Жестокое милосердие

Пролог

Временами казалось, что его душа — это чаша из гелиотропа. Гладкие стенки глубоко-зеленого цвета, ярко-алые разводы, похожие на кровавые, летящие из темноты синие капли.

Первая капля разбилась о дно чаши неожиданно, когда Виресу едва исполнилось шесть лет.

Тишь окутывала библиотеку, распахнутые настежь окна впускали горький запах сирени. Мягко шуршали под пальцами страницы, тихо потрескивала стоявшая рядом свеча, и свет ее придавал страницам чарующий янтарный оттенок. Вирес вытянул ноги на подоконнике, оперся спиной о стену, глянул через окно вниз — на покачивающееся море деревьев, и забытая книга с тяжелым стуком упала на пол.

К чему книга, заклинания? Сейчас завораживали плавные движения собственных пальцев, легкий лазурный шлейф в воздухе. Смех заклокотал в горле, синяя пыль сыпалась с ладоней, взлетая в ночь светящимися мотыльками. Много-много синих мотыльков. Сад стал волшебно красивым, озарился фиолетовыми огоньками, заиграл глубокими тенями. Вот она — магия! Настоящая и живая, пронизывающая насквозь, а не те глупости, которым учил немощный учитель!

— Вирес… — Он медленно обернулся на зов, удивившись бледности матери. — Мальчик мой…

— Мама?

Она стянула его с подоконника и посмотрела с таким страхом, что дыхание перехватило. Почему она так смотрит?

— Никогда больше! Никогда больше так не делай! — прохрипела она, судорожно прижимая его к себе. — Ты единственное, что у меня осталось, слышишь! Если они узнают, то заберут…

Капнула и разбилась о гелиотроп первая капля. Шестилетнему Виресу не хотелось, чтобы его забрали, потому он «больше так не делал». Вирес рос, капель становилось все больше, синее море внутри волновалось все чаще, и переполнявшая его сила просилась наружу все настойчивее. Но это было его тайной. Он не хотел, не мог предать маму.

Он помнил еще тот весенний солнечный день, летящие ввысь скалы по обе стороны тропинки. Внезапный камнепад, толчок в плечи, сбросивший его с коня, и стук камней за спиной. Он помнил, как обернулся, хотел заплакать, увидел одного из дозорных, склонившихся над заваленным камнями отцом. И отчаяние на лице дозорного помнил, и тихий шепот: «Виссавийцы не успеют». А еще на всю жизнь сохранил в сердце последние слова умирающего отца: «Береги мать. Не бросай ее». Ему было пять лет. Но он пообещал серьезно, как взрослый. И не нарушал обещания.

А чаша переполнялась все больше… сдерживать силу становилось все труднее. Приходили по ночам дивные сны, мучили, заманивали в омут чужих мелодий. И Виресу казалось, что он плывет в синем огне, дышит им, живет им, и когда он просыпался, то долго лежал в темноте и смотрел, как гаснет, растворяется во мраке синее сияние… Но маме об этом никогда не говорил.

Пока однажды…

— Мальчик мой… открой окно, — услышал он тихий шепот и распахнул створки, полной грудью вдыхая запах опавших листьев.

Ветер рвал занавески, холодил разгоряченные щеки. Возвращаться к кровати не хотелось. Чувствовать себя беспомощным — тем более. Хотелось просто вот так стоять и не шевелиться, не думать…

— Мой архан, — Вирес обернулся и непонимающе посмотрел на вошедшего слугу.

Стоит и ждет. Приказов, указаний, чего угодно…, но что Вирес мог приказать? От него впервые требуют что-то решить, что-то сказать. Что? Ему всего двенадцать, и раньше за него решала мать!

С кровати донесся тихий стон, ветер вновь рванул занавески, и слова слуги получились едва слышными… бессмысленными…

— Мой архан, виссавийские целители не придут. Они ушли из Кассии… ваша мать…

— …умрет? — пытливо посмотрел в глаза слуги Вирес.

Слуга не ответил, но Виресу ответ и не был нужен.

— Убирайся! — тихо прошептал он, чувствуя, как падают в гелиотропную чашу частые капли. — Убирайся!

Пусть! Пусть уходят! Пусть все убираются! Он сам справится, со всем, наверное, справится…

Колени отказались держать, по щекам покатились слезы бессилия. С кровати вновь донесся стон, и именно он придал Виресу сил. Если он и дальше будет стоять и ничего не делать, то мама умрет. И он останется один… совсем один!

Вирес подбежал к кровати, резким жестом откинул одеяло, провел ладонями по ночной рубашке матери, разглаживая складки. Пахнет розами. Мама так любит этот запах. А еще травами и горечью лекарств. И виссавийцы не придут, и никто не придет, и никто не поможет…, но Вирес сможет сам… сам… Правда, сможет?

Дар помог. Дар вел, дар лился светом с ладоней. И мир вдруг отдалился, свет свечей стал расплывчатым, нереальным. Остались в этом мире только двое… нет, одна. Она. Биение ее сердца, отзывающееся в ушах набатом, ее прерывистое дыхание, ее дрожащие губы. И собственный мягкий поток силы, укутывающий в синее одеяло магии. Помогло же! Помогло! И мама даже открыла глаза, улыбнулась ласково, подняла руку и погладила по щеке:

— Сынок… прости… — и откинулась на подушки.

И дар, столь близкий недавно, стал вдруг чужим, неподвластным. Мир вновь приблизился, заиграл россыпью звуков и запахов. Ветер кинул в окно пару листьев, сияние магии вдруг стало интенсивнее, ярче, а потом окрасилось огненными отблесками. Как пятна крови в гелиотропе.

Что-то не так! Горячо… боги, как же горячо! И кожа матери плавится, обнажая розоватое с белыми прожилками мясо, и волосы трещат от жара, и по шелку рубашки расползаются уродливые пропалены. Губы, губы все еще улыбаются ласково и нежно. А в душе огненным цветком расцветает страх. Почему вот так?

— Мама! — закричал он, и, когда в ответ раздался лишь протяжный стон, выбежал из комнаты.

Не сумел! Опоздал! Предал!

Капли закапали в чашу еще быстрее, уже не находя в ней места. Вирес несся по коридорам замка, и шлейфом за ним летел ненасытный огонь. Маг выбежал по винтовой лестнице на вершину башни и остановился, чувствуя, как бьет в лицо ветер. Огонь! Больше огня! Пусть сожрет и его, и замок, и лес! И боль его… Жри, сволочь!

Его душа похожа на разлетающуюся осколками чашу из гелиотропа…

1. Элдай. Тяжелая весть

Что-то внутри вмиг воспротивилось огромной силе, ровным ненавязчивым потоком излучаемой незнакомцем. В зале сразу же стало душно и тревожно, мертвенный свет луны заискрился синим, по полу заклубился серебристый туман, и такой же туман, казалось, окутал разум, как всегда рядом с высшими магами. Рядом с ними и сам себе кажешься ничтожеством. Будто в этом мире сияют только они, а остальные никогда не выходят из тени.

Гордость всколыхнулась горечью, и Эдлай осторожно укрепил вокруг себя щиты, стараясь не показать испытываемую к магу неприязнь. Незачем делать гостя Сеена своим врагом, а пока тот ничего не подозревает, заглядывать под щиты Эдлая он не станет.

Маг коротко кивнул в знак приветствия, подошел к арке портала. Он скинул на руки своего хариба плащ и остался в простой одежде рожанина: расшитые тонкой вышивкой рукава нижней туники выглядывали из более коротких рукавов верхней; концы широкого, украшенного бисером пояса спускались по правому бедру на штаны из той же шерстяной ткани, что и верхняя туника.

Эдлай украдкой улыбнулся — этакий разбалованный сыночек богатого торгаша. Такому только с телохранителями по городу разгуливать, иначе пришибут бедненького. Еще и мягкие домашние сапожки, удобные и теплые. И никакого оружия. Зато и никаких, столь обожаемых при дворе, витиеватых украшений: телохранитель Деммида, как и сам повелитель, не любил излишеств.

Но, несмотря на простую одежду, с рожанином его не спутаешь: на высоком лбу его сияла звезда стихий — семиконечная звезда, заключенная в круг — и от ее света глаза мага потемнели, приобретя васильковый оттенок. Телохранитель самого повелителя! Недаром рядом с ним было тревожно — высшие маги сильны, но телохранители повелителя сильнее любого высшего. Люди с двумя душами, почти равные полубогам.

— Уходи, — ровно приказал маг харибу.

Когда молодой слуга отошел на безопасное расстояние, маг уверенным жестом поднес ладонь к огню. Магическая сила, окончательно проснувшись, зажгла в его глазах синее пламя, а руна на лбу засияла так ярко, что смотреть стало больно. Языки огня, будто ластясь, жарким поцелуем коснулись его пальцев, скользнули на ладонь, и, осмелев, со счастливым тресканьем охватили фигуру жадным пламенем.

Маг не выказывал беспокойства. Он медленно, почти танцующе, повернулся к порталу и протянул к нему ладонь. Огонь, сорвавшись с кончиков пальцев, наполнил арку лавой, и Эдлай сделал над собой усилие, чтобы не отвернуться. В зале стало нестерпимо жарко. Кожа ответила на зной испариной, во рту пересохло. Пламя взметнулось вверх, заключив арку портала и фигуру телохранителя в фонтан огня, а потом вдруг опало и впиталось в пол залы, потемневший от копоти.

Все затихло. Неподвижный маг дернул плечами, будто стряхивая с них невидимый пепел, а прямо перед ним, в недавно пустой арке портала, уже плескался густой туман, прошитый синими ниточками магии.

Телохранитель набрал немного серой массы на пальцы. Задумчиво рассмотрев таявший на ладони сгусток тумана, он резким движением стряхнул его на пол и позволил подбежавшему харибу вновь накинуть на плечи плащ.

— Магия стихий — красивое зрелище, — восхищенно прошептал Сеен. — Впервые вижу подобное. Хотел бы посмотреть, как он управляется с водой.

— А я бы не хотел, — прошипел Эдлай.

Увиденное пугало. Эдлай в очередной раз подумал, как много беды мог бы наделать один человек, наделенный такой силой. А в Кассии их слишком много.

— Нельзя одаривать подобной мощью.

— Боги лучше знают, что делают, — усмехнулся Сеен. — Меня высшие маги восхищают. Да, они необычны... они прекрасны. Но я не хотел бы быть ими. Наверное... из-за таких, как ты.

Эдлай ничего не ответил на слова Сеена. Во-первых, ему не очень-то хотелось спорить, а во-вторых, возле портала происходили вещи гораздо более важные: телохранитель отшагнул чуть в сторону и склонился в глубоком поклоне. Шевельнулся в арке туман, будто чем-то взволнованный, пошел глубокими волнами, засверкал яростно синими молниями, и зал пряным маревом заполнил запах магии.

Эдлай уже не по собственной воле, по велению обессилевшего тела, рухнул на колени. Сломанная в один миг гордыня всколыхнула волну злости: он ненавидел стоять перед кем-то в униженной, рабской позе, пусть даже этот кто-то был самим повелителем Кассии.

Из портала вышел человек, воздух сразу же загустел, перехватило дыхание. Эдлай сам этого не ожидал. Он-то наивно полагал, что давно привычен к ставящей на колени силе былого друга. Оказалось, с таким трудом добытую привычку с легкостью рассеяла двухлетняя разлука.

— Помоги ему, Даар, — приказал повелитель.

Телохранитель еще раз поклонился Деммиду, подошел к Эдлаю, опустился перед ним на корточки. Он мягко прикоснулся к запястьям дозорного, и нити магических татуировок немедленно отозвались, изменяя узор, вплетая в него новые витки. Сразу же стало легче. По знаку телохранителя Эдлай медленно поднялся и, подойдя к повелителю, склонился перед ним в глубоком поклоне.

Деммид не изменился за эти несколько лет. Все тот же обжигающий холодом взгляд синих глаз, та же властная, слегка покровительствующая улыбка на губах, те же скупые, выверенные разумом движения. Раздражающая привычка говорить предельно ровно, чеканя каждое слово, тоже никуда не делась. Смысл таких слов, еще и оплетенных магией, доходил почти мгновенно, и повторять повелителю не приходилось никогда — его приказы высекались на древе памяти глубокими рубцами.

— До сих пор злишься за смерть Алана? — ровно спросил Деммид.

— Я не смею... — ответил Эдлай внезапно осипшим голосом, — на тебя злиться...

— Потому что я повелитель? Или потому что ты меня простил?

Эдлай сглотнул. Что он мог ответить? Что до сих пор помнит? Что не может перестать ненавидеть? Или что ни за что в жизни не встретился бы с повелителем, если бы не прямой приказ? Зачем облекать в слова очевидное? Деммид это и так знает. По глазам видно. А все равно позвал. И все равно травит душу... Только вот зачем? У Деммида ведь ничего не бывает просто так.

Повелитель окинул равнодушным взглядом и так же спокойно, будто и не произошло ничего, продолжил:

— Когда Алан ушел за грань, ты был смелее, Эдлай. Не ты ли назвал меня в лицо убийцей?

Эдлай и назвал. А потом долго выслушивал полный страха, укоризненный шепот младшей сестры, читал убивающее сочувствие во взгляде Сеена. Еще дольше ждал дозорных, застенка да плетей за дерзость. Дождался лишь приказа удалиться в провинцию. Впрочем, это оказалось именно тем, в чем Эдлай тогда нуждался.

— Прости... я был не в себе, — продолжал врать Эдлай, хотя вовсе не чувствовал себя виноватым.

Деммид заслужил те слова. Эдлай хорошо помнил, как жена повелителя ворвалась в тронный зал во время приема. Помнил, как прилюдно обвиняла мужа в измене, как припадочно кричала, что никогда не простит, что вернется домой, в Ларию, что лишит себя жизни.

Помнил, как Деммид холодно ответил: «Ну что же, сделай это. Только не верю, что решишься». Львина после этих слов будто окаменела. Развернулась резко на каблуках, молча выбежала из залы и тем же вечером бросилась с башни замка. Вместе с ней, согласно дурацкому обычаю, ушли за грань и трое ее телохранителей, одним из которых был Алан — лучший друг и верный соратник. Как глупо... из-за неосторожных слов повелителя, из-за выходки ларийской женщины. Боги, как же глупо!

— А мне казалось, — продолжал Деммид, — что именно тогда ты был правдивым, а не теперь. Жаль. Время меняет людей. Впрочем, позвал я тебя не для этого. Ты приготовил, что я просил, Сеен?

— Да, мой повелитель, — оживился стоявший в стороне зять, — хариб ждет в отведенной для тебя спальне. Если желаешь отдохнуть...

— Не желаю. Проводи меня, Сеен, а ты, Эдлай, иди за мной.

Дозорный вновь поклонился, не посмев отказать.

Спальня, убранная в темно-синие цвета повелителя, была для привыкшего к казармам Эдлая излишне роскошной. Огромная кровать с расшитым серебром балдахином, завешанная тонкой полупрозрачной тканью, казалась небольшой из-за размеров самой комнаты. С расписанного под ночное небо высокого потолка поблескивали звезды. Испускали окрашенный синим таинственный свет хрустальные люстры.

А на противоположной от кровати стене, оживленное магией, тихо плескалось море, над которым всходила огромная луна. Эдлай так любил море, возле которого родился, так по нему, оказывается, соскучился. И по соленому запаху, и по упавшим на лицо брызгам, и по разлитому по волнам серебру. Здесь не хотелось ни злиться, ни о чем-то беспокоиться, но опасное раздражение в душе не угасало.

Вздохнув поглубже, Эдлай огляделся. Мебели в спальне было немного: письменный стол у стены, по которому гуляли отраженные водой блики, пара стульев с украшенными резьбой спинками и обитых нежной, бархатистой тканью. Тут же был и сундук, на котором лежала приготовленная для повелителя одежда богатого рожанина.

— День вновь был нелегким? — начал Сеен, когда хариб Деммида без слов принялся за бесконечные мелкие застежки, заменявшие швы на церемониальном наряде повелителя — арханы, согласно обычаю, не носили сшитую одежду.

— А когда он был легким? — расслабленно отозвался Деммид. — Все хотят власти и золота, и не понимают, что и того, и другого всем я дать не могу. Арханы донимают жалобами друг на друга и на дозорных, которые их плохо охраняют. Дозор жалуется на арханов, что не могут построить им приличные казармы и обеспечить достойной едой и жалованием.

Хариб осторожно расстегнул четыре золотых браслета, собирающих на плечах и запястьях Деммида паутину свободных рукавов верхней туники. Один за другим упали в шкатулку украшенные драгоценными камнями перстни, облегчая ладони повелителя, рядом легли шелковые перчатки.

— Жрецы требуют новых каторжников, не понимая, что я не могу осуждать невинных и отправлять их на рудники только во имя богов, — продолжал повелитель. — Рожане сетуют на голод и на зверство старейшин и арханов. Налоги не устраивают всех. Мою канцелярию засыпают жалобами и криками о помощи. И всем подавай решение не простого секретаря, а самого повелителя. Люди не понимают, что я один, их слишком много, а законы Кассии всех хлопот не решают. Никакие законы не решают.

Верхняя туника упала на пол. Хариб осторожно поднял ее и положил рядом с приготовленной для повелителя одеждой. Быстро справившись с заменявшими швы застежками, избавил Деммида и от нижней туники из нежного ларийского сукна.

— Но мою просьбу ты услышал, — ответил Сеен, — благодарю тебя, мой повелитель.

— Даже мне иногда надо отдыхать, — чуть улыбнулся Деммид, позволяя харибу натянуть себе через голову простую тунику рожанина. — Да и должок надо было уладить... не так ли, Эдлай?

— Не понимаю тебя, мой повелитель, — осмелился ответить дозорный. Хариб ловко справился со шнуровкой верхней туники.

— Скоро поймешь.

По просьбе своей тени повелитель сел на стул. Хариб опустился перед ним на колени, принявшись натягивать на ноги Деммида приготовленные сапоги.

— Покажи ему, Даар.

Телохранитель поклонился повелителю, подошел к кровати и аккуратно поднял закрывающую ее прозрачную занавеску. Эдлай вздрогнул: на шелковом одеяле, окруженный коконом синего сияния, спал мальчик лет так девяти-одиннадцати, не больше. Светлые, тонкие волосы его слиплись от пота, на щеках пылал лихорадочный румянец, под глазами застыли тени, обострив еще округлые, мальчишеские черты.

— Не ест, не пьет, не хочет жить, — сказал повелитель. — Сын Алана упрямо жаждет уйти за грань вслед за сводным братишкой.

— И виссавийцы ему позволят? — выдохнул Эдлай.

— Виссавийцев нет в Кассии. Этот мальчик живет благодаря силе Даара.

— Тратишь на него магию своего телохранителя? Если он не хочет жить...

— ...то пусть уходит? — оборвал его Деммид. — И после этого меня величаешь убийцей? А сам хочешь оборвать жизнь последнего потомка лучшего друга? Так просто сдаешься? Так просто отпускаешь за грань?

— Чего ты от меня хочешь?

— Я маг, — ответил Деммид. — Арман — простой мальчик с не очень сильным даром... мне его не понять. Мне не заставить его захотеть жить... ты дело другое.

— Я не нянька, повелитель!

— Вновь упрямишься? — усмехнулся Деммид, кивнув телохранителю. Даар опустил над кроватью занавеску, отрезая спящего мальчишку от застывшего в изумлении Эдлая. — А если я скажу, что Арман не виноват в своих желаниях?

Хариб накинул на плечи повелителя теплый опушенный темным мехом плащ и застегнул его фибулой с крупным бриллиантом — единственной дорогой деталью в наряде Деммида.

— Его братишка не только высший маг, он еще и носил в своих жилах кровь вождя Виссавии, — натягивая перчатки из оленьей кожи, продолжил Деммид. — Знаешь, что это такое? Это дар богов вызывать к себе неудержимую любовь... когда весть о смерти Эррэмиэля дошла до столицы, его учителя добровольно ушли за грань. Отравилась присматривающая за мальчишкой служанка. Повесился конюх, что катал его на пони. Утопился повар, который любил его баловать лакомствами. Все, кто знал его чуть больше чем пару седмиц, начинали его любить без памяти. Лишь его няня захотела жить ради вот того светловолосого мальчишки. Армана, которому ты можешь не позволить уйти. А можешь и позволить...

Повелитель осекся. Дверь в спальню отворилась, тихонько скрипнув, телохранитель вдруг улыбнулся и отошел в тень, чтобы не напугать девчушку лет четырех в ночной сорочке, с распущенными по плечам золотистыми волосами. Племянница... давненько Эдлай ее не видел.

— Аланна! — воскликнул Сеен. — Маленькая безобразница, почему ты еще не в кровати?

— Лана... — сонно прошептала девочка, потерев кулачками заспанные синие глазенки. — Лана не может спать...

— Прости, повелитель... — начал Сеен.

— Оставь, — внезапно мягким голосом ответил Деммид, опускаясь перед девочкой на корточки:

— Не боишься меня?

— Не-а! — внезапно улыбнулась малышка и протянула к повелителю ручонки. — Помоги Лане. Лана хочет спать.

— Конечно, помогу, — повелитель взял девочку на руки. Аланна обхватила его руками за шею, уткнулась в плечо носом и вдруг довольно засопела, деловито устраиваясь поудобнее.

— Лана смелая, — прошептала она.

— Очень смелая, — засмеялся Деммид и, повернувшись к стоявшему в двух шагах от него Эдлаю, продолжил все тем же мягким, успокаивающим тоном, укачивая на руках ребенка:

— При всей моей любви к Алану, мой телохранитель быстро теряет силы. На рассвете Даар вернется со мной в столицу, а Арман заснет и никогда больше не проснется. Если ты этого хочешь... достаточно просто ничего не делать.

— А ты? — вновь вспомнил о дерзости Эдлай. — Ты убил Алана и не спасешь его сына?

— Я не играться иду, Эдлай, а ставить на место сильного, горящего в гневе мага. И справляться с ним я вынужден без одного из своих телохранителей. Не полагаешь, что я уже сделал слишком много?

— Да, мой повелитель, — подавил в себе гнев Эдлай.

— Ниша прибыла в замок, — доложил телохранитель и добавил едва слышно: — Ты можешь идти... и да хранят тебя боги, мой повелитель.

И столько искренности было в его словах, что Эдлай вздрогнул. Телохранители жили своим повелителем, дышали им, и Даар всей душой рвался за Деммидом к опасному магу. Но и приказа ослушаться не смел.

— Я не дам себя убить, Даар, ты же знаешь, — повелитель отдал Сеену его крепко спавшую дочь и обратился к дозорному:

— Теперь ты опекун Армана, Эдлай. Заставь его захотеть жить. Если он умрет, это будет твоя вина.

— Ты не можешь меня винить! Он сам решил!

— Да? Но ты же винишь меня в смерти Алана, — грустно улыбнулся Деммид и вышел из спальни.

— Проклятие... — прошипел Эдлай, ошалев от последней фразы повелителя. Он подошел к кровати, откинул занавеску и посмотрел на спящего Армана. — Почему именно я?

— Мне разбудить мальчика? — невозмутимо ответил Даар. — Полагаю, ты захочешь с ним поговорить. Только не думаю, что это поможет.

Эдлай подавил в себе желание врезать телохранителю по лицу за промелькнувшую в его словах издевку. А до рассвета осталось так немного...

2. Брэн. Волчонок

Погода выдалась знатной. Небо, пронзительно-синее и глубокое, как лед на затоке, было припорошено облаками. Да и морозец оказался вовсе не кусачим — милостивым. Сушил мокрый после оттепели снег, покрывая тонким слоем ломкого наста. И все было исчерчено голубыми да глубоко-синими тенями и белым сверкало так, что аж глаза резало.

Утрамбованная тропинка хрустела под ногами, петляла меж нанесенных ветром сугробов. Все ближе был перестук топоров, разносившийся тягостным звоном по еловому лесу. Расшумелось воронье: темными тучами металось над деревьями, оглашая все вокруг довольным карканьем. Опять сову гоняют. Опять лесу покоя не дают.

С сирени сорвалась стайка снегирей. Тропинка, пропетляв еще немного, вывела к круглому озеру.

— К отцу пришел? — окликнул Брэна один из мужиков, втыкая топор в ствол ели, сломанной бурей.

— К отцу… — Брэн кивнул седовласому старейшине в знак приветствия.

Старик уже много зим держал деревню в ежовых рукавицах. Жилось при нем отменно, деревня не голодала, славилась как зажиточная. Да и не обижал старейшина деревенских. Для каждого находил и правильное слово, и свою долю понимания. Знал заботы каждого и каждого старался наставить на путь истинный. Вот и Брэна:

— Все обиду на батю держишь? Нехорошо, ой нехорошо, родным людям цапаться. Да и мал ты еще, чтобы супротив отца родного идти.

Брэн лишь пожал плечами. Мал? Да ему восемнадцать минуло. Давно не мальчик. Давно один живет, сам и справляется.

Уже несколько зим, как он с отцом не виделся. Мать временами высылала гостинцы с очередной повозкой, изредка заглядывала в замковые конюшни, но про отца в коротких разговорах они не вспоминали. Будто и не было его. Будто та дикая драка жарким вечером навсегда разорвала их кровные узы.

— Кузнец он отличный, один на всю округу, — продолжил старейшина. — А дело передать некому. Старший сын все ерепенится.

— Так младшие же есть, — сквозь зубы прошипел Брэн.

Почему старейшина вмешивается? Почему всем обязательно надо вмешаться? Смотреть искоса, перешептываться за спиной? Кидать осуждающие взгляды и, что еще хуже, давать советы, когда о них никто не просит.

— Младшие несмышленыши еще, тебе ли не знать? — Старейшина как бы и не замечал рвущейся наружу злости Брэна. — А твоему отцу все хуже. И виссавийцев теперь нет, помочь-то и некому. Если батя твой за грань уйдет…

— …даже не думай, — взвился Брэн. — Огонь да металл… не мое это, неживое.

