружины из пяти десятков осталось двадцать воинов, а в младшей из полутора сотен гридней теперь и семидесяти не набрать.

— В этот раз коль не подняли в щиты кметов, то не выстояли бы. И сейчас всё тихо да гладко лишь оттого, что ополчение в приместье стоит, по домам не распущено. Но долго ли решит княжъ эту тысячу кормить? — Радим распрямился и скрестил руки у груди.

— Не долго, самое большее две недели. Вот вам и дело на это время. Пройдите, поговорите, можете воинов взять, кого витязями пожаловали, или гридней, что постарше и потолковее. Расспросите кто служить пожелает и кто ратному делу близок. Может среди них нам в младшую дружину кто и наберётся. Отроков подросших тоже не забудьте, но их одних не хватит. А из младшей в старшую кого поднять, я у княжа сам завтра спрошу.

Братья кивнули, соглашаясь и перешли к другим дружинным делам — кто из воинов на поправку от ран пошел, кто больше в единый строй не встанет и куда его приставить, что передать тем, что теперь за ополчением приглядывают. Пока обсуждали, отрок им обед принёс прямо в камору. Горан улыбнулся, он узнал мальца. Это был один из парочки Всемила и Всемира, но кто именно быстро не вспомнилось. А мальчик с восторгом и робостью быстрым цепким взглядом оглядел всех троих, чуть поклонился и поспешил выбежать во двор. После случившегося ели в весёлом настроении.

После обеда они разошлись в разные стороны — Камил к витязям, Радим к ополчению, а Горан в терем, где княжъ устраивал судилище.

Гридница может и вместила бы в себя всех, как полтора года назад при памятном совете, но вот старикам долго там сидеть было бы тяжко. Поэтому решили вынести всё вверх на гульбище. Вот и возвели там помост, закрыли коврами, а поверх поставили престол резной из гридницы. Для старейшин на том же помосте лавку попроще. Напротив коник вынесли и на него не то что бы меха положить, даже простой холстинушкой не прикрыли. И для княжини место не подготовили.

На гульбище уже начали собираться княжники и витязи, все в нарядных одеждах. Горан прошелся по высокому крыльцу и между главами терема, задержался возле двери в его жилище, но не зашел внутрь, решив не менять простую волховку. Спустился вниз и у первой ступени стал дожидаться квилиновичей и воинов их провожающих. Полдень настал и солнце заметно пригревало голову, но ветер был ещё прохладным и влажным, стоять было жарко и холодно разом.

Но долго ждать не пришлось — наверху зашумели и успокоились, подали сигнал и в ворота завели то ли гостей, то ли пленников. Княжич поприветствовал их, кивнул братьям по дружине и повел всех по ступеням. На гульбище Горан взошел первым из них и поклонился княжу, объявил квилиновичей поимённо и отошёл в сторону.

Чужой княжъ после обмена пустыми словами с Тернием, расположившемся на мехах среди резных подлокотников, и с достоинством сел на приготовленный ему коник. Его сыновья и ближники хотели было встать рядом, но им тычками указали на место, заставили опуститься на колени. Горан смотрел на это безобразное действо и ухмылялся. Он вспомнил какой приём оказали ему с сестрой, да и скольких положили после, и ему было ни на крошечку, ни на капельку не жалко униженных из чужого клана.

Княжич наблюдал, как по старшинству высказывались его отец, старейшины, а потом и княжий дядя, и как проигравший ответ держал. Горан скучал все два часа, пока судили да решали, думали и спорили. Встрепенулся он и прислушался лишь когда старик Еля на правах старшего годами и коленами вышел в середину и объявил что порешили:

— Случившееся о том годе было бедой для обоих кланов, и хоть вина лежит на Квилиновых внуках, есть в том и наш недосмотр. Породниться теперь мы в этом колене не сможем, значит и свадьбе не бывать. И нашу Углешу мы больше сосватать честь по чести не сможем. За это род жениха должен расплатиться человеком, изгнать княжича Чеслава. За оскорбление, что наши люди учинили мы тоже расплатимся. С сего дня княжник Куча больше не будет частью нашего рода. — Еля прокашлялся, махнул рукой и его правнук Орёл ему принёс чашу взвара глотнуть. Потом старик продолжил: — Но это дело семьи одной и семьи другой. А война между кланами войной. За наших воинов, за наших гридников и кметов по вашей вине погибших виру берём землёй. За раненных — серебром. Тех, что в плену держали и целыми вернули, мы зерном оплатим по пять пудов, кто погиб или увечен стал, тем вы зерном возместите по двадцать пудов на каждого. На сим закончим и оставим обиды в прошлом.

