Жезл Ауштари

Глава 1. Утро добрым не бывает

За окном сердилась метель, подвывала, словно злая старуха, и стучала комьями снега в окно. Су Рике знал, почему метель злится и просится в дом: ей тоже хотелось погреться у камелька и понежиться на уютных и мягких маминых коленях. Но колени эти предназначались только для него — для единственного и драгоценного, а злая старуха пусть зябнет дальше на улице. Отец ни за что не откроет ей дверь, мама не распахнёт окно и не впустит старуху внутрь. Ну, а уж если метель всё же ворвётся в дом, у мамы есть надёжный защитник. Маме достаточно лишь шепнуть «Су, мне страшно!», и Су Рике тут же спрыгнет с маминых колен, схватит красивую, витую кочергу, что подарил родителям на праздник Весеннего Пробуждения сосед-кузнец, и треснет этой кочергой старуху по маковке. Старуху, понятное дело, одним ударом не пронять. Тогда Су Рике отвесит ей ещё и ещё — пока та не запросит пощады. Метель скажет: «О милосердный Су! Сжалься надо мной, не бей меня больше этим ужасным жезлом! Я выполню любое твоё желание!» А Су Рике засмеётся и ответит: «Это кочерга, глупая старуха, а никакой не жезл! Ты говоришь, желание? Тогда немедля выйди вон и вымети со двора весь тот снег, который ты, о злонравная, посмела пронести с собою в город! О, куда только смотрит стража?! И, уходя, не забудь избавить от снега наших соседей!» Метели ничего не останется, кроме как постыдно ретироваться, унося с собою в дали весть о грозном и непобедимом воине, имя которому — Су Рике Бесстрашный!

— Су! Су-у! — позвала мама. — Су, ты опять заснул?

— Неправда, — ответил грозный воин, часто моргая, — я и не думал.

— Тогда скажи, на чём мама остановилась, — попросил отец. Он сидел в кресле, спиною к огню, и на лице его блуждала лукавая улыбка.

Су Рике задумался.

— Они выдолбили себе челн и пустились вплавь по Внутреннему Морю, — наконец вымолвил он.

Мама улыбнулась.

— Что ж, ты и на этот раз не попался, — вздохнул отец. — Мне бы в детстве твоё умение одним ухом слушать маму, а другим — слушать сны!

— Я вовсе и не спал… — обиделся Су Рике.

— Ладно, герой, давай послушаем дальше, — рассудил отец.

Мама продолжала:

— Много дней они плыли по морю, по огромному Внутреннему Морю, и ветра трепали их челн, будто щепку. Налетал ураган, волны поднимались выше самых высоких деревьев, но не могли отправить челн на дно. Гу Лун знал: ни вода, ни ветер не властны над ними лишь до тех пор, пока завязан мешочек, что дала ему прекрасная Шар Ка. Поэтому Гу Лун, проверив, надёжно ли затянута верёвка, укутал мешочек в тряпицу и спрятал его за пазуху. Дни шли, берег, на котором высился град Тса Лариот, был всё ближе. Путники уже видели, как блестят на солнце его высокие, могучие стены, отлитые из золота, чистого золота. И настал день, когда ветер стих, а волны сделались небольшими и мягкими. Волны вынесли челн на песчаную отмель. Тогда наши путники оставили его и направились к берегу. Впервые за много дней они шли по твёрдой земле, хотя назвать её твёрдой можно было едва ли: под песком оказалась размокшая глина. Чавкая и проваливалась, она так и норовила отнять у путников сапоги. Лишь к вечеру они ступили на настоящий, надёжный берег. Уставшие, перемазанные грязью, что комьями отваливалась от сапог, наши путники продвинулись ещё на пол-лиги, чтобы уйти подальше от коварной воды. Они не сразу нашли себе место для ночлега. Ствол огромного дерева, полусгнивший и заваленный на бок, укрыл их от ливня, что упал с неба вместе с темнотой. Ливень лил всю ночь, но в дупле, в котором переночевали наши путники, было тепло и сухо.

Едва рассвело, Гу Лун повёл своих друзей дальше — к стенам Тса Лариота. Они шли ещё полдня, когда навстречу им из города выехал всадник. Он был одет в чёрную, свисавшую почти до земли, мантию и красные, словно облитые кровью, сапоги. Издали он сделал нашим путникам жест остановиться. Гу Лун с нетерпением ждал, пока всадник не поравняется с ними. «Эй, вы!», — воскликнул всадник, натянув поводья, отчего лошадь его в нетерпении затопталась на месте. — «Как не стыдно вам нарушать сон пустого города?!» «Прости нас, недостойных, — ответствовал Гу Лун, — мы всего лишь скромные торговцы, что привезли вам свой простой товар и просим соизволения встать завтра утром на базарной площади!» «О, ты пожалеешь, Гу Лун!», — вскричал всадник и скинул с головы капюшон. Гу Лун ужаснулся: на него взирал истлевший череп — без глаз, без нижней челюсти и с огромной дырой во лбу! «Ты пожалеешь, Гу Лун, — продолжал кричать всадник, — что со своими дружками нарушил вечный покой давно почивших жителей! Город спит и не желает пробуждаться! Даю вам, олухи, последнюю возможность убраться отсюда и впредь более никогда не помышлять о золотых стенах Тса Лариота!» Кровь тогда ударила Гу Луну в лицо, и он возопил: «Верни, мою невесту, недостойный! Верни добром, иначе я сам верну её — силой!» «Ха-ха! — ответствовал всадник. — Тогда берегись, сущеглупый олух! На завтрак ты сожрал лягушку, обдав её кипятком, а теперь тебя самого съедят, словно жабу!» Лошадь встала на дыбы и страшно заржала. А затем всадник вместе с лошадью истлел, рассыпавшись в прах. Налетевший ветерок подхватил этот прах, закружил и унёс облачком в сторону Тса Лариота. А в городе уже открывались ворота, коих было с десяток, и из каждых ворот выбегали навстречу облачку огромные фигуры. Земля задрожала, а друзья Гу Луна закричали в ужасе. На путников неслись великаны, один гаже, один ужаснее другого. Некоторые великаны ковыляли, некоторые прыгали на одной ноге, а иные неслись галопом на четвереньках. Их бег казался бы смешным, не будь они огромными людоедами, способными заглотить человека целиком! Один великан бежал на четвереньках задом вперёд, опустив голову почти до самой земли, и не сводил с путников недоброго взгляда. И тогда Гу Лун вытащил из-за пазухи свой драгоценный талисман, развернул тряпицу и развязал верёвку. В то же мгновение поднялся ужасный ветер, которого никто никогда не видывал — давным-давно могущественный колдун заключил в этот мешочек половину ветров всего мира. Ураган смёл великанов, как соринки со стола, не пощадил он и неприступные стены Тса Лариота. На край света унёс он всё зло и всех лиходеев, которые только попались ему на пути. Так мир избавился и от великанов, и от оживших скелетов, и от злодеев, позарившихся на чужих невест. А когда ветер стих, Гу Лун увидел, что на песке лежит Шар Ка — живая и здоровая! Ветер не тронул её, ибо её помыслы были чисты, как первый робкий снег. Гу Лун взял Шар Ка в жёны и основал на этом месте новый город, новый Тса Лариот — ещё прекраснее прежнего. Только стены у нового города были из обычного камня, а не из золота, чтобы впредь никому не взбрело в голову красть чужих невест и укрывать их в Тса Лариоте как в золотой клетке.

— Су! Су-у-у! — позвала мама. — Не спи, Су-у-у!

— Су-у-у! — вторил ей отец. — Су-у-у!

Хлопнула ставня. Су Рике вздрогнул. Он ощутил, как ноги ему обдало холодным ветром. Холод продолжал ползти всё выше и выше, и Су Рике почувствовал, что мамины колени больше не греют. «Долго же я спал!», — подумал мальчик. Нужно встать и закрыть это дурацкое окно. Почему папа его не закрывает? Ему что, не холодно от сквозняка?

Словно почувствовав, что сын думает о нём, отец в своём углу зашевелился и принялся тихо подвывать: «Су-у-у-у-у-у-у-у-у…».

— Пап, ты чего?! — испугался Су Рике и приподнялся на маминых коленях. Мальчик всматривался туда, где минуту назад стояло папино кресло. Оказывается, пока он спал, в комнате сделалось темно, теперь папы не видно — в кресле застыл лишь неясный силуэт.

Снова хлопнула дурацкая ставня, Су Рике вновь обдало холодом. Он видел, как через распахнутое настежь окно в комнату влетает белая пороша. Снег светился призрачным, серебристым светом, словно бы на него светила луна, хотя какая луна может быть в такую сильную метель?

Отец подвывал всё тише и тише, вскоре Су Рике совсем перестанет его слышать. Мальчику вдруг сделалось страшно: а вдруг отец замолкнет навсегда и умрёт?! Будто бы подтверждая эти нехорошие мысли, над ухом у Су Рике заволновалась мама:

— Су! Су! Гляди, папа почти улетел! Су!

Внезапный порыв ветра втолкнул в комнату целый рой снежинок. Снежинки вспыхнули, в комнате сделалось светлее, и в этом призрачном, мерцающем свете мальчик увидел страшную картину. Папа весь почернел: руки истлели по локоть, ноги рассыпались почти целиком, лицо ввалилось, не было уже ни глаз, ни носа, ни ушей. Даже рта не было. И нижней челюсти. А папа всё продолжал тлеть, превращаясь в чёрный дымок, который подхватывал сквозняк, что гулял по дому.

— Папа! — заорал мальчик. — Папа!

— Су-у-у-у! Говорила я тебе, не спи! — строго сказала над ухом мать. Она склонилась над сыном. В мамином голосе мальчик услыхал те нотки, что всегда предшествовали наказанию: — Как теперь быть?! Су-у-у-у-у-у-у-у-у!

Мальчик быстро поднял голову и онемел от ужаса. В лицо ему уставился череп. Огромная дыра во лбу, провалившийся нос, всего один глаз, да и тот чёрный, изъеденный червями.

— Су-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у! — выл череп и принялся безжалостно трясти мальчика. — Су-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

— Су-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у! — вторили черепу останки отца. — Су-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

— Су-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у! — подхватила вьюга, вовсю хозяйничающая в совсем уже остывшей комнате. — Су-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

— Су-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у! — завыл и мальчик. Он хотел кричать, хотел позвать соседа-кузнеца, здоровенного дядьку, но мог лишь выть вместе со всеми: — Су-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у! Су-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у! Су-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у…

— …да-а-а-а-р-р-р-р-рь! — внезапно вымолвил страшный череп, вынырнув из тьмы. — С-с-с-су… с-с-с-су… дарь! — повторял череп, тряся Су Рике за плечи. — С-су… дарь!

— А… а… что, а?! — спросил тот и поразился, каким не похожим, каким чужим прозвучал его голос. Су Рике начал отбиваться от черепа, от его сильнющих и цепких лапищ. Череп, к слову сказать, за это время успел обрасти мясом, обзавестись вторым, хоть и чрезвычайно косым, глазом и превратиться в Хону́ра. Хону́р — рослый малый, нельзя сказать, что шибко умён, сил своих часто не рассчитывает, посуду частенько колотит. Он бы вылетел из гости́нника мигом, не улыбнись ему, убогому, удача родиться в семье хозяев заведения. «Так мальчуган хотя бы пристроен! — рассказала вчера Су Рике хозяйка за бутылочкой винца, которую она сама же всю и выпила. — А то что ж ему — по улице, что ли, бегать, курей пугать?! А так он завсегда под приглядом…». Су Рике тогда сидел и думал, пожалеть несчастную мать или смолчать? А то ведь как бывает: родители подчас обидчивые попадаются, на своих детках прыщей в упор не замечают, злобу могут затаить запросто. А затаённой на себя злобы Су Рике нужно было меньше всего. Особенно, на новом месте.

— Дар-р-р-р-рь, не с-спи! — ревел гигант. Голос у него был низкий, басовитый. — Гос… дарь, не спи!

— Да не сплю я! Не сплю уже! — в раздражении воскликнул Су Рике. Его так и подмывало треснуть дурачку по мерзкой харе, но он опасался, что здоровяк ответит ему тем же, а тогда костей по одеялу не соберёшь. Вернее, мозгов.

— Не с-с-с… пиш-ш-ш-шь?! — усомнился дурачок. Здоровым своим глазом он сверлил дыру в Су Рике. От лица Ханура так и несло недоверием.

— Не сплю! Не сплю! — поспешил подтвердить юноша, испугавшись, что гигант вновь начнёт его трясти. — Отпусти меня! Отпусти!

— Ла-а-а… дно! — протянул Ханур и разжал клешни.

«Какое облегчение!», — подумал Су Рике.

— Тебя мама послала? Да?! Как ты вошёл?!

— Ма… ма! Да! — закивал дурачок. — Ма-ма! Да!

Да уж, поговоришь с тобой, подумал юноша.

— Что стряслось? — спросил он, не скрывая раздражения. Дурачок всё равно не обидится.

Ханур кивнул в сторону окна.

— Во! — провозгласил он. — Во!

— Что «во»?! Что «во»?! — передразнил юноша. — Говори по-людски, а!

Гигант напрягся. На лоб ему полезли складки.

— Во… во… во-ры! — с третьей попытки вымолвил он.

— Воры? Что?! — ошалело спросил Су Рике. — Какие воры?!

Юноша невольно метнул взгляд на кресло, куда он вчера повесил одежду. Хвала богам, одежда была на месте. «Воры? — проносилось в голове у Су Рике. — Этого ещё не хватало! Ну и заведеньице! Ну и городок! Завтра же уеду!»

— Грабят?! — поинтересовался юноша у дурачка. — Грабят? Среди бела дня?!

— Н-н… н-не… — Ханур покачал головой. — Н-не! Ж-ж-ж-ж-ж-ж… — зажужжал он.

— Что «ж-ж-ж»?!

— Жэ украли! — внезапно без заикания ответил дурачок. Лицо его при этом расцвело от гордости. Косой глаз принялся бешено вращаться в глазнице.

Что твоя карусель на празднике, решил Су Рике. Он по-прежнему ничего не понимал. Зачем хозяйка послала дурачка будить его? Ну вот зачем? На гостинник напали разбойники (среди бела дня, в городе — дичь, конечно, но вдруг?!), все взялись за оружие, и хозяйка послала к Су Рике дурачка? Допустим. Но при чём здесь какая-то Жэ?

— Ж-жэ украли! Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж… — Ханур защёлкал пальцами, пытаясь выговорить какое-то сложное и неприятное слово, что застряло у него в глотке и жужжит, словно пчела над цветком. — Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж… — гордость сошла с лица гиганта, теперь оно источало отчаяние.

Су Рике соскочил с кровати и бросился к креслу. «Допустим, разбойники ломятся в гостинник… Почему не слышно ударов? Или дверь уже взломали? — думал юноша, натягивая штаны. Правая штанина, как всегда, не слушалась. Каналья! — Если взломали, плохи дела… Но почему тогда драки не слышно? Драки почему не слышно?»

— Драки почему не слышно?! — повторил вслух Су Рике, прыгая на одной ноге.

Дурачок глянул на него здоровым глазом, вдруг широко улыбнулся и заявил:

— Ж-жену укр! Ли…

— Ж-ж-ж-ж? — теперь пришёл черёд пожужжать юноше. — Какую ещё ж-жену?

— Бы… — объяснил Ханур. — Ба… льшую! Ба-а-льшу-ю жэ!

«Вот точно, «жэ» здесь определённо большая, тут он прав!», — отметил юноша. Штаны, наконец, подчинились владельцу. Су Рике быстро завязывал пояс. Теперь рубаха… Та-ак, рубаха послушная, не чета штанам! Шляпа? Да ну её в сугроб, как говаривал папа, шляпа в бою будет только мешать. А вот сапоги не помешают. Кстати, где они? Я же вчера оставил их хозяйке — пусть как следует вычистит. И носки выстирает. Что, ещё не готово?! Ух, какой бардак здесь!

— Где носки?! — заорал юноша, обращаясь к гиганту. — Носки где, я тебя спрашиваю?! А сапоги?

— Г-гы-ы… — оскалился дурачок. — Гы-гы-г-гы…

— Тьфу!

Су Рике, будто вспомнив о чём-то, метнулся к кровати. Подняв бахрому, что свисала с боков ложа до самого пола, юноша запустил под кровать руку и пошарил там. Заветный сундучок на месте — рука ощутила холод кованого бока. Нащупав ручку, Су Рике рванул сундучок на себя и с пыхтением вытащил его наружу.

За окном послышались крики. «Не успеваю, не успеваю!», — подумал юноша, ковыряясь ключиком в замке. Замок был непростой, замочных дел мастер, большой папин друг, изготовил его с душой. Даже имея ключ и зная секрет, без которого тот превращался в бесполезную железяку, открыть этот замок мог не каждый. В общем-то, совладать с ним мог только папа, да ещё Су Рике. «Нужно чувствовать механизм, иначе он тебе не отзовётся», — говаривал ключных дел мастер. Юноша не беспокоился насчёт Ханура, пусть видит, как он сражается с замком. Умный не поймёт, как открыть сундучок, а уж дурак — тем паче! «С-чёлк!», — отозвался, наконец, замок. Су Рике откинул крышку — друг терпеливо ждал хозяина, закутавшись в ткань. Юноша быстро, но бережно размотал её, взял в руки тяжёлые ножны, провёл ладонью по рукояти. «Не подведи!», — шепнул он мечу.

Су Рике вскочил на ноги.

— Где разбойники?! — возопил он. — Где эти мерзавцы?! А?!

— Ка-а-а! — ответил дурачок и отступил на шаг.

Юноша ногой захлопнул сундучок. Возиться с ключом теперь не нужно было, замок защёлкивался сам собой. Конечно, неплохо бы надеть кольчугу, — она осталась в сундучке — но счёт ведь идёт на минуты. Вдруг хозяйку сейчас режут прямо у входа в гостинник.

— Пшёл в сугроб! — вскричал юноша.

Он оттолкнул гиганта и бросился к выходу. Комната была угловой, и чтобы подойти к дверям, приходилось поворачивать за угол. Повернув, Су Рике остановился будто вкопанный. Двери не было. Вместо неё на юношу щерился узкий проём с обломанным косяком. А сама дверь валялась на полу, присыпанная щепой и кирпичной крошкой. Обломок кирпича краснел у самых ног Су Рике, хвастаясь своим щербатым боком.

«Боги Севера и Юга! — ужаснулся юноша. — Неужели комнату штурмовали?! Бред, как бы они смогли затащить таран по узкой лестнице?»

За спиной послышалось сопение — Ханур всегда дышит тяжело, с посапыванием. Дикая мысль мелькнула у Су Рике. Он обернулся к гиганту.

— Ты-ы?! — спросил юноша, указывая на дверь.

— Йа-а… я-я! — с гордостью подтвердил дурачок.

Такого верзилу бы в бой, не без сожаления отметил юноша. Понятно, решил он. Мамочка послала сынулю пробудить гостя. А гость дрых без задних ног: опять странные видения и крепкий сон. Настолько крепкий, что даже звуки потасовки и удары в дверь не способны его прервать. А гостя надо было пробудить как можно скорей. Верзила долго думать не стал (да и нечем ему как бы), а взял и просто высадил дверь. Лишь теперь Су Рике заметил, что плечи и грудь у гиганта осеяны щепой и крошкой от сколотого кирпича. Лишь теперь. А ведь должен был заметить сразу. Настоящий воин всегда видит всё — так любил повторять отец. «Какой из меня воин?», — с внезапной горечью подумал юноша. Он крепко сжал рукоять.

— Пошли помогать! — выкрикнул он и бросился вниз по лестнице.

Впрочем, прыть сразу же пришлось поумерить: своды были низкими, а ступени, наоборот, высокими и крутыми. Су Рике уже свыкся с тем, что здесь, на Юге, строят такие неудобные лестницы и узенькие коридоры. Одно дело, когда у нас на Севере делают низенькими потолки и небольшими окна. Так дольше хранится тепло. Но здесь же юг! Хотя… у нас на Севере спокойно, у нас разбойники не нападают белым днём на приличные заведения. Они у нас вообще на заведения не нападают, коли уж на то пошло. А южанам приходится отказываться от удобства ради спокойствия: по крутым лестницам тяжело подняться в доспехах, в тесных коридорчиках не пройти плечом к плечу с собратьями-головорезами, только гуськом…

Внизу не оказалось никого: ни хозяйки с работниками, ни постояльцев, ни даже разбойников. Вообще никого. У Су Рике нехорошо засосало под ложечкой. Он взглянул на длинные столы с серенькими скатертями, на массивные стулья с кривыми ножками, на масляные лампы, что висели над столами, и на огромное колесо, подвешенное в центре зала под потолком. Ничто не носило следов разбоя или хотя бы потасовки.

«Чудной город, — покачал головой северянин, — чудной! Нелёгкая принесла меня сюда!» Дурачок тоже спустился и стоял теперь посредине пустого зала. Он торжественно поглядывал на тарелки с недоеденной снедью, на кружки с недопитым пивом, на забытую кем-то из работников зелёную лохань с помоями, и улыбался. Сказать, что он был доволен, означало, не сказать ничего.

— Во!.. — то и дело повторял он и принимался самодовольно щёлкать пальцами. — Во!

— Во… — повторил за ним юноша и опустился на стул.

Под ложечкой у него снова засосало, теперь уже явственней. Завтрак, понял Су Рике, мне нужен завтрак. Без завтрака особо мечом не намашешься. Тем более, после странных крепких снов, один из которых посетил его сегодня. После таких снов есть хочется немилосердно. После таких снов, кажется, можно проглотить полбыка…

— Однако, что же мне поесть? — удивлённо спросил себя Су Рике.

И действительно, положение у оголодавшего воина было незавидным. Он уже понял, что постояльцы вместе с работниками бросили все дела и разом ринулись куда-то. Куда именно, он выяснит позже. И не от дурачка, с тем разговаривать бесполезно. Нужно найти кого-то на улице. Но сначала нужно позавтракать, это обязательно, завтрак — это святое… Судя по всему, в городе что-то творится. Вероятно, прискакал какой-нибудь высочайший гонец, привёз какую-то невесёлую весть, глашатаи сейчас зачитывают волю монарха — вот народ и ломанулся послушать. Городская площадь далеко от гостинника, поэтому сюда не долетает ни звука.

Су Рике прислушался. Нет, вдали слышится какой-то гомон. Значит, толпа уже собралась. Вот и вся загадка. А он-то распереживался!