Не хотелось ссориться со стариком, но и уступать было выше его сил.

— Я к архану твоему сам пойду, — ответил старейшина. — В ноги кинусь. И к дозорным. Негоже всю округу без кузнеца оставлять. Даже если вбил кузнец себе в башку, что конюхом быть лучше.

— Ничего ты не понимаешь!

— Ай ли? — сузил глаза старик. — А думается мне — ты ничего не понимаешь. Ну так я тебе быстро мозги вправлю. И почтению к старшим вновь научу. А то со своими зверями и забыл, кто тебя на коленях качал?

— Прости, — смутился Брэн. — Не хотел тебя обидеть. Но и ты меня пойми…

— Я все понимаю, сынок, — тихо ответил старейшина, положив руку на плечо Брэна. — Но не только о тебе мне надо думать, а о деревне. О том, что без хорошего коваля нам не выжить. А помимо тебя во всей округе кузнеца нету. Так что подумай над моими словами.

Брэн резко развернулся и чуть ли не бегом рванул по тропинке через озеро, к деревне, к отцовскому дому, в котором он родился и вырос. Если честно, старейшина был прав. И не потянут младшие кузню, а Брэна отец всему выучил. Но не хотелось в кузнецы возвращаться, не для него это. И он уже несколько зим молота в руках не держал, с тех пор, как отцу объявил, что собирается в замок.

— Мой сын… лошадником! — побагровел тогда отец, сжимая кулаки.

Брэн резко остановился, пытаясь отдышаться. Он так и не смог простить тех слов. И еще этих:

— Прокляну, если уйдешь! Забуду, что есть у меня старший сын. Слышишь? Ты сын кузнеца и должен быть кузнецом! А коль тебе лошадки милее, так убирайся! Знать тебя больше не желаю!

Слова те жгли и днем, и ночью. И как ни пробовал Брэн их забыть, а все равно бередили душу обидой. Все равно не пускали в отчий дом, не давали прийти, поговорить, примириться… хотя и тянуло. И лишь когда в замок весть пришла, что отец внезапно слег, Брэн решился.

— Ату его! — раздались веселые крики со стороны деревни.

Брэн медленно вынырнул из воспоминаний. Бежали по озеру собаки, захлебывались лаем, гнали по снегу тонкую, спотыкающуюся фигурку.

— Ату! — вновь крикнули мальчишки.

Брэн видел, чувствовал, что собак уже не остановишь. Догонят человека, не пощадят. Разорвут.

Он метнулся наперерез стае, толкнул жертву в сугроб, встал между ней и оскаленными рвущимися к человеческой плоти тварями.

Распластался в прыжке огромный вожак. Лязгнул зубами, заскулил отчаянно, получив кулаком в брюхо. Покатился по снегу, пачкая белым черную, как смоль, шкуру, и в тот же миг завыл, когда его догнал удар в мохнатый бок.

— Э-з-з-з-ер! — крикнул Брэн, утихомиривая стаю.

Псы захлебнулись лаем. Успокоились вновь потревоженные вороны. Над озером повисла тишина. Поскуливали едва слышно собаки, униженно ложились на снег, открывая беззащитное брюхо, взглядом умоляли простить и в то же время жаждали наказания.

— Элле! — выкрикнул Брэн заветные слова, приказывая стае убираться.

Собаки вскочили на лапы и бесшумно, опустив головы, поджимая хвосты, убежали к деревне.

— Что удумали, негодники! — подоспел старейшина, отвесив подзатыльник одному из застывших в стороне мальчишек. — Живого человека собаками травить! Вот скажу вашим, ссинят так, что седмицу сидеть не сможете!

Брэн не слушал, не до старика ему было. Все внимание приковала жертва, и Брэн, заинтересованный, опустился на корточки перед все так же застывшей в сугробе фигуркой. Мальчонка, зим пяти, не больше, худой настолько, что, казалось, сейчас переломится от ветра, дрожащий в тонком, местами прохудившемся плаще. Шапки нет, волосы не каштановые или светлые, как у большинства вокруг, а черные, как смоль, падают на лицо слипшимися от снега прядями. Видно лишь дрожащие пухлые губы и бегущую по подбородку слезу. Одну, а следом за ней и вторую.

Плачет он тоже странно, бесшумно. Не шмыгает носом, не трясется от рыданий, не жалится, лишь все так же сидит неподвижно, уставившись в снег между коленями, как сломанная кукла в прохудившемся одеянии. Мелкий еще совсем, а уже всеми нелюбимый. Как пришлый волчонок в собачьем помете.

— Ну же, малыш, — тепло сказал Брэн, отведя от лица мальчика мокрые, тронутые снегом пряди волос.

И застыл в удивлении — никогда не видел он таких глаз, как у этого мальчишки. Огромные, практически лишенные белка, они были темными и бездонными, как ночное небо, и зрачок в них почти не отличался от радужки. Колдовские глаза. Недобрые. И в то же время — жадные. До тепла. До ответного взгляда, в котором не было бы злобы.

В Брэне злобы не было. Лишь жгучий интерес. Будто не человека перед собой он видел, а дивного зверька, которого хотелось приручить. Поднялась в душе знакомая волна тепла. Брэн не ладил с людьми, это правда, зато ладить со зверями у него получалось очень даже неплохо. А в этом мальчике было больше от дикого зверя, чем от человека.

— Как тебя зовут? — тихо спросил он, удивленный влажным от испуга взглядом ребенка.

И тотчас, сам не поняв почему, добавил:

— Волчонок…

В ответном взгляде зверька вдруг появилось осмысленное выражение, даже интерес. На миг он перестал дрожать и… улыбнулся.

— Волчонок он и есть, — сказал за спиной забытый ими старейшина.

Услышав его голос, мальчишка сразу же сник. Как и все зверьки, хорошо чует спрятанную за ровными словами неприязнь. Такого не обманешь. Притворной лаской за собой не поведешь. Такому искренность нужна, а где же ее взять в ненавидевшем все «иное» старейшине?

Брэн отвел взгляд. Он старейшину очень даже понимал. Этот человек привык жить по правилам, созданным людьми да богами, а подобные волчонку ни в какие правила не вписываются. К их сердцу другая, особенная дорожка нужна. А искать особенные дорожки — удел не для всех.

— Потому деревенские щенки так его и ненавидят, — продолжил старик.

«Ты ведь тоже ненавидишь, старый пес», — хотелось сказать Брэну. Он ободряюще посмотрел на мальчика и получил в ответ слабую тень улыбки.

— И не вопрошай ты его, — в голосе старейшины долг боролся с недоверием, — без толку это. Немой мальчонка. Как сюда с первым снегом явился, так и словом не отозвался.

— Пришлый? — тихо спросил Брэн, протягивая мальчику руку.

— Пришлый, — подтвердил старейшина. — С матерью явился. Едва живая была, да еще с волчонком и девчушкой. Откуда — никто и не знает. А как пришла, так в лихорадке и свалилась, наши бабы ее выходили. Худющая, в кости тонкая, как и мальчонка ее. И столь же неразговорчивая. Зато ее девочка всех баб к себе прилепила. Хоть и три года малышке, а уж настолько мила да сообразительна, что сердце любого растопит.

«И настолько обычная, что зубы, небось, от скуки сводит», — сказал про себя Брэн, почуяв в голосе старейшины плохо скрываемое тепло. А вот звереныш очень даже необычный. Интересный.

— Ну же, — настаивал Брэн, все так же протягивая руку мальчику. — Не веришь мне, волчонок?

Мальчик улыбнулся, на этот раз открыто, почти радостно. Из колдовских глаз его убежал куда-то страх. И звереныш, посмотрев открыто, даже с вызовом, вцепился в протянутую ладонь ледяными пальцами, а с губ вдруг запросились заветные слова. «Брось, — одернул себя Брэн, — не зверь он, человек, так его не успокоишь».

— Вот и умница, — сказал Брэн, помогая мальчику встать. — К матери моей пойдем, обсохнешь, поешь, и жизнь уже не будет казаться столь мрачной.

Говорил и сам не верил. Трое младших братьев дома, сестренка пугливая и отец больной, а он туда чужого приводит.

Дома оказалось все гораздо хуже, чем он думал. Серо, уныло и тихо, как в могильнике. Ни тебе смеха младших, ни тихого голоса матери, суетившейся за занавеской на кухне, ни разносившегося по хате аромата свежей выпечки. Лишь тишина, мрачный солнечный свет, льющийся через желтые занавески, и витавший неприятный запах гнили.

Сестра, которой едва минуло двенадцать, прихода брата даже не заметила. Бледная и худющая, она сидела у окна и латала рубашку одного из братьев. Рядом с ней на скамейке пристроилась трехцветная пушистая кошка. Мягко спрыгнув со скамьи, кошка бесшумно подошла к гостю и, утробно замурлыкав, вдруг потерлась о его ноги.

— Брат! — Ора задрожала и чуть было не выронила иглу.

Спохватившись, она отложила шитье, вскочила со скамьи, пригладила ладонями шерстяное платье и, неловко бросившись Брэну на шею, поцеловала в щеку.

— Я так рада, что ты приехал, — прошептала она на ухо.

— Совсем плохо? — спросил Брэн, погладив сестру по густо вьющимся волосам. Захотелось вдруг приласкать, успокоить… извиниться, что бросил, забыл, так давно не возвращался домой. А ведь она, глупышка, ждала, по глазам видно, и даже не винила. Вот же… никто не винит, хотя Брэн и виноват. Бесконечно виноват.

— Совсем, — всхлипнула она.

Отстранившись, она взяла брата за руку и повела в дальний угол общей комнаты, огороженный занавеской. Откинув тонкую ткань, на миг застыла у кровати отца, поправила одеяло, провела пальцами по заросшей щеке больного и отстранилась, давая дорогу брату.

Некоторое время Брэн стоял неподвижно, не осмеливаясь принять, что когда-то сильный, выносливый и, казалось, несгибаемый великан теперь беспомощно лежал на узкой постели, закрыв глаза и тихо постанывая в тягостном сне.

И вдруг всей кожей ощутилось, как начинает рушиться любимый уютный мирок, как опутывают ноги и руки толстые жгучие цепи. Ведь старейшина прав. И если отец не поднимется с постели, Брэну придется занять его место… Но разве это главное?

— Держись, — прошептал Брэн, чувствуя, как слабеет. — Не смей уходить за грань… мы еще не успели примириться, слышишь?

Отец судорожно вздохнул во сне, а Брэн вдруг с удивлением почувствовал, как в его ладонь скользнула прохладная детская ладошка.

— Ну что, волчонок, — спохватился Брэн, задергивая занавеску. — Я тебе ужин обещал, да?

Мальчик лишь улыбнулся, по-взрослому улыбнулся, одними губами, а глаза его, выразительные, чуть поблескивающие в полумраке, все еще оставались неожиданно серьезными и понимающими.

— Вы садитесь, садитесь, не стойте! — вновь вмешалась сестра, мягко подталкивая брата и гостя к длинной скамье, опоясывающей обеденный стол.

3. Эдлай. Ответственность

Что-то внутри вмиг воспротивилось огромной силе, ровным ненавязчивым потоком излучаемой незнакомцем. В зале сразу же стало душно и тревожно, мертвенный свет луны заискрился синим, по полу заклубился серебристый туман, и такой же туман, казалось, окутал разум, как всегда рядом с высшими магами. Рядом с ними и сам себе кажешься ничтожеством. Будто в этом мире сияют только они, а остальные никогда не выходят из тени.

Гордость всколыхнулась горечью, и Эдлай осторожно укрепил вокруг себя щиты, стараясь не показать испытываемую к магу неприязнь. Незачем делать гостя Сеена своим врагом, а пока тот ничего не подозревает, заглядывать под щиты Эдлая он не станет.

Маг коротко кивнул в знак приветствия, подошел к арке портала. Он скинул на руки своего хариба плащ и остался в простой одежде рожанина: расшитые тонкой вышивкой рукава нижней туники выглядывали из более коротких рукавов верхней; концы широкого, украшенного бисером пояса спускались по правому бедру на штаны из той же шерстяной ткани, что и верхняя туника.

Эдлай украдкой улыбнулся — этакий разбалованный сыночек богатого торгаша. Такому только с телохранителями по городу разгуливать, иначе пришибут бедненького. Еще и мягкие домашние сапожки, удобные и теплые. И никакого оружия. Зато и никаких, столь обожаемых при дворе, витиеватых украшений: телохранитель Деммида, как и сам повелитель, не любил излишеств.

Но, несмотря на простую одежду, с рожанином его не спутаешь: на высоком лбу его сияла звезда стихий — семиконечная звезда, заключенная в круг — и от ее света глаза мага потемнели, приобретя васильковый оттенок. Телохранитель самого повелителя! Недаром рядом с ним было тревожно — высшие маги сильны, но телохранители повелителя сильнее любого высшего. Люди с двумя душами, почти равные полубогам.

— Уходи, — ровно приказал маг харибу.

Когда молодой слуга отошел на безопасное расстояние, маг уверенным жестом поднес ладонь к огню. Магическая сила, окончательно проснувшись, зажгла в его глазах синее пламя, а руна на лбу засияла так ярко, что смотреть стало больно. Языки огня, будто ластясь, жарким поцелуем коснулись его пальцев, скользнули на ладонь, и, осмелев, со счастливым тресканьем охватили фигуру жадным пламенем.

Маг не выказывал беспокойства. Он медленно, почти танцующе, повернулся к порталу и протянул к нему ладонь. Огонь, сорвавшись с кончиков пальцев, наполнил арку лавой, и Эдлай сделал над собой усилие, чтобы не отвернуться. В зале стало нестерпимо жарко. Кожа ответила на зной испариной, во рту пересохло. Пламя взметнулось вверх, заключив арку портала и фигуру телохранителя в фонтан огня, а потом вдруг опало и впиталось в пол залы, потемневший от копоти.

Все затихло. Неподвижный маг дернул плечами, будто стряхивая с них невидимый пепел, а прямо перед ним, в недавно пустой арке портала, уже плескался густой туман, прошитый синими ниточками магии.

Телохранитель набрал немного серой массы на пальцы. Задумчиво рассмотрев таявший на ладони сгусток тумана, он резким движением стряхнул его на пол и позволил подбежавшему харибу вновь накинуть на плечи плащ.

— Магия стихий — красивое зрелище, — восхищенно прошептал Сеен. — Впервые вижу подобное. Хотел бы посмотреть, как он управляется с водой.

— А я бы не хотел, — прошипел Эдлай.

Увиденное пугало. Эдлай в очередной раз подумал, как много беды мог бы наделать один человек, наделенный такой силой. А в Кассии их слишком много.

— Нельзя одаривать подобной мощью.

— Боги лучше знают, что делают, — усмехнулся Сеен. — Меня высшие маги восхищают. Да, они необычны… они прекрасны. Но я не хотел бы быть ими. Наверное… из-за таких, как ты.

Эдлай ничего не ответил на слова Сеена. Во-первых, ему не очень-то хотелось спорить, а во-вторых, возле портала происходили вещи гораздо более важные: телохранитель отшагнул чуть в сторону и склонился в глубоком поклоне. Шевельнулся в арке туман, будто чем-то взволнованный, пошел глубокими волнами, засверкал яростно синими молниями, и зал пряным маревом заполнил запах магии.

Эдлай уже не по собственной воле, по велению обессилевшего тела, рухнул на колени. Сломанная в один миг гордыня всколыхнула волну злости: он ненавидел стоять перед кем-то в униженной, рабской позе, пусть даже этот кто-то был самим повелителем Кассии.

Из портала вышел человек, воздух сразу же загустел, перехватило дыхание. Эдлай сам этого не ожидал. Он-то наивно полагал, что давно привычен к ставящей на колени силе былого друга. Оказалось, с таким трудом добытую привычку с легкостью рассеяла двухлетняя разлука.

— Помоги ему, Даар, — приказал повелитель.

Телохранитель еще раз поклонился Деммиду, подошел к Эдлаю, опустился перед ним на корточки. Он мягко прикоснулся к запястьям дозорного, и нити магических татуировок немедленно отозвались, изменяя узор, вплетая в него новые витки. Сразу же стало легче. По знаку телохранителя Эдлай медленно поднялся и, подойдя к повелителю, склонился перед ним в глубоком поклоне.

Деммид не изменился за эти несколько лет. Все тот же обжигающий холодом взгляд синих глаз, та же властная, слегка покровительствующая улыбка на губах, те же скупые, выверенные разумом движения. Раздражающая привычка говорить предельно ровно, чеканя каждое слово, тоже никуда не делась. Смысл таких слов, еще и оплетенных магией, доходил почти мгновенно, и повторять повелителю не приходилось никогда — его приказы высекались на древе памяти глубокими рубцами.

— До сих пор злишься за смерть Алана? — ровно спросил Деммид.

— Я не смею… — ответил Эдлай внезапно осипшим голосом, — на тебя злиться…

— Потому что я повелитель? Или потому что ты меня простил?

Эдлай сглотнул. Что он мог ответить? Что до сих пор помнит? Что не может перестать ненавидеть? Или что ни за что в жизни не встретился бы с повелителем, если бы не прямой приказ? Зачем облекать в слова очевидное? Деммид это и так знает. По глазам видно. А все равно позвал. И все равно травит душу… Только вот зачем? У Деммида ведь ничего не бывает просто так.

Повелитель окинул равнодушным взглядом и так же спокойно, будто и не произошло ничего, продолжил:

— Когда Алан ушел за грань, ты был смелее, Эдлай. Не ты ли назвал меня в лицо убийцей?

Эдлай и назвал. А потом долго выслушивал полный страха, укоризненный шепот младшей сестры, читал убивающее сочувствие во взгляде Сеена. Еще дольше ждал дозорных, застенка да плетей за дерзость. Дождался лишь приказа удалиться в провинцию. Впрочем, это оказалось именно тем, в чем Эдлай тогда нуждался.

— Прости… я был не в себе, — продолжал врать Эдлай, хотя вовсе не чувствовал себя виноватым.

Деммид заслужил те слова. Эдлай хорошо помнил, как жена повелителя ворвалась в тронный зал во время приема. Помнил, как прилюдно обвиняла мужа в измене, как припадочно кричала, что никогда не простит, что вернется домой, в Ларию, что лишит себя жизни.

Помнил, как Деммид холодно ответил: «Ну что же, сделай это. Только не верю, что решишься». Львина после этих слов будто окаменела. Развернулась резко на каблуках, молча выбежала из залы и тем же вечером бросилась с башни замка. Вместе с ней, согласно дурацкому обычаю, ушли за грань и трое ее телохранителей, одним из которых был Алан — лучший друг и верный соратник. Как глупо… из-за неосторожных слов повелителя, из-за выходки ларийской женщины. Боги, как же глупо!

— А мне казалось, — продолжал Деммид, — что именно тогда ты был правдивым, а не теперь. Жаль. Время меняет людей. Впрочем, позвал я тебя не для этого. Ты приготовил, что я просил, Сеен?

— Да, мой повелитель, — оживился стоявший в стороне зять, — хариб ждет в отведенной для тебя спальне. Если желаешь отдохнуть…

— Не желаю. Проводи меня, Сеен, а ты, Эдлай, иди за мной.

Дозорный вновь поклонился, не посмев отказать.

Спальня, убранная в темно-синие цвета повелителя, была для привыкшего к казармам Эдлая излишне роскошной. Огромная кровать с расшитым серебром балдахином, завешанная тонкой полупрозрачной тканью, казалась небольшой из-за размеров самой комнаты. С расписанного под ночное небо высокого потолка поблескивали звезды. Испускали окрашенный синим таинственный свет хрустальные люстры.

А на противоположной от кровати стене, оживленное магией, тихо плескалось море, над которым всходила огромная луна. Эдлай так любил море, возле которого родился, так по нему, оказывается, соскучился. И по соленому запаху, и по упавшим на лицо брызгам, и по разлитому по волнам серебру. Здесь не хотелось ни злиться, ни о чем-то беспокоиться, но опасное раздражение в душе не угасало.

Вздохнув поглубже, Эдлай огляделся. Мебели в спальне было немного: письменный стол у стены, по которому гуляли отраженные водой блики, пара стульев с украшенными резьбой спинками и обитых нежной, бархатистой тканью. Тут же был и сундук, на котором лежала приготовленная для повелителя одежда богатого рожанина.

— День вновь был нелегким? — начал Сеен, когда хариб Деммида без слов принялся за бесконечные мелкие застежки, заменявшие швы на церемониальном наряде повелителя — арханы, согласно обычаю, не носили сшитую одежду.

— А когда он был легким? — расслабленно отозвался Деммид. — Все хотят власти и золота, и не понимают, что и того, и другого всем я дать не могу. Арханы донимают жалобами друг на друга и на дозорных, которые их плохо охраняют. Дозор жалуется на арханов, что не могут построить им приличные казармы и обеспечить достойной едой и жалованием.

Хариб осторожно расстегнул четыре золотых браслета, собирающих на плечах и запястьях Деммида паутину свободных рукавов верхней туники. Один за другим упали в шкатулку украшенные драгоценными камнями перстни, облегчая ладони повелителя, рядом легли шелковые перчатки.

— Жрецы требуют новых каторжников, не понимая, что я не могу осуждать невинных и отправлять их на рудники только во имя богов, — продолжал повелитель. — Рожане сетуют на голод и на зверство старейшин и арханов. Налоги не устраивают всех. Мою канцелярию засыпают жалобами и криками о помощи. И всем подавай решение не простого секретаря, а самого повелителя. Люди не понимают, что я один, их слишком много, а законы Кассии всех хлопот не решают. Никакие законы не решают.

Верхняя туника упала на пол. Хариб осторожно поднял ее и положил рядом с приготовленной для повелителя одеждой. Быстро справившись с заменявшими швы застежками, избавил Деммида и от нижней туники из нежного ларийского сукна.

— Но мою просьбу ты услышал, — ответил Сеен, — благодарю тебя, мой повелитель.

— Даже мне иногда надо отдыхать, — чуть улыбнулся Деммид, позволяя харибу натянуть себе через голову простую тунику рожанина. — Да и должок надо было уладить… не так ли, Эдлай?

— Не понимаю тебя, мой повелитель, — осмелился ответить дозорный. Хариб ловко справился со шнуровкой верхней туники.

— Скоро поймешь.

По просьбе своей тени повелитель сел на стул. Хариб опустился перед ним на колени, принявшись натягивать на ноги Деммида приготовленные сапоги.

— Покажи ему, Даар.

Телохранитель поклонился повелителю, подошел к кровати и аккуратно поднял закрывающую ее прозрачную занавеску. Эдлай вздрогнул: на шелковом одеяле, окруженный коконом синего сияния, спал мальчик лет так девяти-одиннадцати, не больше. Светлые, тонкие волосы его слиплись от пота, на щеках пылал лихорадочный румянец, под глазами застыли тени, обострив еще округлые, мальчишеские черты.

— Не ест, не пьет, не хочет жить, — сказал повелитель. — Сын Алана упрямо жаждет уйти за грань вслед за сводным братишкой.

— И виссавийцы ему позволят? — выдохнул Эдлай.

— Виссавийцев нет в Кассии. Этот мальчик живет благодаря силе Даара.

— Тратишь на него магию своего телохранителя? Если он не хочет жить…

— …то пусть уходит? — оборвал его Деммид. — И после этого меня величаешь убийцей? А сам хочешь оборвать жизнь последнего потомка лучшего друга? Так просто сдаешься? Так просто отпускаешь за грань?

— Чего ты от меня хочешь?

— Я маг, — ответил Деммид. — Арман — простой мальчик с не очень сильным даром… мне его не понять. Мне не заставить его захотеть жить… ты дело другое.

— Я не нянька, повелитель!

— Вновь упрямишься? — усмехнулся Деммид, кивнув телохранителю. Даар опустил над кроватью занавеску, отрезая спящего мальчишку от застывшего в изумлении Эдлая. — А если я скажу, что Арман не виноват в своих желаниях?

Хариб накинул на плечи повелителя теплый опушенный темным мехом плащ и застегнул его фибулой с крупным бриллиантом — единственной дорогой деталью в наряде Деммида.

— Его братишка не только высший маг, он еще и носил в своих жилах кровь вождя Виссавии, — натягивая перчатки из оленьей кожи, продолжил Деммид. — Знаешь, что это такое? Это дар богов вызывать к себе неудержимую любовь… когда весть о смерти Эррэмиэля дошла до столицы, его учителя добровольно ушли за грань. Отравилась присматривающая за мальчишкой служанка. Повесился конюх, что катал его на пони. Утопился повар, который любил его баловать лакомствами. Все, кто знал его чуть больше чем пару седмиц, начинали его любить без памяти. Лишь его няня захотела жить ради вот того светловолосого мальчишки. Армана, которому ты можешь не позволить уйти. А можешь и позволить…

Повелитель осекся. Дверь в спальню отворилась, тихонько скрипнув, телохранитель вдруг улыбнулся и отошел в тень, чтобы не напугать девчушку лет четырех в ночной сорочке, с распущенными по плечам золотистыми волосами. Племянница… давненько Эдлай ее не видел.

— Аланна! — воскликнул Сеен. — Маленькая безобразница, почему ты еще не в кровати?

— Лана… — сонно прошептала девочка, потерев кулачками заспанные синие глазенки. — Лана не может спать…

— Прости, повелитель… — начал Сеен.

— Оставь, — внезапно мягким голосом ответил Деммид, опускаясь перед девочкой на корточки:

— Не боишься меня?

— Не-а! — внезапно улыбнулась малышка и протянула к повелителю ручонки. — Помоги Лане. Лана хочет спать.

— Конечно, помогу, — повелитель взял девочку на руки. Аланна обхватила его руками за шею, уткнулась в плечо носом и вдруг довольно засопела, деловито устраиваясь поудобнее.

— Лана смелая, — прошептала она.