Квилиновичи поднимались, кто бледный от гнева, кто красный от стыда. Их тяун, пришедший с княжем, даже почернел от досады. Он успел слёту оценить запрошенную виру и их когда-то богатую казну. Горан, провожая проигравших по крыльцу тоже вспоминал волхвов, сражавшихся против Стояновичей, половина из которых прорвалась во вторую сферу, и почти все из них были пришлыми. И как видел сейчас княжич по лицам, на пришлых волхвов и ушла богатая казна Квилинова клана. Остальное посчитать и он мог, как и любой из старших.

А на верху родичи не спешили расходится ещё долго, только Горану там пока не было место, ведь отец его до сих пор не простил. Да и надзирать за ним приставленные братья тоже в немилость угодили — на гульбище из мужчин и мальчиков их рода не было только троих: Камила, Радима и Кучи. Да и Горан был больше не как сын княжа, а как воевода старшей дружины — не чужой, но и не совсем свой.

Глава 12

Но все дороги мира замкнуты в кольцо,

И каждое лицо увидеть суждено нам дважды.

(Вольный пересказ песни баянника)

К вечерней трапезе Горан не пошел, только взял ковшик пряного вара, который то ли горчил от неудачно брошенных в котёл трав, то ли это самому княжичу было горько. Но не успел он выпить и половину, как прибежал отрок и передал, мол, княжъ в тереме ждёт и идти прям сейчас надо. Княжич и прошел сквозь сумерки по высокому крыльцу мимо стоящих караулом гридней. Остановился на гульбище возле входа в княжью главу, прислушался к слышимому из окна княжон рыданию и тихому голосу матери. Вздохнул и постучал в дверь, да не дожидаясь ответа вошел.

Внутри по затянутым закладными и браными тканями стенам бежали тени, запущенные затрепетавшими от получившегося ветерка огоньками лампад. Большая часть комнаты отгорожена занавесью, расшитой золотой нитью, а то, что осталось взору — стол, застеленный скатертью, и с резным сундуком вместо скамьи. Всё так же, как и помнил Горан из своей юности, даже светец на столе с двумя фитильками и медным щитком стоял всё тот же. В этот вечер поверх бумаг лежали, поблескивая накладками, в ножнах меч и кинжал. Странно, но Терний никогда не запускал светлячков, хотя при его силе и опыте это было бы не сложно.

Княжъ сидел на сундуке возле стола, повернув ко входу правую руку, а левую положив на скатерть и был суров и задумчив. Горан едва вошел, не спрашивая, встал перед ним на колени.

— Княжъ, — склонил голову княжич и мысленно спросил «Отец?».

— Пришел. — Голос тяжёлый, властный, не родительский, а княжий. — После судилища ты уже знаешь, зачем я тебя позвал.

Горан молчал, не смея шевельнуться. За последние годы отец с ним вот так без посторонних не разговаривал, особенно после начала опалы. А так, наедине и не по-отечески, а властно… Когда это было? Лет десять назад перед прорывом во вторую сферу. Руки невольно сжались в кулаки, пряча дрогнувшие пальцы. Он понял за миг до того, как перед ним об пол звякнул вынутый из ножен кинжал, длинный, надёжный, клинок полторы пяди длиной.

— Недостойные дети — позор чести и славы прапрадеда Стояна. Да и помни, что мы один из двадцати великих кланов, один из тех кланов, что когда-то писали Новую Правду. Из тех, старых, великих кланов почти половина сменилась, пала, сметённая малыми кланами, занявшими их место. Я не допущу, чтобы наш клан пал, подобно тем, — презрение и лёд в голосе доставали до самых костей, а сказанное ложилось новым грузом на плечи и сердце. — Слабаки среди нас — угроза роду. Избавься от неё! Избавься и вернись на своё место. Больше я упущенные сорняки не прощу.