— Однако, что же мне поесть?! — повторил северянин.

Нет, объедками из чужих тарелок он, Су Рике, питаться не станет! Можно, конечно, пойти и поискать что-нибудь на кухне, наверняка, там что-то забыли снять с печи, но… Су Рике честный человек, а не вор, что крадётся в закрома ради чёрствой горбушки! Значит, придётся как-то выкручиваться самому.

Юноша взглянул на дурачка. Тот по-прежнему стоял посредине зала с глупой ухмылкой. Неужели придётся потратить дорожники? «Где я потом ещё куплю такие в этой глуши? — колебался Су Рике. — Но как, сугроб мне за пазуху, я буду сражаться на пустой желудок?! Хотя… сражаться, по всей видимости, и не понадобится…».

— Эх, метель вас всех замети! — посетовал юноша и положил на стол меч.

Из кармашка на ножнах он извлёк кругленький, продолговатый свёрточек. Аккуратно развязав верёвочку, Су Рике высыпал на ладонь два кругляшка, похожих на крупные орехи. Один из орехов он отправил в рот. Во рту сразу стало очень сладко: «орех» начал таять, источая мёд и патоку.

— Эй, Ханур! — крикнул Су Рике. — Принеси-ка воды, да поживей! — он старался не чавкать.

— Во? — спросил гигант. — Во?

— Во, во! — передразнил северянин. — Во-ды! Во! Ды!

— Во! — Ханур закивал. — Во! Ды!

Он стоял, продолжая кивать, и всё повторял «Во! Ды! Во! Ды!», пока Су Рике не разозлился:

— Что киваешь, остолоп меднолобый?! Воды принеси! — крикнул юноша и закашлялся, поперхнувшись слюной.

Орех уже совсем растаял во рту, превратился в тягучую и сладкую смесь из настоящих орешков, сушёных фруктов и изюма. Без воды такое есть сложно, хоть рот и полон слюной. Хорошие штуки эти дорожники, просто замечательные. Воины на Севере платили огромные деньги, чтобы купить эти кругляшки. После упражнений с оружием, после дороги тело всегда нуждается в обильной еде. Но не всегда на еду, тем паче на обильную, находится время. А дорожники занимают мало места, не портятся, их не нужно готовить, зато в них, при этом, содержится всё, что необходимо для насыщения плоти и даже духа. Да, и духа тоже, любил повторять отец. Ведь сладость бодрит дух не меньше, чем тело.

Второй дорожник постигла та же участь, что и первый. Су Рике сжевал его жадно, но с сожалением. Голод он утолил, зато распалил жажду.

— Принеси воды, дубина! — крикнул он Хануру. — Во-ды!

Верзила и ухом не повёл. Он принялся горячо кивать, но на этот раз даже не стал повторять за Су Рике «во-ды!»

— Ты настолько туп, что не знаешь воду?! — изумился северянин. — Бедная твоя мать, снежков в подол ей накидать! Ведь так?

Ханур согласился. По крайней мере, голова его не возражала, продолжая ритмично кивать. Су Рике сделалось стыдно: этак любую гадость можно этому остолопу прямо в лицо сказать, а он даже не поймёт.

— Ладно, снег с тобой, — решил юноша и встал, — что я, воды в гостиннике не найду?

На кухне царил кавардак. Полный. На столах валялись перевёрнутые кувшины и кружки, отдыхали на боку жбаны, на остывшей печи кастрюли со снятыми крышками теснили сковородки, содержимое которых успело пригореть и превратиться в неаппетитную чёрную запеканку. Из распахнутой настежь духовки натекла какая-то бурая лужа: оттуда явно пытались вытащить горшки, но второпях половину перевернули, и содержимое горшков испачкало белоснежный, недавно побелённый печной бок. Ухваты и прихваты валялись тут же на полу. Да и вообще пол был усеян ножами, ложками-вилками и половниками — Су Рике ступал предельно аккуратно, чтобы не пораниться. Дух на кухне стоял тяжёлый. Кто-то, уходя, не закрыл крышкой бочку с помоями. Бочка эта, высокая, в два обхвата, с двумя толстыми ручками у верхнего обруча была почему-то выкрашена в зелёный цвет. Пожалуй, в здешних краях это сильнее прочего поразило северянина: отчего всё зелёное здесь считается нечистым? Ведь листва на деревьях, трава на лугу — тоже имеют зелёный цвет!

— Чудно-о-ой город, чудно-о-ой… — протянул юноша и покачал головой.

Кавардак на кухне подтверждал его догадку. Да, работники всё побросали и поспешили на площадь, слушать королевского глашатая. Иначе и быть не могло. А ты, великий воин, остался бегать тут как дурак по всему гостиннику в поисках глотка воды!

Лаз в погреб тоже был распахнут настежь, из него торчала приставная лестница. Сколотили её грубо, неказисто, зато накрепко. Такая не разъедется под ногами, такая даже парочку толстяков выдержит. Нет, мне в погреб не нужно, решил Су Рике и с опаской обошёл тёмный провал в полу — мало ли. Да и вообще, не любил он с детства тёмные места и ямы.

На полке, прибитой к стене невысоко от пола, пузатился ряд кадок. В одной кадке, самой большой, что-то тяжело булькало и неспеша ворочалось. Из других лезло позабытое тесто — лезло с отчаянным упорством, надуваясь и пузырясь.

— Испекли хлебушек… мастера! — поразился Су Рике.

Словно бы услыхав его, неведомый житель большой кадки затих. У Су Рике неприятно кольнуло под сердцем. Рука сама потянулась к поясу, на котором висели ножны.

— Буль-буль-буль-буль! — снова донеслось из кадки.

Су Рике похлопал в ладоши. В кадке снова заворочалось.

— Эй! — позвал северянин. — Эй, рыбожуй!

Бульканье немедля стихло. Су Рике подождал, пока пугливый водяной вновь не примется за дело, и осторожно направился к печи. Он знал, зачем идёт, и старался идти как можно тише, с осторожностью ступая босыми ногами меж рассыпанных столовых приборов. Не спуская глаз с кадки, юноша наклонился, поднял с пола ухват, затем вилку, и медленно, крадучись, подошёл к скамье. Водяной, кажется, почуял его приближение. Он бросил ворочаться в своём деревянном прудике. Видимо, он тоже готовился к схватке.

«Кину в него вилкой, — решил Су Рике, — а когда он выскочит, прижму его к стене ухватом и, кем бы он ни был, изрублю его клинком!» В двух шагах от скамьи северянин остановился, дабы перевести дух. Не должен воин волноваться перед схваткой, ох, не должен. Отец бы за такое точно не похвалил.

Кидать вилку пришлось левой рукой, ведь в правой он сжимал ухват. Не был Су Рике левшой, хотя левую руку он, само собою, разрабатывал. Настоящий воин должен уметь фехтовать и метать копьё даже ногами. Отец вот мог сыграть на виоле что так, что эдак. Он складывал красивые песни и играл их долгими зимними вечерами, с лёгкостью перебрасывая смычок из правой ладони в левую. Виола у него была тяжёлая, на коленях такую держать было неудобно, и он ставил её на пол. Соседи-пекари частенько захаживали к ним послушать папину игру. Пекарь качал головою в такт и поддакивал после особенно сильных моментов: «Вот! Да-да… так его и надо!» А жена-пекарница вздыхала и утирала платочком слёзы…

Вилка, как и рассчитывал Су Рике, звякнула по верхнему обручу и, отскочив, плюхнулась в кадку. Юноша рванулся с места, пригвождая невидимого врага ухватом к стене. Левой рукой он выхватил из ножен меч. С криком «А-а-а!» он замахнулся… и понял, что противник оказался трусом. Из кадки никто и не думал показывать носа.

— Выходи, трус! — рявкнул Су Рике и саданул рогаткой ухвата по обручу. А потом он саданул по обручу ещё раз. Потом ещё и ещё.

Кадка начала голодно причмокивать. «Ах, ты издеваешься?!», — понял северянин и, перекинув ухват через борт, хорошенько ткнул им внутрь. Трусливый водяной немедля ухватился за ухват и потянул его. Пыхтя и спотыкаясь о ложки и половники, Су Рике попытался выдернуть ухват обратно. Куда там! Хватка у водяного была посильнее человеческой. Он, играчи, тянул юношу к себе. Тогда Су Рике вскинул левую руку, и в воздухе сверкнул меч. Клинок прошёл сквозь дерево, словно через воздух, и наш герой, как был, сжимая в ладони обрубок черенка, со всего маху плюхнулся задом на пол. Звёзды вспыхнули на закопченном потолке, а над проклятой кадкой взошли ослепительные луны — так больно сделалось юноше.

— Жёлтый снег, чёрный лёд! — изрыгнул он проклятие, и левая рука сама отпустила рукоять меча. А всё оттого, что он поменял руки перед боем! Нет-нет, и не говорите, для правши нет на свете предателя гаже, чем левая рука. Левая нога порой не так подводит правшу, как она! В сердцах юноша швырнул обрубок черенка в кадку, тот отскочил от её желтоватого борта. Кадка проигнорировала этот выпад, она с аппетитом чавкала, обсасывая ухват. Второй обрубок черенка торчал из неё, что твоя мачта, и, как полагается порядочной мачте в шторм, ходил ходуном, стукаясь об обруч.

Су Рике поднялся на ноги — он хотел вскочить, но пострадавший зад тут же напомнил о себе — и заковылял к скамье. Теперь он точно понял всё. Теперь вот точно. Смело — теперь уже смело — перегнувшись через край, он заглянув в кадку. Так и есть: внутри бурлила коричневая жижа. Это скисало фимо́нное сусло, или, как говаривали в деревнях, «ходил кисяк». Тьфу!

— Мёрзлая лужа! — выругался северянин. Как он мог так оплошать! Спутать фимонное сусло с опаснейшим противником, да ещё и обронить меч! Нет, великим воином ему, определённо, не стать…

Видимо, сусло приняло ругательство на свой счёт. Оно замерло, потом с чавканьем втянуло обрубок черенка в себя и, издав громкий харкающий звук, плюнуло им юноше в лицо. И опять мастерство подвело воина. Су Рике отдёрнул голову, но сделал это слишком поздно: деревяшка угодила ему в лоб.

У Су Рике перехватило дыхание. Он охнул и попятился, пару раз наступил на что-то колкое, запнулся за очередной половник, пару мгновений боролся, пытаясь сохранить равновесие, но, в конце концов, вновь уселся задом на опасный пол. Боги Севера и Юга! На этот раз юноша вскочил сразу — боль пронзила ягодицу, подобно молнии.

— Ох-ох-ох! — ещё до конца не осознав, в какую абсурдную ситуацию он попал, Су Рике нащупал вилку, торчавшую у него пониже спины, и рванул её. Ягодица ответила новой болью. Су Рике сжал зубы. «Ни дня, ни дня тут не останусь! — подумал в отчаяньи он. — Тут же съезжаю… Проклятье, вот только найду хозяйку, и вперёд, по коням!» Он принялся крутиться, пытаясь рассмотреть себя сзади, и щупаться, чтобы побыстрее выдернуть из себя все вилки, ножи и штопоры, буде таковые сыщутся. Таковые, хвала всем богам, не сыскались. И то хлеб. Но штаны, кажется, порваны напрочь. Неужели придётся штопать? Ну нет, он, Су Рике Отважный, не станет разгуливать по городу в рваных штанах! Он, знаете, вам не голодранец…

Привычку всегда носить с собою в кармане наборчик для шитья — иголку, моточек нитки и напёрсток — ему привила мама. Мама повторяла, что настоящий мужчина всегда обязан быть готов к любому повороту событий. Если судьбе будет угодно, она потреплет тебя много раз, прежде чем привести в тихую гавань. Заштопать все порванные паруса невозможно, говаривала мама, рук не хватит. Но заштопать конкретный парус, когда тебя несёт на скалы, никогда не будет лишним. Прореха оказалась не такой уж и большой, присев на скамью возле злополучной кадки, юноша принялся за штопку. Сусло в кадке давно уже перестало чавкать, теперь оно просто ворочалось там, изредка побулькивая. Дозревает, понял Су Рике. Сусло, конечно же, придётся вылить, ведь оно наглоталось железа: вилку съела, да и рогатку от ухвата прихватила. Фимоний из такого сусла даже Ханур хлебать не станет. Да и отравиться им можно запросто. Сусло, пока бродит, штука своенравная. Глину может проглотить, шапку у зазевавшегося поварёнка сжевать, железо вообще обожает. Потому оно так и вцепилось в рогатку от ухвата — она ведь металлическая. А вот дерево сусло не трогает, человеку вреда ни причиняет, а от золота вообще погибает в два счёта. Потому квасят фимонное сусло всегда в деревянных кадках и мешают его только деревянными ковшами. Вот почему здешнее сусло, отъев от ухвата рогатку, выплюнуло черенок. Зазевавшемуся воину в лоб.

Су Рике улыбнулся. Теперь схватка с суслом казалась ему смешной. С кем не бывает, подбодрил он себя, день оказался недобрым с самого утречка. Кто знает, может, если бы не этот дурацкий Ханур со своей побудкой, я бы сейчас…

Он осёкся. Неприятно засосало под ложечкой: только сейчас северянин понял, что за ним уже некоторое время кто-то наблюдает. Стараясь не выдать себя, он скосил взгляд — и выронил иглу из рук. Из тёмного лаза в погреб на него глядела пара горящих глаз. Глаз явно не человеческих, но что-то в этом взгляде было людское, смышлёное. Или даже не совсем людское — даже люди не смотрят с таким умом.

Ну, разумеется, меч валялся на полу, там где он его и оставил! Су Рике чувствовал, как холодок поднимается от живота к горлу, и прикидывал, успеет ли он сделать два прыжка? Один прыжок, чтобы поднять меч, другой, чтобы рубануть им врага, который к тому времени уже точно выскочит из погреба. Нужно всегда бить на опережение, учил его отец.

Обладатель умного взгляда подмигнул северянину: сначала одним, потом другим глазом. Кажется, он понял намерения противника. Что ж, решил Су Рике, будь что будет. Кольчуги на мне нет, одна тонкая рубаха, я без штанов, в одном исподнем. Если уж мне суждено погибнуть от клыков, лучше погибнуть от них сразу… Главное, опять не шлёпнуться после прыжка. Смерти глупей не видели Небеса!

Но обитатель погреба не стал проверять юношу на ловкость. Горящие глаза качнулись в воздухе и выплыли из темноты. Теперь на Су Рике смотрела изящная мордочка с длинным носом. Рыжеватая шёрстка кучерявилась у ноздрей и вокруг глаз, а над глазками крепко уселись чёрненькие бровки-щёточки.

— Метель мне под рубашку! — всплеснул руками северянин. — Да ты, приятель, не из пугливых!

Чего не скажешь обо мне, с горечью подумал Су Рике. Испугаться обыкновенного носохвата! Впрочем, он готов был поклясться, что первые мгновенья, вынырнув из тьмы, зверёк смотрел на него всё тем же донельзя умным взглядом. Но потом носохват мигнул, на этот раз обоими глазами сразу, — необычно для носохватов, отметил северянин, — и взгляд его тут же сделался глупеньким, как и у всех его сородичей.

— Иди сюда, маленький… Иди! — позвал Су Рике. Он почувствовал такое огромное облегчение, что готов был воспарить к потолку. — Иди, я не обижу.

Носохват вытянул из темноты свою длинную шейку, принюхался и поставил переднюю пару лапок на пол. Лапки мелко забарабанили, а над головой у зверька засиял семицветный венок — это носохват расправил свои тонкие ушки, настолько тонкие, что свет, пронизывая их, порождал радугу. Зверёк явно выказывал признаки дружелюбия к юноше.

— Иди-иди, — повторил Су Рике, — иди, хорошенький…

Он встал и начал медленно приближаться к носохвату. Тот высунулся из лаза ещё больше и уже поставил на пол вторую пару ножек.

Сзади послышался громкий хруст и грохот. Кто-то тяжёлый пёр напролом, наступая на разбросанную по полу утварь и давя её, пёр, задевая скамьи и столы. Су Рике в ужасе обернулся. Воображение уже нарисовало страшную картину: зная, что Су Рике любит зверей, враг подсунул ему приручённого носохвата, отвлёк и увлёк юношу, а потом ринулся убивать его со всею своею шайкой! И опять Су Рике пожалел, что оставил на полу меч. Вдруг один из головорезов успеет поднять его раньше?

Но бороться за меч юноше не пришлось. Да и бороться вообще оказалось не нужно. Единственное, что пришлось юноше — отскочить в сторону, чтобы не очутиться у нежданного гостя под ногами. Носохват, завидев гостя, поморгал ему своими изумрудными глазками и юркнул в темноту погреба.

А гостем был Ханур. Гигант пёр прямо к лазу в погреб, размахивая руками и восклицая: «Кы-ы-ыш-ш-ш-ш-шь! Кы-ы-ыш-ш-ш-ш-шь!» Глаза у него бешено вращались: здоровый по часовой стрелке, больной — в обратном направлении. Словом, зрелище вышло эффектным. Жаль только, штаны, что Су Рике до сих пор держал в руках, оказались не такими проворными, как их хозяин. От прыжка штанины развились по ветру, и одна штанина, не успев вовремя убраться с дороги, хлестнула проходящего верзилу по ноге. Ну, и конечно, тут же намоталась на неё. Су Рике невольно потянул штаны на себя, понимая, что его сейчас потащат к погребу. Так и вышло. Юноша пытался упираться, но силищи в гиганте было хоть отбавляй. Су Рике начал прыгать, стараясь не наступать на вилки и ножи, что встречались на пути.

— Стой, дурак, стой! — возопил он. — Штаны отпусти, отпусти штаны!

Ханур скосил на него больной глаз, и без того косой, схватил штанину и дёрнул её в сторону. «Хлоп!», — лопнула штанина, оставив Су Рике с огрызком штанов в руках. Другой огрызок продолжил путешествовать, обмотавшись у Ханура вокруг ноги. Лишь чудо помогло Су Рике не упасть. Он вспомнил, как ребёнком он играл с соседскими детьми, кто у кого перетянет канат. Бывало, что канат лопался в самый жаркий момент, и герои-силачи летели навзничь, набивали шишки, ставили себе синяки. Теперь Су Рике вырос, но итог игры остался прежним: штаны оказались не прочнее каната. В отчаянных попытках сохранить равновесие, Су Рике засеменил назад — ах, пальцами на вилку, ах, пяткой на ложку наступил! — пока не споткнулся о какую-то кастрюлю. Хорошо, ещё она оказалась пустой. Юноша крякнул и уже третий раз за сегодня плюхнулся задом на пол.

А Ханур поздновато сбавил шаг и едва не ухнул в лаз: огромный вес не остановишь мгновенно. На краю лаза гигант закачался, ещё шибче замахал руками и… удержал равновесие.

— Зачем пугаешь безмолвных тварей, полено?! — крикнул Су Рике. Его так и подмывало влепить недоумку парочку хорошеньких оплеух. Эх, не сиди он сейчас на полу и не держись за отбитый зад…

Но Ханур и ухом не повёл. Он нагнулся, поглядел, сощурившись, во тьму, а потом неуклюже повернулся к лестнице спиной и полез в погреб. Су Рике невольно шагнул к нему, но раздумал следовать за дурачком. Пусть тот в потёмках сам колобродит. Носохватика, который видит в темноте ещё лучше, чем днём, ему уже не догнать. Понятное дело, недоумок захотел помучить зверька. Хозяйка говорила, что сынуля зверьё не тиранит, он добрый у неё, но, видать, с носохватами у верзилы особые счёты. «Крепкая лестница, — подумал Су Рике, глядя, как Ханур спустился уже по плечи, — такого громилу выдержать!»

«Хрясь!», — возмутилась лестница, и её опоры немедленно разъёхались. «Вой!», — испугался верзила и рухнул во тьму. Су Рике поёжился. Ногами и животом он ощутил под полом глухой удар — это верзила достиг земли. Потом внизу затрещало что-то деревянное.

Насколько мог быстро, юноша встал и бросился к лазу.

— Ты живой?! — позвал он в темноту. — Встать можешь?!

Внизу заворочался кто-то большой, задевая, судя по звуку, какие-то ящики с горшками. Потом голос Ханура произнёс: «Живой!» И, немного помолчав, добавил: «Да!»

Су Рике подивился, что дурачок ответил складно и без запинки. Может быть, он головой сильно стукнулся?

— Эй… огня дать? — уже спокойнее спросил юноша.

— Нет! — ответствовал Ханур, всё так же, без запинки. — Спасибо! — и куда-то быстро затопал.

Су Рике вновь поёжился. Он ожидал, что гигант с размаху налетит на какие-нибудь полки, будут биться горшки, посуда, зазвенят банки… Но звуков погрома не последовало. «Можно подумать, он видит в темноте!», — поразился юноша. А нет, вот дурачок уже что-то раскокал, потом что-то опрокинул…

— Ой, да ну вас всех в сугроб! — Су Рике почувствовал такое раздражение, что все сугробы Севера не смогли бы его затушить. Он взглянул на штаны с оборванной штаниной — дорогие штаны, удобные штаны, храброй смертью павшие штаны — и швырнул их в тёмный лаз. — Жёлтый снег вам в лицо!

Он поспешил из кухни, понимая, что, останься он тут ещё на пять минут, он сам начнёт бить горшки и крушить мебель. Подобрав с пола меч, наш герой направился к выходу. Где-то осталась лежать иголка — изделие тонкое, да и металл в ней хороший, надо бы её подобрать. Добрый металл всему голова, любил повторять сосед-кузнец. «Мда, будь у меня такие мышцы, как у него, — подумалось Су Рике, — я бы проучил Ханура… Проклятый остолоп!» Не хотел юноша ползать по полу и искать иголку. Скорей, скорей из этого вертепа!