— Очень смелая, — засмеялся Деммид и, повернувшись к стоявшему в двух шагах от него Эдлаю, продолжил все тем же мягким, успокаивающим тоном, укачивая на руках ребенка:

— При всей моей любви к Алану, мой телохранитель быстро теряет силы. На рассвете Даар вернется со мной в столицу, а Арман заснет и никогда больше не проснется. Если ты этого хочешь… достаточно просто ничего не делать.

— А ты? — вновь вспомнил о дерзости Эдлай. — Ты убил Алана и не спасешь его сына?

— Я не играться иду, Эдлай, а ставить на место сильного, горящего в гневе мага. И справляться с ним я вынужден без одного из своих телохранителей. Не полагаешь, что я уже сделал слишком много?

— Да, мой повелитель, — подавил в себе гнев Эдлай.

— Ниша прибыла в замок, — доложил телохранитель и добавил едва слышно: — Ты можешь идти… и да хранят тебя боги, мой повелитель.

И столько искренности было в его словах, что Эдлай вздрогнул. Телохранители жили своим повелителем, дышали им, и Даар всей душой рвался за Деммидом к опасному магу. Но и приказа ослушаться не смел.

— Я не дам себя убить, Даар, ты же знаешь, — повелитель отдал Сеену его крепко спавшую дочь и обратился к дозорному:

— Теперь ты опекун Армана, Эдлай. Заставь его захотеть жить. Если он умрет, это будет твоя вина.

— Ты не можешь меня винить! Он сам решил!

— Да? Но ты же винишь меня в смерти Алана, — грустно улыбнулся Деммид и вышел из спальни.

— Проклятие… — прошипел Эдлай, ошалев от последней фразы повелителя. Он подошел к кровати, откинул занавеску и посмотрел на спящего Армана. — Почему именно я?

— Мне разбудить мальчика? — невозмутимо ответил Даар. — Полагаю, ты захочешь с ним поговорить. Только не думаю, что это поможет.

Эдлай подавил в себе желание врезать телохранителю по лицу за промелькнувшую в его словах издевку. А до рассвета осталось так немного…

4. Брэн. Договор

Кутаясь зябко в платок, Ора поставила на стол горшок с еще теплым супом, достала с полки глиняную чашу, потом, посмотрев с сомнением на мальчишку-волчонка, вторую, принесла блюдо со свежим хлебом.

— Мать где? — спросил Брэн.

Руки сестры тряслись, когда она разливала по чашам суп, пахнущий кислой капустой.

Кошка не унималась со своим мурлыканьем — норовила залезть на колени, стащить из чаши редкий там кусок мяса. Мальчишка-волчонок жевал задумчиво хлеб и с тревогой посматривал на вышитую крестиком занавеску, за которой продолжал стонать больной.

Не нравился Брэну взгляд этого ребенка. В деревне детство и так слишком коротко, а у этого мальчишки детства, казалось, и вовсе не было. Он будто родился взрослым, с этими слишком серьезными, слишком много понимающими глазами. За что его, по сути, и не любили. Люди не любят тех, кто их понимает.

— Где мать и братья? — спросил Брэн, отрывая взгляд от мальчишки.

— Буренку... — сестра вздохнула, — к брату старейшины вести готовят.

— Да ты что? — искренне удивился Брэн. — Корову продать решили?

Сестра лишь пожала плечами, потупившись:

— Лекарь много берет. С соседней деревни он, говорят, хороший, но берет много. Виссавийцы-то на нас всех обиделись. Больше на зов не приходят, пришлось вот лекаря позвать. А батя... все хуже ему.

Девочка всхлипнула и поспешно отвернулась, украдкой смахивая слезы.

— А холодно так почему? — тихо спросил Брэн. — Дрова бережете?

— Как батя слег, сложно... с дровами-то, — вновь прошептала Ора. — Раньше нам за работу в кузне их таскали. И еду. И одежду привозили. Временами мясо, — на ее лице на миг проявилось мечтательное выражение, — а теперь... малых кормить, бывает, нечем. И кузня уже долго стоит. А лекарь...

Девочка осеклась, посмотрев со страхом на дверь:

— Много берет он. Очень много. Все сбережения и вышли. Соседи хоть и помогают, и старейшина стороной нашу беду не обходит, а все равно мало. Мало... — последнее слово ударило неизбежностью.

В дверь тихо постучали. Ора вздрогнула, чуть было не расплескав земляничный чай. Потом встрепенулась вдруг, покраснела испуганно и суетливо бросилась к дверям, встречать неведомого гостя. И с каких это пор гостей бояться начала?

— Соседка новая, — прошептала она с облегчением, показывая брату на худую фигурку женщины, укутанную в теплый плащ. — Рид. Мать твоего волчонка.

Брэн вздрогнул. Сестренка у него тоже очень даже наблюдательная. Ведь один раз только мальчика волчонком назвал, а уже и прижилось. Да и гостья, услышав новую кличку сына, не оскорбилась, не возразила, лишь улыбнулась приветливо такими же пухлыми, как и у волчонка, губами да скользнула к столу, без спроса усевшись напротив.

— Спасибо, — прошептала она, протягивая Брэну небольшой сверток. — Спасибо, что помог моему сыну.

Мальчик-волчонок, забыв о ложке и супе, сполз со скамьи и, подбежав к матери, сел рядом с ней, прижавшись к ее боку. Ора забрала у гостьи сверток, развернула его и, открыв берестяную коробочку, с видимым удовольствием вдохнула едва ощутимый нежный аромат.

— Какой приятный запах, — прошептала она.

— Когда заваришь чай, будет еще приятнее, — улыбнулась гостья. — И хворь тебя стороной обойдет, и заботы не покажутся столь важными, — Рид осеклась, когда за занавеской вновь раздались едва слышные стоны.

Волчонок оторвался от матери, посмотрел на занавеску, потом умоляюще на женщину, неуверенно потянул ее за подол, шевельнул пухлыми губами, будто силился что-то сказать, и его глаза чуть заблестели от проступивших на них слез.

— Могу ли я тебе помочь? — хрипло спросила гостья, опуская на плечи капюшон плаща.

— А можешь? — ответил Брэн, отодвигая от себя чашу и внимательнее разглядывая мать волчонка.

— Может, и смогу.

А красива Рид, в том ей не откажешь. И в самом деле, излишне тонка в кости, хрупка и прекрасна, как статуи в главном зале замка, в котором Брэну приходилось бывать всего несколько раз. Волосы — черные, как смоль, блестящие и пышные, и глаза, хоть и не столь говорящие, как у ее сына, а все равно пронзающие и внимательные. Такие же черные. И уверенности в голосе столько, что и Брэн ей поверил.

Ора не поверила: она, дрожа, опустилась на скамью, сжимала и разжимала нервно пальцы, кусала бледные тонкие губы, но брату не перечила. Не привыкла она перечить.

— Может, и смогу, — задумчиво повторила женщина, поднимаясь со скамьи.

Она подошла к занавеске, уверенно отдернула плотную ткань и некоторое время стояла неподвижно, вглядываясь в лицо лежавшего перед ней больного.

Проникающий через окна неясный свет выхватил морщинку между ее бровями, задумчиво потухшие глаза и едва шевелящиеся, будто повторяющие заклинание губы.

Брэн, не выдержав, поднялся со скамьи и встал рядом с гостьей. Тут же скользнул к ним волчонок, прижался испуганно к матери, уставившись в больного лихорадочно горящими в полумраке глазами.

А отцу стало хуже. Выступили на лбу капельки пота, судорожно вцепились в одеяло пальцы, проступила на шее жилка. Отец заметался на серых, застиранных простынях, застонал, заскрежетал зубами и вдруг вновь утих, тяжело дыша и исходя мелкой постепенно затихающей дрожью.

— Иди сюда, девочка, — позвала Рид, сев рядом с больным на кровати. — Принеси таз с холодной водой и какую-нибудь тряпицу.

Пока Ора возилась на кухне и бегала с ведром к колодцу, женщина сидела рядом с больным, ласково касаясь то его шеи, то щек, то лба, осторожно отводя от лица слипшиеся от пота волосы. И все так же шевелила губами, шептала что-то успокаивающее, едва слышное.

Отцу будто полегчало. Страдальческое выражение, наконец-то, ушло с его лица, и он задышал глубже, успокаиваясь. Как только вернулась Ора, Рид смочила тряпицу в холодной воде и положила ее на лоб больного. А Брэн вдруг вспомнил, что ему надо дышать.

— Виссавийцы вас разбаловали, — сказала Рид, поймав удивленный взгляд конюха. — Вы уже и забыли, как ухаживать за больными. Вы слишком привыкли полагаться на магию целителей. А твой отец слишком долго общался с духами огня, вот они его и ошпарили. Не со зла, потому что порода у них такая...

Брэн вздрогнул. Откуда только взялась она, эта Рид? Откуда знает об амулетах в красном уголке хаты, с которых отец благоговейно стирал пыль каждое утро да приговаривал, что в них живут духи огня, помогающие ему в кузне?

Сам Брэн духов никогда не видел. Отец говорил, что это из-за его упрямства, из-за нежелания становиться настоящим кузнецом, но Брэн считал рассказы о духах всего лишь глупыми сказками, в которые и поверить-то стыдно. А вот Рид он почему-то поверил...

— Теперь ты, — обратилась к Оре странная гостья. — Оботри его лицо, шею, плечи холодной водой. И тряпицу не забывай держать на лбу, да смотри, чтобы не нагревалась, почаще в воду окунай. Будешь стараться, ему легче станет. А если отцу легче, то и тебе, правда, девочка?

Ора кивнула, села рядом с отцом, а Рид поднялась с кровати больного. Велев сыну вернуться на скамью у стола, она жестом подозвала Брэна к окну и прошептала ему едва слышно на ухо:

— Я могу помочь твоему отцу. Я поставлю его на ноги, верну ему силы... но и ты должен кое-что дать взамен.

— Если хочешь платы... — Брэн посмотрел на запорошенный снегом сад за окном и украдкой вздохнул. Платить им, увы, было нечем.

— Золота за исцеление лишь глупцы хотят, — слабо улыбнулась Рид. — Да и знаю я, что лекарь из соседней деревни твою семью как липку ободрал. А когда вы и корову к соседу сведете, как жить будете?

— Чего хочешь? — обернулся к женщине Брэн.

— Немного. Забери моего сына в замок. Не место ему тут, сам же видишь. Присмотри за ним, пока не окрепнет да сам на ноги не встанет.

Брэн вздрогнул, не ожидая подобной просьбы. Посмотрел на невозмутимо жующего хлеб волчонка, потом на его мать. На Ору, послушно смачивающую лицо отца холодной водой, да на больного, что перестал стонать и теперь лежал тихо, как бы наслаждаясь холодным обтиранием.

А потом закрыл на миг глаза, прислушиваясь к внутреннему голосу. А внутренний голос отвечал тревогой. Шептал, что лекарь только монеты берет, а пользы от него никакой. Рид же и прийти не успела, а отец уже бредить перестал...

— Я возьму твоего волчонка, — пообещал Брэн. — Но если обманешь и отец с кровати не встанет, то мне ходу в замок не будет... а тебе жизни здесь не будет, как и твоему сыну, обещаю.

— Суров ты, мальчик, — усмехнулась Рид и уже громче добавила: — Да напрасно. Выхожу отца твоего, а ты обещания не забывай. Иди, останови мать, чтобы корову не продавала, не нужно этого. Да отдай мне на вечер одного из братьев. В лес нам надо. Собрать кое-что. Я мест здешних не знаю да и слаба еще, сам видишь.

«Ишь ты, как командовать приучена», — усмехнулся Брэн, но возражать не стал. Он подошел к прислушивающемуся к разговору взрослых мальчику и взъерошил ладонью его еще влажные от снега волосы.

— Как скажешь, женщина, — ответил он. — И за сынишкой твоим, и за дочкой присмотрим. Только возвращайся быстрей.

Вернулась она поздним вечером. Долго толкла в ступке кору вместе с хвоей, напевала что-то под нос. Всю ночь сидела над котелком, помешивая горько пахнущий отвар деревянной ложкой. А когда над деревьями начали гаснуть звезды, налила черное варево в чашу и подошла к кровати больного.

— Можно ли ей? — прошептала мать.

— Можно, — ответил Брэн. — Да и лекарь отцу не помог... что еще мы можем сделать?

Утром бате полегчало. Порозовели его щеки, углубилось дыхание, прекратился лихорадочный бред. Он будто погрузился в уже спокойный благодатный сон, и болезнь, еще вчера сжирающая его изнутри, вдруг куда-то отступила.

— Скоро проснется, — сказала Рид. — Дайте ему к полудню еще порцию отвара, вечером — попробуйте покормить.

— Неужто колдунья? — прошептал Брэн.

Глаза Рид, столь же темные, как и у волчонка, зловеще сверкнули:

— Всего лишь травница. Сам же знаешь, за магию рожан убивают.

Брэн хмуро промолчал. Рид права, магию могут использовать только высокорожденные, арханы. Но и отвары Рид были слишком уж действенны. Без заговора тут явно не обошлось. Впрочем, ему какое дело? Абы отец жил!

Через два дня, хмурый и еще слабый, отец проводил Брэна до самого крыльца. Кутаясь в плащ под пушистыми хлопьями снега, он крепко обнял сына за плечи и прошептал на ухо:

— Приходи. Хотя бы изредка.

— Приду, — ответил Брэн, чувствуя, как разливается по груди предательское тепло. И все же он соскучился по отцу и его сильному, дружескому плечу. Наверное, даже слишком сильно соскучился. Наверное, надо было прийти и помириться раньше...

У калитки Брэна ждали. Похлопав смущенного волчонка по плечу, Брэн вдруг понял, что имени мальчика и не знает. Что в суматохе и спросить-то забыл.

— Меня зовут Рэми, — вдруг тихо сказал волчонок.

Брэн передернулся:

— Ты говоришь?

— Научишь меня... с собаками? — не ответив на вопрос, мальчик умоляюще посмотрел на Брэна.

Конюший улыбнулся и слегка толкнул мальчонку к дороге, туда, где в нетерпении переставлял копыта крепкий, коротконогий конь.

— Ну что застыли? — крикнул сидящий на козлах саней сосед. — Будете так стоять, до вечера в замок не доберемся. А дозорные довольны не будут, коль вино для них припозднится.

Усаживаясь в сани рядом с мальчиком, Брэн вдруг сообразил. У него трое младших братьев. Трое. А только сейчас, глядя на восторженно улыбающегося Рэми, он понял... что такое быть старшим братом.

Обернувшись, он помахал родителям, сестре, сидевшим на лавке у дома братьям-близнецам. В следующий раз привезет для мальчишек гостинцы. Обязательно привезет. И старшему братишке сапоги справит, а то его совсем уж прохудились. И ездить сюда теперь будет часто, и в кузне помогать, и младших секретам кузнечным учить, чтобы если что с отцом случится, семья могла бы продолжать жить... а в селенье остались бы кузнецы.

Волчонок счастливо улыбнулся Брэну в сполохах снега.

«Что ты вытворяешь с судьбами людей, Рэми? — подумалось вдруг конюшему. — Только пришел в мою жизнь, а уже столько изменил... намешал, да так, что уже не знаю, что и думать...»

И где-то в вышине ответил ему шелест крыльев.

— Что это за птица? — встрепенулся сосед. — Больно уж большая...

Брэн не знал. Но и тревожно почему-то не было.

5. Эдлай. Битва магов

Терпения не хватает. Эдлай привык иметь дело со взрослыми, с сопляками, тем более сломанными сопляками, пусть управляются женщины да учителя. Почему он?

Эдлай пытался, честно пытался. Но ночь подходила к концу, а он — где был, там и остался. Бесполезно. Он говорил, сам не помнил что. А мальчишка все так же сидел на кровати, уставившись в стену, на рисованное магией море. Ничего не видел, ничего не слышал. Был уже одной ногой за гранью и уставшим до безумия взглядом молил только об одном — оставить его в покое, дать заснуть и никогда не просыпаться.

— Тебе надо жить, — говорил Эдлай, в очередной раз понимая, что порет чушь.

Такие слова хороши для чутких архан. Потерявшему все мальчику они подходят как старой карге платье девочки. А что тогда говорить? Да Эдлай понятия не имел что! Боги, никудышная из него нянька! Еще и это навевающее сон море на стене, эти блики, сладкий запах благовоний. И усталость. Ведь Эдлай целую седмицу почти не спал и теперь никак не мог сосредоточиться на сыне Алана. А надо!

— Проклятие! — вскричал он, замахиваясь.

Запястье перехватили пальцы Даара, мальчишка даже не пошевелился.

— Полагаете, я об этом не подумал? — тихо прошептал телохранитель. — Не поможет. Сейчас он слишком слаб. Если хотите, чтобы мальчик потерял сознание, я заставлю его заснуть. Хотите этого?

— Нет! — выдохнул Эдлай.

— Тогда будьте добры сдерживаться. Язык можете не сдерживать, руки — да. Бить Армана не позволю. Если сумеете его оттащить от смерти, делайте что хотите, но пока за него отвечаю я...

— ...я понял!

Эдлай до скрежета сжал зубы. Видят боги, надоело! Он уже с удовольствием отправил бы мальчишку за грань собственными руками, но это будет проигрышем. А Эдлай не умел и не любил проигрывать. Арман должен жить. Нет, он должен захотеть жить. Вопрос только — как его заставить?

— Ты глава рода, — продолжил он уговаривать. Скорее механически, чтобы что-то говорить, чтобы не терять в бездействии драгоценного времени, которого и так мало. — Ты несешь ответственность за своих людей.

Никакого ответа. И мутный лед усталости в глазах сопляка даже не начал таять. Что для одиннадцатилетнего мальчишки значит слово «ответственность»? А что для Эдлая значит ответственность? Отряд и люди, которых пришлось бросить ради Армана. А там граница! Там каждый день умирают! Там Эдлаю место — не здесь!

Проклятый Деммид. Знает же, что если мальчик выживет, Эдлаю придется взвалить на плечи весь северный род аж на четыре года. А кому это надо? Вернуться бы в леса и забыть. Хочет сопляк идти за братом — пусть валит. То, что Арман сейчас вытворяет — слабость. А слабый глава — проклятие для рода.

— Твой отец не хотел бы, чтобы ты так просто сдался...

Лед чуть шевельнулся, в мутных глазах Армана появилась тень смысла, и мальчик вдруг так стал похож на Алана, что сердце болью прихватило. А потом — незнакомой доселе нежностью. Боги, не чужой же мальчишка, сын лучшего друга, и нельзя... что хочешь делай, а нельзя дать ему уйти за грань!

Вот как... вкус ответственности ты не знаешь... Зато знаешь вкус ответственности за тех, кто тебе дорог. Вопрос только — кто тебе дорог?

— Ада... ты нужен Аде... — вспомнил Эдлай о молодой, хрупкой няне, которую с трудом удалось выставить из спальни.

И откуда только силы в ней взялись так сопротивляться? Она же и не успокоилась, пока Даар ее не усыпил. Все плакала да просилась к «мальчику». Тоже мне мальчик... Сколько было Эдлаю, когда отец отправил его прислуживать дозорным? Чуть больше? Или даже меньше? Он уже и не помнил.

Бледные губы мальчика чуть приоткрылись, вместе со свистом из них вырвался шепот:

— Я нужен брату. И я пойду за ним. Пусти...

Эдлай вздрогнул: не его же просят, далеко не его. Арман, не замечая сидящего рядом дозорного, посмотрел умоляюще за его спину, на Даара. А мальчик-то смышленый... увы... знает, кто и что его тут держит.

Телохранитель дернулся:

— Ты же понимаешь. Знаю, что понимаешь, — едва слышно шептал Арман. — Почему не отпустишь?

— Потому что это не так просто, мальчик, — холодно ответил Даар. — Все мы переживали то же, что и ты. Мою сестру убили, когда мне было пять, а прежде изнасиловали на моих глазах. Моего старшего брата зарезали в кабаке, в обычной драке. Подрались два пьяных дружка, остальные вмешались, стенка на стенку. Мой брат нечаянно оказался рядом... он умер, дружки-зачинщики помирились, может, живут и до сих пор. Моя мать повесилась, когда моего отца задрали в лесу волки. Год тогда был голодный... Но у меня есть ради чего жить, у меня есть мой повелитель.

— А у меня? — Арман поднял на Даара упрямый взгляд. — Что есть у меня?

— Твой род, мальчик.

— Мачеха говорила, они нас ненавидят... — все тот же усталый голос. Все тот же умоляющий взгляд. — Ты хочешь, чтобы я защищал тех, кто меня ненавидит? Не могу... не умею...

— Ну... — Даар усмехнулся, — я тоже много кого защищаю...

Он кинул на Эдлая красноречивый взгляд, и кровь стыда прилила к щекам. Боги... Даар все видит. И ненависть Эдлая видит, и его недоверие к высшим магам. Видит. И молчит. Странные они, высшие маги.

— ...и многие меня ненавидят. Не так ли, Эдлай?

И дернулся, словно его ударили, словно в одно мгновение оказался душой в другом месте. Вокруг будто накалилось, а рука Эдлая сама легла на рукоять меча, почуяв опасность. Глаза телохранителя сузились, потом вдруг расширились, расплескав вокруг синее пламя. Эдлай дернулся: даже он почувствовал, как задохнулась душа Даара в огне чужой боли.

— Что? — всполошился он, схватив Даара за плечо и заставив обернуться.

— Он... — телохранитель покачнулся, смертельно побледнев: — Он ранил повелителя! — И бросился к дверям.

Эдлай, вмиг забыв о мальчишке, выбежал вслед за ним. Не отставая ни на шаг, пролетел по коридорам, сбежал по ступенькам. Чуть было не грохнулся, поскользнувшись на тщательно отполированном полу залы, застыл в изумлении, не смея сделать и шагу. Вновь тягучая сила, которой сложно противиться, вновь гнев телохранителя, будораживший каждую частичку тела, вновь эта проклятая высшая магия, что чуть было не поставила дозорного на колени... а на колени падать сейчас ой как нельзя.

Даар подлетел к арке перехода, сунул руку по самое плечо в туман и резко дернул на себя, вырвав из серой массы и подхватив у самого пола завернутую в знакомый плащ фигуру.

— Деммид! — крикнул Эдлай.

— Стой там, — выдохнул повелитель, в бессилии опираясь на Даара. — Он идет за мной!

— Понял, — прохрипел телохранитель.

Он почти грубо оттолкнул повелителя в сторону, встал между ним и аркой перехода, потянулся к огню, и пламя разбушевалось, обняв его фигуру слепящим глаза коконом. Едко запахло дымом. Эдлай, забыв о приказе, прикрыл нос рукавом, подбежал к повелителю, помог ему подняться и отойти за колонну.

— Боги, ты что делаешь? — прошептал он, почувствовав на ладонях тепло чужой крови.

— Беспокоишься? — криво усмехнулся Деммид, оседая на руках Эдлая.

— Держись за колонной, идиот!

— Против высшего мага все равно не поможет... если Даар вместе с защитой замка не выдержит...

Эдлай посмотрел на дверь из залы. Далеко. Сам бы добежал, но с раненым на руках — вряд ли. И неизвестно, когда эта гадость из тумана выползет. Если выползет, пока они будут бежать... безопаснее оставаться за колонной, а дальше посмотрим.

— Уходи, — одними губами прошептал Деммид. — Ты слабый маг, тебе тут делать нечего.

— Я слабый маг, — Эдлай выглянул за колонну, где охваченный огнем Даар едва слышно шептал заклинание. — Но сейчас, увы, и ты слаб. Ты дурак, который дал себя ранить.

— Ай да наглец, — усмехнулся повелитель. — Но за это тебя и ценю.

Эдлай усмехаться не спешил, сосредоточившись на будущей битве. Просто так сдавать старого друга он не собирался, даже высшему магу, да самим богам не собирался!

Дым густел, жрал гортань и глаза, вырывался наружу удушливым кашлем. Перед глазами плыло. Кроваво-красные отблески отражались от стен, пламя, казалось, бушевало уже везде, плавило легкие, опаляло волосы.

— Боги, как я ненавижу вашу магию, — прохрипел Эдлай, накрывая повелителя мокрым от крови плащом. — Постарайся выжить, будь другом.

— А я что, по-твоему, делаю? — захрипел из-под плаща Деммид, внезапно закашлявшись от смеха.

Совсем не смешно. Эдлай чуял, как истекала последними силами защита замка, как звенела от напряжения, отзываясь во всем теле противной вибрацией. Боги... да провалитесь вы, высшие маги! Все вам неймется!

— Беги, — вновь прохрипел Деммид.

— Я твой дозорный, — вскричал Эдлай. — Я не могу сбежать! Не могу оставить тебя умирать!

— Лучше умрем вместе?

Эдлай промолчал. Некогда ему было говорить. Туман в арке перехода взбух уродливым серым пузырем, разлетелся во все стороны ошметками, окатив леденяще-холодными, слизкими брызгами. Из тумана появилась фигура. А ведь этот маг совсем мальчишка... как и Арман. Везет им сегодня на дурных мальчишек.

— Думал, от меня убежишь! — закричал маг.

Взорвались окна, мазнув по полу шквалом стекла. Эдлай закрыл собой повелителя, хотя и понимал, что все равно не убережет. Начался хаос. Завертелся посреди залы вихрь. Арка перехода взлетела в воздух, как игрушка, с противным скрежетом прошлась по стенам и ударила в соседнюю колонну, разбив ее на мелкие кусочки. Вонзилась в кожу иголками каменная пыль. Эдлай тихонько взвыл от боли, чувствуя, что еще немного и оглохнет от расшумевшегося не на шутку ветра. Впрочем, мертвые не глохнут. А если похожий на шлепнувшийся рядом кусок колонны упадет на них, хватит, чтобы умереть и ему, и повелителю.