В повисшей тишине было слышно как вскипело перегревшееся масло в лампадке в углу, той самой, у которой был самый большой огонь, и всхлипы Углеши, и шорох ветра по крыше, и стук собственного сердца. Горло сжало, как и всё замёрзшее, заледеневшее нутро.

— Да, отец, княжъ, — выдавил из себя Горан, попытавшись казаться спокойным.

Княжич взял лежащий перед ним кинжал и посмотрел на Терния, княжъ кивнул на дверь, отпуская сына.

На улице уже стемнело и на небе стали видны первые звёзды. После прошлой ночи с её танцем мириадов искр над головой, оно казалось бездонной пустотой, настолько тёмной, что у воспитанного воином княжича не находилось слов, которые ему и не были нужны. Беглый поиск по поместью и единокровный брат был найден.

Куча остался в избе, бывшей его узилищем весь год. Он не зажигал света, не закрывал двери, просто стоял лицом к печи и скрестив на груди исхудавшие руки на которых болтались околецы. Да и одет он был в ту же рубаху, даже не прикрытую сорочкой, и посконные, а не как раньше кожаные, гати.

— Старший брат, — заговорил княжник с неожиданной тенью насмешки и медленно обернулся. — Любит тебя отец, верит тебе.

— И ты тоже его сын. Да и год назад ты бы первый вышел и уже всё поместье переполошил. А сегодня тебя и не слышно было, — Горан не спешил, он спокойно стоял прямо под матицей и смотрел на Кучу. Внутри же холод вгрызался всё глубже и сердце уже онемело, промёрзнув. — Пойдём наружу, тут грязно.

— Хм, у меня было время подумать, пока я год от ран помирал. Может поумнел? А может и Углеша своим плачем и криком заела.

Они вышли и сквозь ночь пошли дальше от двора и поместья, ноги сами их вынесли к краю курганного поля, где чернели новые курганы, не успевшие укрыться травой. На земле ещё стояли братины с вчерашнего пира, но кругом никого живого не было.

— Может отпустишь меня? Мы же всё же братья. Ты даже её с сестрой отпустил, — голос княжника на миг дрогнул в благоговейном страхе. — А ведь она чужая, никому не обещалась и в верности не клялась.

— А ты ведь её боишься, и раньше боялся?

Куча поёжился и нехотя кивнул.

— Боюсь. Даже больше чем тебя сейчас. А ты нет?

— Почему? Ты был её больше и сильней, она тебе и до плеча не доставала!

— Я перед ней провинился, — Куча покраснел, но в темноте этого не было видно. — И она меня победила с одного удара. Второй раз я это пережить не хочу, уж лучше снова год избитым пролежать. Хотя, хм, сочна девка, даром что шрам от груди на спину, а всё одно…

Закончить княжник Куча, договорной и признанный сын княжа Терния из рода Стояна, не успел. Кинжал пробил ему сердце и через метал в тело потёк огонь. Пять мигов, мгновение и тело превратилось в пепел, подхваченный ветром и унесённый к курганам. Только околеца упали на землю.

Горан замер с кинжалом в чуть согнутой руке. Холод добрался до самых кончиков пальцев, примёрзших к рукояти, и больше нигде в теле не осталось и капли тепла, даже мысли застыли. Он смотрел на улетающие чёрные хлопья, как они растворяются во тьме ночи, и долго молчал. Молчал пока тишину не разрушил его смех. И в этом смехе было всё.

Но его слышала только одинокая ночь.

Глава 13

На русалию, жарку ноченьку,

Мы венки плели, да костёр пожгли,

Из берёзоньки, тонких веточек,

Да цветочков тех, с поймы реченьки.

Русы косы мы, распустили все,

И сорочки мы распоясали.

Да у заводи, в ночь недрёмную,

У крылатых дев судьбу кликали.

(из девичьей песни)

Сквозь сон Горан понимал, что уже светает и скоро нужно вставать. Но в то же время зыбкое и тревожное марево, словно у горячечного, крепко держало его в своих лапах. Липкая тоска утаскивала его глубже, пока он совсем не потерял слабый свет, силящийся его разбудить.