Вышел он через другой вход и оказался в каком-то узком коридорчике. Окон в коридоре не было, и в нём царил полумрак. Когда глаза привыкли к недостатку света, юноша огляделся. Коридор убегал в оба конца, на стенах то тут, то там угадывались прямоугольники дверей. Видимо, коридор опоясывал весь гостинник вдоль наружной стены. Несколько поколебавшись, юноша выбрал направление. Он пошёл в тот конец, что был явно посветлее. Попробовал сунуться в первую же дверь — безрезультатно. Дверь оказалась заперта. Ломать не стану, решил Су Рике и побрёл дальше. Следующая дверь тоже оказалась запертой. Юноша обречённо подёргал ручку и отправился дальше. Коридор вскоре поворачивал, Су Рике сбавил шаг. Уши уловили за углом чьё-то дыхание. Рука сама потянулась к ножнам. «Только без глупостей, — уговаривал себя юноша, — не так, как в прошлый раз… Главное, не обмишурься!» Он уже не шёл, а крался к углу. Шажок, ещё один, ещё шажок…

Из-за угла выглянул длинный носик, пару раз втянул воздух, затем на Су Рике сверкнула пара глаз. Глаза по очереди подмигнули юноше и скрылись. Осторожно, чтобы не спугнуть носохвата, Су Рике вышел из своего укрытия. Зверёк стоял посредине коридора и весело подмигивал человеку.

— Ах, ты уже здесь, маленький? — спросил приветливо северянин. — Теперь-то я тебя точно поглажу. Иди, иди ко мне… Ну же…

Юноша сделал вид, будто вытаскивает что-то из кармана. Он протянул руку, подманивая зверька. Тот поводил носом, подмигнул, повернулся и затрусил вдоль по коридору.

— Куда же ты, маленький? — удивился Су Рике.

Он поспешил за носохватом. Тот ускорился.

— Постой, ну постой же! — воскликнул юноша. — Смотри, что у меня есть!

На ходу он протянул руку и потряс ею, но зверёк и не подумал остановиться. Он всё ускорялся, теперь он уже почти бежал, правда, чрезвычайно медленно для себя, ведь даже школяр знает, что носохваты запросто обгонят любую собаку. Человеку тоже пришлось ускориться. Зверёк вновь исчез за углом и вновь сверкнул из-за стены глазами.

— Никуда ты не денешься, — заявил Су Рике и припустил за ним бегом.

Повернув, северянин обнаружил, что зверёк стоит на пороге раскрытой двери. Точнее, двери в проёме вовсе не было, её попросту сняли когда-то с петель, а новую почему-то не повесили. Из проёма падал свет, и после полумрака коридора северянину показалось, будто само солнце сияет там, в том неведомом помещении, куда его привёл носохват. Су Рике зажмурился, и потому не заметил, что зверёк смотрит на него тем же умным взглядом, что и при первой встрече. Юноша решил, что когда до зверька останется три шага, он прыгнет и схватит его. Носохват, конечно, испугается и заверещит на весь гостинник, но кусить он не укусит. Чтобы носохваты кусали людей — это дело неслыханное.

Когда Су Рике оставался лишь шаг до прыжка, хитрый зверёк юркнул в проём. Северянин выругался и ринулся за ним. В глаза ударил яркий свет, а в нос — резкий запах. Морщась, юноша огляделся. Так и есть: он оказался в нужниках. Узкий коридор, справа ряд хлипких дверок, а на том конце нужников, напротив входа — большое окно. В него-то и проникал свет, который уже не казался Су Рике столь ослепительным. Носохват стоял под окном, рядом с дверкой в последний из нужников. Он быстро подмигивал юноше и поминутно указывал носом в сторону дверки.

— Читаешь мои мысли, — рассмеялся Су Рике. — Признаться, я не прочь посетить столь важное место!

«Ночным горшком мне ведь воспользоваться так и не дали, — пронеслось в голове у юноши, — как, впрочем, и воды не принесли… Ладно, выйду из нужника, найду уже, наконец, воду!» Он неспеша направился к зверьку. Тот радостно и, как показалось, Су Рике довольно подмигивал приближающемуся человеку.

Какая-то тень мелькнула снаружи, и в окно ввалился чёрный ком. Сделав над подоконником петлю, ком сложил крылья и обрушился на ничего не подозревающего носохвата. Носохват тоненько заверещал и принялся отбиваться сразу шестью лапками. На оставшейся паре лапок он зашагал в сторону открытого нужника. Ворон жестоко разил его огромным клювом, раз за разом, и раз за разом терзал его огромными когтистыми лапами. Носохват извивался, показывая чудеса ловкости, он молотил воздух лапками. Открыв сразу оба рта — на кончике носа и на его нижней части — зверёк отчаянно кусал воздух. Кажется он успел вырвать у ворона пару перьев.

— А ну кы-ы-шь! — заорал Су Рике, бросаясь к дерущемуся зверью. — А ну кышь!

Носохвату всё же удалось поймать ворона за лапу, и, не разжимая челюстей на кончике носа, зверёк присел на хвост и принялся избивать птицу всеми восемью ногами. Ворону пришлось несладко, он уворачивался, спасая крылья, и хрипло каркал. Су Рике, как мог, стащил через голову рубашку — кажется, ворот затрещал — и размахивая ею, попытался разнять дерущуюся парочку. Помнится, отец рассказывал ему о каком-то южном обычае, когда юноша, желающий стать мужчиной, наряжается в красное и заходит в загон к быку. Там он снимает с себя красный камзол и начинает трясти им у быка перед мордой. Рано или поздно быку надоедает это, он принимается бегать за юношей в попытке посадить того на рога. Юноша же, в свою очередь, должен ловко уворачиваться от животного, впавшего в ярость, и стегать его по морде камзолом. Су Рике показалось, что он теперь сделался таким вот юношей, но только они с быком поменялись ролями. Это не бык носится за ним, а он, Су Рике, гоняется за сцепившимися недругами, пытаясь разогнать их тряпкой. Престранный случай, иначе и не скажешь! Непримиримые враги по кругу убегали от разящей рубашки, и носохват при этом не забывал хорошенько наподдать обидчику-ворону. У Су Рике уже начинала кружиться голова.

И тут вдруг ворон извернулся, подставив под удар крыло, выждал удобного момента и клюнул носохвата прямо в глаз. Зверёк завизжал, кровь брызнула тоненькой сеткой на стену и попала юноше на рубашку. Извернувшись ещё раз, ворон лишил носохвата и второго глаза. Только теперь носохват разжал челюсти, ворон сразу же взмыл к потолку, потом снова рухнул на свою жертву — он ведь всё-таки был зачинщиком, а носохват жертвой — и принялся терзать её с удвоенной силой. Несчастный носохват кубарем покатился по полу и бросился в открытый нужник. Ворон последовал за ним.

— Эй! — заорал Су Рике. — А ну стоять!

Он кинулся в нужник вслед за дерущимися. Юноша понял, что шутки кончились, что нужно немедля спасать бедного носохватика, что без человечьей помощи бешеная птица — птица ли? — растерзает ни в чём не повинное, милое животное. Скорее! Но дверца захлопнулась у Си Рике прямо перед носом. Нос загудел и пошёл наливаться тяжестью. Ошеломлённый, юноша остановился, аккуратно потрогал себя, взглотнул. Слюна была солоноватой, а на руке осталась кровь.

— Меченый сугроб! — воскликнул северянин. Теперь он ещё и нос расквасил, а ведь дверь выглядела такой лёгкой!

А за дверью происходило настоящее побоище. Судя по звукам, противники пошли в последнюю, решающую схватку. Су Рике толкнул дверь. Та не поддалась, видимо, щеколда сама собой опустилась от удара. Тогда юноша ударил дверь плечом, но она и в этот раз выдержала, даром, что со стороны казалось хлипкой.

— Держись, я иду! — возопил он, обращаясь к бедняге носохвату.

Он отступил к стене и с разбега бросился на дверь. Чтобы не пораниться, он скомкал рубашку и прикрыл им нагое плечо. Дверь с лёгкостью открылась, будто и не была заперта. Не ожидав такого поворота, наш герой влетел в нужник и рухнул на рундук. Разумеется, рубашка упала в яму, по-другому и быть не могло! Су Рике поднялся и огляделся.

— Вы где?! — позвал он врагов, но ответом было молчание. Не могли ведь звери тоже упасть в яму?

Справа, за тоненькой стенкой что-то зашевелилось. Ага, понял Су Рике, стенка ведь не до пола, внизу щель, вот они через неё и пролезли — в соседний нужник!

Зашипев по-змеиному, — мальчишкой он всегда так шипел на кошек, когда гонялся за ними, — Су Рике выскочил в коридорчик и толкнул соседнюю дверь. И она заперта!

— Жёваный снег! — выкрикнул юноша и, уже не жалея плеча, высадил дверь одним ударом.

Та упала на что-то мягкое, кто-то ойкнул, а Су Рике, довольный тем, что на этот раз он удержался на ногах, выхватил из ножен меч. Отсеку этому исчадию зла крылья, решил он.

— А… Ой!!! Ой!!! — закричал кто-то впереди.

На рундуке сидел мужичонка, уже немолодой и бледный как снег. С непередаваемым ужасом взирал он на Су Рике. На коленях у него лежала выбитая дверь.

— О! О! О! — заголосил мужичонка. Он попытался приподнять дверь.

Су Рике немедля наступил на неё и приставил мужичонке ко лбу клинок.

— Затк-нись! — приказал он.

Мужичонка глянул на юношу взглядом, полным безнадёжности, и разрыдался.

— Пошшади! — захлюпал он носом. — Пошшади, о могучий дух! Я простой работник в энтом гостиннике… Мя так измучила работа, я стар и болен! Пошшади! Я никому не скажу, шо видел тебя!

— Где они?! — прорычал Су Рике в нетерпении. — Где они?!

— Она хранит эт’ в тайне! — принялся уверять его мужичонка. — О, если б мы, работники, токма знали, хде она прячет ых… мы давно бы сами сказали! — он выделил слово «сами». — Но даже приказчик, пожалуй, не ведает эт’того… а ей не ведома жалость, она токма и знает, что колотит нас, даже мя, старика! Даже приказчику порой прилетает по зубам. А ведь ея сынок…

— Мне плевать! — Су Рике топнул ногой. — Где они?!

— О, если б у мя оне были, я бы сразу отдал ых те, о великий! Но ведь с такой хозяйкой разве ых уберегёшь — сплошные стра́фы! Страф на стра́фе! Боги… боги не видели такую жестокосердную бабу, как она!

Нехорошая догадка мелькнула у Су Рике.

— Она что, нарочно держит их в погребе, чтобы озлобить, а затем натравливать их друг на друга?

— О нет, великий, в погребе ых нет, в погребе лишь припасы! Она не дура, шобы прятать ых в погребе…

— Ну, а куда тогда они делись?! Сквозь пол в яму просочились, а?!

Мужичонка побледнел пуще прежнего.

— Великий, великий, — замямлил он, — будь они у мя, я бы с радостью отдал ых те! Но с такой мерзкой хозяйкой разве ых уберечь? Страфует за всё, за всё ых у нас, горемык, дерёт… Отымает! Не уберечь нам ых!

— «Отымает», «не уберечь»? Значит, у неё их много?! — ужаснулся Су Рике.

— Ешшо бы! Уж у нея-то ых стока, скока я не видывал! — мужичонка вдруг осёкся: — Но я не знаю, хде оне, великий, клянусь всем самым дорогим, не знаю! — принялся горячо заверять он.

— Сколько их у неё?

— Сдаётся мне, о великий, не меньше дюжины кувшинов!

У Си Рике глаза полезли на лоб:

— Что-о?!

— Сдаётся мне, не меньше, о великий! Такая жестокая и скупая баба скопит не меньше дюжины… Дюжина кувшинов, но я, великий, не знаю, хде она их держит! Клянусь, не знаю!

— Она держит их в кушинах?! — теперь Су Рике совсем ничего не понимал. — Она… она… — он боялся произнести эти страшные слова. — Она… снимает с них шкуры и засаливает их трупы в кувшинах?

Мужичонка вылупился на юношу.

— Не знаю, о чём ты, великий, но денежку она хранит в кувшинах — хде ж её ешшо хранить?! — спросил он.

— Какую ещё денежку? — изумился северянин.

— У нас она из бронзы, но и серебряная бывает, — начал объяснять мужичонка. — Может, ты любишь золото, о великий, но золото у нас редкость…

— Да какие деньги! — вскричал юноша. — Где животные?!

— Жи-и? — не понял мужичонка.

— Звери где? — уже спокойнее спросил Су Рике.

— Не могу знать, великий! Никаких зверей туть не было…

Су Рике чуть было не вскипел, но сдержался. Стараясь говорить как можно спокойнее, он сказал:

— Минуту назад здесь подрались ворон и носохват, — ему не понравилось, как прозвучала фраза, почему в неё вдруг закралась рифма? Су Рике взглотнул солоноватые слюни и продолжил: — Носохват и ворон сцепились тут… они драли друг друга… так ожесточённо! Я хотел разнять их, но они юркнули в нужник. И куда-то подевались. Неужели ты ничего не слышал?

Мужичонка на рундуке недоверчиво глянул на юношу.

— Значит, ты не за денежкой пришёл? Но… как же… — тут челюсть у него отвалилась. — Прости мя, великий дух, ты пришёл за скотом! Я… я покажу тебе, откуды хозяйка берёт мясо…

— Эй, да ты в своём ли уме, накой мне мясо?! — всё-таки вспылил Су Рике. — Какой я тебе дух?! Я постоялец, вчера заехал в ваш гостинник… Ты что, меня совсем не помнишь?

— У нас в заведеньи много гостей, — уклончиво ответил мужичонка, — всех не перепомнишь…

— Я Су Рике Отважный! Прибыл к вам с Севера…

Мужичонка облил его недоверием и закашлялся.

— Что не так? — оскорбился Су Рике. Отец всегда учил, что таиться не следует, а следует всегда заявлять врагу в лицо о своём прибытии.

— Прости, о великий… Слова твои чудны́ и непонятны мне, скудоумному… В твоей воле приказать мне шо угодно… токма не мучь, прошу, меня расспросами о наших гостях. Я всяво лишь помошшник повара, я мою сковородки, драю кастрюли, но гостей я почти не вижу… Увы! — картинно засокрушался мужичонка.

«Плохой из тебя лицедей», — отметил северянин. Не понравился ему этот престарелый поварёнок. Может, треснуть его тыльной стороной клинка прямо в плешь, тогда он станет более откровенным? Нет, людей просто так бить нельзя, отец был бы весьма удручён.

— Тебе сколько раз повторять, — начал он терпеливо, — я не дух, а живой человек. Я прибыл…

— А чяво ж ты тогда наг, шо кочерыжка, и рот твой весь в крови? — ехидно спросил мужичонка, но тут же взялся извиняться: — Прости, о великий, мя за мою дерзость…

— Я не наг, я в исподнем, — смутился Су Рике. — А в исподнем я, оттого… — он запнулся. — Ибо платье моё не успели почистить! Что у вас здесь за порядки, мерзавцы?!

Мужичонка втянул голову в плечи. Повисло молчание. Су Рике напряжённо думал, как же ему объяснить этому престарелому поварёнку, отчего у него лицо в крови. Признаться прямо, что он расшиб нос о дверь в нужнике? Вот уж увольте! Довольно с него на сегодня постыдных происшествий, а самой постыдное это, пожалуй, разбитый нос. И именно в нём ему предстоит признаваться… Нет, необходимо измыслить нечто иное.

Видимо, от напряжённых раздумий носом у него вновь пошла кровь. Пару алых капель упало на дверь, которую он держал ногой. Юноша опустил меч и принялся утираться. Нос он в детстве расшибал редко и теперь пытался вспомнить, как же поступают при носовом кровотечении.

— А ты, великий, наверх посмари, — посоветовал с рундука мужичонка.

Су Рике задрал к потолку голову. Видок у потолка был так себе, в паутине весь, пыльный, очень уж неровный, но кровь, действительно, пошла меньше.

— Фпафибо, — пробубнил юноша.

Внезапно он ощутил, как дверь, на которой он стоял, резко рванула вверх. Воспользовавшись моментом, мужичонка вскочил и дверью оттолкнул от себя Су Рике. Юноша потерял равновесие и тут же ощутил, как у него лязгнула челюсть: мужичонка дрался. Ударив юношу в челюсть, другой рукой он заехал ему в нос. Северянин поднял меч, но не стал рубить лезвием, ведь он не желал убивать этого престарелого драчуна — по крайней мере, пока. Он собирался пару раз огреть противника плашмя. Однако поварёнок оказался не на масле жарен. Словно щит, выставил он перед собою дверь и, навалившись ею на Су Рике, принялся выталкивать юношу из нужника. Су Рике не нашёл ничего лучше, чем пнуть мужичонку по лодыжке. Затея «кто кого перепинает» оказалась, впрочем, ещё провальнее «меча-дубинки». Су Рике был бос и наг, а поварёнок обут в деревянные башмаки. Разумеется, он не остался в долгу и наподдал юноше пониже колена. Мужичонка отвесил бы Су Рике ещё пинка, но тут у него спали штаны, и он утратил всяческую способность пинаться. Зато толкаться он взялся за троих. Вскоре он вытолкал северянина в коридор и прижал его к стене. Бесполезно наш герой молотил мечом плашмя по двери: как следует размахнуться ему мешала теснота. Тут в коридоре послышались тяжёлые шаги, после чего дверь вскоре полегчала и рухнула перед Су Рике на пол. Юноша ахнул. Мужичонка висел в воздухе, отчаянно дрыгая руками и ногами, а Ханур — да, дурачок подоспел вовремя на подмогу к великому воину — держал мужичонку за шкирятник на вытянутой(!) руке. Ханур улыбался. Он показал Су Рике большой палец и сказал: «Во!» Потом верзила резко поставил мужичонку на землю и ткнул его этим большим пальцем под дых. Поварёнок смешно взмахнул руками и, словно куль, рухнул к ногам Су Рике.

— Бла… го-да-рю, — срывающимся голосом вымолвил северянин.

Ханур улыбнулся очень широко и снова показал ему большой палец.

— Во! — повторил он. И проследовал в нужник, громко хлопнув за собою дверью.

Су Рике склонился над поверженным противником и, не скрывая злорадства, поинтересовался:

— Ну что, Ваша Ясность белокрылый орёл, долетались?

Мужичонка ответил жалобным стоном.

Глава 2. Кто ищет, тот найдёт

— Вы уж простите мя, господарь! Я простой помошшник повара, грамоте-то не обучен… — мужичонка стоял, понурив голову, вытянув руки по швам, и глядел в пол. — Я, как визг с карканьем услыхал, сразу подумал, эт’ деньгохват пожаловал…

— Ну что, так вот прямо в нужник и пожаловал? — изумился Су Рике. Что не говори, а сидеть в удобном мягком кресле после боя было приятно. Чрезвычайно. Даже жажда умерила свой пыл и отпустила юношу. — Что злому духу делать в сортире?

— А? — мужичонка явно не понял заморского словечка.

— Я говорю, для чего злой дух пойдёт в нужник? Он ведь, ты говоришь, деньгохват — отнюдь не дерьмохват.

— Ну как же, — пробубнил мужичонка, по-прежнему не подымая глаз, — он пришёл — в гостиннике нет никого… Он же сам денежку не сышшет, боги яво такой радостью обделили… Я ж говорю, му ч’ловек для энтого нужён. Без ч’ловека му никуды!

Су Рике покачал головой. Теряю время, подумал он. Ему и так пришлось, едва лишь мужичонка очухался, буквально тащить того из нужника в какое-нибудь более подходящее для расспросов место. Таким местом стала канцелярия приказчика. Не то, чтобы юноша специально хотел посидеть за письменным столом, но канцелярия оказалась первой по коридору после нужников. Престарелый поварёнок упирался, хлюпал носом и поминутно извинялся. Су Рике пришлось пообещать ему, а потом даже и поклясться всеми Северными богами, что он ничего не расскажет про драку хозяйке гостинника. Хозяйку мужичонка боялся пуще огня. «Действительно, страшная женщина, — решил Су Рике, — если она наводит такого ужаса на работников! При гостях она сама учтивость». Его посетила мысль, а не поговорить ли с ней, не припугнуть ли её? Не стоит ли благородному воину заступиться за слабых? Но потом Су Рике вспомнил, что он сегодня же хочет покинуть этот про́клятый город и забыть сегодняшний день, как забывают дурной сон.

— Давай я буду тебе рассказывать, а ты — подтверждать или опровергать мои слова, — предложил юноша. — Полагаю, это… ммм, несколько ускорит процесс.

— Чудно вы говорите, господарь, — мужичонка внимательно изучал пол. — Вы на Севере там все такие?

Дерзишь, отметил Су Рике. Но снег с тобой.

— Ты пошёл в нужник, поскольку у тебя… пардон, открылся понос. Так?

— Ешшо какой! — согласился мужичонка. — Как штаны чистыми остались — едва добёг!

— Опустим эти подробности. Итак, ты засел в нужник, а затем услышал, что в нужнике кто-то появился. Так?

— Так.

— Ты услышал человеческий голос, а затем крики животных.

— Во-во, зверьё-то как заносилось, заворочалось…

— И тут ты сдрейфил. Решил, на зверька напал некий дух, который приходит в наш мир воровать деньги. Так?

— Угу.

— Хорошо, — продолжил Су Рике, — а с чего это духу нападать на беззащитных тварей, если он жаждет денег?

— Ну, а как же, господарь, он денежку-то унесёт, раз у няво плоты́ нет? Му зверьё для эт’го в самый раз подходит. Не, ч’ловека загрызть для няво, кане́шна, сподручней… да и повкусней будет. Но если б он мя загрыз, кто б му денежку б нашёл?

— Подожди-подожди! Значит, этому вашему деньгохвату необходимо вкусить плоти живых существ, чтобы материализоваться?

Помощник повара молчал. «Пропасть, надо изъясняться проще!», — понял юноша.

— Ему нужно отведать живой плоти, чтобы обрести собственную? — повторил он вопрос.

— Точно так, господарь… Как Вы, господарь, сказать и изволили. Зверушку слопать, и всю кровяку у нея вылакать…

Су Рике поморщился.

— Фуй, какие гадости! — воскликнул он. — Боги, что у вас тут, на Юге, за нравы? Вымыслить этакую мерзость!

— А к вам на севера́, господарь, деньгохваты не забредают? — в свою очередь удивился мужичонка. Он даже поднял глаза. Но сразу же их опустил.

— Нет, любезный, у нас на Севере не водится всяческой нечисти… Впрочем, это не важно, мы отклоняемся от темы беседы. Ты услышал возню и, как можно тише, натянул штаны. Так?

— Истинно.

— Ну, а затем ты не пожелал открыть мне, решив, будто я — воплотившийся деньгохват. Так? А когда я выбил дверь и предстал перед тобой, с мечом и окровавленным лицом, ты совсем от страха спятил. Так?