И вдруг все закончилось. Тишина была настолько неожиданной, что казалась нереальной. Зарастали стеклом окна, в холодной зале быстро теплело — магический замок восстанавливался сам, радуясь передышке.

— Слезь с меня, — слабо приказал повелитель.

Эдлай встал и осторожно выглянул из-за чудом уцелевшей колонны. Зал быстро становился чище. Исчезли камни на полу, отшлифовались сами собой плиты, поднялись колонны, замазались царапины на стенах. Вспыхнули радостно два факела, низвергая огненные фонтаны, но арка перехода не восстановилась: на ее месте сидел верхом на мальчишке Даар, железной хваткой сжимая шею хрипящего сопляка:

— Убей его, — выкрикнул Эдлай. — Чего ждешь? Чтобы он еще кого сжег?

Худой и бледный мальчишка, которому было не больше двенадцати, рвался в руках Даара, а когда понял, что вырваться не сможет, заплакал от бессилия. Глаза его, недавно пышущие синим огнем, погасли и вылезли из орбит, лицо раскраснелось, худые, длинные ноги забили в бессилии по полу, а руки до судорог вцепились в запястья телохранителя, раздирая алыми царапинами нити магических татуировок.

Даар скривился. Взгляд его полыхнул синим огнем так ярко, что Эдлай на мгновение чуть не ослеп. Когда он наконец-то проморгался от выступивших слез, взгляд Даара стал почти нормальным, зато на лбу его ярким рисунком выступила руна телохранителя...

К чему столько чести мальчишке? Почему эта сволочь еще жива? Почему руки телохранителя выпустили худую шею, а пальцы почти ласково прошлись по залитой слезами мальчишеской щеке, успокаивая и подбадривая?

— Даар... мать твою! — закричал Эдлай. — Что ты де...

И осекся. Пальцы телохранителя скользнули ко лбу мальчика, осторожно отвели от него мокрые, каштановые пряди, открывая светящийся синим на белой, почти прозрачной коже, магический знак.

— А ну к черту... — выругался Эдлай. — Руна...

— Соулу, — ровно уточнил телохранитель.

Эдлай глазам своим не поверил: взгляд Даара просветлел, стал почти мягким. Еще раз осторожно погладив мальчика по щеке, телохранитель прошептал:

— Потерпи еще немного, скоро ты успокоишься...

Казавшаяся живой луна на куполе игриво спряталась за тонкой тучкой. Мягким маревом полился с пальцев телохранителя синий цвет, сглаживая с лица ребенка гримасу боли и напряженности. Почти нежно. Осторожно погружая мальчишку в густой, ярко-синий туман защитного кокона. Да что же он делает?

Оставив мальчишку на полу, Даар поднялся и подбежал к повелителю. Когда он исчез вместе с раненым Деммидом из залы, Эдлай почувствовал, как поднимается к горлу горький комок гнева. Он медленно подошел к спящему в сиянии магии мальчику. Какой тихий и невинный теперь, до болезненности худой, с запавшими щеками, слипшимися в сосульки каштановыми волосами и до прозрачности тонкой фарфоровой кожей. Наверняка утонченный и гордый, великолепно вышколенный матерью, идеальный кандидат для светских салонов и долгих бесед, полных едва заметных намеков.

Эдлай ненавидел таких людей. Они были холодны и опасны, как обнаженный, хорошо заточенный клинок. Никогда не знаешь, когда об него порежешься. Вот и мальчишка этот еще недавно огнем пронесся по деревням, сжег их дотла вместе с людьми, тревожил леса неугасающими пожарами, а души всех окрестных земель — столь же неугасаемым ужасом. Этот невинный мальчик с легкостью прорвал защиту начиненного магией замка, чуть было не разнес его по камушку, чуть не похоронил под обломками самого повелителя.

И он еще живет? Рука сама потянулась за пояс, к кинжалу. Один меткий удар... и больше змеенышь никого не укусит.

— Столь невинный во сне... — улыбнулся невесть откуда появившийся Сеен. — Такой спокойный... а столько хлопот. Этот новый телохранитель будет очень сильным... если жрецы сумеют его обуздать.

— Новый кто? — не поверил ушам Эдлай.

— Ты не понял? Руна Соулу, чистая магия, сильная, ничем не омраченная. Наш мальчик избранник, один из носителей двенадцати, потому Даар его и пощадил. Но пришел я не за этим. Пока ты спасал повелителя, твой милый воспитанник удрал. Замок сказал, что он вышел наружу. Зачем? Тебе должно быть лучше известно. Мой хариб тебя проводит.

Эдлай прикусил губу, направляясь к дверям залы. Теперь мальчик-маг не его забота, а Сеена. А то, что Эдлай и думать забыл об Армане — плохо, очень плохо. Еще повезло, что сопляк из окна не сиганул, иначе не помогла бы и магия Даара. Впрочем, телохранителю теперь тоже не до Армана. Бестолковая сегодня ночь. Изматывающая.

6. Арман. Забвение

Темнота. Почти живая, пульсирующая. А в ней — вспышками молний — горькие, ненавистные воспоминания. Последние мгновения перед смертью брата. Последние дни, когда Арман хотел жить, пил жизнь огромными глотками, пьянел от нее и мечтал...

Арман застонал, прижимая колени к груди. Он мечтал стать свободным.

Почему боги услышали только это глупое, ненавистное желание? Почему так жестоко покарали? Почему оставили одного в чужом мире? Где нет никого, кто был бы Арману дорог... и кому дорог был бы сам Арман.

— Я один, — прошептал Арман, мечтая забыться тяжелым сном без проклятых сновидений, без горьких воспоминаний, в которых так много лишнего... и так мало Эрра...

Еще совсем недавно Арман избегал младшего брата, считал, что с Эрром скучно. Еще совсем недавно ненавидел тоскующе-грустный и слишком понимающий взгляд братишки, а теперь был готов сделать все, чтобы Эрр жил.

Почему? Почему он раньше был таким дураком? Почему тратил время на пустых друзей, на пустые забавы? Почему отталкивал единственного, кто ему в этом мире был нужен?

— Я приду к тебе, подожди, — прошептал Арман, прижимая к себе подушку.

Слезть бы с кровати, подойти к столику, потянуться за оставленным на серебряном подносе ножом для фруктов, полоснуть по венам. Все! Но страшно... и тяжесть прижимает к простыням. И слабость не дает даже вздохнуть, не то что пошевелиться. И бегущие по щекам слезы мешают видеть и не приносят никакого облегчения.

Мачеха говорила, что мужчины не плачут. Арман до хруста в костяшках пальцев сжал простыню, пытаясь болью в руках хоть немного изгнать боль из груди. Мачеха богами молила быть осторожнее, а Арман не слушал. Не слышал. Не хотел слышать... почему? Почему он не остался тем вечером с братом? Почему предпочел убежать в лес с сыном дворецкого, тщедушным и нахальным? Почему пробыл в лесу до заката и заставил няню забеспокоиться и послать за ним отряд? И выехать с тем отрядом? Почему они остались живы, а брат... брат, который был гораздо лучше Армана, мертв?

Это Эрр, «надежда Виссавии», должен был жить, а не Арман!

— Ненавижу...

Что ненавидит, Арман не знал. Себя? Весь мир? Снег за окном? Последнее морозное дыхание осени, принесшее в ту ночь зиму? Не только в лес, но и в душу?

— Холодно...

Горько и противно. Себя вспоминать противно. Свою злость и обиду, когда мачеха увезла детей из столицы. Почему он не замечал страха в ее глазах? Побледневших щек, дрожащих губ? Почему думал только об оставленных в столице забавах и считал предостережения мачехи очередной бабьей глупостью? Почему не послушал? Может, тогда Эрр был бы жив...

— Боги... почему?

Она гнала лошадей не потому, что ненавидела Армана, не потому, что желала увидеть, как он падает обессилевший на руки слуг, не потому, что хотела его унизить, а потому, что знала, чувствовала...

Арман тоже тогда чувствовал — гнев, боль в содранных до крови коленях, умирающую гордость, которая тем не менее еще позволяла удерживаться в седле. Он мог думать только об одном: как не свалиться на покрытую инеем, казавшуюся хрупкой траву. Знал: если упадет с лошади, в очередной раз удостоится презрительной улыбки мачехи. Как глупо. Теперь он мечтал увидеть вновь ту улыбку.

Впрочем, мачеха тогда и не улыбалась. Оглянувшись на пасынка, она что-то приказала одному из слуг — Арман даже не понял что и кому. Его осторожно сняли с лошади. Огромный слуга подхватил «арханчонка» на руки, перенес в комнату, уложил в кровать. Арман помнил, что от слуги пахло застарелым потом и навозом, да так сильно, что его чуть не вырвало. Потом тонкий мальчишеский голос отдал приказы, верзила ушел, а над Арманом склонился один из домашних слуг.

Чужие пальцы ловко справлялись с одеждой. Арман устало ворчал, пытался возражать, что он сам, что он не маленький, не больной, но его не слушали. Когда наконец «арханчонка» оставили в покое, накатила сонная одурь, Арман погрузился в глубокий, похожий на обморок сон.

Утром было еще хуже. На улице шел дождь. Тело раскалывалось, ныло и сопротивлялось. Не хотелось вставать, вообще двигаться не хотелось, лишь спать, спать и еще раз спать. Армана растолкали только к полудню и почти силой заставили поесть. Тогда он и узнал имя сына дворецкого — белобрысого, бледного и избалованного мальчишки Бада.

После еды, покрывшей желудок тонкой, противной пленкой жира, пришла тошнота и тяжелый сон. Спать Арману, на счастье, не мешали ни мачеха, ни слуги, ни сновидения. Проснулся он, когда солнце за окном заходило за деревья, а все вокруг укутывала угрюмо-серая пелена дождя. Мелкие капли разрисовывали окно спальни, бежали по стеклу, собирались на подоконнике и срывались вниз, на пустой, лишенный листвы сад.

Впервые Арман до конца понял, куда попал: не было и быть не могло в поместье ни слишком дорогих в Кассии книг, ни долгих игр в саду, ни шалостей с оставленными в столице друзьями. Были только грязь, дождь, испуганные крестьяне и сжигающая душу скука... А еще Бад, сказавший нечто, что поначалу показалось глупым:

— Архан не хочет взглянуть на медвежью берлогу?

— Уходи, — приказал Арман.

Еще не хватало ему в грязи по лесам шататься. А в столице скоро будет праздник первого снега. Все его друзья выйдут в город. А там горки, фонари, множество сладостей и всевозможных развлечений. Арман целую осень тренировался, хотел сбить камнем игрушку для хорошенькой златовласой девочки-соседки и получить от нее в благодарность первый серьезный поцелуй. Таким поцелуем можно долго хвастаться перед друзьями... А теперь? И поцелуя не будет, и похвастаться не перед кем. Не перед крестьянами же, в самом деле? И не перед братишкой, который и без того провожает обожающим взглядом. Надоело!

В скуке Арман медленно зверел три дня. На четвертый, когда закончился дождь и над лесом выглянуло умытое ласковое солнышко, не выдержал и явился к мачехе.

— Я архан, глава рода, — сказал он, всеми силами стараясь казаться взрослым. — Я приказываю тебе вернуться в столицу!

В комнате Астрид сладко пахло духами и благовониями. Шторы на окне были плотно задернуты — со дня смерти отца мачеха не любила яркого света.

— Арман... — Астрид усадила мальчика в кресло и опустилась перед ним на корточки. — Я не могу сейчас отвести вас в столицу...

— Но почему? — Арман не сдержал муки в голосе, и взгляд мачехи на миг вспыхнул жаром. А потом вновь стал задумчивым. Спокойным. Холодным.

— Понимаешь... мой брат хочет вернуть моего сына в Виссавию. Он сказал, что если я не позволю ему забрать Эррэмиэля, он убьет вас обоих, — Астрид ласково провела рукой по волосам Армана. — Мой брат всего лишь разбалованный мальчик. Он не привык, чтобы его приказам не подчинялись, потому и вырвались из него эти глупые слова. Но советники обязательно его переубедят. Со временем. Мой брат успокоится, и мы вернемся в столицу, а пока мы должны остаться здесь.

— Почему ты не отдашь ему Эрра? — взвился Арман.

— Место Эрра здесь, как и твое. Ты хочешь, чтобы мы с Эрром вернулись в Виссавию? Ты же знаешь, что не сможешь последовать за нами. Ты должен унаследовать власть над северным родом... ты знаешь, Арман... понимаешь, мальчик. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать.

— Почему? Почему я должен сидеть в этой дыре из-за вас! — вскричал Арман и осекся, увидев в дверях брата.

Эрр грустно улыбнулся, Арман проскочил мимо него, пролетел через зал, сбив с ног нескольких слуг, и остановился на крыльце. Почему? Почему Эрр смотрел так, будто все понимает? Будто чувствует его ненависть и боль? Будто прощает? И все равно любит... Проклятие. Все равно любит!

Он с размаху ударил кулаком в колонну и тихо заскулил от боли в разбитых костяшках пальцев. Почему на душе так паршиво! Никогда не было так паршиво...

— Мой архан.

Арман поднял голову и увидел опустившегося перед ним на колени Бада.

— Пойдемте со мной в лес.

— Надоел со своим лесом!

— Мой архан... вам надо прийти в себя и подумать... прежде чем вы раните брата еще больше.

Арман сжал зубы, стараясь сдержать захлестнувшую его злость. Нельзя показывать злость перед слугами, перед слугами вообще не надо срываться. А тем более нельзя плакать, но Арман уже не мог остановиться. Эрр... везде только Эрр... Армана будто и не было в этом мире. Почему все всегда и везде думают только о брате? Заботятся только о нем? В столице это было не так заметно, в столице у Армана была отдушина, была частная школа и друзья, а здесь он потерял все! Даже гордость!

Чувствуя, как подходят к горлу слезы обиды, Арман грубо оттолкнул Бада, вскочил на ноги и почти бегом выскочил во внутренний двор, тотчас же нырнув под тень колонны...

Эрр стоял на площадке рядом со статуей Ири, богини благополучия, и смотрел куда-то вниз. На лице его было столько ужаса, что сердце болезненно сжалось. Схватив брата за руку, не зная, что сказать, не зная, откуда этот страх на лице Эрра, Арман тихо прошептал:

— Иди сюда, звереныш, я тебе что-то покажу!

Эрр улыбнулся, прижался к Арману и, дрожа всем телом, кивнул.

Арман хотел спросить Эрра, понял ли брат, о чем они разговаривали с мачехой, понял ли смысл его горьких, выкрикнутых в гневе слов, но не решился. Просто мягко оттолкнул Эрра и посмотрел ему в глаза. Брат ответил спокойно-уверенным взглядом, и Арман, взъерошив его черные волосы, прошептал:

— Идем.

Ничего Эрр не понял. Это хорошо. Стало гораздо легче, из души ушла горечь. Эрр — это всего лишь ребенок с огромным магическим даром, чувствительный и ранимый. Высший. А Арман знал, как в школе не любили высших, как их боялись, как косились на нескольких молчаливых учеников, к которым подойти, с которыми разговаривать строго запрещалось.

Высшие маги ранимы. Высшие легко поддаются эмоциям. Высшие могут запросто сравнять с землей столицу, если их сильно задеть. Высшие под постоянным наблюдением до тех пор, пока не окрепнут, пока не научатся контролировать свою силу. Сопровождение на уроки. Вечный эскорт. Внимательные взгляды учителей. Сложные заклинания, над которыми обычные ученики бились неделями, обретали в их руках силу за несколько мгновений, и другие маги, не столь одаренные, высшим завидовали и высших ненавидели.

Это было непереносимо. Это утомляло. И это ждало Армана дома в молчаливом взгляде Эрра. С братом Арману позволялось разговаривать. К брату позволялось подходить. Даже остаться с ним наедине... только такой возможностью Арман пользовался не так уж часто... гораздо чаще Эрр приходил сам. Молча садился в углу и смотрел, как Арман учит уроки. Ничего не говорил, просто сидел тихо и смотрел, пока за ним не приходил учитель. Столь же молчаливый, прячущий лицо до самых глаз под ритуальной тканью. Склоняющийся низко сначала перед учеником, потом, чуть менее низко, — перед Арманом.

Эрр тогда поднимался все так же молча и почти доходил до дверей, когда Арман каждый раз не выдерживал:

— Иди сюда, звереныш.

Эрр резко оборачивался, будто ждал этих слов, и бежал к брату. Счастливый, оживленный. Все так же — молчаливый. И Арман, каждый раз чувствуя, как разливается по душе тепло, тормошил волосы звереныша, великолепно зная, что их няня Ада опять будет браниться. Опять будет говорить, что не пристало арханчонку ходить по замку до невозможности растрепанным.

Но это было неважно. Важно, что на лице Эрра появлялась счастливая улыбка.

— Спи спокойно, Эрр! — шептал Арман в эти редкие теплые мгновения, выговаривая имя брата почти с любовью. Только он так называл маленького звереныша. Только маленький звереныш называл его Аром:

— Lera medear zen re lassa serra, Ar (пусть рассвет подарит тебе новую радость, Ар (висс.)) — отвечал Эрр виссавийским пожеланием.

Тут, в поместье, учителей не было. Тут Эрр стал похож на потерявшегося, испуганного ребенка.

Арман не понимал мачехи. Как можно было оставить сына, высшего мага, без ментальной защиты? А что если... Эрр сорвется?

Один раз в их школе высший маг сорвался. Арман помнил его безумный взгляд и собственный дикий страх, когда все вокруг рушилось, летело и ломалось. Помнил текущую по венам чужую силу, помнил охватившую его слабость, когда пришли за высшим телохранители повелителя. Помнил и как ученика увозили — всего в крови, растрепанного, безучастного.

Позднее учителя шептались, что высшего не удалось спасти, а в тот же вечер мачеха получила приглашение на погребальную церемонию. Арман не хотел тогда идти. Астрид не настаивала. А теперь, глядя на Эрра, Арман страшно боялся, что и с Эрром будет то же самое.

Надо успокоиться. Надо подумать. Этот паршивец, сын дворецкого, увы, прав.

Придумав брату занятие на вечер, Арман сам пришел в каморку Бада:

— Пойдем в твой лес... На берлогу смотреть не будем... просто пройдемся. Ты будешь молчать... меня раздражает твоя болтовня.

— Да, мой архан.

Арман многое тогда передумал в лесу. Понял, что более не может быть ребенком. Понял, что, несмотря на свой ум, мачеха ошибается. Понял, что ему, единственному мужчине в доме, все же придется взять все в свои руки... может, написать письмо друзьям отца, рассказать об Эрре, попробовать помочь брату... но что-то сделать...

Арман все понял, но было слишком поздно. Магия умеет уничтожать почти бесследно.

Глядя чуть позднее в серую, переливающуюся неясным свечением лужу, оставшуюся на месте недавно красивого дома, Арман чувствовал, что и сам умирает, тонет в волнах тяжелого, тягучего отчаяния. Ну почему? Почему он сообразил так поздно?

Арман упал на колени в ворох припорошенных снегом листьев и понял вдруг, что он ненавидит на самом деле. Не брата, не мачеху, а небо, сыпавшее белые хлопья. И еще первый снег, таявший в сером болоте. Но больше всего он ненавидел себя и собственную слабость. Он должен был увести брата из поместья раньше. А теперь поздно.

— Мой архан...

Арман не ответил. Весь мир исчез. Осталась лишь темнота и падающий в ней снег... и долгие дни воспоминаний. Каждое горькое слово, что сказал он брату и мачехе, каждое неверное глупое движение огнем стыда вытатуировано на его израненной, истекающей кровью душе...

После он лежал, свернувшись клубком в кровати, и вслушивался в скрип снега за окном. И тихо плакал. Сотрясался от рыданий, уже давно не беспокоясь о том, каким его увидят слуги. Не пил, не ел, отказывался вставать с кровати, а только лежал вот так, сжимая подушку, и выл, глядя на падающий за окном снег.

Ада была рядом. Арман слышал, как она с кем-то переговаривается шепотом, как объясняет — после смерти наследника виссавийцы больше не приходят в Кассию. А если так и дальше пойдет, Арман уйдет за братом.

Арман не испугался, обрадовался словам няни. Он только этого и жаждал. Добраться до грани, увидеть ожидающего за ней брата. Он молил всех богов, которых знал, о милости — закрыть глаза и больше не просыпаться. Не видеть ненавистный снег, окутавший все вокруг, стоящий перед глазами днем и ночью. Белые хлопья, тающие в сером болоте. Все, что осталось от его жизни, от красивого дома, от Эрра.

На третий день Арман уже не мог оторвать головы от подушки. Почти все время спал, и снился ему то крик брата, то усталые глаза мачехи, то невинно-ласковая улыбка сестры. Еще немного... еще чуть-чуть...

А потом пришел Даар. Принес сладкий, тягостный сон, а вместе с ним — долгожданное облегчение. Во сне Эрр был рядом... во сне было хорошо... но Армана то и дело заставляли просыпаться, чтобы выслушивать глупые, никому не нужные слова. А теперь вот и вовсе забыли, бросили одного. Он так не любил, так боялся в последнее время одиночества.

Почему ему не дали вновь уснуть? Почему ушли? Пусть бы бубнили и дальше свои глупости, но не оставляли с этими воспоминаниями, в этой темноте... Заснуть... скорее бы заснуть... и больше не просыпаться.

7. Лиин. Спасение

Ночь была волшебной, морозный воздух искрился счастьем, наполняя грудь свежим, бодрящим дыханием. И не хотелось домой, совсем не хотелось.

— Мама, мама! — закричал Лиин. — Смотри, как красиво!!! Ма-а-ама!

Снежные хлопья, подобно маленьким нежным бабочкам, плясали в воздухе, покрывали все пушистым, ласковым одеялом. И местами покосившийся высокий забор, и будку Клыка, и дающие под осень сладкие, сочные плоды яблони, и покатую крышу колодца — каждый уголок двора, до которого могли добраться.

Даже темнота, обычно наводившая ужас, теперь не страшила. Она была полна белоснежного сияния. Она приглушала пугающие звуки. Она прятала Лиина за завесой непрекращающегося снегопада. И было так хорошо, так спокойно. Казалось, маленькое чудо стоит на пороге и стучится в дверь. Еще чуть-чуть подождать, и…

— Мама! — вновь крикнул Лиин, влетая в натопленную хату.

Опасность и повисшую в воздухе угрозу он заметил сразу. А еще — необычный запах: так пахло у Мики, когда его отец пил. Мика тогда был бледным, тихо просил Лиина зайти позднее, а на следующий день частенько брел к колодцу понурый, с отметинами синяков на плечах и шее. Потом в его хату приходил старейшина, о чем-то долго беседовал с Микиным отцом, и на время вновь становилось хорошо… Мика частенько говорил, что хорошо на время — тоже хорошо, и надо радоваться тому, что у тебя есть. Лиин радовался. Честно радовался. Обожал мягкую маму, известную на три деревни красавицу, отца-ботника, добывавшего из леса мед для всей округи, и благодарил богов, что ему повезло больше, чем другим. Не хотел спугнуть свое счастье…, а все равно спугнул.

Боль пришла неожиданно, вместе с отбросившим к стенке ударом. Бок прошило огнем, край скамейки оказался странно острым.

Застонать, заплакать Лиин не осмеливался. Даже дышать не осмеливался. Чуть поскуливая от боли, он забился под стол, спрятался под длинной, до самого пола скатертью. Перед глазами плыла ярко-красная вышивка по краю. В голове, как ветер о стены дома, бился лишь один вопрос — почему? Чем он так разозлил отца, что… И почему мама Лиина не защитит?

Впервые было так страшно, что весь мир, казалось, утонул в темноте. И сердце, предательское сердце, стучало слишком громко. Может, если не шевелиться, о нем забудут? Больше не будут бить?

— Давно хотел это сделать, — странно растягивая слова, сказал отец, направляясь к двери. — А теперь, наконец-то, могу. Всегда чуял — что-то не так!

Лиин шевельнулся под столом, хотел броситься вслед за отцом, но вновь замер, услышав:

— Не подходи, отродье, убью.

Отродье? Лиин задрожал, не осмеливаясь поверить. Он — отродье? Почему?

— Это все не так! — вскричала мама, обнимая колени мужа. — Выслушай, не так!

— А как? А я-то думал, к чему старейшина дочку рожать в город отправил. Наша повитуха на всю округу известна, а тебя — в город. Мол, там лучше будет. Мол, сынишка более крепкий родится. А потом — прости, мы не думали, что ты захочешь быть на ритуале… так ты говорила? Так объясняла, когда Лиина привезла уже с татуировками на запястьях? Зная, что никто их тут прочитать не сможет! Говори!

Лиин закрыл глаза, не осмеливаясь поверить, что это правда. Отец никогда не был так жесток. Отец никогда не бил маму. Никогда не толкал ее, никогда не хватал за волосы, никогда не бил лицом о дощатый пол. Это неправда. И кровь во рту, горячая, соленая — все неправда. Быть не может!

Отец зарычал, а мать заплакала, обняв его ноги, уткнувшись лицом в мокрые от снега штаны.

— Отпусти, сука! — вскричал чужой, в ком Лиин отказывался узнавать отца. — Отпусти, иначе не знаю, что с тобой сделаю!

— Прости! — взмолилась мать, из всех сил цепляясь за ноги этого… страшного, незнакомого. Зачем? Пусть уходит! Пусть оставит их в покое! Это не отец, отец бы никогда… Слышите, никогда!

— Прости? Тварь бесстыжая! Нагуляла ребенка, а теперь прости?

Лиин закрыл уши, не в силах слушать глухие звуки. Удар, еще раз удар. Стон. Вновь мольба о прощении. Удар. Рычание, удар. Ей же больно. Больно…

— …прекрати!

Гнев, отчаяние… все стало осязаемым, собралось внутри в упругий комок и, подобно лепесткам огромного цветка, раскрылось наружу. Стол над Лиином взлетел, как пушинка, ударился с размаху о стену, осыпал пол щепками. Лиин едва заметил, как что-то острое задело щеку, распоров кожу. Чувствовал, как бежит вместе со слезами по щекам теплая кровь, как рвется наружу, бьет по стенам невидимая сила. И наслаждался этим чувством всемогущества.