Во сне княжич шел вверх по дороге вдоль глубокой колеи от колёс телег, рядом были и знакомые воины и гридни, и чужие лица, а впереди всех шел его отец. А дорога повернула и оказалась перерезанная бурным, хоть и не широким ручьём, уже заметно прорывшим землю, и через ручей настелен широкий мост. На который им ходу не было.

На мосту стоял грустный юноша с невозможными белыми волосами, в белой волховке и с накинутой белой лудой, почти доставшей до брёвен. Княжъ Терний остановился напротив, широко расставил ноги и спрятал руки за спину. Горан видел как отец сильно сжал кулаки, сдерживая себя и что-то потребовал у молодого волхва. Слова княжа Горан не расслышал, в отличии от ответа белокурого парня.

— Старший клан? Есть ли среди вас хоть кто-то, сравнимый по мудрости с моей тётей? Или кто-то сравнимый силой с моей матерью? Или кто-то достойный красоты сестёр? Уходите, вы зря проделали весь это путь.

Ветер всколыхнул полы луды и взметнул лёгкие волосы, а заодно и разорвал хватку сна. Но напоследок Горан почувствовал пронзительную, мучительную боль, возникшую прямо в сердце, а за ней пустоту. Снаружи где-то прокричал петух.

Княжич проснулся, резко вырвавшись из липкого дурмана и тяжело дыша, будто после кошмара в детстве. За окном уже совсем рассвело, Горан сел, потёр ладонями лоб, а затем дотянулся до ковша с недопитой ночью водой и плеснул её на лицо, разгоняя остатки видения и успокаиваясь. Вздохнул и вышел прочь. На полпути к хоромам он вдруг понял, что подробности сна расплылись, смазались и он не может вспомнить ничего, кроме удивления и боли. Да и они притупились и стремительно исчезали.

В тереме Горан не задержался — отдал околецы княжу, заглянул в свою часть теремной главы и уже хотел спускаться, когда с гульбища заметил знакомую фигуру, мелькнувшую у забора. Углеша в кольчуге, при оружии и почти без украшений, даже обережных, тихо выскользнула через чёрную калитку, стараясь не попасться никому на глаза. Княжич удивился — его сестра всегда любила наряжаться и даже на сражения выходила нацепив на обруч не меньше трёх рядов рясн, густо увешенных золотыми фигурными колтами, и накосник с тонкой вязью, и на все завязки свои леты прикрепит, и бусы на шею, и к околецам браслеты створчатые, и серьги… А тут лишь скромные кольца у висков на обруче и околецы на запястьях, словно вдова скорбящая.

Вдова скорбящая, мысль ударила молнией, и Горан поспешил к дружинному дому, высматривая Радима и Камила. Братья Таиславовичи нашлись быстро, и княжич тихо попросил Камила остаться и приглядеть за всем, а Радима идти вместе с собой.

— Осторожно. Это дело семейное, лучше всё сделать в тишине и быстро.

Они вдвоём вышли за пределы поместья, и Горан попытался найти след сестры. Это оказалось проще, чем он ждал — Углеша почти не пыталась скрываться, то ли не подумав, то ли из-за спешки. Вскоре брат понял, что она обходит город и спешит к дороге на восток.

— Что такого могло её заинтересовать возле города? — растерянно пробормотал Горан.

— Сегодня на рассвете в городе Квилинов клан от своего отрекался. Велибор должен был присмотреть, проследить, чтобы всё должно сделали, и люди засвидетельствовали. Ну и потом они разойдутся в разные стороны.

— Квилинов клан на запад, а Чеславу остаётся восток, не к нам же возвращаться. Ох, Углешка, что ты удумала.

Они спешили, но догнать сестру всё не получалось, хотя были всё ближе и ближе, пока не поняли, что она больше не бежит. Мужчины прибавили шагу и почти вылетели на дорогу за спиной княжны.

Углеша стояла в пяти шагах от Чеслава и уже призвала свой дух лука и стрелу к нему. Её глаза смотрели холодным и пустым взглядом, а губы подрагивали, но руки держали оружие твёрдо и непоколебимо.