— Истинно, истинно, — покивал мужичонка. — Вон, у нас над гостинником пару дней ворон какой-то ошивался… Большушший! Я и подумал, эт’ знак… деньгохват, значит, присматривается.

— Зачем же тогда ты полез в драку, любезнейший? Неужели ты рассчитывал победить духа?!

— Дык эт’… я того… смарю́, у Вас, господарь, кровь носом пошла. И думаю, не, никакой эт’ не деньгохват, эт’ ч’ловек. У духов кровь носом не идёт, патамушта. Разбойник, видать. Залез в гостинник, покуды все ушли…

— И часто у вас тут, милейший, разбойники среди бела дня в гостинниках шуруют? — с ехидцей поинтересовался северянин. Юг нравился ему всё меньше и меньше.

— И вовсе не часто, господарь… С Ваш’го позволенья, кане́шна, но даже обидно такое про наш славный город слышать! С Ваш’го, кане́шна, дозволенья, господарь… Как Мари́ш Круглый в городе-то нашем поселился, так разбойников всех в леса окрестные ва́рта повыгоняла.

— Как-как? Мари́ш… Круглый, говоришь? А я полагал, вашего Ку́пола именуют… ммм, несколько по-иному.

— Так то Купол — он городом правит. А Мариш-то городом владеет. Он нам не Купол, а отец родной… шоб му кость в гузке застряла… — добавил мужичонка вполголоса.

— Брр, нич-чего не понимаю! Ну, да ладно, не об этом речь… Ты осознал, наконец, что я не дух, а живой человек — и полез в драку. Отчего?!

— Так я ж говорю: разбойник Вы, я решил, кругляк мне! Зарежет мя, думаю. Да и хозяйка мя выгонит, если я разбойнику всё в гостиннике покажу… Вот я, думаю, дай дёру дам, пока можно!

Воцарилось молчание. Су Рике принялся барабанить костяшками о подлокотники кресла. «Мда, приказчик восседает на шикарной мебели, — размышлял юноша, — а работники должны ютиться на лавках… Может быть, всё же поговорить с хозяйкой? Нет, вздор, я ничего не добьюсь, я ведь после полудня уезжаю… Надо бы предложить поварёнку сесть, он пожилой человек, в конце концов, я допросил его, припугнул на будущее, чтобы он не размахивал кулаками без повода…».

— Знаешь, что, любезнейший, — решил Су Рике, — возьми-ка себе то, другое кресло и присядь отдохни.

Мужичонка поднял голову и выпучил глаза.

— С Ваш’го-то дозволенья, господарь, я лучше пешком останусь…

— Я тебе говорю, присядь. Нет в ногах благословенья, как говорят у нас на Севере.

— Да туть такое дело, господарь… — замялся мужичонка.

— Сядь! Я требую… Я, в конце концов, приказываю!

— Да ведь кресло-то хозяйское, хозяйка на нём сидит, — возразил поварёнок. — Как же мне на няво сесть?

— Град и снег! — выругался северянин. — Тогда бери вот этот стул! Ну что, что опять не так?!

— Дык хозяйка-то не любит, когды при ней сидят, при ней даже господарь приказчик стоит…

— Ну и где ты здесь видишь хозяйку? Я, может быть, и дух, но точно не вздорная баба! — рассердился Су Рике.

Мужичонка несмело прошёл в угол, нерешительно взял стул, осторожно, будто тот стеклянный, принёс его и поставил в паре шагов от юноши.

— А Вы, господарь, хозяйке-то не скажете?

— Неужели, по-твоему, я не имею иных забот, кроме разговоров с твоей глупой хозяйкой?! Это невыносимо!

Мужичонка осторожненько опустился на самый краешек стула.

— Устали ноги? — поинтересовался Су Рике.

— Да с Ваш’го, господарь, позволенья: нам-то работникам сидеть некогды, разве шо, ежли дозволите, в нужнике посидеть-то можно.

— Оставим нужник там, где ему и место — над выгребной ямой! — заключил юноша. — Хозяйка тиранит вас?

— Нет, шо Вы, господарь, — испуганно забубнил мужичонка, потупившись в пол, — она у нас золотая, такой хозяйки и не сышшешь… А поёт-то как!

— Меньше всего мне любопытно её пение, — отрезал Су Рике. — Снег с ней, с хозяйкой! Скажи, любезнейший, так куда же все подевались? Почему побросали утварь, отчего гости оставили завтрак? Что же случилось?

Поварёнок помолчал.

— Вы, господарь, видать, и не слыхали… Да откуды Вам слыхать, Вы ж спали! Туть дело такое… Носимся мы на кухне, кашеварим, то да сё… Вдруг сама хозяйка прибегает и орёт: беда, орёт! У Круглого, орёт, жену унесли! Беда, у самого Круглого, орёт! Искать ея надо! Ну, туть все, понятно дело, и забегали. Давай на улицу тикать…

— Зачем? — не понял северянин.

— Дык жёнку Круглую искать! Весь город с утра на ушах: жёнку евойную ишшет! Не сышшем, кругляк нам всем!

— Да кто же этот Круглый, и отчего он так важен?!

— Вестимо, хто! Купец да всяво города владетель! Богаче никого и в округе не найти… И у энтакого ч’ловека да жёнку свистнули! Стыдоба! — почему-то заулыбался мужичонка.

Дело начинает проясняться, подумал Су Рике.

— И как же её похитили? — спросил он.

— Да кто ж ея знает-то! Говорят, проснулся Круглый у ся во дворце, глядит, а жёнки-то и нет! Ну, он эт’… ногами-то и затопал. За Не́ушом послал. Сгною, говорит!

— А кто такой Не́уш?

— Купол наш, господарь, Купол!

— Но отчего же Купол позволяет какому-то купцу кричать на себя? — изумился юноша.

— Да ты шо, господарь, как му не дозволить-то?! Он ведь город весь скупил, бырыга поганый… «благодетель наш» — я сказать хотел то есть! Купол-то пред ним шо твоя змея извивается, турусы накручивает!

— Мда, действительно, нравы в вашем городишке преотвратные, — заключил Су Рике. — По утрам воруют жён, среди белого дня материализуются плотоядные духи, купец чихвостит городского главу… Боги Севера и Юга, куда же я попал?!

Мужичонка насупился:

— Городок-то наш, господарь, не при чём совсем. Городок-то наш хороший… славный у нас город! Да токма вот Купол у нас слабоват, подтекает маненько… Да и хде ж му не подтекать-то, коль на няво Круглый накатился?

Су Рике вновь забарабанил костяшками по подлокотникам. Ему пришлось по нраву, что поварёнок недолюбливает этого мифического Круглого. Будь он, Су Рике, здешним горожанином, он бы тоже невзлюбил торговца, который настолько зарвался, что позволяет себе повысить голос на городского начальника и, тем паче, хамить ему. Внезапная мысль мелькнула у северянина в голове, он искоса глянул на мужичонку и полюбопытствовал:

— Что случится, если Круглый так и не найдёт свою жену?

Мужичонка совсем сник. Сидя на самом краю стульчика, он стал похож на тощего молодого петушка, что застыл на жёрдочке при виде своего взрослого и наглого сородича.

— А шо будет, шо будет… — пробурчал мужичонка. — Кругляк всему городу будет… Круглый нам жёнку-то не простит, и всему городу кругляк устроит.

— А что же он может сделать целому городу?

— Лавки нам позакрывает, воды лишит, въезд и выезд через ворота закажет — всё ж вокруг яво, он цельный город ведь скупил, лиходей!

— И вы, горожане, позволите ему над собой надругаться?

— А как туть не позволить? У Круглого подкруглёнышей много — головорезов он се знатно понабрал! Половину разбойников из леса се на службу устроил.

— Постой, милейший, — возразил Су Рике, — ты сам мне недавно заявил, что этот ваш Круглый всех разбойников выгнал в лес.

— Так и есть… Выгнать-то выгнал, а потом половину се на службу взял… Как полгорода скупил, так и разбойников взял — охранять, стало быть.

— Выходит, своего народа он боится больше, чем лесных разбойников?

— Да как сказать, господарь… Уж и не знаю…

— Говори, как есть!

— Ну… Выходит, шо да.

Су Рике вскочил со стула.

— Эй, старик! — гаркнул он. — Неси мне поживей хоть какое-то платье. И беги седлай мою Гельду! Пока я одеваюсь, как следует её расшагай! Обязательно! И напоить не забудь!

Старик испуганно вжался в стульчик, но, видя, что ни ударов, ни ругани в его сторону за смелое признание не последовало, тоже вскочил и вытянул руки по швам. Он вопросительно зыркал на юношу.

— Я немедля отправляюсь на поиски проклятой жены проклятого Круглого! — пояснил Су Рике. — Я, Су Рике Отважный, спасу этот город от гибели и упадка! Не пройдёт и получаса, как жена его будет в моих руках! Я верну её супругу и потребую от него извиниться перед городским главой. Прилюдно извиниться! — юноша потряс кулаками.

— Кхе-кхе, — закашлялся мужичонка.

— Ах да, — смутился Су Рике, — разумеется, оказавшись в седле, я полностью оплачу проживание и щедро вознагражу тебя, старик.

— Хорошо бы, — покивал тот, — а то с меня хозяйка три шкуры того… Одёжу, говорите, господарь Вам надо? Так вот Вам одёжа, — он указал на шкаф, стоящий в углу, — туть ея много висит. Туть господарь приказчик свои хостюмы хранит… Туть Вам и штанцы найдутся, и камзол со шляпой… Берите, шо пожелаете, приказчик возражать не станет — он героев любит… Вы токма заплатить не запамятуйте. А лошадь-то того… я напоить не могу: колодец-то под замком стоит, а ключи-то у хозяйки!

Су Рике махнул рукой.

— Ладно, что с тобою делать… Главное, расшагай ей. Не забудь!

Помощник повара не соврал: в шкафу, действительно, нашлось много хорошего платья. И весьма дорогого. Да только всё оно оказалось для Су Рике коротким. Штаны неприлично обтянули зад, отчего тот стал походить на два спелых арбуза. Су Рике перемерил три рубашки, две порвались на спине, а у последней лопнули подмышки. Вспомнив весь жёлтый снег на Севере, юноша стыдливо запихнул рубашки в ящик письменного стола и попытал счастья с камзолами. Первый камзол постигла участь несчастных рубашек, зато второй всё же удалось застегнуть без особого урона. Даже все пуговицы остались на месте. «Камзол на голое тело! — ужаснулся Су Рике. — Буду похож на бродягу, о боги… Впрочем, не всё ли, метель меня унеси, равно, как выглядишь, когда спасаешь целый город? Всё это вздор!» Тем не менее, наш герой изрядно покрутился перед зеркалом, что стояло на письменном столе. Зеркало было маленькое и мутное, но даже в нём Су Рике разглядел, что выглядит отнюдь не как герой из легенд. Но что поделать, если всё платье с бельём у него испачкалось в дороге, запасной одежды, когда он въезжал в гостинник, у него совсем не оставалось? Всё грязное он сдал хозяйке на стирку, и только Северный ветер знает, в каком чане теперь киснут его другие штаны с камзолом. Башмаки — а их в шкафу стояло пар пять, не меньше — он и примерять не стал. Даже Ханур, наверное, понял бы, что приказчицкая ножка и рядом не стояла с нормальной мужской ногой Су Рике. Вообще, северянин отметил, что здесь, на Юге, народ какой-то низкорослый, хиленький. Странно, ведь здесь много солнца, много зелени и не дуют пронзительные северные ветра. Снег не лежит в этих краях по полгода, а свежий огурец для местных — отнюдь не диковинка. Меж тем, люди здесь низкорослые. Есть, над чем призадуматься на досуге. Если, конечно, время для досуга у него вообще появится. Шляпу Су Рике тоже позаимствовал у приказчика. И она была маловата, но на голову налезла. Главное, что она широкополая — защитит от знойного солнца.

Закончив одеваться, наш герой поспешил к себе в комнату. Из-под кровати он вытащил заветный сундучок, отсыпал из большого кошеля в малый немного монет. Тщательно затянув завязки на большом кошеле, юноша убрал его на дно сундучка, а малый кошель приладил себе к поясу. С минуту подумав, он натянул на себя кольчугу — лёгкую и тонкую, тягучую, но невероятно прочную, дорогой работы. Подумав, он извлёк из сундучка и чехол со своим маленьким другом — складным арбалетиком. Чехол юноша повесил за спину, после чего обвёл взглядом комнату в тщетной попытке отыскать башмаки с носками.

— Что же, придётся скакать босяком, — решил Су Рике наконец, — ничего не попишешь!

Он захлопнул сундучок. Мешочек, в котором хранилась бритва, зеркальце и прочий нехитрый, но нужный в дороге скарб, он оставил лежать на постели. Разобравшись с похитителями и недостойным купцом, он обязательно вернётся в гостинник и поговорит со здешней хозяйкой. Пусть она не воображает себя маленьким Круглым — на всех найдётся управа, на маленьких и на больших!

С луком за спиной, мечом и кошелём на поясе, с сундучком в руке, придерживая свободной рукой шляпу, Су Рике Отважный спустился в общий зал. Горделиво прошёл он мимо столов с брошенным завтраком, ловко лавируя меж кривоногих стульев, преграждавшим ему путь к заветной цели. Но шёл отнюдь не к выходу во двор. Цель его стояла в углу зала, да и не стояла, если уж описывать её предельно точно, а лежала на боку на крепких окрашенных козлах. Покатые коричневые бока её покрыла лёгкая испарина, капельки влаги в эти мгновенья манили юношу сильнее, чем предстоящие подвиги. Их ещё нужно умудриться совершить, а вот жажду, сухую и несговорчивую, можно прикончить прямо сейчас — достаточно протянуть руку и повернуть краник на заветной бочке! Только нужно куда-то деть сундучок. Су Рике взглянул на пол, поморщился, — нет, на него он своё сокровище ставить не будет — потом провёл рукой по столику, придвинутому к бочке. Мда, откуда на нём столько крошек, за ним же никто не ест — только воду по кружкам разливают! Да ещё мухи какие-то дохлые валяются, показывают, бесстыдницы, свои брюшка потолку… Видимо, вчера он настолько устал с дороги, что не заметил этого бардака. Слыхано ли, чтобы на Севере в гостинниках, да ещё и в обеденных залах, валялись дохлые мухи? Нонсенс! Не исключено, что здесь и крысы водятся. Ладно, ставить сундучок на этот стол тоже не буду, решил юноша, придётся справиться одной рукой. Свободной. Левой. Ведь правой он держал кольцо, за которое он всегда носит сундучок. Юноша вспомнил, что стряслось, когда в бою он не смог воспользоваться правой рукой, и взялся за кольцо левой. Теперь, наконец, можно попить.

Су Рике взял со столика кружку, — их там стояло несколько — понюхал её. Кажется, ничем не пахнет, значит, из неё пили только воду. Но дно у кружки пыльновато, видимо, ей давненько не пользовались. Северянин ещё вчера отметил, что гости за ужином предпочитают воде вино и пиво. Чудаки, зачем пить хмельную бурду, когда перед носом стоит бочка со вкуснейшей водой? Хозяйка вчера на все лады расхваливала свою воду: мол, её она берёт из собственного колодца. Колодец, сказала она, вырыт у неё прямо во внутреннем дворе. «А грязь со двора не может туда попасть?», — полюбопытствовал тогда юноша. Он был щепетилен в выборе воды. Что Вы, сударь, возразила ему хозяйка. Колодец у неё чрезвычайно глубокий — на двести локтей, этот колодец ещё её прадед рыл, ни у кого такого глубокого колодца нет, прадед секрет знал. В такой колодец никакая грязюка не просочится, пусть сударь не пугается. Вода из него — будто слеза, чистая и прохладная даже в самую жару. Действительно, приличное заведение, подумал тогда Су Рике, стража на воротах его не обманула. Но сегодняшнее утро заставило юношу усомниться в честности стражников. Видимо, они получили от хозяйки гостинника мзду. И не однократно.

«Что же, испробуем, наконец, её водичку!», — усмехнулся про себя Су Рике. Вечером он не захотел пить воду просто так, а заказал у хозяйки отвар из трав, приготовленный, разумеется, на здешней водице. А вот сейчас простая водичка пойдёт на ура. Юноша решил, что сначала сполоснёт кружку и только затем напьётся. Он с наслаждением повернул краник, готовый тут же подставить кружку под вожделенную струю… «Хрусь!», — ручка краника переломилась пополам и осталась у него в пальцах. Су Рике несколько мгновений непонимающе взирал на неё. Он не хотел верить, что напиться перед дорогой ему так и не суждено, он гнал от себя эту мысль, он сопротивлялся ей. Но жажда и осознание очередной неудачи сделали своё: Су Рике страшно побледнел, по-стариковски поджал губы и со всей силы саданул кружкой по бочке. Он не метил нарочно в обруч, не думал, что ударит именно крепким донышком, а не боком кружки, но что случилось, то случилось. Обруч, выкованный, между прочим, из железа, но, вероятно, проржавевший с внутренней стороны, лопнул и перестал сжимать конструкцию. Между клёпками у бочки тут же открылись щели, из них тугими струями ударила вода. А затем живительная влага и вовсе выдавила у бочки крышку. Наш герой едва успел отскочить, иначе пришлось бы ему искупаться с головы до ног. Вода заливала пол, растекалась гордой лужей по полу, омыла Су Рике пятки.

— Боги, за что вы караете меня?! — возопил юноша, устремляя взгляд наверх. Но ответа сквозь закопчённый потолок он так и не разглядел. «Ну что ж, хоть ноги помыл, — успокаиваясь, подумал Су Рике, — я ведь не пожелал вчера принять ванну, понадеялся на сегодня… Пусть хотя бы ноги будут у меня чистыми».

Под ногами что-то забилось, разбрызгивая мелеющую лужу, что-то заблестело чешуёй, задвигало хвостом. Удивление юноши не имело предела. Так и есть: на полу хлопала жабрами и разевала рот странная рыбина. Плавники заострённые, красноватые, особенно, два передних. Чешуя переливается сиреневым, на хребте короткие, но острые на вид иголки. Хвост не раздвоенный, как это бывает у некоторых рыб, а разчетверённый. И глазища большие, красноватые. Этими глазищами рыба беспардонно пялилась — а иначе и не скажешь — на Су Рике, буквально сверлила его взглядом. Юноше сделалось не по себе. Он попятился. Рыба вновь принялась извиваться и подпрыгивать на полу. Наш герой готов бил биться об заклад, что за те полминуты, которые он наблюдал за рыбиной, она заметно подросла.

— Вздор! — произнёс северянин несмело. — Просто обман зрения, и не более того…

Он направился к выходу во внутренний двор. Ноги шагали, а голова напряжённо думала. Ничего себе заявочки — рыба в бочке с питьевой водой! Рыба. В бочке. Это у местных называется «чистая вода»?! Пейте, гости дорогие. А почему так рыбой несёт? Нет-нет, вам показалось! Моя вода кристально чистая и зачёрпнута с большой глубины… Двести локтей, это вам не хухры-мухры! Это, знаете ли, о-го-го! У меня, между прочим, ещё прадед секрет знал, как вкусную воду добывать. До озера подземного продолбаться и воду оттедова, вместе с живностью черпать. Не хотите отварчика из трав? Вкусный, для здоровья пользительный. Наваристый, с жабьей икрой. Су Рике поплохело. Он даже остановился. Что я вчера пил, Боги Севера и Юга?! Полагаю, разумнее больше не думать об этом. Или, может быть, прадедовский секрет именно в том, чтобы нарочно запускать в колодец рыб? Брр…

«Пожалуюсь на неё местному Куполу, — решил северянин, — определённо, нужно на неё пожаловаться… Чем же она поит гостей, драная выдра? А может… ах, все гости потому-то и налегают на хмельное, ибо знают секрет местной водицы? И только я, заезжий раззява, купился на сказки спятившей тётки? Внимательней, нужно быть внимательней».

Голова ещё думала о странной рыбине и её хозяйке, а ноги уже вовсю шагали по двору. Пылища там стояла знатная. Конечно, ведь во дворе ни кустика, ни деревца. Видимо, все именно здесь седлают своих лошадей, расшагивают их, надо полагать, тоже здесь. Вот помощник повара, например, уже вовсю расшагивал Гельду. Белая кобыла, стройная и длинноногая, послушно следовала за мужичонкой, который водил её вокруг двора. Су Рике невольно залюбовался, как на ветру развевается серебристая грива, как лошадь изящно ставит передние ноги, как красиво изгибает она густой свой хвост. Он любил Гельду. Отец подарил её ещё жеребёнком ему на тринадцатилетие. Тогда Су Рике едва не задушил папу в объятиях. А сейчас девятнадцатилетний Су Рике быстро забыл о казусе с хозяйкиной рыбой и о мокрых ногах, которые уже успела толстым слоем облепить пылища.

— Господарь, — забубнил помощник повара, завидев юношу, — лошадь-то я расшагал… да того… самого…

— Дал ей овса? — поинтересовался Су Рике строго.

— Да не успел, господарь, — посетовал мужичонка, — Вы ж сами изволили, быстрей надо! Но весь овёс-то, шо ей утром сыпали, она схрумкала!

— Ладно, снег с тобой… — юноше не хотелось ставить сундучок на пыль, и он протянул его мужичонке: — На, приладь к седлу! Только крепко приладь, головой отвечаешь!

— Слушаю, господарь… — безрадостно отозвался помощник повара.

Пока мужичонка возился с сундучком, Су Рике погладил Гельду по морде, потрепал ей гриву, шепнул на ухо нежные слова. Кобыла отозвалась мелодичным ржанием.

— Шикарная у вас лошадка-то, господарь, — вновь забубнил мужичонка. — Эндакую лошадёнку, видать, по всей округе днём с огнём…

— Готово? — нетерпеливо спросил Су Рике.

— Готово, господарь! Но… — мужичонка замялся.

— Что «но»?

— Ну… того самого… заплатить-то надо… хозяйка три шкуры с меня того…

Су Рике покраснел и полез в кошель.

— Вот, любезнейший, — сказал он, отсчитывая в уже подставленную ладонь пять золотых, — это хозяйке… Хватит?

— Ешшо бы! Оно-то…

— И вот, что, любезный, — перебил его юноша, — я там… в сердцах бочку разбил. С водой. В зале. Так ты, держи, передай его хозяйке, пусть не сердиться, — он прибавил мужичонке ещё золотой.

— Благодарствую, благодарствую! — поклонился работник.