Смеялся. Над своим страхом, над страхом мужчины, нависшего над беспомощной женщиной. Лиин уже не узнавал этих людей. Он просто знал, что так нельзя. Нельзя бить. Нельзя мучить тех, кто слабее. Просто нельзя!

— Не трогай ее! — вновь раскрылась волной сила Лиина.

Задрожали, едва выдерживая, окна. Шлепнулась на стол ваза, рассыпались по полу березовые ветки. Перевернулся кувшин с клюквенным морсом, медленно по чистым половицам расползлось красное пятно.

Лиин моргнул. Мир покачнулся, как в снежной карусели, и вновь стал прежним, привычным. Да не совсем.

В обычно чисто убранной комнате царил бардак. Стонал, хватаясь за странно выгнутую руку, отец. Виднелся в прорехе его рубахи белый осколок кости в красных ошметках мяса, и Лиин вспомнил вдруг маленького котенка, который попал под колесо телеги. Котенок едва слышно шипел, и из шерсти у него так же торчал осколок кости. Старейшина тогда огрел зверька по крохотной головке и сказал Лиину, что иногда милостивее убить, чем оставлять мучиться.

Легче убить… Лиин не хотел, не мог убивать.

— Ты что делаешь! — заорала мать. — Чудовище! Жалею, что тебя родила! Если бы не ты… все было бы хорошо, если бы не ты…

Лиин, ошеломленный, испуганный, вздрагивал от каждого слова, как от удара. Он не понимал, почему в глазах мамы такая… ненависть? Почему отец стонет и смотрит на него даже не со страхом, а с ужасом? Почему мама называет чудовищем… Почему?

Лиин медленно попятился к двери и уже знал, что никто его не остановит. Не осмелится остановить. Ведь он сильный. А они слабые. Но разве он сделал что-то плохое?

— Папа…

Отец тихо застонал, будто не слыша.

— Мама…

— Убирайся! — выкрикнула она, трясясь от страха.

Она его боится?

В глазах поплыло, по щекам потекли слезы. По душе разлилась черная пустота, пожирая все, что было дорого. Об этом лучше не думать. Ни о вчерашнем дне, ни о ласковой улыбке отца, ни о поцелуях и счастливом смехе матери. Не думать.

Он вылетел на улицу и застыл на крыльце, не осмеливаясь сделать и шага в глухую темноту. Куда он пойдет? Зачем? Глотая слезы, он жарко взмолился. Боги, дайте ему проснуться! Дайте сесть на кровати с криком и тотчас же почувствовать, что его обнимают, успокаивают, вытирают слезы. Дайте вернуться туда, где было хорошо… знакомо. Пожалуйста! И пусть Клык не воет так натужно. И пусть невесть когда успевший подняться ветер не кидает в лицо мокрый снег… Не надо! Не хочу!

— Иди ко мне! — позвали из снега.

— Я…

— Иди ко мне, Лиин.

Лиин бесстрашно шагнул вперед, не заметил лестницы и, слетев по ступенькам, упал лицом в сугроб. Снег оказался жестким, крупинками льда расцарапал щеки. Поняв, что голос всего лишь привиделся, Лиин заплакал. Этот ужас никогда не кончится. И не придет старейшина. И не поговорит с отцом, как с отцом Мики, и ничего не будет хорошо. Даже на время. И назад больше нельзя. Лиин знал, что нельзя.

— Он колдун! — закричала с крыльца мать. — Чуть мужа моего не убил! Лю-ю-ю-юди! Ловите его! Ловите!

Пусть ловят… ему все равно. Если мама говорит, что он чудовище…

— Ты не чудовище, — мягко одернул чужой голос.

Лиин поверил. Сразу, безоговорочно, до дрожи в ногах мечтая, чтобы услышанное миг назад было правдой.

— Ты не чудовище… — пели снежинки знакомым и незнакомым голосом.

— Я никому не нужен.

— Ты мне нужен. Иди ко мне.

— Тебя нет!

— Я есть! Смотри!

Лиин медленно поднял голову, отчаянно боясь, что там, за пеленой снега, никого не будет. Ведь не может же быть… Был.

Как завороженный, Лиин смотрел на темную фигуру в белоснежных сполохах и боялся моргать, боялся, что если хотя бы на миг закроет глаза, незнакомец исчезнет. Последняя надежда, последний человек в этом мире, который не считает чудовищем. Кто-то, кто душу заставлял петь от радости, кто-то, чьего лица Лиин не мог разглядеть под тенью капюшона, а все равно, казалось, знал до последней черточки. А еще знал, что та, прошлая жизнь осталась позади. Да и не важна она, ничего уже не важно. Вот она, его жизнь. Стоит перед ним в снегу, протягивает руку, зовет за собой. Мой архан, моя душа, солнце жизни моей… наконец-то я тебя нашел… Нашел ради кого жить.

— Идем! — позвал незнакомый мальчик, протягивая Лиину руку.

— Убью! — орала за спиной мать.

Лиин слышал, как она сбегает по ступенькам. Знал, что она хватает его за плащ, что падает в снег, оттолкнутая чужой силой, стонет от боли. Ему было все равно. Он даже не обернулся, ведь старая жизнь от него отреклась, провожая криками ненависти. Новая сжала теплые пальцы на ладони и потянула за собой, под бушующее пламя снега. Быстрее, еще быстрее! Бежать! Только бы не упасть, только бы не потерять его в белоснежном мареве.

Бежали они недолго. А потом был безумный полет по густому, синему безмолвию, и вновь бег навстречу бушующему снегу.

Незнакомый мальчик вдруг остановился так резко, что Лиин врезался в его спину. Они долго стояли, вглядываясь в шальной танец падающих на землю снежинок, а когда Лиин очнулся, то понял, что остался один посреди незнакомого двора, окруженного тонкими, красивыми арками. И что ветра здесь нет. И снег, как тогда, вечером, волшебный, успокаивающий, похожий на мотыльков. И на душе неожиданно спокойно.

— Живи и заставь моего брата жить. Дождись меня, — выдохнула темнота. — Я приду.

Лиин упал на колени, чувствуя, как бегут по щекам слезы. На этот раз не отчаяния, а счастья.

— Я буду жить, мой архан, — по-взрослому серьезно сказал он. — Я буду ждать… и не дам умереть…

Ниточка зова получилась до боли слабой и отняла все силы. Но, теряя сознание, Лиин знал, что его услышали. Это хорошо. Значит, первый приказ архана выполнен. А дальше? А дальше он будет ждать… и надеяться.

***

Уснуть так и не удалось. Без магии Даара не удалось и успокоиться.

— Холодно… — прошептал Арман, и замок будто услышал.

Огонь в камине загорелся ярче, кожу опалил жар, а теплее все равно не стало. Будто в грудь кто-то вложил кусок льда вместо сердца.

— Темно…

В спальне сразу же зажглись светильники, свет ударил по глазам, а мир все равно казался подернутым черной дымкой. И Арман видел лишь быстро окутывающийся в темноту лес. И болото… серое болото во тьме, поглощающее белоснежные хлопья снега.

— Больно…

Замок ответил плачем. Едва слышным, жалобным и беспомощным рыданием. Кто-то ждал, но не звал. Надеялся и в то же время боялся окликнуть… кто-то, чье имя Арман не осмеливался произнести вслух. Кусая до крови губы, сгоняя с себя сонливость и усталость, Арман встал с кровати и, цепляясь сначала за балдахин, потом за стену, шатаясь и поскуливая от слабости, направился к двери.

Он не верил… он не осмеливался поверить. Он держался за надежду, как за последнюю опору, и в то же время не позволял ей зажечь в душе пламя радости. Он знал этот плач. Он слышал его не раз. Он просыпался среди ночи, срывался с кровати и бежал в соседнюю спальню. Под острым взглядом учителя брата он вырывал Эрра из лап очередного кошмара, прижимал к себе и бесконечно долго шептал:

— Это сон… это всего лишь сон…

Он повторял это до тех пор, пока братишка не успокаивался на его руках и не засыпал вновь. Пока рядом был Арман, Эрр всегда спал сладко и спокойно…

«Прошу…»

Плач становился все тише, все отчаяннее. Цепляясь за стены, волоча по полу тяжелые ноги, задыхаясь от одышки, Арман шел вперед… Винтовая лестница… пересчитанные спиной ступеньки и острая, жгучая благодарность богам. Арман не может сломать шею. Не сейчас. Сейчас он встанет и, не обращая внимания на боль в руке, пойдет дальше. Боль… это то, к чему он привык. Это не страшно. Страшно упустить плач, единственную светлую ниточку в густой отчаянной темноте.

Еще одна лестница. На этот раз Арман был осторожнее. Босыми ногами чувствовал он жесткий ворс ковра, через который пробирался холод каменных плит. Длинный коридор. Слишком длинный. Голые стены, холодные под ладонями. Тихий шелест шагов, тяжелое дыхание, отдающееся болью в затылке. И глухой стук сердца, отзывающийся на чужое рыдание.

Не плачь… прошу, не плачь, я уже иду. Еще чуточку… только не плачь…

Тяжелая дубовая дверь со скрипом поддалась под ладонями. Пахнул в лицо холодный воздух, влетел в коридор снег, и некоторое время Арман стоял на пороге, не веря.

Там, на улице, царила настоящая зима. Легкие хлопья, кружась в воздухе, покрывали небольшую площадку ровным одеялом… заметив на одеяле ком, Арман, не осмеливаясь дышать, босиком сбежал по ступенькам, голыми руками начал судорожно разгребать сугроб, пытаясь добраться до еще теплящейся жизнью сердцевины.

Глухо зазвенел тронутый ветром колокол. Порыв ветра разлетелся о невидимую преграду, швырнув в лицо вихрь снежинок. Стало жутко. Он рыл сугроб, не чувствуя холода, и молил богов только об одном…

Жив, правда?

Арман с трудом перевернул выкопанное тело на спину и замер. В первый миг ему почудилось, что в его объятиях лежит брат. Казавшиеся черными в темноте спутанные волосы, широко раскрытые глаза, глупая и почему-то счастливая улыбка.

Но это не Эрр. Крестьянин, окутанный сиянием силы. Проклятое дитя. Колдун, который казался Арману самым важным, самым желанным человеком в этом мире.

— Я пришел, мой архан, — прошептал мальчик, с трудом разлепляя посиневшие губы. — Я пришел…

— Слишком поздно, — заплакал Арман.

— Вставай! — на плечи Армана упал тяжелый плащ. Кто-то завернул его в теплую, пахнущую конским потом ткань и легко поднял на ноги.

— Не хочу, — закричал Арман, вырываясь. — Я хочу остаться с ним.

— Он все равно скоро умрет, — холодно ответил Эдлай, внося его в замок. — Этот мальчик должен был стать харибом твоего брата. Но твой брат мертв. А его хариб — крестьянин и маг. Ты знаешь, что гласит Кодекс.

— Плевать я хотел на Кодекс! — закричал Арман. — Он будет жить!

— Даже так? — Эдлай поставил Армана на ноги и, опустившись перед ним на корточки, посмотрел ему в глаза. — Тогда он будет жить ровно столько, сколько живешь ты.

— Ты не можешь, — похолодел Арман.

— Думаешь?

Арман посмотрел в глаза мужчины и сглотнул. Действительно, может. И сделает.

— Ну что, мальчик. Сейчас ты поешь сам, не так ли? — сказал Даар за спиной Армана.

Арман кивнул через слезы. Ему не дали выбора. Эрр подождет… его тень будет жить.

Когда он немного поел, ему разрешили навестить Лиина. И даже остаться с ним.

***

Ночь тихо подбегала к рассвету, а поспать так и не удалось. Эдлай открыл дверь и глазам своим не поверил: Лиин спал на кровати, рядом с ним стоял на коленях и уронил на одеяло светловолосую голову несносный воспитанник. Укрыв мальчишку одеялом — еще не хватало, чтобы щенок простудился — он бесшумно вышел из спальни и вздрогнул. Сеен, кажется, тоже не спал этой ночью.

— Ты совершил ошибку, позволив магу жить, — начал зять, и глаза его опасно заблестели гневом в полумраке завешенного тяжелыми гобеленами коридора.

— Я дал слово, — возразил Эдлай, вовсе не горя желанием ввязываться в бесполезные споры.

— Я знаю. Но ты ведь понимаешь, что Кодекс составляли не ради каприза, а ради необходимости. Твой крестьянин крайне одарен. Он должен был стать харибом одного из самых сильных высших магов Кассии, а станет изгоем. Ты хоть понимаешь, как сложно ему будет жить? Понимаешь, как легко он может однажды сорваться? И знаешь ведь, что чем сильнее маг, тем сложнее его будет потом остановить?

— Мы можем лишить его силы…

— А ты думаешь, жрецы просто так убивают магов-крестьян, а не лишают их силы? — вскричал Сеен. — Потому что не существует в этом мире заклятия, которое сделает мага человеком без дара. Дар можно лишь загнать в уголки души, но никто не знает, когда он вырвется и с какой силой… временами после блокирующих заклятий даже самые слабые маги сметали с лица земли целые деревни. Хорошо еще, что Лиин не высший, хотя мало что не дотягивает. Понимаешь, насколько это опасно? Одумайся, ради богов!

— Я отправлю мальчика в магическую школу, — ответил Эдлай. — А дальше он будет справляться сам. Это мое последнее слово, прости.

Сеен сузил глаза и, посмотрев гневно на зятя, развернулся и направился прочь.

Эдлай и сам понимал, что поступает безрассудно. Но откуда взялся так вовремя мальчишка, что с ним станет — Эдлая заботило мало. Сейчас главное — поднять на ноги Армана. И дайте боги, чтобы Лиин сумел дожить до этого времени. Потом Арману станет безразлична судьба Лиина, уж Эдлай об этом позаботится.

8. Рэми. Замок

Замок казался сказочным. Сквозь окна яростно врывался солнечный свет, обмазывая все вокруг янтарной краской. Подобно мелким сонным мухам плавали в воздухе пылинки, мирно спала мебель под посеревшими от времени чехлами. Помутневшие зеркала отражали тонкие колонны, похожие на увитые плющом березки, и казавшиеся грозными растения с изрезанными узкими листьями. Сладко чадили дымом светильники у стоп статуи Радона, и чудилось Рэми, что слегка влажный взгляд верховного божества устремлен на него и смотрит как-то странно… сурово. Будто Рэми что-то натворил и очень скоро за это поплатится.

Заныло золото татуировок на запястьях, перехватило дыхание, а мир, миг назад яркий и насыщенный красками, потускнел, подернувшись густой сероватой дымкой. Тревожно стало. Душно.

— Иди за мной! — одернул Рэми управляющий. — Раз живешь в замке, то должен работать наравне с остальными.

Рэми поклонился статуе Радона и бросился к широким ступеням, крытым красной ковровой дорожкой. Управляющего, высохшего и столь же пропитанного пылью, как и замок, Рэми, откровенно говоря, побаивался. Он еще ярко помнил их первую встречу и хлесткий холод слов:

— Худющий, слабый, болезненный… одни хлопоты от тебя, Брэн. Приводишь заморыша в замок, сажаешь на шею и воображаешь, что архан его будет кормить?

Услышав это, Рэми очень огорчился. Чего он не терпел больше всего на свете, так это быть лишним. Вот и в деревне он был лишним. Лию все любили, мать — боялись, а на Рэми взрослые косились, мальчишки — откровенно ненавидели.

Рэми знал почему и вовсе не жалел. Не так давно пригожим морозным днем он наполнял ведро чистым пушистым снегом, когда в ноги ему метнулся растрепанный серый комочек, вжался в колени и просительно заскулил.

Собака была старой и беззубой. Один глаз закрывало бельмо, поседевшая шерсть слиплась от крови. Из-за забора вылетел мальчишка — самый сильный и крепкий в деревне — глянул на Рэми и крикнул, чтобы тот отошел подальше и не мешал закидывать собаку снежками.

Рэми не отошел. Не смог. Встал между псом и мальчишками, потянулся за лежавшей рядом палкой, приготовившись получить так, как не получал никогда прежде.

Он видел в глазах злость, знал уже, что не важна та собака… они нашли себе жертву поинтереснее. И, наверное, Рэми не отделался бы так легко, если бы во двор не заглянул старейшина. Мальчишки убежали, а собака осталась лежать на снегу... и больше так и не встала. А Рэми был с ней до последнего.

Домой он вернулся поздно. Той ночью долго мучили кошмары. Тускнеющие глаза умирающего пса… не поддающаяся под палкой мерзлая земля. Быстро коченеющее собачье тело…

— Он не обременит, Влассий, — прорвался через горечь воспоминаний голос Брэна. — Жить мальчик будет в моей комнате, ест он не так и много, а работать силенок у него хватит, не смотри, что с виду хрупкий.

— Так и корми его сам.

— Боюсь мальчик усердный, но совсем не умеет быть нахлебником.

Брэн ласковым движением взъерошил волосы Рэми, и серые глаза мужчины потеплели, как солнце в ожидании весны. Рэми ответил улыбкой на улыбку, ему так нравилось, когда Брэн называл его волчонком. Брэн был сильным. И мудрым. А еще страшно терпеливым и серьезным — отвечал на все вопросы, даже на самые глупые.

— Может, все же пристроишь его по дому? — спросил Брэн.

— Может, и пристрою, — чуть смягчился управляющий. — Сегодня получил письмо архана, работы в ближайшее время всем хватит. Вот заодно и посмотрим, стоит ли кормить твоего заморыша. Только учти. Опасно это, самому мне не нравится. Жаль все же, что для таких игр выбрали наш замок.

— Я не боюсь! — выпалил Рэми.

Брэн и управляющий ничего не ответили. Только когда Влассий поманил Рэми за собой, мальчику показалось, что Брэн смотрит на него как-то иначе. Будто уже и сам не хочет отпускать.

— Волчонок, — пробурчал под нос управляющий. — Щенок ты, а не волчонок. Потерявшийся и глупый…

Позднее Рэми целый день вместе со служанками драил полы, выбивал ковры, лазил по стенам, чтобы смахнуть пыль с лепнин капителей и дверных порталов. Замок постепенно преображался, начинал сверкать чистотой, а Рэми уставал все больше. Плечи болели, в горле пересохло, слезились глаза, навязчиво чесалось в носу от пыли. Рэми очень старался не отставать от служанок и нанятых управляющим деревенских, но все равно почему-то делал все медленнее и хуже.

То и дело проходил мимо управляющий, тыкал узловатым пальцем в едва видимые пятнышки и презрительно улыбался. Щеки тогда начинали гореть, к горлу поднималась горечь стыда, а Рэми возвращался и начинал чистить сначала. Он не будет бесполезным. Не будет лишним!

Поздним вечером он едва живой доползал до каморки Брэна и, не раздеваясь, падал на кровать. Брэн приходил чуть позднее. Заботливо укутывал Рэми колючим шерстяным одеялом, скармливал небольшой жаровне немного дров, и через опущенные ресницы Рэми наблюдал, как его друг до поздней ночи задумчиво сидел на ложе, поглаживая спину трехцветной кошки.

Утро приходило внезапно, не принося облегчения. Брэн поднимал уставшего, не успевшего выспаться Рэми, совал ему в руки чашу с наваристым теплым супом и кусок хлеба. Рэми ел, не чувствуя вкуса, всеми силами пытаясь отогнать сонную одурь. Суп, кажется, был хорошим, сытным. С крупой и редко, а все же попадающимися кусочками мяса. И приносившая суп рыжая служанка, Мия, была ласковая и милая. Улыбалась широко, скорее Брэну улыбалась, говорила медленно, тихо, часто краснея и странно растягивая слова.

В замке, работая бок о бок с Рэми, она была смелей и разговорчивей. Рэми нравилось слушать ее быстрое, временами непонятное щебетание. Она сама нравилась и смущала одновременно: подобные ей были слишком внимательными. Перед такими не скроешь постыдную слабость, а мать учила Рэми быть сильным.

— Не переживай так, — засмеялась морозным утром Мия, поймав тоскливый взгляд Рэми, украдкой брошенный в сторону другого мальчика.

Кай был на год младше, а управлялся гораздо быстрее. Рэми еще возился на крыльце, а растрепанный, веселый Кай уже улетел далеко впереди по выложенной камнем дорожке, ловко сметая с неё упавшую за ночь снежную пелерину.

— Только у высших магов и богов все получается сразу, — улыбнулась Мия, снимая с веревки затвердевшие, пропитанные морозной свежестью простыни.

— Высшие маги тоже боги? — спросил Рэми, вновь принявшись усердно махать метлой.

Работать на улице ему нравилось больше, чем в замке. Тут маняще пахло морозом, березовыми ветками и свежим деревом, которое рубил на поленья мускулистый и огромный, похожий на быка Тейт.

— Да какие они боги? — Тейт ловко подхватил чурбан и поставил его на колоду. — Вот Радон, его братья и сестры, это да! А высшие маги это насмешка над богами… пока их повелитель в узде держит, так еще ничего, а как разойдутся…

Треснула древесина, расщепляясь на две части, упали поленья в уже порядком набравшуюся кучу, и новый чурбан встал на обледеневшую колоду.

— Ты язык-то придержи! — зашипела Мия. — Эх, видела я как-то Даара, телохранителя повелителя…

Она мечтательно закатила глаза и прижала к груди корзину с бельем:

— … какой красавец! И светится весь… а когда на лбу татуировка зажглась, я думала, что сама расплавлюсь, как масло на солнышке. Моя сестра говорила, что он еще и милостив… и служанкам улыбается…

— … и в постель их берет! — взорвался Тейт. — А коль какая ему ребенка родит, так сразу мать в дом забвения, а ребенка в жертву темным? А то, не дай боги, тоже с даром…

— Ни одна от него не понесла, — усмехнулась девушка. — Говорят, он и сюда приехать может. Тогда я все… все сделаю… только один раз, но по-настоящему, как архана… на шелковых простынях. С настоящим мужчиной.

Топор с резким треском вошел в колоду. Рэми невольно попятился к стене, почувствовав, как твердеет от угрозы морозный воздух. Метла выпала из ослабевших пальцев: таким страшным Тейта он еще не видел. Никого таким страшным не видел.

Мия, казалось, ничего не замечала. Она говорила и говорила, а Рэми уже не разбирал слов. Он слышал лишь тяжелые шаги Тейта, видел его налитые кровью глаза, опущенные плечи и взгляд исподлобья. Рэми знал, точно знал, что Тейт ударит, и трясся от бессилия и страха. Он хотел крикнуть Мие, чтобы та перестала, не распаляла неудержимый гнев мужчины, но слова застряли на губах, а непослушное горло внезапно пересохло. Тейт замахнулся. Рэми, сжав до хруста зубы, зажмурился. Он был напряжен, подобно стреле на натянутой до отказа тетиве, а хлесткий удар пощечины выпустил стрелу на волю:

— Прекрати! — закричал Рэми, бросаясь к Мие.

Девушка сидела в сугробе, прижимая ладонь к покрасневшей щеке, и, ошеломленно глядя на Тейта, тихо плакала.

— Прекрати!

Рэми бросился к вновь замахнувшемуся Тейту, повис на его руке, и тихо заскулил, приземлившись в сугроб рядом с Мией. Плечо прошило болью, но глаза мужчины стали осмысленными, не страшными, и Рэми почему-то понял, что драться он больше не будет.

— Шлюха! — прошептал Тейт, сжимая кулаки. — Тварь продажная! За тряпки да за пару ласковых слов все отдать готова! Чем мы хуже? Чем, скажи? Тем, что наши руки не в крови?!

Рэми задрожал всем телом, прижимаясь спиной к боку Мии. Честно говоря, он не знал, кому больнее — продолжавшей рыдать девушке или Тейту, в глазах которого дрожала тяжелая, непонятная боль. Почему у взрослых всегда вот так? Сложно?

— Не плачь, — прошептал он, зарываясь лицом в выбившиеся из-под шерстяного платка волосы Мии. — Пожалуйста. Только не плачь.

— Дурачок, — почему-то сказала Мия, обнимая Рэми за дрожащие плечи. — Мой смелый дурачок.

Скрипнула входная дверь, заскрипели под поспешными шагами ступеньки, щек Рэми коснулся подол плаща Влассия. Мия перестала плакать. Ее ладонь скользнула на волосы Рэми, тихий шепот обжег ухо:

— Бедный мальчик, сильно досталось? Из-за меня?

Подоспевший Кай помог им вынырнуть из снега. Мия потянула Рэми к крыльцу, подальше от виновато сутулившегося перед управляющим Тейта. Плечо все еще рвало болью, щека Мии распухала на глазах.

— К чему молодежь пугаешь? — мягко спросил Влассий. — Дочку этим не вернешь.

От слов управляющего Тейт будто постарел и ослабел в одно мгновение. Посмотрев на Влассия беспомощно, как ребенок, он пошатнулся и прохрипел, как бы оправдываясь:

— Она такая же была! Как на праздник к храму съездила, высшего увидела, так все уши прожужжала. Какие добрые, защитники… а этот защитничек… выродок, мальчишка, её заживо сжег… вместе с ребенком, вместе со всей деревней, всех, без разбора! Тварь проклятая!

— Тихо, тихо, — прошептал управляющий, положив руку Тейту на плечо. — Но девочка не виновата. Молодая еще, не понимает…

— …повелитель защитит, — продолжал рыдать мужчина. — Как же! Он этого щенка, высшего, в столицу увез. А всем велел лишнего не болтать… иначе самих на костер… вот как они нас защищают! Проклятые! Моя дочь в огонь, а мальчишку, говорят, к жрецам! Новым телохранителем!