— Сестра! Что творишь?! — крикнул Горан, пытаясь на бегу сбить выпущенную стрелу. Красный росчерк клюнул выше и прорезал скулу изгнанному княжичу, вместо того, чтобы пробить шею. — Радим, займись им.

Горан, наконец, добежал до сестры и обнял её, прошептав на ухо «Углешка, эх ты…». А Углеша вдруг развеяла лук и спрятала лицо у брата на плече, заплакала, бормоча сквозь всхлипы:

— Он ополчением… когда летом первую сотню подняли… ушёл. Совсем ушел… А мне не сказали. Дурак, он же драться совсем не умел.

Горан стоял, баюкая сестру в своих объятиях и вспоминал как прошлым летом к противнику внезапно пришло сильное подкрепление и дружина таяла, словно снег под вешним солнцем. Кметов в щиты поднять быстро они не могли — на полях ещё не закончился сев, и с земли люди бы не ушли ещё примерно две недели.

Тогда Велибор по приказу княжа привёл городское ополчение. Первая сотня состояла почти целиком из мальчишек и подмастерьев, ни те, ни другие оружие в руках удержать не могли. И только через несколько дней старший брат пришел сам во главе бойцов постарше и поопытнее. Но за эти дни и ополчение, и дружину успели потрепать. Сколько из того городского ополчения вернулось? Точно Горан не знал, ими тогда командовал Велибор, а потом они всегда были с кметами и поимённый список так и не записали.

— Пойдём, сестрёнка, пойдём. Тут недалеко.

К тому времени Радим уже увёл оцепеневшего от страха Чеслава за поворот дороги и, поразмыслив, решил проводить его и до следующего. По пути княжник достал из вретища тряпицу и протянул бывшему врагу, рану прижать, кровь с лица вытереть, а то мало ли что.

Глава 14

За землю мою, хоть всю кровь пролью свою.

Но зачем нам раздор плодить и небо делить?

(строки из Старой Правды)

Мала снова забралась на крышу, но в этот раз она стояла на коньке и смотрела вниз по склону горы. Весна заканчивалась и сегодня они ждали гостей — Яр уже пошел встретить обычных кметов и стариков, желающих заработать живики. Да и старосты поговорить хотели и меж собой, и с пришлыми волховицами после того, как им про две дюжины сирот рассказали. Мале было о чём подумать, но сейчас под полуденным солнцем она больше радовалась зазеленевшим грядкам огорода в версте от двора, там где спуск к ручью начинался, и взглядом размечала где и какой дом бы нужно поставить, а где меж домами четь или две выровнять.

Додумать планы до конца не получилось — от дороги поднималось большое посольство со всех деревень. И Мале пришлось поспешить им навстречу. Про себя она удивлялась, ведь в том году приходило чуть ли не втрое меньше. Так что ж поменялось? К старшей волховице присоединилась и Ясна, вышедшая вперёд и пригласившая старейшин сразу войти в дом. Вышли встречать гостей и бывшие сироты, они подготовили где отдохнуть и с запасом трапезу, так что понемногу всем хватит, а там и ещё наварить успеют.

В доме Ясна пригласила старших умыться и пройти к столу, сама же с гостями села, но во главе стола и Мала встала за правым плечом сестры. Младшая девушка, помолчав немного, отломила кусок от стоявшего на столе пышного хлеба и протянула оказавшемуся ближе старосте, потом ещё для следующего, и так же молча продолжила, пока всех не одарила и не улыбнулась.

— Мы с сестрой рады вам в любой день, гости дорогие. Но что заставляет вас печалиться? — продолжила Ясна начатый ещё по пути разговор. — Не обидел ли кто?

Старосты переглянулись и, как видно, по раннему уговору заговорил давний знакомый, рыжий староста из ближней деревни. Хотя он тоже чуть помялся, бросив вопрошающий взгляд на Малу.

— Дел к вам у нас два. Живика тем годом очень помогла и зиму перезимовать, и по весне чуть ли не в каждом втором доме свадьбы сыграть. Но не пострадала ли земля оттого? Не залютуют ли полуденницы и не испортят ли в это лето зерно? Это первое дело. А второе пришлые. Без роду они, без корня. Как бы зла не принесли. А вы тут одни, беззащитные. Боязно по вам.