— А это, — Су Рике вновь покраснел, — тебе.

Мужичонка едва не упал от удивления:

— Цельный золотой?! Да Вы, господарь, попутали, видать, чяво? Эт’ ж скока мне работа́ть надо, шобы…

— Бери-бери! — возразил юноша, снова краснея. — Если я сказал, так бери…

Мужичонка бухнулся ему в ноги — прямо в пыль.

— О, господарь! — начал причитать он. — О боги! Как вы надо мной, нечестивцем, сжалились! О, господарь! Вовек не забуду… дозвольте ножки вам того… почело́мкать! — и он попытался схватить юношу за штанину.

Су Рике готов был сквозь землю провалиться.

— Отстань, отстань, дурак… — начал отбиваться он. — Что тебе только взбрело? А?

— Окажите такую милость… с Ваш’го-то дозволенья, Вашу ножку… одну хотя бы… почеломкать! Не откажите, благ’детель! — в последнем слове мужичонка не просто проглотил «о», но и сжевал последнюю «е», так что получилось «благдетьль». Здесь на юге народ вообще разговаривал странно. Су Рике так и не привык к их чудно́й речи.

Поняв, что отбиться от назойливого поварёнка не получится, юноша попытался спрятаться от него за лошадью. Но и тут его ждала неудача: мужичонка увязался за ним как репей. Так они и бегали вокруг Гельды, пока та не задрала голову и не огласила двор раздражённым «Иго-го-го-го-о-о-о-о-о!!!»

«Сейчас-сейчас, милая!», — подумал Су Рике и гаркнул на поварёнка:

— Стой, дурак!!! Не смей меня трогать!!! Есть лишь один способ отблагодарить меня!

— Какой же, какой же?! — нетерпеливо вопросил мужичонка, выглядывая из-за крупа Гельды.

— Показать мне, где дворец этого вашего Круглого, будь он неладен!

Поварёнок растерялся.

— Дык а шо там рассказывать-то? — он развёл руками. — Дворец яво на Главной плошшади, благодетель Вы мой, там, хде хвонтан!

Ага, я там вчера проезжал несколько раз, пока искал гостинник, смекнул северянин. Дорогу вспомню легко. Позвольте, но где фонтан — там и вода!

— А с другой-то стороны он на Рыночную площадь смотрит, дворец-то, Круглого-то… Яво промеж двух площадей и вляпали!

— Спасибо, старик, твоя услуга неоценима! — выкрикнул Су Рике и ловко запрыгнул на лошадь. — Н-но! — тронул он с места Гельду, пока мужичонка, чего доброго, не вздумал приставать вновь.

А тот, и правда, всплеснул руками и бросился за нашем героем.

— Обождите, обождите! — вопил он. — Господарь! Благодетель драгоценный!

«До чего же хозяйка довела своих работников, — ужаснулся Су Рике, направляя Гельду в сторону ворот, — люди золотому радуются, как незнамо чему!»

— Отворяй ворота! — заорал он на работника, а сам, меж тем, принялся объезжать двор по кругу.

Мужичонка бросился крутить тяжёлую ручку, что поднимала массивный затвор.

Покидая гостинник, северянин крикнул:

— Старик! Передай хозяйке, что вода у неё отвратительная! У вас в колодце рыбы водятся! Обязательно передай!

Юноша пришпорил лошадь и потому уже не видел, как работник провожал его совсем ошалелым взглядом.

— Какие ешшо ры-ы-бы-ы? — протянул он. И даже потряс головой, решив, что ему послышалось. Затем он махнул рукой и поплёлся запирать ворота.

Дорога вела в гору. Вот знакомый синий дом, трёхэтажный. А вот двухэтажный, выкрашенный в зелёный цвет. Вчера он казался мне темнее, отметил Су Рике. А вот красный и жёлтый дома — близнецы-братья, видимо, один зодчий строил. Теперь поворот направо… узенькая улица, вдвоём не разъедешься, но сейчас улицы пустынны, так что не страшно… Затем налево, широкая улица. Тут до площади с фонтаном рукой подать. Гельда домчит быстро, она не подведёт. За ночь она отдохнула, набралась сил… Она никогда не подводит, верная моя! Ага, вон он — фонтан! Теперь хоть можно будет напиться. И флягу наполнить. А если в фонтане тоже плавают рыбы? Ведь неизвестно, откуда для него берут воду? Ну что ж, в таком случае, если я не утолю жажду, так хоть умоюсь!

Юноша на всём скаку влетел на площадь и резко осадил Гельду у самого фонтана. Лошадь встала на дыбы и заржала. Отлич-ч-но, пусть весь город слышит, что в него прибыл я! Вот теперь я действительно подобен старинному герою! Пусть Круглый в страхе укатывается в недра своего дворца… Но, позвольте, где же божественная струя? Где струя, спрашиваю? В чаше фонтана тоже ничего не плещется. Фонтан перекрыли? Как такое возможно — ведь вчера он ещё работал. Что же стряслось? Нужно расспросить стражу, что охраняет те позолочёные ворота.

И в этот раз юноша эффектно осадил Гельду у самой цели — буквально в шаге от стражников. Тем это явно пришлось не по вкусу.

— Слышь ты, кишка с требухой! — выпалил один из них, со смешными усиками. Он стоял у левой створки ворот.

— Ездить не умеешь?! — гаркнул второй, с холёной бородкой. Он стоял у правой створки.

А третий, стоящий посредине ворот и словно бы охраняющий обе створки сразу, выкрикнул фальцетом:

— Ща из твоей коняки ка-ак кобылку-то сделаю! — и выразительно махнул алебардой.

— Полегче, — спокойно, но со значением предупредил его Су Рике.

Но стража не унималась. Бородатый развил идею писклявого:

— Канешна! Топориком чик — и сразу коняка твой полегче станет!

— На пятую ногу! — подхватил усатый.

И они заржали почище любых жеребцов.

— Это кобыла! — потерял терпение северянин. — Вы не видите?!

— Тебе видней! — ответил бородатый.

— Это ж ты под хвост к ней лазаешь! — пропищал писклявый.

Су Рике поднял Гельду на дыбы, раздумывая: опустить им копыта на головы, а этого, посредине который, угостить мечом по шлему, или же спешиться и показать им по чём фунт снегу? Но стража ничуть не испугалась. Наоборот, вся троица, схватив алебарды, приняла боевую стойку.

— Я Су Рике Отважный! — гордо провозгласил юноша. — И я не потерплю…

— Да хоть Бумажный! — парировал писклявый.

— Нам-то что?! — согласился с ним бородатый.

— Не видишь, что ли, обмылок, что это дворец Маниша Грознейшего?! — спросил с вызовом усатый.

Северянин вскинул брови:

— Неужели? Так здесь живёт Круглый?

— А то! — кивнул бородатый.

— Да только кому Круглый, а для тебя — Его Грознейшейство! — рассудил усатый.

— Ехай, пока цел! — пискнул писклявый.

Су Рике попятил лошадь и с ехидцей поинтересовался:

— А почему вы, о доблестные мужи, не ищете его супругу, а стоите здесь, подобно истуканам?

— Сдурел, что ли?! — наперебой завозмущались стражники. — А кто ж самого Грознейшего охранять-то будет?! Остолоп ты, паря! — они всё никак не могли успокоиться.

Да ну вас в сугроб, решил Су Рике. Он развернул Гельду и как следует пришпорил её. Лошадь рванула с места так проворно, будто стражники надоели ей ещё больше, чем хозяину. Умница!

Теперь юноша скакал под гору — в направлении окраины. Он понял, что в центре города ему точно не сыскать воды: центральные кварталы ведь подняты высокого над землёй. Откуда на вершине холма взяться колодцу? Поганый колодец в гостиннике — исключение. Во-первых, пусть из него стража лакает. Во-вторых, теперь понятно, отчего он такой глубокий. Хозяйкиному прадеду пришлось зарыться в землю на двести локтей, пока он не наткнулся на водоносную жилу. И фонтан — тоже исключение. Наверняка, где-то за площадью стоят насосы и гоняют воду по трубе, взад-вперёд. А вот приличный колодец можно разыскать лишь у подножия холма. И, видимо, все жители тоже отправились вниз, к городским стенам. Оно и логично: если вор до сих пор в городе, маловероятно, что ему взбредёт в голову скрываться с похищенной женщиной где-нибудь в центре. Что вор по-прежнему находится внутри стен, в этом Су Рике не сомневался. В городе лишь одни ворота, их денно и нощно караулит стража — непросто ускользнуть от них, имея на руках пленницу. Стены у города высокие — просто так не перебраться. Правда, юноша пока понятия не имел, как он будет искать «Круглую жену». Вламываться во все дома подряд, нырять в погреба и лазать на чердаки? Заглядывать добропорядочным горожанам в кладовые, где дремлют до зимы соленья, и в сундуки, где стыдливо прячется от взглядов исподнее? Су Рике решил задуматься над этим вопросом потом. Сначала необходимо испить воды.

Солнце уже успело довольно высокого подняться в небе, близился полдень. Сегодняшний день обещал выдаться жарким. С крыш поднимались струйки нагретого воздуха. Мостовая тоже начинала постепенно дышать жаром. Петляя по узеньким улочкам, Су Рике чувствовал себя не очень уютно. У себя на Севере он привык к широким проспектам, привык, что каждую улицу, даже самую второстепенную, по бокам обязательно окаймляет тротуар. И главное, зелень. В городах на Севере нарочно высаживали множество деревьев, немало кустарника. Зелень всегда сажали с запасом, ибо приживалась она не вся. Летом зелёные друзья спасали человека от зноя и палящих лучей. В этом же городишке деревья были редкостью. Су Рике вчера, проезжая от единственных ворот к гостиннику, который сосватала ему стража, не увидел ни одного высокого дерева. А ведь он был на Юге! Теперь северянин понимал, отчего растения так не любили здешнюю почву. Нравы в городке просто ужасные. Растения это чувствуют. По крайней мере, матушка считала именно так.

Чем дальше спускался Су Рике с холма, тем меньше и ниже делались дома. Поначалу трёхэтажные здания стали не выше двухэтажных, которых юноша запомнил в центре города. Видимо, зодчие здесь нарочно уменьшали высоту потолков. И такими размерами, как в центре, здешние жилища похвастаться не могли. Затем трёхэтажных домов и вовсе не осталось, стали попадаться даже одноэтажные домики. На стенах всё реже и реже встречалась лепнина, пропали узоры, да и краски значительно поблекли. Теперь дома красили исключительно в серый цвет. У некоторых зданий потрескалась штукатурка, а кое-где ещё и поотвалилась. Кирпичи проглядывали в разломы подобно пятнам рыжего моха, так что юноша примечал такие домики ещё издали.

Горожан он заметил тоже издали. Выбравшись, наконец, на широкую и прямую улицу, Су Рике пустил Гельду во весь опор. Шагах в ста, взявшись за руки, навстречу ему медленно двигались люди. Это были первые горожане, которых он увидел сегодня за пределами гостинника, если не считать бездельников, что охраняли покой Круглого. Горожане перекрыли собою всю улицу — от дома до дома. Су Рике придержал лошадь. Подъёхав поближе, он услыхал, как люди выкрикивают на разные голоса: «Да́ра! Солнце наше! Дара! Где ты?!» Несколько горожан опережали остальных. Они заходили в дома, пропадали там по несколько минут, вновь возвращались на улицу. Выходя, каждый из них мотал головой. Вид у горожан был печальный. Заметив юношу, люди приободрились. К нему вышел горожанин, сам юного возраста, вероятно, ровесник Су Рике. Северянин удивился, какие у него густые и рыжие брови. Брови эти придавали юнцу какой-то несерьёзный, дурашливый вид. Впрочем, бровям во всю помогала и одежда. Вообще, Су Рике уже привык, что южане одеваются несуразно и пёстро, но этот юнец поразил его своею цветастостью. Ноги горожанина обтягивали штаны дурацкого фасона, ярко-лиловые, с чёрными нашитыми цветочками, да ещё и заплатанные прямо на колене, не очень чистые на вид. Красный камзол с весьма протёртыми локтями, довольно помятый, украшал растительный орнамент с ягодками, отчего-то изумрудного оттенка, а на фалдах камзола портной вышил два одинаковых узора: синюшный заяц с невероятно длинными ушами удирал от жёлтого волка. Лапы у волка почему-то вышли кривыми, разной длины. Юному горожанину было явно жарко: по бокам, от подмышек до самых фалд, камзол потемнел от пота. Голову юнец прикрывал белоснежной шляпой. Шляпа единственная в его гардеробе могла похвастаться чистотой и аккуратностью. Зачем он надел на поиски новую вещь, недоумевал Су Рике. А башмаки горожанин, наоборот, натянул старые-престарые. Все в пыли, в трещинах. И несуразные. Никогда в жизни Су Рике не доводилось видеть столь потешных башмаков. Носки вздутые, как булыжники, и широкие, середина, наоборот, зауженная, а каблуки чересчур высокие. Много в таких башмаках не отшагаешь.

— Почтенный, а почтенный! — обратился обладатель смешных башмаков к Су Рике. —Ты прекрасную Дару не видал?

— Супругу Мари́ша Круглого? — уточнил северянин.

Послышались смешки.

— Что ты, что ты! — горожанин испуганно огляделся. — Его Высокородие Мариш носит титул «Ваше Грознейшество»! Никаких Круглых мы не знаем! Так ведь, народ? — юнец повернулся к остальным. Народ без особого оживления подтвердил.

Су Рике поморщился.

— Мне всё равно, как именуют Вашего купца… — пробурчал он. — Главное для меня — разыскать его супругу!

— О, ништяк! — обрадовался юнец. — Её будет искать целый воин! Народ, зацените!

Народ одобрительно загудел.

— Что же в этом необычайного? — сухо поинтересовался наш герой. Он чувствовал какой-то подвох. После утренних приключений он был готов к любому повороту. Уж не издевается ли этот недоросль? Если да, он весьма пожалеет…

— Скажешь тоже! — улыбнулся юнец ровной улыбкой. — У нас в городе и воинов-то не осталось. Вишь же, самим по улицам искать приходится! Вся варта Его Грознейшество охраняет…

— Позволь-позволь, — удивился Су Рике. — но как же так? Мне сказали, у вашего Мареша полно стражи… Неужели он не мог выслать их на поиски любимой жены?!

— Так вся варта на войну отправилась, почтенный! Соседи охамели в корень, у Его Грознейшества лавку у себя на рынке отжали! Да ещё и лес Его начали пиля́кать. Тут Грознейшество осерчал…

Су Рике нахмурился. «Как этот юнец, однако, гнусно говорит! — подумал северянин. — После его речей хочется помыть уши с мылом!»

— Кто же тогда следит за порядком в городе?

— Да никто не следит… Сами мы и следим, — развёл руками юный горожанин.

— Даром, что налог на стражу платим! — возмутилась пожилая женщина в платке.

— А меня для них десять алебард сковать заставили! — вторил ей высокий крепкий мужчина средних лет. — И не заплатили!

— А ш меня они тгебуют кашдую неделю шелый вош хлеба! — пожаловался почтенного вида старик.

— За что? — опешил Су Рике.

— Я — тогговеш хлебом, — пояснил старик. — Я плашу налог гогоду. Но стгаша бегёт ш меня неглашный налог. Увы!

Горожане загудели.

— И после всего этого они ещё посмели отправиться на войну… возвращать имущество какому-то купцу? — изумлялся Су Рике. — Да как у них наглости хватило?!

Горожане загудели пуще прежнего. Северянин обвёл их взглядом и приосанился в седле.

— Жители Даримора! Я отыщу жену пренаглого купчишки и, покарают меня боги Севера и Юга, если я после этого не обуздаю его алчность и не проучу его за жестокосердие!

— Ура-а-а-а-а! — завопил юный горожанин. — Вот свезло нам, так свезло!

— Ура-а-а-а-а!!! — подхватили остальные. — Ура-а-а-а-а!!!

Су Рике покраснел.

— Почтенный воин, как же зовут тебя? — спросил юнец.

«Вот он, мой звёздный час!», — понял Су Рике. В груди у него сделалось тесно, а в ушах застучало. Он глубоко вздохнул и провозгласил:

— Зовите меня Су Рике Отважный!

Люди встретили это имя с ликованием. Пожилая женщина стащила с головы платок и принялась размахивать им. Юный горожанин взялся подкидывать свою белую шляпу. Увидев его без головного убора, Су Рике понял, что цветаст горожанин не одною одеждой. Ярко-рыжая шевелюра заволновалась на ветру, словно пламя. «У него интересная наружность, — подумал Су Рике, — при необходимости отыскать его будет несложно… Хотя на кой снег он мне сдался?!» Наш герой пришпорил лошадь и сорвался с места. Вслед ему полетели взрывы ликования. Теперь, после разговора с народом, юноша решил крепко, что накажет зарвавшегося купца. Летним ветерком покажется ему вьюга!

Солнце, меж тем, припекало всё больше. Су Рике пожалел, что не спросил напиться у рыжего горожанина и его соратников по поискам. Хоть бы один колодец попался на пути! Скорее всего, он уже оставил позади с дюжину колодцев, просто колодцы эти находились во внутренних дворах, а Су Рике Отважный не войдёт в чужой двор без приглашения. Конечно, если он прежде не узнает, что именно в этом дворе томится похищенная. Тогда одним ударом ноги вышибет он тяжёлые ворота и сойдётся в жестокой схватке с коварным похитителем. Он выбьет у похитителя из рук меч и повергнет врага наземь. Тот упадёт на сруб колодца и станет просить пощады. А от колодца повеет приятной влагой, Су Рике свяжет похитителю руки, откроет дверку…

Юноша, облизнул пересохшие губы. Как же всё-таки хорошо, что подходящей рубашки для него не нашлось, и он надел под кольчугу лишь камзол. В рубашке он бы совсем сварился. Уклон вновь повёл Су Рике по узеньким улочкам, которые почти не продувал ветер. Как живут здесь люди? Мостовая пышет жаром, стены тоже нагревают воздух… Ох, оставался бы в фляге хоть глоток воды!

«Однако же, долго я скачу! — подумал северянин. — Уже миновал полдень. Городок не такой уж и маленький. Если так пойдёт дальше, мне не отыскать похищенную и к вечеру! Надо бы пришпорить Гельду». Но двигаться быстрее лошадь не могла: улица принялась бешено петлять. Боясь налететь на пешехода или столкнуться со встречным ездоком, наш герой поехал шагом, а затем и вовсе спешился. Он повёл Гельду за собой, поминутно обжигаясь о чересчур нагревшиеся камни, и проклинал городских зодчих. Что за дуралеи? Как можно настолько безалаберно застраивать улицы? Случись в городе пожар, половина горожан сгорит на узких улочках, а вторая половина задохнётся от дыма, попав вот в такие лабиринты! И почему в южном городе не высадили деревьев? Во второй раз спрашиваю, отчего в этом городе нет зелени?

— Кар-кар-кар-р-р-р-р! — ответил город.

Су Рике вздрогнул и поднял голову. Прямо над ним, вровень с крышами, кружил ворон. Он был настолько велик, что отбрасывал на землю приличную тень, и настолько чёрен, что перья на изгибах его крыльев поблёскивали от солнца. Клюв его, немного загнутый книзу, поражал своею длиной. Видимо, ворон слыл силачом среди собратьев, ибо мощную грудь его украшали рельефные мышцы. Они просматривались даже сквозь перья. Ворон открыл клюв и повторил:

— Кар-р-р-р-р-р-р!!!

Гельда поводила ушами. Внезапная мысль пронзила Су Рике. Он сразу же вспомнил утро.

— Надеюсь, ты не обрушишься на мою лошадь и не станешь терзать её? — хмуро поинтересовался северянин у ворона. Тот прокаркал ещё пару раз. Су Рике, на всякий случай, обнажил меч. Так они и шли, поворот за поворотом: лошадь послушно вышагивала за человеком, а человек поглядывал на ворона, который следовал за ними. В очередной раз повернув, улочка уткнулась прямо в стену какого-то дома.

— Мило! — воскликнул Су Рике.

— Кра-кар-р-р! — пожаловался сверху ворон. Он описал несколько кругов над крышей и, наконец, уселся на водосточной трубе. Труба была деревянная, тронутая мохом, наверху и внизу её росли какие-то рыженькие грибочки. Ворон поглядел одним глазом на эти грибочки, наклонил голову, взглянул на человека другим глазом и заявил: — Кар-р-р-р-ра!

— Твоя правда, — согласился Су Рике.

Юноша понял, что попал в тупик. Отпустив узду, он прошёлся вдоль стены — туда и обратно — и внезапно обнаружил проход. Дома здесь не соприкасались углами, строители оставили между ними широкую щель, в локоть шириной. Человек с пузом, конечно, не пройдёт — ни прямо, ни боком. Но Су Рике ведь строен, как и любой юноша. Да и большинство горожан, по крайне мере, из тех, что он видел вчера, могли похвастаться стройной талией. И, судя по тому, что кто-то позабыл тут башмак и позабыл его недавно, — башмак ещё не размочили дожди — стройные горожане часто хаживали этим путём. Ну что ж, решил северянин, проходят они, пройду и я.

Он вернулся к Гельде и, погладив её по гриве, призадумался, куда бы привязать её. Под привязь годилась только труба, на которой восседал ворон, но она торчала на самом солнцепёке. А оставлять подругу под палящим солнцем Су Рике не желал. Гельда кобыла выученная, если ей приказать вернуться, она вернётся туда, откуда они начали поиски, то есть к гостиннику. Но что ей там делать без хозяина? Увести её никто не уведёт: Гельда отвесит копытом любому чужаку, кто посмеет приблизиться к ней без ведома Су Рике. Но, опять же, что ей делать у гостинника в одиночестве?

Подумав, юноша повёл Гельду к проходу между домами. Крыша одного из домов даёт небольшую тень, она не укроет лошадь целиком, но там Гельде всё же будет не столь жарко. А он, Су Рике, вскоре вернётся. Главное, поставить Гельду головою в тень. В принципе, её можно даже и не привязывать. Гельда никуда не уйдёт, если ей приказать. Точнее, поручить — он не любил слова «приказ».

— Вот что, маленькая, — шепнул он на ухо верной подруге, — постой-ка здесь… в тенёчке. Постой.

Лошадь потрясла гривой в знак несогласия. Юноша отпустил узду и, топнув, воскликнул:

— Стой и жди!