— Идем, — потянул его управляющий. — Лишнее, друг, говоришь, сам же знаешь. А у тебя еще трое малых. Вспомни, что их растить надо. Вспомни, что женка твоя одна с детьми не управится… вспомни, что помимо дочери тебе есть для кого жить. А красавица твоя, Олюшка, отмучилась уже. Такие, как она, за грань проходят быстро…

— … падаль они, слышишь!

Он еще что-то говорил, но Рэми уже не разбирал слов. Он метнулся к поманившему его деревенскому и, повинуясь приказу, принялся собирать поленья:

— Забудь о том, что тут было, — сказал Рэми мужчина. — Если хочешь жить спокойно в этом замке, лучше лишнего не болтай, мальчик. Сам же видишь… жизнь рожанина для арханов ничего не значит. Сожгут ли, убьют ли, им без разницы.

— Боги все видят, — вмешалась Мия.

— Боги это для высших магов, а для нас, простых людей… только осторожность, девочка. Вместо того чтобы стараться попасться им на глаза, лучше молись, чтобы тебя не заметили. Для них мы, рожане… даже арханы со слабым даром, это сор, понимаешь? Одним больше, одним меньше — не важно. Они ведь высшие, они ведь судьбы народов решают. Что для них какие-то людишки?

— Ты завидуешь, — прошипела девушка. — Вы все завидуете!

Рэми впервые не согласился с Мией. Как можно завидовать кому-то, кого все боятся и ненавидят? Рэми бы не хотел, чтобы его боялись… Рэми бы не хотел быть тем мальчиком, который убил. Пусть даже тот мальчик великий маг и скоро станет телохранителем самого повелителя.

***

Через пару дней Рэми уже не так уставал и привык к работе: управляющий привязывался все реже, мужчины брали в помощники все чаще.

Замок стремительно хорошел: заблестел пропитанный воском паркет, утратили таинственную мутность зеркала, тщательно вымытые окна пропускали гораздо больше яркого солнечного света. По залам пронесся свежий морозный воздух, быстро пропитавшийся теплом бушующего в каминах огня, сизым дымом благовоний, едким, едва уловимым, но назойливым — курений, отгоняющих шаловливых спутниц смерти: тресею, пухлею, желтею, анею, глухею… Рэми всех, сказать по правде, и не помнил.

Вместе с оттепелью пришла и тяжелая тревога. Ровными рядами разложили прямо на паркетных полах тюфяки, набитые свежей соломой, и все обитатели замка враз стали угрюмыми и неприветливыми.

К вечеру, когда солнце только спряталось за высокие стены, пришла беда — первая повозка с больными, к ночи еще одна. Потом еще и еще. Слишком много. Слишком часто. Залы наполнились тяжелой болью, запахом гнили и стонами. Впервые Рэми не отпускали в каморку Брэна до самого утра.

Как и остальных, его заставили закрыть нос и рот повязкой, смоченной едким отваром трав. Дышать через повязку было невыносимо, воздуха все время не хватало, и Рэми казалось, что он задыхается. Но привезенным в замок людям было гораздо хуже. Рэми метался между тюфяками, приносил больным воду, менял повязки, терпеливо помогал напиться темно-зеленого, густого и неприятного на вид отвара, явно насыщенного магией. После него больные переставали метаться, взгляд их становился спокойным и лишенным боли. Только вот совсем ненадолго…

Под утро, когда Рэми казалось, что он больше не выдержит, мальчика и дежуривших с ним наконец-то отпустили. Несмотря на усталость, его вместе с остальными мужчинами заставили раздеться догола и от души пропарили в жарко натопленной бане. Рэми не помнил, как переоделся в свежевыстиранную одежду и дополз до каморки Брэна. Не помнил, как упал на узкое жесткое ложе и провалился в спасительную густую темноту.

К концу третьего дня он умирал от усталости. Сил сочувствовать больным уже не было, он мог лишь бездумно делать то, что от него требовалось: вытереть рвоту с пола, принести старику поесть, напоить слабую, как котенок, девчушку новой порцией отвара, помочь Мие придержать рвущегося в лихорадке мужчину... Сразу же оглянуться на тихий зов:

— Воды! — и, забыв об усталости, встать рывком.

Перед глазами плыло, колени отказались держать. Рэми покачнулся и упал бы, если бы кто-то не подхватил его за плечи и не прижал к пахнущему морозной свежестью плащу.

Плащ был дорогой. Отороченный мехом, тяжелый, с серебром вышивки на иссиня-черной ткани. Поняв, что натолкнулся на высокорожденного, Рэми поспешно шагнул назад и упал на колени, сложив на груди крест накрест руки, и выдохнул едва слышно:

— Мой архан.

— Ради богов, во что ты превратил мой замок, Сеен?

«Мой замок»? Рэми опустил взгляд еще ниже, не осмеливаясь вздохнуть лишний раз. Брэн и Влассий предупреждали, что хозяин замка, Эдлай, крут нравом, что лучше его лишний раз не гневить, иначе день закончишь на конюшне под розгами. А архан гневался. Рэми это чувствовал всем телом и напрягся, как тетива под пальцами выследившего добычу лучника.

— Откуда эти люди? — продолжал задавать вопросы Эдлай. — Не думал, что на моих землях угнездился мор.

— А он и не угнездился... — мягко ответил второй архан. — Больных людей всегда хватает... мы просто собрали их в одном месте.

— Зачем?

— Ты заверял, что готов сделать все, чтобы помочь повелителю. Просто верь мне.

Приехавший с Эдлаем архан опустился перед Рэми на корточки, зажав его подбородок между большим и указательным пальцем. Повинуясь, Рэми поднял голову и осмелился посмотреть приезжему в лицо. Лицо оказалось приятным, глаза серыми, улыбчивыми и внимательными. Архан провел ладонью по волосам Рэми, подергал зачем-то ворот туники, так, что он ощутимо врезался в шею, и довольно сказал:

— Мальчика еще сегодня купали, одежда чистая, свежевыстиранная. Повязка тщательно смочена в отваре орлении, даже меня от этого смрада воротит… Вижу, они четко исполняли инструкции. Это радует. Если кто-то из больных оказался заразным, мор все равно не тронет твоего замка, Эдлай.

— Лучше бы у тебя получилось, Сеен. Не переношу запаха погребальных костров.

Сидевший рядом на корточках архан, казалось, не слышал. Рэми всей кожей чувствовал, что Эдлай злится все больше, а сероглазый гнева хозяина будто и не замечал. Он так же внимательно рассматривал Рэми и от взгляда его было почему-то тревожно:

— Какие необычные глаза у этого рожанина… Колдовские.

— Меня не волнуют глаза рожанина, — оборвал его Эдлай. — Почему именно мой замок?

Тонкие пальцы Сеена отпустили подбородок, и Рэми вспомнил, что ему надо дышать. Архан медленно поднялся, стряхнул с серого плаща прилипшую сосновую иголку и так же спокойно, тихо ответил:

— Завтра первое полнолуние со дня смерти Эррэмиеля…

Показалось или кто-то рядом дернулся? Рэми осмелился поднять взгляд и успел заметить, как ладонь Эдлая легла на плечо худого, бледного мальчика со светлыми, почти белыми волосами. Голубые, поддернутые туманом глаза арханчонка были густо обведены черной краской, тонкая линия ритуального рисунка шла вниз от уголков глаз, разветвляясь на щеке куриной лапой. Перевернутая руна Альгиз, откуда-то вспомнил Рэми, передернувшись. Руна смерти. Черные одежды, черная лента, удерживающая прямые, до плеч волосы, стянутые в тугой хвост, никаких украшений, потухший, бессмысленный взгляд. Знак скорби, глубокой и болезненной, от которой Рэми почему-то замутило.

— Завтра ночью мы проведем в этом замке ритуал забвения, — продолжил Сеен, и глаза мальчика-архана, который был всего на несколько зим старше Рэми, опасно сузились.

— Не дождешься! — зло прошипел он. — Я отказываюсь, слышишь, отказываюсь забывать брата!

— Мертвых надо отпускать, — неожиданно мягко ответил Эдлай. — И помни о нашем договоре, мальчик.

— Церемония забвения не входила в наш договор! Ты не можешь, ты не имеешь права меня заставить!

— Я твой опекун, Арман. Я имею право на очень многое.

— Плевать я хотел! — гордо вскинул подбородок мальчик и направился к двери. Эдлай было дернулся следом, но Сеен его придержал:

— Оставь… Пусть подумает в одиночестве, успокоится. У нас много работы, Эдлай. Ты должен подготовить замок к прибытию гостей.

— Гостей?

— Думаю, Деммид не пропустит церемонию забвения… как и…

Рэми показалось, что Эдлай на миг побледнел. Потом сжал зубы, окинул зал тяжелым взглядом и сказал:

— Я надеюсь, ты хорошо понимаешь, что делаешь.

— Очень хорошо понимаю, — улыбнулся Сеен и, повернувшись к Рэми, холодно добавил:

— Почему ты все еще здесь? Ступай. Сдается мне, тебе есть чем заняться.

Рэми медленно поднялся с колен, игнорируя боль в затекших ногах, и бросился к стоявшей в углу бадье с водой. Церемония забвения… наверное, это очень красиво. Посмотреть хотя бы одним глазком…

И… Рэми набрал в черпак теплой воды и перелил её в глиняную чашу… Хорошо, если Арман все же явится на ту церемонию. Может тогда глубокая скорбь в его глазах станет хоть немного меньше. Хотя Рэми какое дело до арханчонка? Арханы такие пугающие. Сеен тоже, сначала добрый и ласковый, а уже через миг холодный, как вода под ледяной коркой. Вот рожане да... близкие и понятные. Нет, прав Брэн, надо подальше держаться от арханов.

Проклятая повязка... орления... как сложно дышать...

9. Арман. Фальшь

Боль не уходила. Свернулась где-то внутри темным комочком, жрала душу и ждала ночи. Ночью начинались кошмары. Арман ворочался на кровати и боялся закрыть глаза: там, за пеленой сна, звал тихий плач. Арман бежал, бежал к брату, падал, разбивал колени и вновь бежал, а плач становился все дальше, а темнота все гуще, а отчаяние все сильнее.

Арман просыпался в поту, вскакивал с кровати и забивался в угол, обнимая колени руками.

— Не зови меня, не зови! — шептал он. — Или Лиин уйдет вслед за нами.

Лиин, маленький мальчик, чем-то так похожий на Реми. Невинные глаза, которые смотрели прямо в душу, слишком умные для шестилетнего мальчика-рожанина. И то же молчаливое, всепрощающее понимание, что было во взгляде Эрра. Боги, за что все это? Этого слишком много!

— Ты напишешь мне, — прошептал Лиин, когда его забирали, и вцепился в тунику Армана так крепко, что и расцепить-то было никак. Откуда силы взялись-то?

— Ты не прочитаешь, — одернул его Арман, сажая мальчишку перед дозорным на лошадь.

И ловя себя на мысли, что день сегодня такой морозный, хоть и погожий, не простудили бы мальчонку... И тут же одернул себя — не простудят. Эдлай обещал, а обещаниям опекуна Арман почему-то верил.

— Я выучу заклинание, — тихо прошептал Лиин. — Я пойму. Я напишу ответ. Обещай, что напишешь! Обещай!

— Тратишь силы на такую ерунду, — ответил Арман, но, когда Лиин посмотрел на него с мольбой, близкой к отчаянию, обещал.

Эдлай, посмотрев внимательно на воспитанника, вдруг добавил:

— Я прослежу, чтобы он исполнил обещание.

Почему? Боги, не слишком ли он много делает для какого-то рожанина? Не слишком ли многим жертвует?

Арман обхватил голову руками и тихо застонал. Много, но иначе нельзя. Если Лиин пойдет за ними, Эрр не простит! Даже за гранью не простит!

На второй день, не выдерживая бессонницы и мрачных мыслей, Арман сел за письмо. Но слова, миг назад мучившие и не находившие выхода, теперь куда-то пропали. И осталась лишь звенящая пустота. Как это вообще можно написать? Да и что писать-то?

Он скомкал очередной лист бумаги и бросил его в жадный огонь. И не поднял даже взгляда, когда в комнату вошел Эдлай и подал воспитаннику светящийся шарик энергии:

— Если не можешь написать письмо, возьми это.

— Они слишком дороги, — прошептал Арман. — Стоит ли?

— Твоя бледность стоит мне дороже, — ответил Эдлай. — На закате в столицу отправится наш посол. Думаю, он сможет передать посылку Лиину.

— А еще одному человеку? — тихо спросил Арман.

— Лесли?

Арман вздрогнул. Эдлай слишком проницателен. И слишком хорошо его знает.

Лесли. Острые шутки, вечно язвительная улыбка и странное ощущение, что кто-то рядом.

Арману сейчас так нужен друг... не обожающий Лиин, а кто-то, кто Армана поймет и примет таким, каким он есть, перед кем не надо играть в замену брату. И не надо быть сильным и идеальным.

— Я привезу Лесли к тебе, — ответил Эдлай, и Арман вздрогнул, сомкнув пальцы на сгустке энергии. — Если ты этого хочешь. Ты точно этого хочешь?

Арман радостно кивнул, сжав в ладони сгусток энергии и откинувшись на спинку кресла. Да, так легче. Хоть и дороже. И одиночество вдруг отступило, а маленький светящийся шарик на ладони вобрал все, что клубилось в душе: и щемящую тоску по брату, и страх, и бегающие в голове мысли. Арман знал, что Лиин поймет. Знал, что разделит эту тоску, и сразу дышать стало чуть легче.

Теперь и Лесли можно дождаться.

А потом за окном вечер кутался в снежную шаль. Потрескивали дрова в камине, гуляли по стенам изменчивые тени. Тоска не проходила, дышать все так же было тяжело, но Арман заставил себя стоять прямо. Навязчивое тепло заливало всю комнату: высокий, до потолка, шкаф, набитый книгами, тяжелый письменный стол с резными ножками и мраморной столешницей, статуэтку Ирении, богини мудрости, и плавные изгибы стульев, обитых бархатом.

Было душно, так душно, что хотелось подбежать к окну, распахнуть створки и вдыхать, вдыхать морозный воздух до сладостного опьянения, но Арман заставил себя остаться на месте.

Перед глазами расплывалось, и теперь Арман понимал, почему Эдлай запрещал ему писать Лесли. Все, что было до отъезда из столицы, оказалось навязчивым бредом, непереносимой глупостью. Льющийся из камина свет ластился к магическому зеркалу, за которым...

Арман вспыхнул от стыда, затылком чувствуя холодно-презрительный взгляд опекуна. За зеркалом была небольшая, убранная в золотые тона спальня, где тощая женщина уговаривала лучшего друга:

— Знаю, что ты его терпеть не можешь. Но Арман будущий глава северного рода.

Скажите, что все это неправда! Что Лесли сейчас улыбнется искренне, и скажет, что мать что-то попутала, что Арман его лучший друг. А разве можно про лучшего друга, про товарища по шалостям, про партнера на жестких тренингах «терпеть не можешь»? Они ели вместе, спали вместе, они все делали вместе, и в школе их называли неразлучными. Называли. Когда-то.

— Ма-а-а-ам! — протянул Лесли, опасно сощурившись. Как знаком Арману был этот взгляд. Так Лесли редко, но смотрел, когда был готов вытворить очередную гадость. — Я помню. Все помню. Дружить с главой крупного рода — это место при дворе, хорошая жена и вечный достаток. Но он же хороший больно, понимаешь? И с ним ни повеселиться нормально, ни пошутить...

Арман прикусил губу, отвернувшись от зеркала и подавив неожиданный приступ тошноты. Пошутить? Это выпустить из школьного террариума ядовитого паука и посмеяться, когда их одноклассника откачивали висавийцы. Это дать толстому прислужке пинка под задницу, чтобы он полетел на каменный пол с подносом, заставленным дорогими пирожными. А вечером всенепременно сходить полюбоваться на порку. Потому что нерадивые слуги должны быть наказаны, а нерадивых учеников трогать не смей, пока они не трогают арханов или пока не попадаются. Лесли не попадался никогда.

Арман прощал другу все. «У каждого свои недостатки, — шутил Лесли в ответ на упреки Армана. — Прости, ничего не мог с собой поделать. Но ради тебя постараюсь».

И старался же. И на тренировках был лучшим напарником, и вечерами лучшим рассказчиком и лучшим слушателем. И потом они вместе сбегали из школы и можно было забыть и о доме, что Арману казался чужим, и об обожающем взгляде младшего брата, и о холодной матери. И о том, что Арману даже поговорить было дома не с кем. Не со слугами же? А вот Лесли всегда слушал. Отвечал задумчивой улыбкой, находил нужные слова и становилось легче. И потом они вместе гоняли по улицам верхом. Вместе и терпели порку, когда их наконец-то ловили и возвращали в школу. Вместе... так почему же теперь?

— Главное — не какой он, а кто он, — увещевала мать, стягивая мышиного цвета волосы Лесли в тугой хвост. — У Армана умер единокровный брат — посочувствуй мальчику.

— Мой бы умер, я бы только обрадовался, — еще больше сузил глаза Лесли.

Арман вспомнил единокровного брата «друга», затюканного первогодку в их школе. Ходили слухи, что родился мальчонка от тайной связи отца Лесли с какой-то придворной дамой, и имени той дамы никто не знал. Учителя говорили, что мальчик умный и талантливый, ученики его терпеть не могли, Арман даже понять не мог почему.

Пару раз выловив мальчонка из выгребной ямы, он не выдержал, спросил у Лесли: зачем позволяет издеваться над младшим? Лесли тогда скривился, покраснел густо, открыл было рот, чтобы что-то сказать, но посмотрел ошеломленно на Армана и промолчал. Однако его брата после этого почему-то никто не трогал.

— Не вступился бы этот дурак, давно бы я «братишку»... — прошипел Лесли. — Но у Армана такой взгляд был... «Не защитишь, так и ты мне не нужен». Хороший слишком? А я что, дерьмо?

Да не хороший Арман, он действительно не понимает. Для него тронуть кого-то из семьи — это тронуть его. А брат — это брат. Единокровный, родной, какая разница? Эрр тоже единокровный, и что? Был единокровный... Арман отшатнулся от зеркала.

— Временами даже магия бывает полезной, не так ли, мой мальчик? — рука опекуна тяжело легла на плечо и так его сжала, что Арман от боли втянул сквозь зубы воздух. — Надеюсь, что ты такой ошибки, как твои гости, не совершишь. Надеюсь, ты всегда будешь помнить, что тебя могут подслушать, и примешь меры предосторожности.

— Уж не сомневайся, — прохрипел Арман.

Свои тайны он выдавать точно никому не собирался. И доверять после такого... никому. Горько, противно. И взгляд все равно тянется к покрывающемуся темной пленкой зеркалу, стремясь досмотреть, питаясь надеждой, что все это лишь досадная ошибка. И уже осознавая, что ошибки быть не может, а зеркало медленно превращается в черный, сливающийся с остальной стеной камень. Представление закончилось.

Арман покачнулся. Ошеломленно опустившись на стул, он вплел пальцы в волосы и уставился на мраморные прожилки столешницы. Его била мелкая дрожь, во рту пересохло, но когда в дверь постучали, он уже взял себя в руки. Даже нашел силы встать, гордо выпрямиться, посмотреть в глаза Лесли спокойно и не выпустить наружу жрущие душу горечь и презрение. К себе, к «другу», а разница?

— Идем во двор! — потянул его за руку Лесли. — Говорят, там такие зверюги, замок охраняют.

Зверюги? Только зверюги его волнуют? К этим «друзьям» Арман как безумный рвался в столицу? Подальше от Эрра? Бред. Боги, скажите, что это всего лишь лихорадочный бред! И сейчас Арман очнется, и все будет как прежде. И Эрр будет жив, и Лесли станет прежним. Близким, родным. Не тем, кто только что говорил матери гадости, а теперь вновь улыбается, с легкой грустью, будто сочувствует, но и в самом деле рад встрече.

— Боюсь, время для игр сейчас не подходящее, — ответил за воспитанника Эдлай. — Траур обязывает, мой мальчик.

— Мы понимаем. — Паучиха бросила в сторону Эдлая заинтересованно-игривый взгляд. Армана передернуло, показалось вдруг, что столица, школа были всего лишь бредом... и настоящее тут, а между ним и когда-то родным Лесли разверзает пасть бездна. — Мы заглянем позднее. Мой сын с удовольствием останется с вашим воспитанником. Думаю, в столь сложное время поддержка друга будет весьма кстати.

Лесли вмиг стал серьезным, посмотрел иначе, с какой-то потаенной тоской, и на миг Арман засомневался, что увиденное в зеркале было правдой. Не может быть правдой. Не может Лесли быть таким...

— Спасибо, что приехали, — спокойно продолжал Эдлай, до боли сжимая плечо Армана. — Но моему воспитаннику теперь гораздо более полезно уединение и отрешенность. Траур по близким обязывает.

Арман ненавидел в последнее время уединение, но возражать не стал, до хруста сжав зубы. Он мысленно поклялся научиться говорить вот так — вежливо, спокойно — и в то же время бить словами, смыслом, понятным лишь немногим.

Ничего ведь Эдлай не сказал, а Паучиха побледнела, испуганно посмотрела на опекуна, будто увидела его в первый раз, что-то шепнула Лесли и вывела сына из кабинета.

Боги, ну почему? Пальцы сомкнулись на дорогой статуэтке. Разбить! Раздавить... Может, хоть на миг станет легче?

— Арман...

Запястье прошило болью — хватка опекуна не была ласковой, зато голос оказался неожиданно теплым:

— Не смей портить чужих вещей. Никогда. Не смей впадать в гнев из-за какого-то недоумка.

Недоумка? Лучшего друга. Бывшего друга... Арман позволил отобрать у себя статуэтку, послушно опустился на стул и вздрогнул, услышав:

— Я понимаю. Больно, да?

— Больно, — выдохнул Арман.

— Ты никому не можешь верить, мой мальчик. Даже мне. Доверие... оно делает слабее, понимаешь?

— Понимаю...

— Ты молодец. Хорошо держался. Будешь отличным главой рода. Но пока ты им не станешь, я буду с тобой.

Арман до крови прикусил губу и гордо выпрямился на стуле. Он хотел бы, видят боги, хотел бы сказать, что ему не нужен ни Эдлай, ни его помощь. Но это было бы неправдой.

А опекун вновь посмотрел так, будто понимал.

10. Арман. Приговор

После этого они с Лесли встретились лишь раз: морозным и солнечным утром, когда друг уезжал из замка. Перебирали копытами, нетерпеливо фыркали дорогие кони, мать Лесли что-то говорила вполголоса невозмутимому Эдлаю, пряча ладони в пушистой муфте, а опекун изредка посматривал на воспитанника, и казалось тогда, что он посмеивается. И над Лесли, и над его глуповатой матерью, и над, увы, Арманом.

Слушая беспорядочную болтовню ничего не понимающего Лесли, Арман молчал. Он отлично усвоил и второй урок: высший свет — это притворство, притворство и еще раз притворство. Только теперь он понял: есть в этом мире лишь один человек, с которым он может быть самим собой.

Лиин. Чудо-мальчик с внимательным взглядом, так похожий на брата, тень Эрра. Как жаль, что Лиину пришлось так быстро уехать, как жаль, что Арман не смог найти в себе силы возразить опекуну и оставить Лиина рядом с собой. Да и не было бы это эгоизмом? В магической школе Лиин станет сильным, научится обращаться со своим даром, рядом с Арманом ему пришлось бы довольствоваться помощью редко забредающих сюда магов. Никто для рожанина дорогих учителей нанимать не будет. Даже если Арман прикажет.

Он резко выпрямился. Боль, что в последнее время клубилась в груди темным комком, показывать нельзя. Снисходительная улыбка, прямая спина, высоко поднятый подбородок. Спокойный, холодный взгляд, скупость слов и жестов. Слушать. Надо слушать, не говорить. Каждое лишнее слово — предатель. Каждый лишний жест — непростительная слабость. Но больно же. Больно, до спертого дыхания! Дышать больно! И вовсе не потому, что лучший друг уехал наконец из замка. И из жизни Армана.

А позднее началась рутина. Арман опять же больше слушал, чем говорил. В кабинете, спиной чувствуя стоявших за высокой спинкой стула Сеена и Эдлая, он внимал мерному голосу худощавого секретаря с неприятно вытянутым лицом. Он ничего не понимал ни в присланных письмах, ни в отчетах. Он с ужасом смотрел на каждую новую бумагу, и перо дрожало в руке, когда приходилось что-то подписывать. Но лучше так, чем сидеть одному в комнате и думать... и ожидать с ужасом вечера, когда придется удалиться в свои покои, лечь в постель и остаться одному.

— Почему это должен делать я? — спросил он, понимая, что буквы расплываются перед глазами, а столбики цифр пугают кажущейся безликостью.

Секретарь ровным голосом объяснял второй раз. Третий. Четвертый. Пока не становилось понятнее. Сеен все так же стоял за спиной и слушал. Почему Сеен? Арман терпеть не мог этого человека, потому что не понимал его. Но опекун приказал слушаться, а Эдлаю Арман пока доверял. Да и Эдлай сейчас был рядом. Временами опускал ладонь на плечо воспитанника, подбадривая, временами прерывал секретаря и начинал объяснять сам, более доходчиво.

Тихо скрипело перо, все ровнее выходили закорючки подписи, все чаще плавился белый воск и устремлялись ввысь острые вершины гор на остывавшей печати, а горевшие на запястьях магические татуировки сыпали на воск синие искры, скрепляя его магией.

С цифрами было легче.

С просьбами — гораздо сложнее. Особенно сложно — с приказом повелителя, завуалированным под просьбу.

— Подпиши, мой мальчик, — ровным голосом просил Сеен.

Арман вдруг понял, что Сеен здесь только ради этого приказа. Не ради того, чтобы помочь. Понял и почувствовал прилив тяжелой усталости и бессилия. Он не отвечал и мял перо между пальцев. Строки вновь плавились перед глазами, к горлу подкатывала горькая волна отчаянного упрямства. Арман боялся ослушаться, но не мог подчиниться.