— Живика земле не вредит и силу её не вытягивает. За урожай можете не тревожиться. Да и будет вам ещё столько же за помощь, как и в прошлый год. Не скупились мы в тот раз, и в этот не поскупимся. И моя помощь хворым не уменьшится. А что до сирот, нами привеченных. Так это земли за Последней рекой. Кто из нас всех здесь три колена предков за оградой окликнуть может? Или мы с сестрой с полным родом пришли и корни глубже вековой ели пустили? Если тех сирот гоните, то как нам быть, если и нас на земле побоитесь? — Ясна говорила ровно, смотрела на всех с достоинством и ни разу не дрогнула, даже ярче огня свечного горящие рясны не звякнули. — Мы ведь тоже сироты.

— Вы другое дело. Разве можно с волхвами-то поспорить. Вы к нам по-доброму, а не силой пришли, за то поклон земной. Не сдюжим вам сопротивиться. Да и другая к вам мерка, — смутился старик. — А кто на тех управу найдёт, коль безобразие чинить станут?

— Мы их приняли, мы и ответим. Правда, Мала? — Ясна всё же обернулась на сестру и почувствовала сквозь ткань её прохладную руку на своём плече.

— Этих детей мы приняли в наш дом, кормили и одевали эти недели, на Ночь Мириадов Звёзд пировали вместе. Теперь они под нашей рукой, за их поступки мы и честь и позор понесём и сами их, коль надо будет, накажем. Но коль мы их приняли как своих, то и случись беда, защитим сколь наших сил хватит.

— Воля ваша, молодая. Но может всё ж прислушаетесь к старикам?

— Стариков мы послушать всегда рады. Только своя правда нам ближе, — Ясна улыбнулась. — Как и каждому из вас ближе своего рода правда.

Девушка опять замолчала, вглядываясь в глаза старост, а потом начала расспрашивать их о здоровье тех, кого вспомнила. Да и старики больше о сиротах не заговаривали. Их скромная трапеза вышла долгой и выматывающей, а стоило проводить старост, Ясна обмякла и ушла наверх в горницу отдыхать.

Вечером, когда кметы с бывшими сиротами перезнакомились, Мала снова устроила выучку с копьями. И в этот раз Блажик твёрдо решил не сдаваться и выстоять до конца, и не просто выстоять, но и ответить. И смог!

Солнце только ушло за верхушки деревьев, оставив лишь самый краешек, как Благояр достал копьём до рёбер Малы и замер, удивлённый. Получилось! Восторг, столь же сильный, сколь обидны были все прошлые поражения, переполнил его и был готов вырваться криком, когда Мала внезапно посерьёзнела, резко выбросила вперёд руку и задержала ладонь в пяди над головой парня. Волховица направила в противника столько силы, сколько смогла разом выхватить и всё увеличивала напор, что стоявшим вокруг показалась, будто они видят свет, льющийся с напряженных пальцев.

Устье первой сферы Благояра разломилось под действием двух сил и его края продолжали крошиться, расширяя проход. Блажик всё же закричал и рухнул на колени. Он смотрел снизу вверх на Малу, не понимая что же произошло, пока не услышал:

— Поздравляю. Теперь ты один из волхвов. — Мала была серьёзна, а над её левой рукой постепенно вырастал переливающийся всеми цветами светлячок. Волховица глубоко дышала и стояла чуть прикрыв глаза в повисшей тишине. — Приготовься. Помни, я не желаю тебе зла.

Светлячок резко сорвался с ладони и влетел в грудь Благояра. Парень побледнел и скорчился от боли на земле, но через три или четыре доли часа с трудом поднялся. Он потрясённо смотрел на девушку перед ним, долгим и чуть пустым взглядом, а потом чуть поклонился:

— Благодарю за дар.

Тренировка закончилась, кметы и сироты разошлись. Этим вечером они допоздна тихо шептались друг с другом и долго не могли заснуть. А Мала ушла в дом и закрыла за собой и ворота, и дверь.