Лошадь фыркнула и тоненько заржала. Это значило, я поняла поручение и готова его исполнить.

— Вот и чудесно, — похвалил её юноша.

Зато ворон, кажется, не счёл сиё решение чудесным. Он возмущённо закаркал.

— Тебя забыли спросить! — оборвал его Су Рике и направился к узкому проходу.

Ворон вновь принялся каркать. Он захлопал крыльями и хлопал ими тем сильнее, чем меньше шагов отделяло юношу от прохода. В конце концов, Су Рике это надоело, и он обернулся к бузетёру. Птица немедленно успокоилась.

— Сколько раз тебе повторять: закрой клюв!

Юноша сделал шаг в междудомье. Из прохода повеяло приятной прохладой. Даже неожиданно, что в каменном городе в столь жаркий день можно отыскать прохладные места.

Ворон закричал, забил крыльями и принялся прыгать на месте. На трубе остались следы его когтей. Су Рике погрозил птице кулаком:

— Смотри у меня… Тронешь Гельду — и я сверну тебе шею!

Аккуратно, чтобы не задеть плечом о стены, Су Рике зашагал между домами. Он старался не слушать, как сзади беснуется проклятая курица. Мешок с перьями, сраная гузка! В суп тебя и скормить Круглому! С каждым шагом междудомье делалось у́же, юноша повернулся боком. Стена, шершавая и неожиданно влажная, холодила спину даже через кольчугу. Другая стена глядела на него кирпичной кладкой, не очень ровной, и тоже источала холод. Северянин поёжился, ему вдруг сделалось весьма прохладно, особенно босым ступням. «Так недолго и заболеть, — подумал он, — на улице жаришща, а здесь, как погребе!» Но стены через десяток шагов раздвинулись, и юноша вновь зашагал свободно. Он с удовлетворением отметил, что несносный ворон, наконец, угомонился. Видимо, сам устал от своих воплей. Солнце, кстати, тоже угомонилось, и это было весьма кстати. Наверное, на него набежали тучки, ибо свет его потускнел и день сделался серым. Стены тоже посерели: их теперь покрывал густой слой штукатурки. Су Рике подивился, как же искусно сработал мастер. Штукатурка была положена ровно, можно даже сказать, с идеальной ровностью. Если не знать, что под штукатуркой кирпич, запросто решишь, будто стены высечены из грязного льда. Северянин коснулся стены и отдёрнул руку — её обожгло холодом. Он даже не успел понять, какова стена на ощупь. «Очередные сюрпризы от города», — решил Су Рике.

Волка он заметил не сразу. Зверь — или это всё же была собака? — стоял впереди, сливаясь с серостью стен. Он следил за юношей синими, поблескивающими глазами и облизывался. Эти-то глаза и приметил Су Рике. Юноше сделалось не по себе. Жажда, мучавшая его последние часы, вновь свела горло и в миг иссушила рот. Весьма неприятно дрожать от холода и при этом хотеть пить! Северянин замедлил шаг и, стараясь не делать резких движений, снял с плеча чехол. Медленно расстегнул он ремешки на чехле, открыл крышку, взялся за арбалет. Интересно, сколько времени у него займёт собрать оружие? Эх, отчего он не поступил так раньше? Надо покрутить эту рукоятку, сделать десять оборотов — тогда плечи у арбалета распрямятся и, встав на место, сами натянут тетиву. Стрела уже ждёт в направляющем желобке…

Волк рванулся с места, когда юноше оставалось всего полтора оборота. Поразившись собственной выдержке, Су Рике докрутил рукоятку до конца, как следует прицелился и лишь потом выстрелил. Короткая толстая стрела со шлепком вонзилась волку между глаз. Волк — или это всё же была собака? — заскулил, но прыти не сбавил. Юноша понял, что не успеет перезарядить арбалет, и бросился наутёк. Бежать в кольчуге вообще тяжело, а от холода она и вовсе стала тугой, сковывала движения. Воздух совсем похолодал — изо рта у Су Рике повалили клубы пара. Клубы эти почему-то были настолько густы, что, подобно туману, застилали нашему герою глаза. От мороза прихватило горло: северянин слишком поздно опомнился, что дышит ртом, и успел вдосталь наглотаться студёного воздуха. Босые ноги отзывались болью на каждый шаг, но ледяная мостовая сделала своё дело: юноша уже не чувствовал ступней. А волк за спиной, меж тем, сопел уже совсем близко. «Сколько ещё бежать?! — с ужасом подумал Су Рике. — Неужели я настолько углубился в этот лабиринт?!» И воистину, проход между домами сделался похож на лабиринт. Серые гладкие стены уходили вперёд, покуда хватало зрения, притупляемого паром, по бокам замелькали повороты в другие коридоры. Такого же не было, такого же не было! Это всё ворон накаркал, в суп его, пшена ему в гузку натолкать — и в печь! Юноша взглянул наверх и отчаялся ещё сильнее. Небо терялось в сероватой дымке, дымка подрагивала, словно вода, по которой пробегает рябь. Но не это поразило юношу сильнее всего. Там, в самом зените, в точке, куда никогда не поднимается солнце, висел чёрный шар. Ровный и гладкий, он притягивал взгляд, заставлял замедлять шаг. Он, это проклятый шар, в конце концов, рос! Да-да, он увеличивался в размере, и было непонятно, оттого ли это, что он действительно растёт или попросту опускается с серых небес.

Засмотревшись на дурацкий шар, Су Рике едва не налетел на стену. Он не поверил глазам: коридор заканчивался тупиком! Юноша ударил стену плечом, в удар он вложил весь свой вес, но стена даже не дрогнула. Что за бесовщина среди бела дня?! Изрыгая клубы пара вперемежку с самыми сильными проклятиями, какие он только знал, Су Рике рванул назад. Он бежал навстречу волку и молил всех известных ему богов лишь об одном: пусть они не позволят ему пропустить поворот в другой коридор, что он заметил недавно, пусть не позволят!

Вот он, спасительный поворот! Су Рике бросился влево, царапнул кольчугой по стене, — если бы не кольчуга, он точно бы разодрал бок — помчался по новому коридору. Волк не поспел за человеческой мыслью, он пролетел мимо поворота. Клац, щёлкнула пустая пасть, пытаясь вцепиться в воздух. Куда же делся человек, подивился зверь.

А человек бежал по новому коридору. Коридор этот понемногу загибал вправо, бежать в полную силу здесь было нельзя. Су Рике понял, что выдыхается. За спиной он вновь услышал зверя, тот снова нагонял добычу. Если боги не явят чуда, мне конец, понял северянин. На остроту меча и быстроту ног он более не рассчитывал.

И боги явили чудо. Впереди показалась яма. Она раскинулась от стены до стены и протянулась не меньше, чем на десять шагов. Десять шагов! Можно ли перепрыгнуть их, в кольчуге, с арбалетом в руке и мечом на поясе? Но раздумывать было некогда. Заблудший воин ускорил бег и оттолкнулся от земли у самого края. Только теперь, в прыжке, он увидел, насколько же яма оказалась глубокой. Это не яма, а овраг, да нет, это настоящая пропасть! До каменистого дна пришлось бы лететь шагов пятьдесят, не меньше. Это был рискованный прыжок, но риск — судья беспристрастный, как сказал бы отец. И судья вынес приговор в пользу человека. Отбросив арбалет вперёд, Су Рике рухнул на колени и локти, воздавая хвалу богам за то, что они надоумили его облачиться в кольчугу. Без неё ноги и руки превратились бы в сплошные рваные раны. Зато себя юноша ругал неистово: надень он под кольчугу ещё и рубашку, синяки бы получились не столь болезненными. Он засучил ногами в попытках встать и увидел, как волк прыгнул вслед за ним. Стынущими руками Су Рике выдернул из ножен меч. Мгновения, пока волк летел над провалом, показались ему часами. Он замахнулся, готовый ударить волка со всей силы, перерубить зверю пасть, если повезёт — шею. Но Его Судейшество Риск решил, что приговор не подлежит обжалованию, а посему любые ходатайства со стороны волка бессмысленны. Зверь коснулся передними лапами земли, но задние не встретили никакой опоры, кроме воздуха. Заскулив в отчаяньи, волк замолотил передними лапами по земле. Теперь Су Рике засомневался в том, что это волк, настолько зверь сделался похожим на большую побитую собаку. Он пытался уцепиться хоть за что-нибудь, но ровная серая поверхность не поддалась его когтям. Волк взвыл, срываясь в пропасть. «Туда тебе и дорога!», — подытожил северянин.

Однако, толком отдохнуть после прыжков в длину ему было не суждено. Земля — или что здесь служило полом? — так и жалила северянина холодом сквозь тонкие штаны. Пришлось подняться и продолжить путь по этому зимнему лабиринту. Снег мне в глотку, кто же знал, что я окажусь в настоящем леднике? Ведь я на Юге, а за окном пышет зноем лето! Мда, было бы весьма недурственно обнаружить за следующим поворотом окно, ведущее обратно на узенькие душные улочки. Но ведь и право, если я поброжу по этому проклятому блуждалищу ещё с десяток минут, я отморожу себе ступни! Су Рике, ох, Су Рике, стоит ли слава и подвиги отмороженных ног? Без ног не разыскать тебе подлого похитителя, без ног не приструнить тебе обнаглевшего купца. Без ног, в конце же всяческих концов, тебе не выбраться из этого лабиринта!

Разумеется, никакого окна за поворотом не оказалось. Зато оказалось настоящее перепутье. Лабиринт разветвлялся на целых шесть коридоров. Су Рике в растерянности остановился: какую же дорогу выбрать? На вид они все одинаковы. «Пойду по крайней слева», — решился, наконец, северянин. Он уже хотел сделать шаг, но что-то заставило его посмотреть наверх. Юноша ахнул. Чёрный шар теперь занимал собою полнеба, и теперь стало ясно видно, что он опускается — не растёт, а именно опускается на лабиринт. Су Рике попытался прикинуть, сколько такой шар может весить, и ему сделалось не по себе. Стены он точно раздавит. А уж незадачливого человека, забредшего сюда по собственной глупости…

Неприятно кольнуло под сердцем, Су Рике отвёл от шара взгляд и увидел, как к нему приближаются волки. Они бежали по лабиринтам, каждый по своему коридору, их было пятеро — неотличимо похожих друг на друга и на того погибшего волка, и они были очень злы. Шерсть стояла на зверях дыбом, пасти оскалены, с огромных клыков стекала слюна. Синими глазами сверлили они юношу, и взгляды их не сулили ему ничего хорошего.

Су Рике ринулся в единственный свободный коридор — тот самый, который он выбрал недавно. Он бежал из последних сил, стараясь дышать носом, не чувствуя ступней, не чувствуя пальцев на руках. Он понимал, что от этого бега теперь зависит всё. Одного волка ещё можно хоть как-то одолеть в бою, пятерых сразу — никогда.

Коридор принялся дико петлять, юноша невольно сбавил скорость, его напугало это обстоятельство, но он тут же подумал, что преследователям ведь тоже придётся тормозить на поворотах, возможно, натыкаясь друг на друга и мешая друг другу пройти. Значит, какие-то шансы у него ещё остаются. Сбоку мелькнуло нечто яркое, Су Рике изменился в лице. Повторялась та же картина, что и с разбившимся волком: позади остался спасительный проход! Как можно резче, как можно быстрее, северянин развернулся и помчался назад — навстречу погибели. Нужно просто вовремя свернуть, ведь там за поворотом… Так и есть, из-за поворота ярко бьёт солнце! Не просто яркий свет, а жаркое жёлтое летнее солнце!

Юноша повернул, больно, даже через кольчугу с камзолом, ударился плечом о стену, задел босой ногой о какой-то булыжник, но это уже не было важно. Всё было не важно. Он узнал проход между домами, он теперь бежал к нему, бежал к сужающемуся горлышку — стенам с голой кирпичной кладкой, между которыми он неполные полчаса назад протискивался, чтобы, сам того не ведая, очутиться в бесовском лабиринте. Горлышко теперь оказалось значительно уже, юноша застрял меж стенами, зарычал, закричал, рванулся, застрял ещё сильнее. Боковым зрением он видел, что волки подбегают всё ближе, он уже слышал их рык.

— А-а-а-а-а-а-а!!! — заорал Су Рике, рванувшись что было мочи.

Посыпалась крошка, и горлышко, пусть и с неохотой, всё же пропустило заблудшего воина навстречу лету. Тот упал, разодрал в кровь ладони, — земля между домами не была такой ровной, как в лабиринте, — вскочил, помчался к выходу. За спиной раздался громкий вой. Юноша поднажал. Он едва не ослеп, выбежав из междудомья на улочку, показавшуюся ему такой просторной после узких лабиринтов. Горячий, словно в банях, воздух ударил ему в лицо, обжёг горло, ногам сделалось больно от раскалённой мостовой. Гельда спокойно стояла, спрятавшись головою в тень, подставив круп солнцу, и лениво обмахивалась хвостом. Завидев хозяина, она радостно проржала. «Неужели она не слышала волков, не учуяла их?!», — изумился Су Рике.

— Волки, волки! Беги! — заорал он, задыхаясь. — Бе!!! Ги!!!

Кобыла удивлённо взглянула на него, а потом, игриво подпрыгнув, затрусила по улочке. Су Рике Отважный бежал, прихрамывая, за нею и махал руками.

— Беги, волки, беги! — едва не плача, повторял он. — Волки! Глупая, беги! Волки!

Но кобыла и не думала ускоряться. Как же она не чувствует опасности?!

Су Рике обернулся. Их, и действительно, никто не преследовал, но это ведь ещё ничего не значило! Отчего вдруг Гельда так поглупела?! И какого снеговика над ними опять кружит эта помойная курица и каркает? Только его сейчас не хватало! Ох, выдрать бы у него все перья на гузке…

Улочка вывела их на улочку пошире, с неё они повернули на ещё более широкую улицу. Су Рике не мог ручаться, что Гельда скачет прежней дорогой: он не помнил эти ворота, да и здание тоже. Одна створка у ворот распахнута настежь… Боги, о боги, вы вновь даровали мне спасение! Туда, скорей, быстрей туда. А как же Гельда? Она ведь поскачет по улице дальше, мне её не догнать и не привести за узду в спасительный двор. Её же порвут волки! Ветер и лёд, что же делать, что же мне делать?

Будто поняв отчаяние хозяина, верная кобыла сама свернула к воротам. «Умница, умница! Какая ты всё-таки у меня умница!», — восхитился Су Рике. Главное, успеть закрыть эти проклятые ворота, перед самым носом у волков их захлопнуть. Да-да, именно так, вот так… Где же засов, где эта вонючая железяка? Ага, у ворот стоит, прислонённый к стене, лом. Лом тоже сойдёт, вот, как элегантно он лёг на уключины. Ни один волк не откроет! Так, где Гельда? Ага, вот она — пьёт воду из фонтанчика. Недурственный, однако, двор: тенистый, внутри растут деревья, цветочки какие-то благоухают, да ещё и фонтан орошает пространство своими брызгами. Снег в штаны, как же хочется пить! Но нельзя, пока я не предупрежу людей, что в городе волки, ни глотка воды!

Су Рике взбежал по крыльцу под навесом — ступеньки выстланы жёлтым ковром — толкнул дверь. Конечно, она заперта и, конечно, открывается наружу, а не внутрь, так сложнее её выбить. Но необходимо же предупредить людей! Разбежавшись, юноша саданул в дверь плечом. От удара верхнюю петлю вырвало из дерева, вторая не поддалась. Су Рике вспомнил весь жёлтый снег на Севере и ринулся в окно, выходящее на крыльцо. Звякнуло стекло, посыпались осколки, треснула витая рама переплёта — окно было витражным, дорогим. Северянин ощутил себя медведем, что по весне вломился в лавку к посуднику. Но необходимо же предупредить людей!

Так, это передняя, нужно бежать дальше. Снова дверь, и вновь запертая. Получи ногой! Вот так, была заперта, теперь открыта. Какой-то коридор со стульями по обе стороны. В конце опять двери. Удар левой ногой — не поддаются, удар правой — никакого толку. Ах, снег мне за шиворот, они, подобно уличной двери, открываются на себя! И они, оказывается, не заперты…

— Волки! — возопил Су Рике, увидев людей. — Волки! В городе волки!

— Волки?! Волки! О боги, волки! — всплеснула руками девушка, вскочив из-за стола.

Вторая девушка, что стояла по другую его сторону и держала цирюльный таз, от неожиданности и волнения вылила содержимое этого таза прямо на голову третьей девушке, которая восседала за столом, вытянув руки.

— Ах! — воскликнула облитая и тоже вскочила с места. — Ох!

Вероятно, в тазу была не просто вода, ибо волосы у несчастной слиплись и начали приобретать зеленоватый, ядовитый оттенок.

— Прекрасная Дара! — ужаснулась вторая девушка и выронила таз. — Простите! Простите меня, худорукую!

— Ах ты, тетеха! С тазом совладать не можешь?! — укорила её первая девушка и опять всплеснула руками. — Прекрасная Дара, простите меня за столь гнусный…

— Прекрасная Дара?! — в свою очередь всплеснул руками юноша. Всплеснул и поморщился, ведь ладони были изранены.

Первая девушка повернулась к нему.

— Да, прекрасная Дара, — подтвердила она с непонятной гордостью, смеряя взглядом Су Рике, — это она. Эй, гугнявка, неси скорей кувшин с водой, чё стоишь?! — последнюю фразу она обратила к худорукой помощнице, не сумевшей совладать с обычным тазом.

— Прекрасная Дара, — северянин чувствовал, что улыбается всё шире и шире, — так я нашёл тебя!

Глава 3. Боги шельму метят

Подкрадывался вечер, и солнце заканчивало свой бег по небесному своду. Оно клонилось к горизонту, с каждою минутой теряя желтизну, становясь краснее и крупнее, лучи его утрачивали дневную жгучесть. Солнце хотело спать. Оно стремилось поскорее провалиться под землю, чтобы как следует выспаться, — ведь утром светилу вновь нужно заступать на службу. А служба у солнца, как известно, не из лёгких. Шутка ли, согревать огромный мир, озарять каждый камушек, каждую соринку, давать жизнь бесчисленному множеству тварей — безмолвных и даже вполне себе говорящих! И если безмолвные твари воспринимали каждодневный подвиг светила как нечто должное, само собою разумеющееся, то твари молвные, познавшие толк в связной речи, вполне понимали солнце и горячо ему сочувствовали. Жители славного Даримора, что собрались в сей закатный час на Главной дариморской площади, помаленьку начинали роптать. Весь день сегодня, с самого утра, бродили они по городу, разыскивая Прекрасную Дару, в отчаянии заглядывали в каждый дом, каждую лавку, каждую мастерскую, — и никого там не находили. Их Купол, Фари́ш, самолично бегал в самую жару по Главной площади, обходя дома и заглядывая в кладовые. Беготня толка не принесла. Ни Фариш, ни горожане не нашли хотя бы малейшего следа похищенной. Тогда градоначальник собрал всех возле фонтана и принялся вместе с горожанами ожидать. Ожидали они, пока Его Грознейшество Мариш Круглый не соблаговолит покинуть дворец и появиться перед ними. Его появление должно было поставить точку на сегодняшнем глупом дне. Точку жирную и окончательную, ибо даже последний поломой в Дариморе понимал, чем грозит городу Грознейший гнев. Жили-жили, не тужили, а теперь вот повылазьте! Эта мысль носилась в воздухе, ложилась печатью на лица, угадывалась в самих движениях горожан.

Купол нервничал не меньше своего народа. Нет, он не боялся лишиться головы, было одно обстоятельство, надёжно хранившее его от подобных вещей, но Грознейшего гнева он опасался всерьёз. Его извергнут из должности и, быть может, изгонят из города. Последнего Купол не желал сильнее отставки. Впервые приехав в этот городишко, он был сопливым юнцом и мог похвастаться разве что густой шевелюрой и тощими ляжками. Прошёл десяток лет, и как сумел он измениться за это время! Шевелюра поредела и стала отливать сединой, пока и вовсе не пришлось обриться на лысо, ляжки округлились и начали припоминать бабьи, стан утратил стройность, вывалилось пузо… Зато теперь он, Фариш, — Купол огромного города, левая рука самого Мариша, начальник всех начальников и самый уважаемый человек во всём Дариморе! И вот, коварная судьба нанесла ему подлейший удар. Удар под дых, удар в пах, нет, это можно сравнить лишь с ударом в кадык: хрясь — и ты околеваешь в страшных муках! За что? О Боги, за что? За то, что он каждый вечер ужинал с Маришом, выслушивая бредни этого самодовольного пузыря, оплывшего жиром? За то, что он каждую субботу, будь она неладна, швырялся с Маришом шарами по кеглям, а потом бегал эти самые кегли подбирать и снова выставлять для удара? За то, что каждое воскресенье он сидел помногу часов в бане, которую ненавидел, глядя на тучные телеса Его Грознейшества. За то, что он, разодрав в кровь зад и руки, ползал по кустам, ища заколку для волос, которую скудоумная обезьяна Дара случайно уронила с балкона? Или, может быть, за то, что он во второй раз уже за это лето повысил цены на воду — ведь здешние колодцы все принадлежали городу, а город поручил чистить их, угадайте, кому, Маришу! Чистка нынче дорога́! Или за то, что весной, по просьбе Мариша, ему пришлось удвоить варте, которая, кстати, тоже принадлежала проклятому торговцу, жалованье, хотя он, Фариш, давал горожанам слово Купола, что починит городской фонтан и переложит мостовую на рыночной площади? Фонтан вон сегодня опять забился и перестал журчать. А на рынке, говорят, опять чей-то ишак подвернул ногу и охромел. Перед гостями города стыдно, однако…

Ударили барабаны, загремели тарелки, взвыли трубы. Купол Фари́ш вздрогнул. Он всегда вздрагивал, когда Грознейший оркестр возвещал появление своего господина. «Началось, — в тоске подумал Фариш. — Сейчас они распахнут ворота, потом принесут этого пузыря в паланкине… Совсем он обленился, едят его мухи! Даже ходить ему теперь несолидно!» Купол не ошибся. Ворота во дворцовый сад, и вправду, распахнулись настежь. Вокруг них забегала, засуетилась варта. Потом целый отряд стражников выбежал из ворот и помчался к толпе. На бегу они вытаскивала плётки.

— По шер-р-р-ренгам становись!!! — орала варта, стегая плётками горожан. — Не толпись!!! За фонтан отступить!!!