И что теперь делать? Как отказать и как согласиться? Как выдержать тяжелый взгляд почтительного, казалось бы, главы семейства? Гэрри стоило только в кабинет войти, как даже дышать стало тяжело. До тошноты. И ничего же он не делал, просто встал в стороне, сложил на груди руки и смотрел остро, с легким презрением. Будто взглядом говорил, что Арман не справится и ничего не сделает правильно. Будто одним видом предупреждал, что не примет такого главу рода.

— Ну будь же человеком, подпиши, — повторил Сеен. — Ты глава его рода, ты должен подписать. Повелитель ждет от тебя решения.

Повелитель должен ждать его решения, а не заставлять главу рода сделать так, как ему удобнее! Арман, хоть и не был еще совершеннолетним, но отлично понимал: что бы он ни решил, ответственность за содеянное все равно ляжет исключительно на его плечи, не на плечи повелителя! Он смотрел на разбросанные по столу листы доклада, и взгляд безошибочно выхватывал нужные строки:

«...три погибшие деревни, пятьдесят сгоревших домов, из местных жителей не выжил практически никто...»

«...огонь уничтожил заповедную дубовую рощу...»

«...от знаменитого храма Радона остался лишь пепел...»

«...убытки составляют...»

«...прошу прибыть на церемонию погребения, мой архан...»

«...в окрестных деревнях разгораются беспорядки. Старейшинам с огромным трудом удается сдерживать гнев жителей...»

«...прошу прислать людей. Дозорных слишком мало, если рожанам не выдадут виновного, может подняться бунт...»

И тут же выведенные неровным почерком, с ошибками, на дешевой бумаге, одной и той же рукой, наверняка рукой деревенского старейшины:

«...прошу, мой архан, мой сын...»

«...больше не у кого просить защиты...»

«...понимаю, мы простые рожане, но...»

«...дочка была такой красавицей, а ее детки... мой архан, почему?»

«...мои предки всегда служили северному роду. Неужели хотя бы этого мы не заслужили?»

«...защити... прошу...»

«...даже могилки не осталось... моя девочка...»

— Арман, — Сеен подошел к столу и решительно собрал разбросанные листки в одну аккуратную стопку. — Ты уже не маленький, ты обязан понять.

— Он должен умереть, — выдохнул Арман.

— Он не может умереть, — мягко уговаривал Сеен, подсовывая нужную бумагу. — Он станет телохранителем повелителя. Человека с таким даром...

— Плевать на его дар! — взорвался Арман, стукнув кулаком по столу. — Убил, так пусть сам сдохнет!

Секретарь, подчиняясь едва заметному жесту Сеена, стрелой вылетел из кабинета. Боится, горько усмехнулся Арман. Слуги трусливые. Арман не такой. Арман выхватил из рук Сеена листки и швырнул их на пол. И посмотрел на придворного со всей яростью, со всей злостью, на какую был способен. И все равно же не подействовало: Сеен даже не шевельнулся. Лишь серые глаза его слегка потемнели, а губ коснулась насмешливая улыбка:

— Откажешь самому повелителю?

Арман старался не обращать внимания на насмешливый взгляд Гэрри и гордо выпрямился:

— Ты его спасаешь... когда... когда найдут убийцу брата, его тоже спасешь? Потому что дар?

— Арман... ты... — побледнел Сеен. — Ты действительно сын своего отца, смотришь теперь, как Алан. Говоришь, как он, и так же не понимаешь...

— Потому он умер? Потому что не понимал? — тихо спросил Арман. — Потому они все умерли?

— Мой мальчик...

— Я еще мал, ты прав, но я их понимаю, — Арман бросил взгляд на разбросанные по темному ковру бумаги. — И я не могу... понимаешь... не могу его отпустить...

— Я понимаю. — Сеен безошибочно нашел среди разбросанных бумаг приговор к смерти и протянул его Арману. Неподписанный. Пока неподписанный. — Я позволю убить Виреса и даже защищу тебя перед повелителем... по старой дружбе с твоим отцом.

Арман уже потянулся, чтобы взять листок, но Сеен отдернул руку, резанув жестким взглядом:

— ...через три дня. После того как ты поговоришь с Виресом.

— Пусть так, — смирился Арман, направляясь к выходу.

Ему уже было все равно, сил сопротивляться и спорить не осталось. Но еще не дойдя до высоких, обманчиво хрупких дверей, он услышал смешок опекуна:

— Ты хитер, Сеен. Остановись, Арман.

Арман подчинился, встав у дверей как вкопанный. Но оборачиваться не спешил, как и не спешил сдаваться:

— Я хочу видеть Виреса здесь. Я глава его рода, и я его накажу. Лично.

— Боги, Арман, какой же ты дурень, — ответил опекун. — Подписать бумагу и послать незнакомого человека на казнь — это не то же самое, что убить кого-то, кого уже знаешь. Сеену так легко удалось тебя провести. Если ты узнаешь Виреса, если ты его поймешь, ты не сможешь его казнить. Не сейчас. Неужели сам не понимаешь, мой мальчик?

Сможет. И казнит. Арман сжал зубы. Как такое можно понять?

— Эдлай, — пытался вмешаться Сеен.

— Не забывай, Арман мой воспитанник, — оборвал его Эдлай. — И глава северного рода. Действительно хочешь, чтобы им было так легко манипулировать? Боги, мы не можем ждать, пока он повзрослеет!

А кто вас просит ждать?

Ковер... потерся у самого входа. Едва заметно, а все же. Оказывается, и в этом замке бывают потертые ковры. Унизительно. Как же все это унизительно... и правдиво.

— Пойми меня правильно, мальчик, — продолжал за спиной опекун. — Я возьму на себя часть твоей ноши. Но ты сам знаешь, так будет не всегда. И к своему совершеннолетию ты должен стать достаточно сильным, чтобы все это взвалить на собственные плечи.

Еще четыре года...

Арману вдруг стало страшно.

— Вижу, в магической школе тебя разбаловали, — не унимался Эдлай. — Она для детей, которые живут под защитой родителей. У тебя такой защиты нет.

Хлестко. И больно. Боги, как же больно и противно.

— Потому ты больше не вернешься в школу.

А и не жалко. Что он забыл в этой школе?

А опекун продолжал:

— Я не могу все время за тобой присматривать. Я не могу взять тебя на границу. Это не место для детей. Да и я все время в разъездах, которые для тебя могут быть опасны. Я могу рисковать своей жизнью, но не имею права рисковать жизнью главы северного рода. И я не могу оставлять тебя без присмотра в замке.

Арман опустил голову.

С каких это пор он стал для кого-то обузой?

Ковер... почему он потемнел? Почему весь мир вокруг потемнел?

— Потому ты отправишься в один из моих замков. Ты не будешь писать своим друзьям...

...у Армана есть друзья? Смешно.

— ...ты забудешь всех, кого знал, с кем общался раньше.

Арман уже не помнил. Одного лишь забыть не мог и забывать не собирался...

Лиин. Только Лиин его не предаст.

— Я подберу для тебя учителей. Я сделаю все, чтобы из этого замка ты вернулся сильным. А теперь ступай.

Арман поклонился опекуну, зло посмотрел на Сеена и вышел. Свежего воздуха... ему так не хватало свежего воздуха. Больно, плохо! И даже там, на улице, догнал его тяжелый взгляд Гэрри. Если даже сейчас главы семейств так его ненавидят, то что будет дальше?

Лиин, стоишь ли ты таких жертв?

11. Арман. Незнакомец

Сонливость прижимала к земле. В последнюю ночь в замке Арман почти не спал — ворочался с бока на бок и вжимал ногти в ладони до крови. Смерть вновь дышала в спину, шептала ласково на ухо, гладила волосы и заглядывала в глаза. Смерть обещала, что боли и кошмаров больше не будет. И плача брата, который Арман слышал днем и ночью, — больше не будет.

— Хватит уже! — проворчал он, переворачиваясь на другой бок, и утонул в ласковом тепле — замок вновь отозвался уютом.

Лежать на кровати вдруг стало хорошо и спокойно, а по комнате полилась тихая, печальная мелодия. Арман заплакал. Глупо, бессмысленно, как ребенок. Сжался в комок и рыдал, выжимая из себя черноту и отчаяние. Рыдал, прижимая колени к груди, обхватив голову руками. До боли и спасительного забвения. А замок все так же отзывался мягкой мелодией на рыдания, кутал и ластился уютом, как шаловливый котенок. Как когда-то брат... успокаивая боль силой.

Уезжать было тяжело. Живой замок провожал Армана как близкое, горячо любимое существо — бегущими по стеклам слезами и белоснежными стенами, чуть помутневшими в предчувствии долгой разлуки. Замок ласково касался сознания, пытаясь успокоить, утихомирить все так же колыхающиеся где-то в глубине души боль и одиночество. Замок излучал тоску, мягкую и светлую, а также надежду, что они когда-нибудь еще встретятся.

Арман уткнулся носом в плащ опекуна и тихонько вздохнул. На этот раз ему не дали ехать на отдельной лошади, и он должен был, как дитя малое, довольствоваться местом за спиной Эдлая. Доводы о том, что Арман был лучшим в школе в верховой езде и на тренировках, совсем не помогли.

— Потом проверю, — холодно ответил опекун. — А пока ты еще слаб после болезни и поедешь так. Дорога долгая и тяжелая, у нас нет времени с тобой играться.

Дорога и в самом деле была тяжелой. Несмотря на великолепную погоду, когда яркое солнце расплескивало золото по хрустящему снегу, на плотно утрамбованные тропинки, где они ехали неспешно, вытянувшись в длинную цепочку, на парное молоко в двух деревнях, которым щедро поили «арханчонка» румяные от мороза рожанки, и пышущий жаром, только из печи хлеб, казавшийся с морозу вкуснее самых изысканных пирожных, к вечеру Арман выдохся так, что с трудом удерживался за спиной Эдлая. Да и продрог до костей, до равнодушного отупения при виде выросших перед ними стен замка. Зато боль ушла, спряталась за усталостью.

Этот замок не походил на тот, из которого они так недавно и так давно выехали. Этот был окружен толстыми стенами и хранил внутри не ласковую тишину, а запах костров, крики домашних животных, стук топоров и бренчание колодезных цепей.

При виде въехавших через распахнутые ворота арханов рожане засуетились, упали коленями в тщательно расчищенный, замерзший до твердости камня песок и замерли, низко опустив головы и скрестив на груди руки. Арман лишь пожал плечами — опекуна здесь явно боялись... только чего бояться-то? Вот телохранитель повелителя, Даар, хоть и тонкий, как тростинка, пострашнее будет. И поопаснее. А Эдлай, колючий, как ссохшееся старое дерево, при Армане никого даже пальцем не тронул. И спокойно при нем как-то... может, даже слишком спокойно.

По приказу опекуна Арман спешился, проигнорировав затекшие мышцы, расправил плечи и с надеждой посмотрел на парадные двери господского дома, на которых восходило над полем огромное солнце — герб рода Эдлая.

Дождавшись, пока спешатся Сеен и сопровождающие их дозорные, Арман вслед за опекуном медленно поднялся по скользким ото льда мраморным ступенькам и вошел в открытые слугами тяжелые двери.

Внутри было тепло, шумно и невыносимо душно. Тихим шелестом проносились по просторному залу стоны, крики боли, лихорадочный шепот. Ровными рядами лежали на земле тюфяки, непереносимо пахло гноем, мокрой от пота тканью и какой-то неуловимой вонью, которой Арман никак не мог найти названия. Ошеломленно посмотрев на лежащую у его ног, глядящую в потолок невидящими глазами седовласую женщину, Арман с шумом выдохнул и чуть ли не бегом устремился вслед за успевшими отойти уже на десяток шагов мужчинами.

Кажется, Эдлай что-то говорил. Кажется, Сеен ему что-то отвечал, Арман не слышал и не понимал слов. Он смотрел на старика, кусающего до крови губы, на мечущуюся в бреду девушку, выкрикивающую неясно чье-то имя, на сидящего у колонны мужчину с бессмысленным, страшным взглядом, баюкавшего отрезанную до локтя руку, и чувствовал, что сходит с ума от чужой боли.

«Я хочу уйти отсюда!» — подумал Арман, механически выхватив из слов Сеена фразу «ритуал забвения».

И сразу же окатило с головой жаром злости. Арман вмиг забыл и об этом зале, и о больных, и даже об усталости, которая раньше казалась почти невыносимой. Его захлестнуло яростью. Вскипела в жилах кровь, ослабели вдруг колени, а перед глазами встала темная пелена. Только сейчас поняв, зачем его на самом деле привезли в замок, Арман до боли в костяшках пальцев сжал кулаки и прошипел:

— Не дождешься! Я отказываюсь, слышишь, отказываюсь забывать брата!

Сволочи! Они всего лишь сволочи! Все! И слова какие Эдлай говорит... правильные:

— Мертвых надо отпускать.

Да, Арман знал, что надо отпускать, но не мог. Потому что боль, воспоминания, безумная тоска внутри — это все, что у Армана сейчас осталось. Если это уйдет... то потом что?

— И помни о нашем договоре, мальчик, — продолжал опекун.

Договоре? Горько как... от этого их договора. И от слов их горько. И от жизни этой... той самой, за которую так цепляются все в этом зале. Ну чего ради, скажите, за нее цепляться? Кому она нужна? Хотите — берите! Сколько влезет! Ну же! Только оставьте его в покое!

— Церемония забвения не входила в наш договор! — прошипел Арман, чувствуя, как подбираются к горлу слезы беспомощности. — Ты не можешь, не имеешь права меня заставить!

— Я твой опекун, Арман, — спокойно ответил Эдлай. — Я имею право на очень многое.

Вот как оно на самом деле? Арман уже успокоился, расслабился, доверился. Тут на тебе... «я имею право на что угодно, а ты и слова не скажи?» Не дождетесь!

— Плевать я хотел!

Посмотрев в потемневшие глаза опекуна, Арман резко развернулся и, не спросив разрешения удалиться, почти бегом пролетел меж разложенных на полу тюфяков и влетел на второй этаж, в первую попавшуюся дверь, за которой оказался узкий коридор с ровным рядом окон по одной стороне и с таким же ровным рядом дверей по другой.

Долго сдерживаемая боль вернулась и захлестнула с головой. Глядя в окно на заходящее за стены замка солнце, Арман прижался пылающим лбом к стеклу. Проклятый опекун... Проклятый Сеен. Проклятое наследство и ноша главы рода! Чего они все от Армана хотят? Он всего лишь ребенок... он хочет вернуться в школу, во времена, где не надо было притворяться, не надо было искать в дружбе тайного умысла. Он хочет вернуться в их городской дом, где каждый вечер ждал молчаливый Эрр... где мачеха, оказывается, защищала, помогала... здесь ему никто не помогает... тяжело.

Боги, как же это тяжело! А теперь все забыть? Оставить чувства к этим людям в прошлом? Последнее, что давало ему силы дышать, двигаться дальше? Потому что там его любили... там были люди, которые его по-настоящему любили... единственные... кто любил.

— Проводить вас в вашу комнату, архан? — ледяной водой окатил чужой голос.

Арман резко выпрямился и обернулся, увидев в льющихся через окна лучах закатного солнца мальчика в простых одеждах из некрашеной шерсти. Коричневые волосы его, отливающие в буром свете красным, были гладко зачесаны и скреплены серебряным обручем, ярко-синие глаза смотрели спокойно и слегка... грустно, наверное, бледное лицо казалось болезненным и уставшим.

Уловив в этих странных глазах отблеск той же боли, что клубилась сейчас в его душе, и тот же страх, когда жизнь разлетается на осколки, и не знаешь, не хочешь знать, что будет в следующее мгновение, и мучительное одиночество, в котором поговорить не с кем... Арман задохнулся. Хоть мальчик был худ и болезнен, а так похож на него самого, что дыхание на миг перехватило. Будто оба они прошли через ту самую боль... но прошли как-то иначе, в чем иначе, Арман еще не мог понять. Опыта и ума не хватало.

Хорошо быть взрослым. Не чувствуешь себя таким дураком.

— Почему ты? — прохрипел он.

— Простите, — опустил взгляд мальчик, и на бледных щеках его вспыхнул лихорадочный румянец.

— Почему извиняешься? — все более удивлялся Арман, чувствуя, как с каждым вздохом возвращается к нему хладнокровие.

Быть слабым он позволит себе позднее, когда останется один в своих покоях. А пока нельзя. Не перед чужим... вообще не перед кем.

— Я... — вновь почему-то смутился мальчик. — У вас нет хариба... я буду за него, пока вы... в этом замке.

— Ты ведь архан, да? — удивился Арман, заметив выглядывающие из рукавов незнакомца синие татуировки. — Так почему прислуживаешь?

— Мне... приказали.

— Кто?

Мальчик побледнел так сильно, что Арману расхотелось спрашивать:

— Не важно.

Пусть уж ведет, раз приспичило, какая разница почему? Арман не знал этого замка, а плутать по коридорам сейчас не хотелось, да и сил совсем не осталось. Как не хотелось и расспрашивать этого мальчика. Завтра расспросит. Может быть.

— Проводи в мою... комнату.

Мальчик поспешно, слишком поспешно, развернулся, взял с пола фонарь с медленно догорающей за ажурными металлическими стенками свечой и открыл одну из дверей, проведя Армана к крутой винтовой лестнице, освещенной тусклыми светильниками на голых, выложенных из камня стенах.

— Как давно ты здесь? — спросил Арман, не выдержав давящей тишины.

— Несколько дней, мой архан, — почти неслышно ответил мальчик.

Дивный он какой-то. Не слабый и не хилый, нет. Спину вон как ровно держит, ровнее Армана, и движения плавные, едва уловимые, как у гибкого, сильного зверя... Таких в школе учителя любили и всем в пример ставили. На уроках, на тренировках они были как хорошо заточенные клинки, неуловимые и смертоносные, а взгляд их...

Арман на миг остановился — ледяной и острый, не такой, как у этого мальчишки. И слух великолепный — как бы бесшумно ни двигался Арман, а мальчик уловил, что за ним более не следуют, застыл на ступеньке, обернулся и уколол встревожено-вопрошающим взглядом:

— Мой архан?

— Ты из моего рода? — выдохнул Арман, понимая все меньше.

Почему такого, как этот, заставили служить? Почему не отправили, куда следовало, в хорошую школу, под присмотр учителей и наставников? Почему заставляют оставаться в этой дыре, это же...

...глупо, подобрал наконец-то нужное слово Арман, поднимаясь вслед за мальчиком по лестнице. И расточительно. Потому что каждый человек должен быть на своем месте, так говорила мачеха... может, она была права. Нет, точно права. Служить должны такие, как хариб Эдлая — тихий и молчаливый. А не этот...

— Да, мой архан, — ответил после недолгого молчания мальчик.

Толкнув небольшую дверь вверху лестницы, он придержал тугую створку, пропуская Армана в узкий и короткий темный коридор. Здесь было гораздо спокойнее, а все звуки, столь хорошо различимые этажом ниже, казалось, куда-то пропали. Арман вновь почувствовал накатывающую волнами усталость. Дико хотелось упасть прямо сейчас на кровать и забыться тяжелым сном. Еще немного потерпеть... проклятая слабость. Раньше он не уставал так быстро.

— Здесь спальня вашего опекуна, — показал мальчик на первую дверь справа. — Там — спальня Сеена. А дальше... — он вздрогнул, как-то странно передернув плечами, — двери в покои для почетных гостей, где разместят повелителя с его телохранителями и...

— ...вождя Виссавии, — процедил сквозь зубы Арман.

Он знал, что чуть позднее в этом коридоре уже не будет спокойно и пусто... таких гостей положено охранять как зеницу ока. А Армана, небось, еще заставят и лебезить перед вождем, хотя именно благодаря ему увезла мачеха семью из столичного дома. Все из-за него!

— Мой архан, — вновь одернул Армана мальчик, открывая одну из неприметных и внешне ничем не отличающихся от других дверей.

Раздраженно влетев внутрь, Арман окинул взглядом просторную, убранную в мягкие пастельные тона комнату, скинул осточертевший плащ на скамью у окна, сел на кровать под тяжелым, вышитым звездами балдахином и попытался расшнуровать затейливую шнуровку на высоких, выше колен сапогах. Этот замок был другим, безжизненным и сухим... не как тот, который они недавно оставили. Боги, как же от всего этого тошно!

— Я помогу, мой архан. — Начинающий раздражать своей услужливостью мальчик поставил фонарь на пол и опустился перед Арманом на колени.

Хлопнула за стеной дверь, раздались шаги и едва слышные голоса, и Арман вздрогнул:

— Ты... Ты действительно... как слуга... и тебе не стыдно?

Ведь должно быть стыдно! Иначе и быть не может!

Мальчик вновь вспыхнул и процедил сквозь зубы:

— Нет.

— Но... — Арман искренне не понимал. — Ты архан! Ты должен быть... — он некоторое время молчал, подыскивая слова, — ... гордым. Так почему?

— Я недостоин быть арханом, — тихо ответил мальчик, опустив голову.

Арман двинул ногой, высвобождая ее из цепких пальцев мальчишки. Он не понимал. Но хотел разобраться. Действительно хотел.

— Недостоин? — переспросил он.

— Я даже жить не достоин, — прохрипел этот идиот, опустив на ковер руки.

Как дивно он это сказал... не с обидой, нет. Будто и сам так думал. Мало того, не переживал, а спокойно ждал... смерти? Боги, как же знакомо это чувство!

— Кто сказал? — вспыхнул Арман. — Сеен, Эдлай, кто-то из дозора, скажи, кто?

Спокойный ответ убил:

— Вы.

12. Рэми. Жгучее желание

Тесный, слабо освещенный предбанник был отделан темным деревом. Узкие скамейки вдоль стен, маленькие, почти не пропускавшие света окна. Рэми тщательно вытерся и натянул приготовленную для него тунику. Резко пахло березовыми вениками, мокрой древесиной и водяным паром. Легкой тяжестью оттянул запястье браслет, который Рэми почему-то не решался снимать даже в парилке.

Спать хотелось невыносимо, голова была тяжелой, в горле противно першило, но все это казалось далеким и неважным, гораздо сильнее было желание… Рэми покачал головой, пытаясь вытряхнуть ненужные мысли, и дернулся в ответ на раздавшиеся в коридоре шаги.

Натужно скрипнула тяжелая створка. Узнав управляющего, волчонок низко поклонился, мысленно сжавшись. Зачем пришел? Опять ругаться? Опять говорить, что Рэми недостаточно быстр, недостаточно хорош…

— Что-то ты совсем бледный, мой мальчик. — Влассий взял Рэми за подбородок и заставил поднять голову. — Смотри не захворай. Иначе Брэн мне голову открутит…

— Не захвораю.

Рэми не хотел, чтобы из-за него Брэн ссорился с Влассием. Брэн хороший. И Влассий, оказывается, тоже. Посмотрел тревожно, заставил сесть на скамью, положил ладонь на лоб. Ладонь у него прохладная, чуть влажная; взгляд теплый, ласковый; улыбка…

— Горишь весь, — пробормотал Влассий. — Вставай, волчонок.

Рэми повиновался. Встретив взгляд Влассия, смутился, опустил голову, ниже, еще ниже, чтобы Влассий не увидел вспыхнувших огнем щек и скривившихся губ. Как попросить? Можно ли попросить? Забыть… Брэн сказал забыть… Рэми честно пытался, но не мог…

Трещинка на сапогах управляющего… некрасивая, злая. Белоснежная вязь вышивки на подоле темной туники, украшенный мелкими кистями, бегущий по правому боку широкий пояс. Страшно просить. Очень страшно. Но так же хочется.

Ругать Влассий, кажется, даже и не думал. Он потрепал Рэми по щеке и мягко сказал:

— Иди спать, мальчик. И до тех пор, пока не поправишься, сюда не приходи.

Он развернулся и направился к низкой двери, а Рэми вдруг сообразил… еще чуть-чуть и Влассий уйдет. И дверь захлопнется, а надежда разлетится вдребезги, как сорвавшаяся с крыши сверкающая сосулька. Да, Рэми устал. Да, горло першило еще сильнее, глаза слезились, а на плечи будто мешок с песком накинули. Но ему так хотелось… сейчас или никогда:

— Пожалуйста… — не поднимая головы, не отрывая взгляда от влажных после мытья половиц, взмолился он, отчаянно вцепившись в тунику мужчины.

Влассий резко остановился и дернулся. Испугавшись, что управляющий разозлился, Рэми поспешно убрал руку и опустил голову, ожидая наказания, на глазах выступили слезы. Со взрослыми так нельзя. Он знал, что нельзя. Но не мог сдержаться.

Сапоги с трещинкой повернулись, скрипнули половицы, хлопнула ставня о стену дома. Рэми вздрогнул и сжался. Боги, как же страшно!

— Что «пожалуйста»? — тихо, едва слышно, спросил Влассий.

Широкая ладонь управляющего почти ласково взъерошила волосы. Рэми моргнул. Слетела с ресниц, пробежала по коже слеза, разбилась о половицы. Пальцы Влассия прошлись по щеке, стирая мокрую дорожку, голос его внезапно потеплел, слова коснулись груди теплой лаской:

— Ну же, мальчик. Скажи…

— Я…

Рука Влассия скользнула под подбородок, вновь заставив поднять голову. Рэми невольно зажмурился. Он чувствовал, как второй рукой Влассий убирает от его лица волосы, касаясь бережно и ласково. Еще одна невольная слеза скользнула по щеке и не успела сорваться на пол, пойманная заботливыми пальцами:

— Ты почему плачешь?

— Я… не знаю, — честно признался Рэми. — Они сами…

— Так уж и сами? — в голосе Влассия послышалась ласковая усмешка. — Почему боишься? Разве я тебя обижал? — а теперь странная обида. — Волчонок.