В горнице старшую сестру встретила Ясна. Она усадила девушку на лавку у окна и принесла ей травяного вара, для измученной и ослабшей Малы сваренного. И лишь когда с её лица ушла бледность, спросила:

— Что было в том светляке? Он же похож на те, которыми мне знания от повитухи в Ветрище передавали. Но и другой какой-то.

— Там было всё, что нужно знать, как развивать волховской дар, как ломать внутри сферу и остальное. Всё то же, что я тебя в последние два года рассказывала и чему учила, — Мала слабо улыбнулась, с любовью глядя на сестру. — Да и прочих несколько мелочей.

— А мне нельзя было так же всё передать, а не отмерять по капле? — в голосе послышалось немного обиды, но в ответ улыбка сестры стала шире.

— Я тебя жалею, — после долгого молчания ответила Мала. — Так ты тоже всему научишься, но без лишних боли и страданий. Это ведь не просто разом взять столько знаний. Благояр ещё седьмицу теперь болеть будет. Присмотри за ним для порядка, только помочь даже ты ему не сможешь. Разве я бы тебя обрекла на подобное?

Ясна обиженно ушла и вскоре устроилась спать. А Мала неспеша допила отвар, достала привезённые из города бумаги и зажгла светлячок. Старшая не первую ночь искала что-то в шитых тонких книжечках, засиживаясь с ними далеко заполночь. Младшая волховица не спрашивала и не заглядывала, хотя ей и было любопытно что же так завлекло её сестру. Но в этот вечер Ясна обижалась, она отвернулась к стене и постаралась поскорей заснуть.

Сон пришел быстро, но тревожный и беспокойный. Девочка пыталась устроиться поудобней, ворочалась, пока не проснулась. И перво-наперво, ещё до того, как приоткрыла глаза, Ясна почувствовала дым берёзовых лучин и услышала тихий голос сестры. Сквозь ресницы младшая видела, как старшая возле окна пряла. Пряла и напевала грустно, растягивая слова, словно плакала.

Буду пряхою, буду свахаю,

За кудель тяну и пряду.

Эту ниточку я ровнёхоньку,

Нитку тонкую я скручу.

Буду пряхою, буду свахою,

Веретёнышко подверну.

Эта ниточка будет длинная,

Эту ниточку не порву.

Не любимая я просватана,

Я сговорена на весну

И я ниточку понемноженьку,

Будь мне вмоченьку я спряду.

Веретёнышко, ты родимое,

Слёзы вытерпи и крутись.

Да и ниточку, тонко скручену

Сбереги.

Ясна лежала, подсматривая сквозь ресницы как Мала переводит взгляд с нитки за окно, а потом опять на нитку. Руки сестры не сбились и продолжали тянуть и крутить нить, только на лице…это была не грусть, пустота, смирение, боль. Девушка вслушалась в слова, будто пропитанные слезами и отчаянием и понемногу опять заснула. Хотя в этот миг Ясна уже знала, что раньше слышала этот плачь, зимой, когда Мала так же при лучинах пряла и ткала в одиночестве. Может она и шила, но младшая сестрёнка этого не замечала к своему стыду.

Челночёк родной, ой ты миленький,

Мою ниточку протяни.

И из ниточки по рядочечку

Я холстинушку да сотку.

Пусть ткачихою, пусть и свахою,

Эту ниточку в ход спущу.

Пусть холстинушку, что повокою

Ночь за ночкою я сотку.

Не любимая, я просватана,

Я сговорена, не уйду.

Я холстинушку, понемножечку,

Будь мне вмоченьку, я сотку.

Челночёк ты мой, весь изглаженый,

Слёзы вытерпи, не беги.

Рука левая, рука правая,

Вы холстинушку, тонкотканую

Не порви.

Буду швейкою, вышивальщицей,

Сяду в ночь глядя за иглу.

Нелюбимая, я просватана,

Я сговорена по утру.

И расшитую, я сорочечку,

Мужу милому я сошью.

По стежочечьку, по иголочке,

Пальцы до крови исколю.

Руки белые, вы в мозолюшках,

Пряли ниточку, на холстинушку…

Буду свахою, буду пряхою,

Я кудель свою заберу.

Слёзы горькие, слёзы мокрые,

На сорочечку я пролью.