Толпа загудела, но покорно сдвинулась назад. Медь взвыла и зазвенела повторно.

— Едет! Едет! — пронеслось по варте, передалось горожанам, и вскоре вся площадь заволновалась, будто огромный рой, которого сластёна-медведь лишил дома. — Едет! Едет!

— Едет, — шепнул Куполу на ухо Главный дариморский лекарь.

— Его Грознейшество изволит прибывать! — гаркнул Куполу в другое ухо Главный тюремщик, приземистый, крепкий мужчина в белоснежной шляпе и малиновом сюртуке.

Купол Фариш поморщился, взглянул на его мясистый нос, толстые губы, бритые до синевы щёки, на отсутствие бровей. «Зачем же он выщипывает брови, едят его мухи? — подумал Фариш. — Ведь был же нормальный мужик когда-то, даже с бородой ходил… Бородища у него такая густая была, рыжая!» Вслух же Фариш воскликнул:

— Щтё ди мнэ орош ф укхо?!

— Да я чего? Простите, Ваша Купольность! — и Главный тюремщик принял виноватый вид.

Главный судейщик потуже затянул пояс на своей лиловой мантии и произнёс, не обращаясь ни к кому из присутствующих:

— Да обойдёт нас гнев Грознейшего!

Услыхав эти слова, Главный молельщик воздел руки к небу:

— Возмолимся же, братия, дабы боги ниспослали Грознейшему мирное настроение, возмолимся!

— Кащдому бо оддэлнозди, лыбо взэм зразу? — поинтересовался Купол. За десять лет он так и не привык, что местные почитают целый пантеон, а не единого бога, как у него на родине. В его краях возводят храмы и совершают службы лишь Ирви́не — богу пламени. Все остальные боги — кто угодно, только не боги для соотечественников Фариша. Наверное, поэтому Купол не любил Главного молельщика. Ещё больше, нежели тюремщика. Тюремщик, хоть и странен, всё же мужик исполнительный. Да и туповат, надо признаться. Такой интриг плести не станет. Ибо не в состоянии, ха-ха. Но вот молельщик… Совершенно иного полёта птица. Не любил его Купол, не любил. Впрочем, Мариш настоял, чтобы именно этот святоша оставался Главным молельщиком. В городе аж десять разных храмов, а уж молельных домов, так и вообще не счесть, куча кумирень, и все разным богам посвящены. Разве так можно — разве налоги так соберёшь? А вот наш святоша как-то сумел объединить разномастных священников, теперь налог исправно поступает в казну. Да и ссориться между собой служители разных богов перестали. Разве это плохо? И всё равно Купол не любил Главного молельщика, вот хоть ты тресни.

Молельщик не успел ответить, ибо музыка грянула в третий раз.

— Несут! Несут! — послышалось в толпе.

Из ворот показалась процессия. Первым шествовал Начальник варты, мужчина кряжистый, с длинными руками. Личный цирюльник вплёл ему в бороду нитки жемчуга: красную, синюю и белую. Борода-красавица закрывала нагрудник из серебряных пластин почти наполовину. На поясе у Начальника бахвалился своею изысканной резьбою витой рог. Оправа у рога была отлита из чистого золота. В руках Начальник варты держал огромную двустороннюю секиру. Наконечник у секиры был предлинный — будто оружейник собирался поначалу смастерить копьё, да передумал и приковал к наконечнику с двух боков по топору. Солнце отражалось на полированных лезвиях, а на вершине наконечника поблёскивал синий самоцвет, весьма крупный. Позолоченную рукоять секиры обвивал узор из самоцветов поменьше, узор сложный и переливавшийся разными оттенками — закатные лучи играли на камнях. За Начальником следовало четыре стражника в доспехах из ошпаренной кожи. Доспехи были расшиты бисером. И только за стражей показались из ворот носильщики, а за ними и большой паланкин.

Лица у Купола и стоящих рядом с ним чиновников побелели. Они ожидали появления Грознейшего, но когда это, наконец, случилось, сердца у них забились, как от быстрого бега. Фариш опомнился первым и постарался принять торжественный и спокойный вид. Однако же, внутри у него разыгрывалась настоящая буря. «Ничего, ничего, — думал Купол с каким-то странным злорадством, поглядывая на чиновников, — скоро нас всех настоящая буря потреплет… отбу́рит на славу, едят её мухи!»

Толпа загудела, люди принялись показывать пальцами на паланкин.

— Заткнуться, заткнуться! — закричала варта, усердно работая плётками.

Откуда-то сбоку понабежали ещё стражники. Развернув алебарды плашмя, они принялись толкать ими народ, как будто от этого зависела судьба всего города.

— Назад! Назад! — кричали они. — Осади назад!

В толпе кто-то взвыл от боли, заплакала какая-то женщина.

— Будет вам, будет ужо! Куда давите?! — принялись возмущаться горожане. — Осадить некуда! Куда там «назад»?! Щас по стенке людей размажете!

— Тихо! Тихо! Горожане, тише! — гаркнул Главный тюремщик. Тут его зычный голос действительно пригодился.

Пока варта боролась с народом, носильщики сделали своё дело: паланкин опустился на мостовую неподалёку от не работавшего фонтана. По стражнику встало у паланкина по углам. Начальник варты взмахнул секирой и, не мешкая, ринулся услужливо отдёргивать у паланкина занавесы — сначала один, затем второй. Народ ахнул. За десять лет, что Мариш Грознейший провёл в Дариморе, большинству горожан впервые выпала честь лицезреть его воочию. И людям было, чему удивляться. Внутри паланкина восседал почти идеальной формы шар. Идеальность его портила лишь голова, впрочем, тоже круглая, и руки, что торчали у шара по бокам, как две коротенькие колбаски. Шар зашевелился и подал одну колбаску Начальнику варты. Пыхтя и задыхаясь, опираясь на Начальника, Грознейший, с пятой попытки, всё же вылез из паланкина. С минуту он постоял, переводя дух, затем что-то шепнул Начальнику. Тот резко кивнул, отскочил на пару шагов и повернулся к горожанам. Взмахнув секирой, он принялся вращать ею во все стороны столь умело, что зрелище это впечатлило горожан ещё сильнее, чем внешность Грознейшего.

— Хэц! — воскликнул Начальник варты и остановил вращение.

Повисла тишина. Чиновники во главе с Куполом молчали, украдкой поглядывая на Мариша. Тот оглядывал народ.

Купол сразу понял, насколько Грознейший изволит пребывать не в духе. Бесцветные брови Грознейшего нахмурены, веки сощурены, лоб, что лоснится от пота, изрезали складки. Светло-голубые глаза смотрят пронзительно, недобро. И этим глазами он сейчас всматривается в толпу. Ох, глаза эти сразу заметили, что Дары на площади нет! Чего же он медлит, Мариш Грознейший? Зачем он ждёт, пусть обрушит свой гнев на Даримор, на чиновников, на меня, своего верного Купола, в конце концов. Хотя… отчего это «в конце концов»? Наоборот, мне же первому и достанется! Но… вероятно, этот надутый пузырь выдумывает для нас кару посуровее, ведь на то он и Грознейший. Да и вообще, узнав утром, что у него похитили супругу, Мариш даже не созвал чиновников на совет по этому поводу! К себе он допустил одного Купола, да и то лишь на минутку. И чиновники, и сам градоначальник расценили это как явный предвестник бури. Ужасной бури.

Мариш, меж тем, перевёл взгляд на чиновников. Сначала он глянул на Лекаря, и тот мигом принял самый скорбный вид. Конечно, тебе-то хорошо, мысленно посетовал Купол, тебе-то прилетит меньше прочих! Тюремщик втянул голову в плечи и принялся кусать губы, но глаз не отвёл — он выдержал грознейший взгляд. Зато Судильщик немедля потупился. Молельщик же, увидев, что Мариш смотрит на него, воздел глаза к небу. Однако он всё же не удержался и глянул на Мариша, встретился с ним взглядом и отвёл глаза. Наблюдая за всем этим, Грознейший сделался ещё мрачнее. Он уставился на Купола. Градоначальник почувствовал, как у него холодеют ноги, а спина покрывается испариной. Он поёжился. Маришу это не понравилось. Толстяк продолжал сверлить Купола взглядом. «Нос чешется, — с ужасом понял градоначальник, — нельзя чесать, едят его мухи, Мариш заметит и прицепится к этому… Как пить дать, прицепится!» Нос чесался ужасно, Фариш принялся морщиться, и это снова не понравилась Грознейшему. Градоначальник не выдержал и почесался.

Мариш Грознейший в утомлении прикрыл глаза. Он медленно покачал головою, всем видом показывая, как ему надоела здешняя чиновничья братия. «Чего же ты медлишь, едят тебя мухи?!», — мысленно вскричал Купол. Толстяк открыл глаза и с шумом набрал воздуха. Рот его округлился, он собирался уже произнести первое слово, как вдруг…

По площади пробежал вздох удивления. Горожане поворачивали головы, в изумлении вскидывали брови, принимались показывать пальцами. Толпа загудела и начала расступаться. Чиновники тоже взялись оборачиваться, но они стояли слишком далеко, а посему ничего не увидали. Мариш Грознейший так и замер с открытым ртом и губами, принявшими форму колеса. Он славился невероятно острым зрением, так что сила, заставившая расступиться пред собою целый город, наверняка, уже стала известна ему.

— Что, ну что же там происходит? — зашептал Судейщик Фаришу. — Вы не видите, Ваша Купольность?

Фариш помотал головой. Он бы и сам с превеликой радостью узнал, что там такое творится.

— Вероятно, кого-то раздавили, — предположил Лекарь.

— Или кошелёк стибрили! — возразил Тюремщик.

— На всё воля богов! — подытожил Молельщик.

— Нэт, нэт, нэ до, другаа брычина, — Купол с опаской поглядывал на Мариша.

Тот успел несколько раз перемениться в лице. Вначале бесцветные брови его поползли ему на чело — Грознейший был удивлён. Затем Мариш округлил глаза и приоткрыл рот — он пребывал в смятении. Затем губы его поджались, а лоб избороздили складки — что-то, увиденное там, на другом конце площади раздосадовало его. Всё это длилось считанные мгновенья — затем Грознейший заулыбался, всплеснул руками и принялся восклицать: «О вэлыкий Ырвы́на! О вэлыкий Ырвы́на!» Глаза его повлажнели, Мариш принялся громко всхлипывать.

Купол, хорошо, знавший толстяка, мог ручаться, что тот притворяется. Минуту назад Мариш явно был раздосадован, явно. Сколько раз — даже и не сосчитать, сколько! — видел он, как Грознейший с таким же выражением встречал нерадостные вести: что обоз с солью опять застрял где-то на подступах к городу, что лесорубы опять свалили меньше деревьев, чем было в прожекте, что меньше серебра наменял ему сегодня, чем вчера, меняла на рынке… Да что же там такого случилось, на том конце площади, что Маришу пришлось спрятать недовольство под радостною улыбкой?!

— О вэлыкий Ырвына, ди узлыкхал мою молбу! О Ырвына!

Толпа окончательно расступилась, и теперь Купол увидел, как по образовавшемуся коридору к ним приближается всадник. Н-нет… не всадник — лошадь не сама идёт, её ведёт какой-то мужчина. Н-нет… не мужчина, а юноша. Юноша в кольчуге! И с мечом на поясе! Рядом с мечом у него что-то болтается… кажется, небольшой арбалет. А на лошади восседает, наверное, подросток. Для взрослого он росточком не вышел, да и плечи у него узковаты. За ним свисают по обе стороны от седла какие-то тюки. Гости в город пожаловали? А чем же стража на воротах занята? Приказано же было никого не впускать!

— Вероятно, богатый гость желает покинуть Даримор, — предположил Лекарь.

— Вполне возможно! — подхватил Молельщик. — Боги надоумили его направиться к Вам, Ваша Купольность…

— Зацэм? — удивился Фариш.

— Испросить у Вашей Купольности разрешения пройти через ворота, Ваша Купольность, — Молельщик улыбнулся.

— Зацэм? — возмутился Купол.

— Ибо стража не выпустит никого без Вашего повеления, Ваша Купольность, — пояснил Молельщик терпеливо. Он смотрел прямо в глаза Фаришу, и в этих глазах читалась либо насмешка, либо сочувствие. По этому святоше никогда не понять, о чём же он на самом деле думает.

«Если Молельщик прав, мне кругляк! — принялся размышлять Купол. — Мало того, что эта скудоумица пропала, едят её мухи, так ещё и этому козлодёру припёрло именно щас, когда пузырь собирался распекать меня, слинять из города. Ох, Ирвина, зачем ты меня так наказал? Мариш теперь так осерчает, что его прервали, — и всё это на мою голову польётся! Да нет, пузырь ведь рад-радёхонек… С чего ему радоваться? Разве что только… Нет, быть не может. Её ведь с ними нет, воин какого-то подростка везёт, — брат, наверно, его младший на лошади сидит, лысенький. Может, они её видали? А Мариш как узнал, что они видали? Значит, правду о нём поговаривают, что он мысли читать умеет? Да ни дохлого пса он не умеет, я про него вечно столько надумаю — он бы из штанов выпрыгнул, если б узнал! Да чего он лыбится, пузырь вонючий? А этот воин явно издалека к нам припёрся: все в городе чернявые, носатые, а этот, глядишь ты, светленький, едят его мухи. Не такой, как мы, иварцы, светлый — потемнее будет… Вряд ли он из наших. Главное, нос у него аккуратненький, а у нас-то сливины такие — на лице не помещаются, едят его мухи… А у этого красивый нос, нашим не чета. А лошадка у него какая! Мне бы такую: белая, стройная, сразу видно, скачет быстро. Небедный, значит, у неё хозяин… Ну он и каланча, однако! Повыше любого местного будет. Вон, даже Мариш, на что мужик высокий, а всё равно ниже этого на полголовы будет… Ух ты, какой у его брата отопок вместо носа, едят его мухи! Прям, как у местных, загнутый, орлиный. Как они вообще с такими носярами живут? Некрасиво же. Не, мы, иварцы, тоже носами не вышли, но вот местные — писаные уродцы! И как себе Мариш в жёны местную взял? Да к тому же, и тощу́. Женщина должна быть в теле, знаете ли, так в Иварии считается. Совсем Мариш на чужбине одичал, одаримо́рился… Хм, а чего это Начальник варты помрачнел? Чего это он так на Мариша поглядывает? Да и на святошу зыркает? Не иначе они с Маришом на пару шындарахнулись — один радуется, другой грустит? Стойте, стойте! А что у этого лысенького, что на лошади сидит, руки такие грязные — прям по локоть? Ой, да это ведь не грязюка, а роспись! Это кто ж его надоумил, юного барана, руки себе расписать? Так ведь одни бабы здешние поступают, бесстыдницы! Видано ли в Иварии, чтобы женщина с голыми руками по улицам расхаживала, да ещё и в разноцветных узорах вся! А тут каждая вторая бабёшка так щеголяет. Теперь, значит, и мужики себе руки расписывать удумали! Всё-таки местные — дикари. Нет, что ни говори, а в Иварии лучше!»

Воин-чужеземец остановился шагах в десяти от Грознейшего, а от чиновников шагах в пяти. Он поклонился, впрочем, неглубоким поклоном, Маришу, затем повернулся, поклонился, уже пониже, лысенькому юнцу и подал ему руку. Ладонь у воина отчего-то была перевязана. Юнец кивком поблагодарил чужеземца. Схватившись за предложенную руку обоими ладонями, он осторожно слез с лошади. Одет юнец был в просторные шаровары и не менее просторную кофту. Кофта приходилась ему явно великоватой, она скрывала его фигуру, невозможно было определить, какой юнец комплекции. Но росточком он, действительно, не вышел — воин выше его на целых две головы. Только сейчас, стоя совсем близко, Купол увидел, что ногти у юнца ярко-красные, алые. Изумление пронзило Фариша. Он взглянул юнцу в лицо, посмотрел на его нос, на губы, — так и есть, губы окрашены чёрной помадой! — скользнул взглядом по его рукам, затем опять принялся изучать его нос. О Ирвина, неужели?!

— Мариш Грознейший! — прервал молчание воин. — Я, Су Рике Отважный, приветствую тебя и передаю тебе с рук на руки супругу твою — Дару Прекрасную! Ей более не грозит опасность! — выговор у чужеземца был чудной, и было сложно понять, оттого ли это, что он прибыл из дальних краёв, или оттого, что нос у него был явно заложен.

— О, збазибо дэбэ, збазибо злавний фоин! — вскричал Грознейший тоненьким голоском.

Он буквально налетел на чужеземца и заключил его в таких горячих объятиях, что тот побелел. Несмотря на немалый вес, Мариш умел двигаться быстро, когда хотел.

— Гак, гак, ди гоборышь, дэба зовуд? — повизгивал он.

— Су… Су Рике… От… важный… — сумел, наконец, вымолвить воин.

Мариш схватил его за плечи и поднял над собой — легко, как пушинку. Он потряс чужестранца.

— Зурыгэ Отбажний!!! — возопил Грознейший, срываясь в немыслимые для мужского горла верха. — Зурыгэ!!!

— Зуриге́от Важный!!! Зуригеот Важный!!! — возликовала толпа. — Зуригеот Важный, наш спаситель!!!

Начальник варты поддержал толпу. Мрачность оставила его, теперь он заливался счастливым смехом, выговаривая имя чужеземца.

Закричали и чиновники. Они старались перекричать друг друга, и Купол не понимал, оттого ли это, что они стремятся показать Грознейшему свою преданность, или же они рады на самом деле? В конце концов, он решил, что здесь одно наслоилось на другое: лизоблюдов не исправишь чистой тарелкой.

— Постой… Постой, Мариш! — воскликнул воин, когда Грознейший, наконец, поставил его на землю. — Стойте, слушайте все! — обратился он к горожанам. — Слушайте!

— Я вэзь вниманиэ, — ответил Мариш с почтением.

— Жители Даримора! — воин поднял руки. — Я разыскал Дару, но похититель её остался безнаказан!

— Да ну его в болото! — подал голос Начальник варты. — Главное, что ты спас Дару, парень… Сла-ва-а-а-а-а-а!!! — заорал он, потрясая секирой.

Толпа взорвалась. «Слава!!!», — кричали горожане и подбрасывали шляпы, шапки, шляпки и чепчики в воздух. «Слава!!!», — завопили, надрывая глотки, чиновники. Молельщик вообще бухнулся на колени, сложил ладони и обратил глаза к небу.

— Нет! Нет! — воин принялся махать руками, мотать головой. Он хотел, чтобы толпа поняла: нужно замолчать.

И толпа поняла, хоть и не сразу. Когда горожане, наконец, успокоились, чужеземец заявил:

— Я знаю, кто похититель, жители Даримора!

Начальник варты изменился в лице.

— И… кто же? — спросил он.

— И ещё я знаю, жители Даримора, что похититель находится среди вас! Здесь и сейчас!

Горожане притихли. Люди стояли, затаив дыхание, боясь сглотнуть или, тем паче, кашлянуть. Кажется, вздумай сейчас с неба упасть на мостовую капля дождя, гром покажется присутствующим тише, чем её падение. По крайней мере, от вопроса Мариша вздрогнули многие:

— Ы гдэ… гдэ жэ он?! — толстяк пришёл в волнение, взгляд его беспокойно бегал по толпе.

— Это Фаер Егозливый! — воскликнул чужеземец. — Писарь судебного ведомства!

— Бывший! — возмутился Судильщик. — Я лично уволил его год назад!

Лицо у Главного тюремщика вытянулось. Мариш с Начальником варты переглянулись. Начальник варты насупился, Мариш поджал губы. В толпе послышалась возня. Кто-то продирался вперёд, немилосердно пихаясь и бранясь с теми, кто только что отведал его локтей:

— Сам пшёл в пень! Мне надо! Народ, дай пройти! Я му покажу «Егозливый»!

Толкачу всё же удалось выбраться в первый ряд. Он оттолкнул древко секиры, которым стражник попытался оттеснить его обратно в толпу, и встал — руки в боки. После этого он заявил:

— Ты лжёшь, почтенный! Я-то думал, ты герой, а ты — куль с дырой!

— Как ты смеешь?!! — вскричал в гневе чужеземец. — Хватайте преступника! Ловите!

— Чем докажешь, кулёчек?!

Толкач продолжал стоять, самодовольно ухмыляясь. Его в балагане, что ли, одевали, подумал Купол. И действительно, к выбору одежды толкач подошёл с воображением: какие-то заплатанные на колене штаны в цветочек, камзол красный, весь от пота в пятнах, зайцы какие-то дурацкие на фалдах… А башмаки-то какие уродские, лучше б он босиком пришёл, едят его мухи! Ладно, если б так оделся старец, который уже в детство впал, а это ведь юнец — ему лет восемнадцать, не больше! Хм, а шляпу белую он зачем вообще напялил? Такие шляпы только судейские носят, низшие чины. Да ещё Главный тюремщик обязан в белой шляпе разгуливать. Но у того шикарная шляпа — не чета этой. Значит, юнец и вправду в ведомстве служил? Экие, однако, у Судейщика пижоны трудятся, хе-хе. Впрочем… кажется я этого юнца где-то видел, хм… Брови у него запоминающиеся: густые, рыжие, всклокоченные. Кажись, был кто-то с такими бровями на моей памяти… Что это с Тюремщиком, едят его мухи, отчего он побледнел?

— Тебе нужно доказательств?! — возмутился воин, от гнева его бросило в краску, он закашлялся. — Неужели мне никто не верит?! Ах ты, мерзавец! — он обнажил меч. Толпа загудела. — Тогда я вызываю тебя на поединок! Пусть боги явят Даримору, кто из нас прав!

Пижон картинным жестом сорвал с себя шляпу и поклонился. Шевелюра у него оказалась под стать бровям: густая, рыжая, волнистая. Закатное солнце придало ей совсем уж медный оттенок. Чужеземец взмахнул мечом и сделал шаг навстречу пижону. Чиновники ахнули, Мариш всплеснул руками, Начальник варты принял боевую стойку, а Главный тюремщик, и без того бледный, побелел как смерть. Но тут Дара, до сей поры хранившая молчание, ткнула в пижона пальчиком и крикнула:

— Это он, он! Что вы все стоите?! — она топнула ножкой, обутой в остроносую туфельку. Голос её прозвучал капризно.

И тут толпа пришла в движение. Горожане принялись хватать пижона сзади за камзол, пижон начал отбиваться, порвал у камзола фалду. Один из стражников вцепился юнцу в рукав, другой огрел его плашмя алебардой. Удар пришёлся по плечу. Юнец стал вырываться, рукав затрещал и остался в руках у держащего. Пижон задал стрекача. Он мчался прямо на чиновников, в направлении ко дворцу Грознейшего, а за его спиной волновалась толпа и пыхтела не поспевающая варта. Лекарь замешкался, он не сумел вовремя уступить дорогу беглецу, получил порядочный удар в живот и рухнул навзничь. Воин с Главным тюремщиком ринулись юнцу наперерез, но тот ловко увильнул от обоих. Уклонился он и от секиры, которую метнул в него Начальник варты. Тогда чужеземец отцепил от пояса арбалет и прицелился. Выстрелить он не успел: Тюремщик ногою выбил у него из рук оружие.

— Нет! — прокричал он. — Мне он нужен живым!

— Я собирался стрелять по ногам! — обиделся воин.

Но Тюремщик не слушал его. Он уже раскручивал над головою болас. Пару мгновений, чтобы прицелиться, и три разноцветных шара на бечёвке полетели пижону вдогонку. Тот, надо отдать ему должное, успел умчаться довольно далеко. Однако шары легко нагнали юнца. Они ударили его под колено, ловко обмотались вокруг ног и нанесли ему ещё удары: раз, два, три! Пижон рухнул как подкошенный и покатился по мостовой. Чужестранец поморщился.

— Стрела не поставила бы ему столько синяков, — уязвлённо пробурчал он.

— Но она пролила бы кровь, — возразил Тюремщик. — Кровь не вода, юноша, новую кровь не начерпаешь из колодца.

Воин помрачнел. Мгновение он размышлял, затем всё же признал:

— Ты прав, почтенный! Кровь допустимо проливать лишь при крайней нужде.

Но Тюремщик и в этот раз пропустил его ответ. Он уже подбегал к поверженному беглецу, которого окружила варта, и кричал не своим голосом:

— Не сметь!!! Не сметь!!! Мне он нужен живым!

Варта принялась немилосердно пинать пижона. Тюремщик отпихнул одного стражника, дал в ухо другому, толкнул третьего. Тот ударил Тюремщика в глаз.

— Ай! Как ты смеешь?! — возмутился Тюремщик и, ловким движением выхватив у наглеца секиру, ткнул его древком в лоб. Стражник упал замертво.

— Здоядь!!! Здоядь!!! — закричал на варту Мариш. Как только пижон бросился наутёк, Грознейший с невероятной прытью подскочил к паланкину и спрятался за ним. Теперь, видя, что опасность миновала, толстяк вышел из укрытия и принялся браниться: — Здоядь, нэ дрогадь! Нэ дрогадь, он мнэ нужэн живим! — Мариш потрясал кулаками. В правом кулаке его сверкал кривой кинжал.

«Вот так, знай наших: иварца голыми руками не возьмёшь!», — не без гордости подумал Купол.

— Слышите?! — воскликнул Тюремщик. Он только что ловкими ударами отправил на землю ещё одного стражника и заставил согнуться пополам от боли следующего. Между прочим, не пролив при этом ни капли крови! — Нам с Его Грознейшеством он нужен живым!

— Живим, живим, гоборю! — подтвердил Мариш. — Эй, ды! — обратился он к Начальнику варты, что стоял всё это время, опустив руки. — Брыгажи звоым бзам, буздь брэградяд! Ды оглокх, оздолоб?!

Начальник варты встрепенулся и гаркнул на своих:

— Отставить!!! Эй!!! Назад, я говорю!!!

Он снял с пояса рог и затрубил зычное: «Гу-руру! Гуру-руру!»

Стражники отступили от распростёртого на мостовой беглеца. Голова того была в крови, одна рука неестественно подогнута. Тюремщик склонился над ним, пощупал юнца за шею. Лицо его выражало скорбь.

— Живь? — полюбопытствовал Мариш.

Тюремщик ответил:

— Жив… Ваше Грознейшество… — и уже другим тоном Начальнику варты: — Твои шакалы чуть не сгубили его!

— И что с того? — Начальник варты поднял бровь. — Тебе мерзавца жаль?

Тюремщик не ответил. Он вытащил платок и принялся утирать несчастному лоб и скулы.

— Что с того? — не унимался Начальник варты. — Ты тюремщик — твоё дело держать подлецов под замком, а не плакаться над ними…

Тюремщик принялся заботливо подвязывать «подлецу» голову платком.

— Забери его боги, — заметил он рассудительно, — и мне будет некого посадить под замок, а Судильщику — судить.

— Ы ми би нигогда, нигогда би нэ узналы, зацэм он бокхитил Дару! — подхватил Мариш. — А нам з добой эдо знадь надо бозарэз… Нэ так лы? — с внезапной ехидцей поинтересовался Грознейший у Начальника варты.

Тот изменился в лице, будто вкусил кислого, а затем вымученно улыбнулся:

— Как будет угодно Его Грознейшеству…

— Эй, — закричал Тюремщик, — воды! Нужно промыть раны! И нужен лекарь! Ваше Здравость, почему Вы не желаете помочь больному?

Главный лекарь поворотил нос.

— Я не вижу повода помогать презренному преступнику, — заявил он гордо.

— А я фижу побод! — тонюсенько выкрикнул Мариш. — Эдод чэлобэк должэн жидь! — он всплеснул руками и затопал ножками, со стороны казалось, будто он сейчас перевернётся на бок и покатится по площади. — Дармоэды! Бэздэлныги! Фам за щтё дэнги бладид город?! Нищего не умэюд, нищего нэ кходяд дэладь! Ы гак фаз горожанэ вообще дэрбад?! К газнащэю ф турму закходелы бризездь, да?!

По толпе прокатился одобрительный гул. Лекарь в испуге выпучил глаза и ринулся к больному.

— Щтё фылубилызь?! — Грознейший обрушился на остальных чиновников. — Фоду дабайдэ, бинды, нозилги! Фоду! Бощему фондан нэ блэщэд?!

— Да, прав Грознейший! — тут же нашёлся среди горожан зычный подпевала. — Почему фонтан не плещет?! Вчера же вечером плескал!

— Эй, Губол! — Мариш, опять с неимоверной для такого толстяка проворностью, подскочил к градоначальнику и потыкал ему пальцем в грудь. — Щтё ди молчижь?! Гдэ фода ф фонданэ?!

Великий Ирвина, ты решил меня сегодня совсем унизить, с отчаянием подумал Купол.

— Я, я… — начал он сбивчиво. — Я бодумал, Эго Грознэйщездву… бридёдза нэ бо фгузу, щтё… фо фрема згорби бо зубругэ здруи фондана начнуд озгорбладь эго злукх, — он умолк, словно бы ища поддержки у чиновников. Но Лекарь с Тюремщиком хлопотали у раненого, а Судейщик побежал в народ с воплями: «Воды, воды! Пол моего жалованья за кувшин воды!» А где Святоша? Слинял, не выдержав Грознейшего гнева?

— Догда я рэщил, щтё фондан нэобкходимо берегрыдь, — закончил Купол свою многострадальную мысль.

— Ну даг фозьми ы одгрой его!

Пропал я, решил градоначальник. Как я его открою, если он опять, к лесной матери, засорился? Труба моё дело, дело моё — труба, и даже не печная, а водоводная, однако… Что же делать с этим шутом гороховым, что валяется на мостовой? Ведь не потащишь же его во двор к Маришу, едят его мухи. У Мариша во дворе тоже, как и во всех центральных дворах, нет колодца, зато есть чудо Даримора — водопровод! Издали качает он воду для нужд Грознейшего. В разгар засухи он не пересыхает, в любую жарищу вода из труб льётся студёная. Надо бы организовать горожан… Точно! Надо пару человек… и кувшин большой… Точно! Пусть бегут во двор к толстомясому, наберут там воды и обратно притаранят. Только надо поживей…

Но Грознейший опередил Купола.

— Эй-эй, — заорал он на Начальника варты, — бэры звоикх щагалов и бэгом го мнэ фо дфорэц! Дащидэ фоду, згорэй!

Теперь настала пора засуетиться и Начальнику варты. Он забегал, принялся отдавать приказания. Стражники, привыкшие слышать совсем другие приказы, поначалу даже не поняли, что ему от них надобно. Наконец, до них дошло, и они ринулись к воротам, ведущим во двор Грознейшего.

— Ди дожэ, ди дожэ! Божёл з ними, змодри в опа! — затопал ножками Мариш.

Начальник варты изменился в лице. Он странно поглядел на толстяка и произнёс почти без почтения:

— Как… как будет угодно Его Грознейшеству…

Он зашагал по направлению ко дворцу.

— Згорэй, згорэй! Бэгом! — понеслось ему вдогонку.

Начальник варты нехотя ускорил шаг, но бежать и не подумал.

А Мариш метнул взгляд на чужеземца и забеспокоился.

— Бочдэннэйщий! Бочдэннэйщий! — позвал он. — Ди ф борядгэ?

Чужеземец стоял опираясь на меч, который он отстегнул от пояса вместе с ножнами. Он смотрел в мостовую и что-то тихо бормотал. Услыхав вопрос, воин поднял голову, сощурился, словно бы от яркого света, и ответствовал:

— Да. Не беспокойтесь за меня, Грознейший… Сегодня, ища Вашу драгоценную супругу, я много времени провёл в холодных погребах… Мне несколько заложило нос, но это, уверяю, сущие пустяки — временная слабость! — он улыбнулся. Улыбка вышла не сказать, чтобы очень радостной.

Белоснежная лошадь его подошла к нему и положила голову ему на плечо. Воин снова улыбнулся, и улыбка вновь показалась Куполу нерадостной. Лошадь тоненько заржала.

— Дорогу, дорогу! — послышались голоса, и передние ряды в толпе пришли в движение. Горожане расступались, освобождая путь процессии, которую возглавлял, как оказалось, Главный молельщик. Он шёл сквозь толпу, подняв руки высоко над головой и вытянув их вперёд. За ним следовала парочка крепких мужчин в радужных балахонах, чем-то напоминающих рясу своего предводителя. И если покрой портной не сумел повторить в точности, то с цветами облачений он угадал точно. Мужчины несли глубокие носилки из дерева. За ними шла женщина с огромным кувшином на голове, за ней ещё несколько женщин с полотенцами и какими-то полотнами. Прямо на ходу они рвали эти полотна на длинные и узкие полоски.

Молельщик быстро подошёл к Маришу, поклонился тому в пояс и сообщил:

— Пока чиновники занимаются решением проблемы, я, недостойный, взял на себя смелость, Ваше Грознейшество, добыть всё необходимое для немедленного лечения сего заблудшего юноши, — он кивнул в сторону раненого.

Мариш округлил глаза, поднял палец-колбаску к небу.

— О! — воскликнул он. — О! Молодэц! Молодщина! Ди — один ыз фсэй эдой брадии, гдо нэ даром эзд звой кхлэб!

Молельщик повторно поклонился и сделал указание своей свите. Те, не мешкая, проследовали к раненому.

— Спасибо, спасибо! — с неожиданной горячностью поблагодарил Молельщика Тюремщик. — Спасибо тебе, Святейший!

— Это мой долг как горожанина и покорного служителя богам, — смиренно ответствовал Молельщик, — это они надоумили меня на этот поступок.

— Гагиэ ымэнно ыз погов? Пог здо бэрвий и дфезди дрэдий? — съёрничал Купол.

Мариш недовольно зыркнул на него и провозгласил:

— Злафа погам! Кхвала фсэмогущим!

— Слава богам!!! Хвала всемогущим!!! — подхватила толпа. — Хвала бога-а-а-а-ам!!!

Купол тоже закричал, хотя на душе у него скребли кошки. Мариш мной в последнее время недоволен, думал градоначальник, он, конечно, тот ещё козлодёр, но и я-то тоже хорош, едят меня мухи. Нечего сказать, фонтан прогадил, похититель у меня сквозь пальцы без мыла просочился, его вообще какой-то хмырь чужеземный поймал… Так ещё и воду я не сумел организовать — святоша её притаранил! Дура Дара нашлась, одна гроза миновала, так теперь новая сгущается. Эх, ну что за жёваный курдюк!

А люди, которых привёл Молельщик, уже обработали похитителю раны и принялись перекладывать его на носилки. Между Главным лекарем и Тюремщиком завязался спор.

— Нужно его нести в больницу, — настаивал последний. — Если он умрёт в тюрьме, виноват буду я.

— Я не оскверню своё заведение присутствием лиходея! — горячился Лекарь. — В больнице лежат добрые горожане, она строилась не для всякого отрепья!

— Но…

— Полагаю, Ваша Замо́чность, Вы опасаетесь, будто Ваш чин пострадает в случае смерти негодяя? — Лекарь примирительно улыбнулся. — Уверяю, опасения напрасны. Его жизни более ничего не грозит.

— А Вы, Ваша Здравость, можете поручиться, что он не умрёт? — с тревогой спросил Тюремщик. — Желательно, в письменном виде.

Лекарь смерил чиновника взглядом.

— Сударь, — в голосе его засквозила обида, — Вы…

— Дабай его ф болныцу! — вмешался тут в спор Мариш. — Бобистрэй и бэз болдовни!

— Но, Ваше Грознейшество! — возразил Главный лекарь. — Это нанесёт моему заведению тяжкое оскорбление! Моё заведение…

— Двоё?! Да-а?! — возмутился толстяк фальцетом. — Ди нищего́ нэ бэрэбудал, лэгар?

Лекарь в обиде поджал губы. Он знал не хуже других чиновников, что Мариш Грознейший давно купил больницу у города — она теперь принадлежала ему. Только горожанам об этом чиновники старались не распространяться. «Неужто у пузыря хватит ума разболтать тайну при всём народе?! — встревожился Купол. — С него станется, он в последнее время совсем нервным стал!»

— Ваше Грознейшество, — сухо заметил лекарь, — важно не то, кто владеет чем-то, а то, кто этим чем-то управляет.

— Нэ бажно?! — вскричал толстяк. Он побагровел. — А ну, лэгар, дэлай, щтё гобору, пога фладэлэц убравлающего нэ замэныл! Дармоэды! Бэздэлныки!

— Ваше Грознейшество, — подал голос Главный молельщик, — я рискну предположить, что больничные работники, действительно, могут оскорбиться, увидав в своих стенах преступника, о воздадут ему боги! Разумеется, это не говорит об их милосердности, напротив — это показывает их чёрствость и нежелание помочь своему же собрату-горожанину, свернувшему по недомыслию на неверный путь. Однако, это дело богов — судить и карать нечестивцев за их помыслы и деяния. Нам же, слабым людям, остаётся действовать на том поприще, что отвели нам всемогущие боги.

«Сладко плетёт, святоша! — изумился Купол. — А до этого-то блаженным прикидывался!»

Мариш поглядел на Молельщика, прищурился.

— Ы щтё ди брэдлагаэш? — спросил он.

— Я предлагаю оставить работников больницы наедине с их помыслами, каковы бы те ни были. Преступника же — о воздадут ему боги! — я предлагаю переместить в один храм, что, по воле богов, стоит неподалёку отсюда. Воду и бинты я разыскал именно там. Братья и сёстры послушники посторожат лиходея — о воздадут ему боги! — и будут ухаживать за ним, покуда тот не очнётся. Само собою разумеется, с ними всё это время будут присутствовать Главный тюремщик и Главный же Лекарь. А когда лиходей — о воздадут ему боги! — очнётся, Главный тюремщик под стражей отведёт мерзавца в каземат.

— Кхм! — хмыкнул толстяк. — Двоё бредложениэ нэ лыжыно змызла. Боздубим жэ даг!

— Спасибо тебе, Грознейший, спасибо! — поблагодарил Тюремщик. — Поистине мудрое решение! И тебе, Святейший, спасибо! — он повернулся к Молельщику. — Поистине толковый совет!

Святейший склонил перед Тюремщиком голову и в пояс поклонился толстяку. Затем он подал знак послушникам. Те подняли носилки и понесли раненого тем же путём, что и пришли сюда. Тюремщик последовал за ними. Он поминутно забегал вперёд, чтобы взглянуть на похитителя, и что-то спрашивал у несущих.

— Щтё змодрыж, оздолоб?! Давай дуй за ными! — прикрикнул Мариш на Главного лекаря, что остался стоять рядом с Куполом.

— Ваше Грознейшество, — заупрямился Лекарь, — уверяю, моё присутствие отнюдь не важно для…

— Нэт, бажно! Бщёл!

Лекарь бросил на толстяка оскорблённый взгляд, повернулся и зашагал вдогонку за послушниками. Он даже не поклонился Грознейшему. Тот покачал головой:

— Ай-яй…

Меж тем, вернулась варта. Три стражника пёрли огромный глиняный сосуд: двое держали его с боков за ручки, третий же поддерживал сосуд снизу. Стенки у сосуда запотели. Стражники пыхтели от натуги, особенно тот, что шёл посередине.

— Аккуратней, аккуратней! — гаркнул на них Начальник варты. — Ваше Грознейшество, вода доставлена по Вашему приказанию! — он топнул ногой. Тут лицо его исказилось, он зыркнул на Мариша, на Купола, затем на чужеземца, который по-прежнему стоял, молча наблюдая за происходящим, но более не опирался на меч, а придержался за свою лошадь. — А… А где же проклятый лиходей? Сбежал?! — и Начальник напустился на стражников, которые охраняли Грознейшего, покуда остальные бегали за водой: — Ах вы, телебоньки! Как вы могли, нет, как вы посмели упустить его?!

— Раззлабза, — засмеялся толстяк, — его унэзлы в надожноэ мэсто, гдэ он очнодза и ми его внымадэлно доброзим!

Начальник варты помрачнел:

— Как будет угодно Его Грознейшеству… — он кинул неприязненный взгляд на Молельщика

— Эй, — обратился Мариш к варте, — гдэ эдод дураг Зудейжиг? Сгажидэ эму, буздь нэ ышэт фоду — она зама брижла зюда!

Горожане захихикали. Часть стражников ринулась сквозь толпу — искать «дурака-Судейщика». Народ провожал их колкими шуточками. Купол испугался и взглянул на Грознейшего: как тот отнесётся к людской вольности? Но Грознейший оценил уличный юмор. Он криво усмехался и время от времени кивал, соглашаясь с мнением народа. Зато Начальник варты стоял будто оплёванный.

— Эй вы! — послышался вдруг капризный женский голосок. Купол вздрогнул. Он и думать позабыл, что Дара всё ещё с ними. — Не видите, ему же плохо?!

Градоначальник не сразу понял, что речь о чужеземце. А чужеземец, и вправду, выглядел уже не очень: лицо осунулось и посерело, подбородок заострился, под глаза легли тени. Он вымученно улыбнулся. Обоими руками держался он за седло, но ноги более не держали юношу: он принялся медленно оседать на мостовую.

— Ерунда, — сказал чужеземец хрипло и закашлялся, — временная слабость…

Тут силы оставили его, и он безвольно повис, держась за седло. Лошадь скосила глаз на хозяина, повернула к нему голову. Увиденное явно пришлось ей не по вкусу: скотина заржала и принялась беспокойно топтаться на месте. Уши она плотно прижимала к голове. Дара кинулась к воину, провела рукою по волосам — те были липкими от пота, пощупала лоб.

— Да он весь горит! Лекаря, лекаря быстрее! Муженёк, ну что ты стоишь?!

— Эй! — тоненько выкрикнул Мариш. — Бомогидэ эму!

На этот раз Купол не оплошал. Он первый подбежал к чужеземцу и принялся вытирать ему лоб платком. Действительно, лоб оказался горячим, как печка.

— Згорэй, ф балангин его! — распорядился Грознейший. — Ы лэгара зюда ферниде! Буздь назад ыдёд!

В уже который раз на площади началась суета. Троица стражников, до сих пор державшая огромный сосуд, выпустила его из рук. Коснувшись мостовой, сосуд с громким хлопком раскололся. Всю троицу окатило водой, брызги ударили Начальнику варты пониже спины.

— Ай! Бараны! Недоумки! — заорал он в бешенстве. — Из варты выгоню, как пить дать, выгоню!

— Пи-ить… — прошептал чужеземец. — Дайте пи-ить…

— Фоды! — завопил Купол, обращаясь к горожанам. — Зрочно фоды!

— Щтё орош?! — возмутился Мариш. — Бузгай фондан!

— Да, фонтан пускай, — поддакнул в толпе неведомый подпевала, — вот тебе и вода сразу будет!

— Пи-ить… как хочется пи-ить… — стонал чужеземец, пока варта укладывала его в паланкин.

— О боги! — не выдержала Дара. — Неужели ни у кого нет воды?!

— Фоды! Фоды! — заорали в две глотки Купол и Его Грознейшество.

— Воды! — поддержал их Начальник варты и затрубил в рог.

— Воды, воды! — завопили стражники.

— Воды! — откуда-то из недр толпы вторил им Главный судейщик. — Пол моего жалованья за кувшин воды!

Даже светило задержало своё падение в бездну, воспылав желанием узнать, разыщут ли горожане столь драгоценную в сей момент влагу. Краешек солнца застыл над самой кромкой горизонта, бросая на Даримор любопытные взоры. Но прошло пару минут, а напиться чужеземцу так и не пришлось. Варта подхватила паланкин и понесла его ко Грознейшему во дворец. Сам Мариш последовал за ними пешком — такого солнце давно не видало! Купол с Судейщиком присоединились ко Грознейшему. Светило печально вздохнуло — по площади пробежал прохладный ветерок — и подумало: Мариш, идущий пешком, безусловно, интересное явление, но пренебрегать ради этого сном не стоит. В последний раз одарив Даримор лучистым взором, солнце провалилось под землю. А тёмная южная ночь возрадовалась: наконец-то эта жёлтая морда освободила небеса! Ночь принялась наступать на город столь стремительно, что многие горожане добирались домой уже на ощупь, ведь они не прихватили с собою ламп, а фонарщик сегодня не зажигал фонарей. Так что ночь горожане встретили с руганью. Та оскорбилась и закрыла небо тучами. Поделом вам, дариморцы, набивайте больше шишек! И вот вам дождика в придачу, вам ведь так не доставало воды… Дождь разогнал по домам последних горожан и принялся уныло накрапывать до рассвета. А когда светило поднялось на востоке и прогнало вместе с ночью тучи, выяснилось, что чаша у фонтана на Главной площади полна до краёв. Но сам фонтан по-прежнему не работал.