Чужие пальцы перестали держать подбородок, и Рэми опустил голову, одновременно открывая глаза. Вновь эти сапоги, вновь вышивка на подоле, казалось, уже знакомая до последнего стежка. Близко. Слишком близко.

— Не боюсь, — чуть обиженно сказал Рэми. Сказал правду. Почти правду. — Можно мне?

— Можно что?

— Посмотреть… — непослушная рука сама вновь вцепилась в колючую шерстяную тунику Влассия. Управляющий поймал ладонь Рэми, уверенным жестом заставил развернуть руку ладонью вверх и разжать пальцы, мягко провел по кровоточащим мозолям:

— Да ты совсем не приучен к такой работе.

Рэми вырвал руку и насупился:

— Я привыкну.

Обязательно привыкнет, ради Брэна. Брэн даже не приказал, попросил быть послушным и старательным. Рэми старался. Изо всех сил. Только вот получалось не всегда. Рэми почему-то все равно был хуже остальных, и это убивало. Ну почему, почему у него не получается? Почему он такой слабый?

— Знаю, что привыкнешь, — задумчиво ответил Влассий. — Иначе и быть не может. На церемонию забвения захотел посмотреть?

Рэми радостно кивнул. Влассий сам догадался, он умный, и надежда, недавно только несмело пробивающаяся через пепел отчаяния, вдруг расцвела белым цветком. Рэми и сам не знал, почему так сильно хотел попасть на ту церемонию. Но хотел до тошноты, до дрожи в коленях, до прерывистого дыхания. А теперь, может, и получится. Влассий ведь спокойно спросил. Не насмехался, не злился. Не уговаривал образумиться, как Брэн, не говорил, что на такие церемонии рожан не пускают. Ну почему не пускают? Рэми только одним глазком. Совсем чуть-чуть. С них же не убудет?

— Пожалуйста, — прошептал он. — Хоть ненадолго. Я буду послушным. Тихим… как мышка. Пожалуйста.

— Ты и послушный? — Влассий вновь потрепал волосы Рэми. — Вечно скулящий от страха волчонок.

— Я не боюсь! — живо вскинул подбородок волчонок, тотчас пожалел и вновь испугался.

Мама говорила, арханы не любят, когда им перечат. А Рэми так хотел сейчас угодить Влассию.

— Конечно не боишься, — улыбнулся Влассий. — Чего меня бояться-то? Я несмышленых волчат не трогаю. Внук у меня твоих лет, только глупый и разбалованный. И ленивый, дочке сладу с ним нет. А ты вот какой… смышленый. Глазища-то как горят, как у настоящего волка. Плачешь, а все равно грызешься. Хочешь увидеть свою церемонию, так увидишь, мне не жалко.

Рэми ушам не поверил. Так просто? На самом деле так просто? Чувствуя, как разгорается в душе огонь радости, он ошеломленно смотрел, как управляющий надел белоснежные перчатки и взял стоявший на столике у входа фонарь с вырезанными птицами на ажурных стенах. Подождав, пока Рэми закончит одеваться, он поманил за собой и бесшумной тенью выскользнул за дверь. А потом они шли по коридору, завешенному тяжелым стекающим на пол бархатом, по узкой винтовой и страшно скрипучей лестнице с крутыми высокими ступеньками и шершавыми резными перилами. Стараясь успевать за Влассием, Рэми украдкой засматривался на вырисованных зверей по стенам и чуть было не упал, когда управляющий резко остановился, а Рэми врезался ему в спину. Прошептав слова извинения, волчонок замер: сверху лестницы выступила им навстречу темная фигура.

Рэми вздрогнул, но не испугался. Этого похожего на медведя старшего дозора он не раз и не два видел и в замке, и на тренировочном поле, и в казармах, куда временами приходилось заглядывать по поручению управляющего. Выглядел Жерл страшно: шрам через все лицо, кустистые брови, крючковатый хищный нос. Разговаривал хлестко, отдавал приказы так, будто кнутом огревал, но Брэн говорил, что благодаря Жерлу и его отряду в замке и в окрестных лесах можно дышать спокойно, хотя граница близка, а через магический предел, отгораживающий Кассию от Ларии, частенько перебираются оборотни. А еще говорил, что Жерл, хоть и строгий, а справедливый, зря никого не обижает. И верить ему можно. И с бедой, если такая случится, прийти можно — Жерл из тех арханов, что на рожан свысока не смотрят, выслушивают каждого и карают виноватого, несмотря на цвет татуировок.

— Это ты, Влассий, — устало поприветствовал их дозорный.

— Ну я. Покоя сейчас никому нет. С такими гостями… глаз да глаз нужен.

— Да, гостей полный замок, — несколько зло согласился Жерл. — Границу пасти некому, все люди в замке — охраняй этих арханов, хотя некоторые из них как дети малые. Одного недавно из выгребной ямы сам вытянул. Напился до свинячьего визга, искупаться решил… Эдлай орал так, что стены дрожали, сын советника же, утонул бы в дерьме, потом хрен расхлебаешь. С одной стороны — смешно, с другой — хлопот по уши. И он же такой не один. Тут их не охранять, с ними няньчиться надо, — и резко вдруг добавил: — Зачем пришел? Сомневаюсь, что поболтать да пожаловаться.

— Волчонка тебе привел, — Влассий мягко толкнул Рэми в спину, заставив подняться на пару ступенек и встать перед Жерлом. — Брэн из деревни притащил. Сам же знаешь, насколько наш конюший на забавных зверюшках помешанный.

— Знать-то знаю, — протянул Жерл. — Но сюда-то зачем?

— Так на церемонию мальчонка посмотреть захотел. И я его понимаю. Такое зрелище бывает раз в жизни, жалко пропустить. Это мы с тобой старые и нелюбопытные, а волчата, они такие…

Рэми вновь смутился, опустив голову. Ну вот почему Влассий такой, почему насмехается? Впрочем, не обидно, по-доброму. Только щеки все равно горят и к горлу поднимается горькая волна.

— Хочет посмотреть, так посмотрит. Иди за мной… волчонок. А ты, Влассий, не бойся, ничего со щенком Брэна не станет. Верну целого и невредимого. Наверное.

Рэми слабо улыбнулся в ответ на покровительственную усмешку дозорного и послушно продолжил подниматься по лестнице.

В душе клубилась радость — он все же увидит ту церемонию! Увидит!

— И не скули мне потом, волчонок, — усмехнулся Жерл, пропуская Рэми вперед. — Это ты у нас наслаждаешься зрелищем, я тут на службе. Мне с тобой возиться некогда.

Жерл отодвинул портьеру и открыл небольшую потайную дверцу, осторожно толкнув Рэми внутрь. Ударил в лицо тяжелый аромат, дохнула пустота, засверкали казавшиеся такими далекими огоньки под ногами. Опьяненный невесть откуда взявшейся горечью, волчонок было шагнул вперед, но Жерл рванул Рэми к себе, обнял за плечи и насмешливо прошептал на ухо:

— Смерти ищешь?

Высоко… очень высоко. И совсем не страшно. Как может быть страшно, когда так красиво? Округлая высокая зала, клубящаяся, почти живая тьма, пропитанная горьким ароматом хризантем и сладковатым — курений. А в центре огромный каменный цветок, заботливо выложенный черным бархатом. Синий огонь, яркой лентой бегущий по краям лепестков, столь же синее, неудержимое пламя, столбом взмывающее в сердцевине цветка к самому куполу.

Рэми никогда раньше не видел синего огня. Как завороженный смотрел он на пляшущие языки пламени, на огромные, с ладонь хризантемы, разложенные на бархате дивным узором рун.

— Красиво? — усмехнулся Жерл.

— Красиво, — выдохнул Рэми. — Откуда хризантемы… не цветут же?

— У магов цветет все и всегда, — сказал, как выплюнул, Жерл.

Рэми не слушал. Он смотрел, жадно запоминая каждую мелочь. И ковровые дорожки, черными лентами расходящиеся от каменного цветка, и треножники по обе стороны дорожек, в которых клубился тот самый сладковатый дым, и блестящий пол, отражающий отблески синего пламени.

— Что это? — выдохнул Рэми.

— Ритуальный зал, приготовленный к церемонии забвения. У нового воспитанника Эдлая не так давно умер единокровный брат.

— А те… хворые?

— Этого я не знаю, — холодно ответил Жерл. — Я в дела хозяина замка не лезу и тебе не советую. Мне приказано охранять гостей — я охраняю и молюсь, чтобы они скорее убрались.

Рэми недоуменно посмотрел на дозорного. Он не понимал — как можно хотеть, чтобы все самое красивое вдруг закончилось.

— Почему? — прошептал он.

— Почему, почему. Среди гостей — повелитель Кассии и вождь Виссавии. Дайте боги, чтобы с ними ничего не случилось. А в последнее время слишком часто что-то случается.

Рэми счастливо улыбнулся. Его радость стала еще больше — он увидит самого повелителя Кассии! И вождя… Виссавии?

— Что такое Виссавия?

— Ты не знаешь, кто такие виссавийцы? — удивился Жерл.

— Нет, — тихо ответил Рэми, поняв, что сказал что-то неправильное.

Он всей душой чувствовал, как напрягся за его спиной дозорный, пожалел, что задает глупые вопросы и вообще говорит слишком много. А если Жерл разозлится, прикажет выйти и Рэми так и не увидит церемонии? Но старший не разозлился, он начал мягко объяснять:

— Виссавия — это страна, где живут маги. Наши соседи. Только маги бывают разные и дар целителя среди кассийцев крайне редок. Зато среди виссавийцев целителей очень много.

— Целители? — напрягся Рэми.

— Да. Сказать по правде, виссавийцы очень странные. Они помогают всем: и рожанам, и арханам, и не берут за помощь золото. За что их наш цех целителей и не любит.

— Но… — Рэми чувствовал, что не должен задавать вопросов, но никак не мог удержаться. — Тогда почему они не помогли тем… в зале? Им же плохо.

— Потому что виссавийцы на нас обиделись, взрослые тоже иногда обижаются, — Жерл взъерошил волосы Рэми, не так, как это делал Влассий, почти грубо, почти больно. — В Кассии жил один мальчик, такой же милый, как ты. Виссавийцы его очень любили, а мы его не уберегли, мальчик…

-… умер? — выдохнул Рэми, испуганно глянув в сторону синего пламени.

— Да, — голос Жерла внезапно стал холодным и угрожающим. — А теперь моя очередь задавать вопросы. О виссавийцах совсем не знаешь… Откуда ты взялся такой… волчонок?

13. Арман. Вкус ответственности

В спальне уже было почти темно, кровать, на которой он сидел, больше не казалась такой притягательной, а мучившая еще миг назад усталость вдруг куда-то отступила. Арман, задыхаясь, смотрел на стоявшего перед ним на коленях мальчишку. Еще не веря своим ушам, не осмеливаясь поверить, он опустил взгляд на кончики своих сапог и едва слышно прошептал:

— Как... как тебя зовут?

Столь же тихий ответ казался тревожным продолжением тронувшего свечи сквозняка:

— Вирес.

Арман не помнил, что было дальше. В душе разорвалось разочарование, и, сам не понимая, что делает, Арман изо всей силы пнул Виреса ногой в плечо. Все так же коленопреклоненный мальчик упал на спину и, тотчас поднявшись, вновь застыл на коленях перед Арманом. Проклятье! Этот идиот даже не думал сопротивляться или оправдываться! Просто стоял вот так — неподвижный, с опущенной головой — и слушал:

— Ты понимаешь, что натворил! — кричал Арман, до боли сжимая кулаки. — Думаешь, если сильный, тебе все можно? Там люди были. Лю-ю-ди! Тебе больно? Ты мать потерял? А они? Им не больно? Тварь бесстыжая! Видеть тебя не желаю! Ты как грязь... противно! Сдох бы — всем было бы легче!

А Вирес все молчал. Все так же стоял на коленях, опустив голову так низко, что лица уже было не рассмотреть. Ну хоть бы слово сказал... хоть бы попытался объяснить... хотя бы взмолился о прощении! Нет же! Невыносимо!

Арман сильнее сжал кулаки. Поняв, что сейчас не выдержит, изобьет этого придурка до полусмерти и сам потом жалеть будет, он обошел все так же неподвижного Виреса и направился к двери, но остановился ошеломленный, едва успев схватиться за резную ручку.

Татуировки на запястьях нагрелись так, что кожу рвануло болью. За спиной раздался протяжный стон. Еще не веря своим ушам, Арман медленно обернулся и передернулся, вжавшись в створку двери — он не понимал, что происходит. Вирес сложился пополам, охватив ладонями голову. Глаза его были широко раскрыты и бессмысленны, с уголка рта медленно стекала по подбородку красная дорожка. Пальцы скрючились и так сильно тянули волосы, что казалось — кожа сейчас не выдержит, слезет с черепа вместе со скальпом. И этот стон — мучительный, протяжный, на одной ноте.

— Ты чего? — выдохнул Арман. — Я не сильно... не сильно тебя ударил... Правда?

Вирес застонал так, что Арман стрелой выбежал из собственной комнаты и, налетев на кого-то в коридоре, дико заорал:

— Я не хотел! Я не думал!

«Успокойся», — мягким одеялом окутала его знакомая до боли сила Даара. Татуировки перестали жечь запястья. Арман расслабился, и стоны, доносящиеся через распахнутую настежь дверь, вдруг прекратились.

***

Очнулся Арман в кресле у ярко пылающего камина. Кто-то снял с него сапоги, укутал ноги пледом, всунул в руки чашу с пряно пахнущим вином. Маленькая спальня вокруг утопала в полумраке, за окном клубилась тьма, неясный свет луны с трудом продирался через тяжелые черные тучи.

— Мне еще рано... вино, — прохрипел Арман.

— Пей! — приказал опекун. — Сегодня можно.

Сегодня? Арман пригубил ударившего в голову вина, лениво подумав, что это первый раз, когда он пробует хмельное. Раньше он об этом даже мечтал, теперь было как-то все равно.

— Как он?

— Какая разница? — ответил Эдлай. — Ты же хотел его убить...

— Не так...

— А как? — холодно поинтересовался опекун. — Подписать приказ и забыть? Пусть другие руки пачкают?

Арман сглотнул. Опекун прав и не прав одновременно. Вирес должен умереть, а Арман... не палач. Он долго смотрел в ярко-красное густое вино, не осмеливаясь поднять на опекуна взгляда, а потом вдруг спросил:

— Почему он так? Я не сильно... не сильно ударил.

— Твоя мачеха никогда тебе не говорила? — удивился Эдлай. — Ты глава его рода. Он принадлежит тебе. Твой гнев причиняет ему боль. Ты не только решаешь его судьбу — ты можешь убить его одним словом.

Это неправильно... совсем неправильно. И та слабость, что разливается по сердцу — тоже неправильно. Арман принял решение. Вирес убил тех людей и теперь умрет сам. Так должно быть. Надо только найти силы...

И все же как жаль... высший маг. И умрет... Арман судорожно сжал зубы, вдруг ярко представив себе, как может выглядеть эта смерть... как тогда... Широко раскрытые глаза... дорожка крови по подбородку, скрюченные пальцы...

Чаша задрожала в ладонях, расплескивая на плед алые капли. Эдлай опустился перед Арманом на корточки и, забрав все еще полную чашу, поставил ее на пол рядом с креслом.

— Я знаю, — прошептал он. — Тебе еще сложно убивать... это правильно, так и должно быть. Потому что ты человек.

— Если он умрет, ты... — прохрипел Арман. — Ты разозлишься на меня?

Сеен точно разозлится. И Гэрри тоже. Но гнев Сеена и Гэрри Арман как-нибудь переживет, а вот чтобы Эдлай злился — почему-то не хотелось.

— Я не Сеен, — будто прочитал его мысли Эдлай. — Сеен — политик. Он думает о Кассии, о повелителе. Я — твой опекун. Я думаю о тебе, о твоем роде. Я поддержу любое твое решение. Повелитель должен будет смириться. Даже он. Вирес полностью в твоей власти.

— Я...

— Подумай, мой мальчик, чего ты на самом деле хочешь. Что ты на самом деле чувствуешь. И хочешь ли ты, чтобы Вирес жил или чтобы он умер?

Арман не знал, чего он хотел... он знал, как будет правильно. Твердо знал. К сожалению.

— Посмотри на меня.

Арман медленно поднял взгляд. Какие теплые у Эдлая, оказывается, глаза — мудрые. Понимающие.

— Ты не можешь себе позволить быть слабым, мой мальчик. Твоя слабость — это чужие загубленные судьбы.

Арман сглотнул.

— Твоя любовь к брату, твое желание его вернуть или пойти вслед за ним — вот твоя слабость. Давай честно, мой мальчик. И с собой честно, и с другими. Если бы ты не валялся тогда в кровати, мечтая умереть, ты смог бы остановить Виреса гораздо раньше. Одним словом. Даже такой сильный маг, как Вирес, не может воспротивиться главе своего рода. Но ты... был занят, и идти вместо тебя пришлось повелителю. Деммид и его телохранитель были ранены по твоей вине.

— Тогда почему ты не дал мне...

— ...умереть? — продолжил за него Эдлай. — Это не выход. Если не ты, то кто? Твой род — один из самых сильных в Кассии, в нем слишком много влиятельных семейств, которые не хотят подчиняться одна другой. Выбрав главу из одного семейства, мы рискуем тем, что это семейство уничтожит все остальные... Твой отец... чужестранец, для многих выродок, убил на дуэли бывшего главу рода и занял его место. Это было лучшим выходом тогда, это осталось лучшим выходом и теперь. Не принадлежа ни к одной семье, ты, несмотря на свой возраст, остаешься лучшим главой для северного рода.

— Но моего отца ненавидели...

— Ненавидели, но боялись, — усмехнулся Эдлай. — Когда твой отец умер, твоя мачеха взяла на себя власть. Она мудрая женщина. Много лет умудрялась сохранять видимость мира между семействами, позволив им делать то, что они хотят... Но отсутствие контроля и ощущение безнаказанности людей губит. Помнишь, как открыли дар твоего брата?

— Ему было три... когда в замок пришли жрецы... но...

— Когда жрецы пришли в замок Виреса, его мать их оттуда выгнала. Жрецы написали письмо твоей мачехе, Астрид отписалась, что с ней поговорит... и забыла... поговорить. Если бы дар Виреса раскрыли раньше...

— Ничего этого бы не было, — выдохнул Арман.

— Умный мальчик. И теперь ты видишь, что слабость и мягкость тех, в чьих руках власть, губит. Твоя слабость — это твоя скорбь, Арман. Ты думаешь, что она дает тебе силы жить, но это не так. Почему ты пожалел Виреса? Потому что увидел в нем свое отражение — человека, потерявшего недавно кого-то очень близкого. Почему ты на него разозлился? Потому что те люди тоже потеряли близких. Эмоции, Арман. Сплошные эмоции, ни капли здравого смысла. Жалость к одним, жалость к другому — в итоге стремление угодить всем... а так не бывает. Ты должен выбрать. А чтобы выбрать, ты должен быть сильным. Уже сейчас.

— Но... — выдохнул Арман.

Эдлай поднялся и кинул на стол густо исписанные листки бумаги:

— Отчеты твоих учителей. Ты ничего такого не делал, а весь класс ходил у тебя как по струнке. Лучший ученик. Лучший на тренировках... «ледяной клинок» — так тебя прозвал Лесли? За дело. Ты клал на лопатки даже тех, кто был на пару лет старше тебя. Ты одним только словом разводил дерущихся и всегда сохранял хладнокровие. Всегда жил и боролся, никогда не сдавался. Но...

Эдлай некоторое время молчал, а потом продолжил:

— Этого для тебя мало. Ты был на шаг впереди ровесников, тебе все давалось легче, чем им. И ты разленился. Теперь это изменится, Арман. Ты будешь работать в полную силу — уж я об этом позабочусь. А еще...

Эдлай схватил Армана за волосы и заставил запрокинуть голову:

— Ледяной клинок? — жарко зашипел он Арману на ухо. — Я вижу сломанного сопляка, который весь мир положил на алтарь хваленой скорби. Великий борец за справедливость? Ты был готов встать против любого, если считал, что так правильно. Сколько раз мачеху вызывали в школу? Сколько раз ты хамил учителям, считая, что они не правы? Было?

— Было, — выдохнул Арман, сдерживая просившиеся на глаза слезы боли и унижения.

Эдлай зло усмехнулся и резко толкнул голову Армана вниз, к коленям. В голове осколками разлетелась боль, потекла по губам, подбородку теплая кровь, впитываясь в пушистый мягкий плед. На колени упал белоснежный платок, который Арман машинально прижал к разбитому носу. Кровь перестала пачкать плед, треснуло полено в камине, подняв ворох искр, и Эдлай вдруг тихо, очень тихо спросил:

— Ради богов, почему сейчас ты стал такой тряпкой?

Арман не знал, что на это ответить. Он даже не знал, стоит ли отвечать.

— Эрремиэль мертв, — продолжал Эдлай. — Твои люди живы. Сколько еще им платить за твои ошибки? Подумай над этим.

Арман молчал, вытирая платком быстро набегавшую на верхнюю губу кровь. Молчал, когда в спальню вошел хмурый Даар. Молчал, когда телохранитель повелителя, почему-то ругаясь, забрал у него платок и заставил поднять голову.

— Хорошо, что хоть не сломал, — пробурчал он, осторожно ощупывая разбитый нос.

Арман усмехнулся сквозь волны боли. На него все так же тратят целительную магию, хотя целители в Кассии — редкость, а виссавийцы заперлись в своем клане. Неужели им так нужен глава северного рода?

— Я... — Арман принял наконец решение, и на душе почему-то сразу стало легче. — Я пойду на церемонию. И я... избавлюсь от слабости...

Стоявший в дверях опекун вздрогнул, Даар посмотрел на Армана как-то странно — со смесью сочувствия и непонятного уважения - потом перевел удивленный взгляд на Эдлая:

— Думал, он хоть немного разозлится за то, что ты его ударил.

— ...я очищу свой разум от скорби... — продолжил Арман. — Я отпущу боль и верну себе душевное спокойствие. Я... предам память брата.

— Арман! — пытался одернуть его Эдлай, но Арман поднялся с кресла, сминая ногами плед, подошел к опекуну, посмотрел на него упрямым взглядом и продолжил:

— Но раз в году, в день первого снега, я хочу быть таким, как сейчас. Раз в году... я могу побыть тряпкой, опекун?

— Да, — отвел взгляд Эдлай. — Но лишь раз в году.

— Пришлите вашего... Виреса, — выпрямился Арман. — Я хочу, чтобы он помог мне одеться. И еще, — Арман вновь повернулся к Даару:

— Ты не прав — я разозлился.

И Арман приказал упасть окутывающим его душу щитам, выпустил на волю сжигающую изнутри ярость. Эдлай побледнел от гнева, Даар улыбнулся, потрепал Армана по волосам и, проходя мимо Эдлая, бросил:

— А малыш хорошо умеет притворяться — даже меня провел. Непростой тебе достался воспитанник. Трудно с ним придется.

Арман лишь усмехнулся. Ярость, подобно яркому солнцу, разорвала туман боли. Впервые с тех пор, как они выехали из столицы, Арман почувствовал, что живет. Пусть ненадолго почувствовал... но живет. Может, Эдлай и прав. Наверное, точно прав...

И Арман прикусил губу, закрывая глаза и вслушиваясь в едва слышимый плач брата.

— Прости, Эрр... прости, — прошептал он. — Прости... не могу пойти за тобой... не сейчас. Ты же знаешь, правда?

Только силы сопротивляться взять откуда?

И взгляд выхватил на столе оставленный будто случайно сгусток энергии. Лиин...

И к сгустку энергии вскоре прибавилось письмо.

***

«Здравствуй, друг мой.

Слабость это погибель. Для всех нас.

И с сегодняшнего дня я буду сильным... и забуду о тоске по Эрру. Даже если брат мне этого не простит...»

14. Рэми. Ритуал забвения

Вопрос повис в воздухе неясной тревогой. Полыхали где-то внизу огоньки, расплывались перед глазами, а руки дозорного держали за плечи крепко, почти грубо, и спину через ткань туники холодил металл на нагруднике. Рэми пытался вырваться, но Жерл не позволил:

— Не дергайся. Упадем вместе, разобьемся и испортим чудесную церемонию. Ты же этого не хочешь? Отвечай на вопрос и не бойся, я тебя не обижу.

— Я не помню.

— Как так не помнишь? — вновь удивился Жерл. — Ты уже большой мальчик, как ты можешь не помнить?

— Не помню, — еще тише ответил Рэми, чувствуя, как поднимается к горлу комок страха. — Старейшина сказал… так бывает. Когда совсем больно.

Жерл вновь напрягся, но голос его стал гораздо мягче:

— Совсем не помнишь?

— Совсем… Только как в деревню пришли…, а до этого… совсем. Прости.

— За что извиняешься, глупый волчонок? — тихо ответил Жерл. — Не помнишь, так не помнишь, тоже мне беда. Мальчонка ты у нас сильный, смышленый вроде, так благодари за это богов. А теперь садись, только осторожно, не упади. Мне с замковым конюшим ссориться не к лицу.

Рэми послушался и уселся прямо на краю ниши, свесив ноги. Высоты он не боялся. Как завороженный смотрел на синий огонь, на статуи богов в нишах, казавшихся в отблесках синего пламени живыми. Вот Радон — самый сильный, самый главный, подаривший кассийцам татуировки и защиту. Вот Риадна, его строгая супруга. Мама часто ей молилась, говорила, что Риадна помогает одиноким матерям… и детям помогает. А вот там, чуть подальше, Сиель — вечно смеющаяся дочь Риадны и Радона, богиня счастья, и ее любимый брат и муж, всегда печальный Айдэ, бог смерти, главный на церемонии этим вечером.

Рэми посмотрел в каменные глаза Айдэ, казавшиеся живыми, полными боли, и вспомнил вдруг слова матери: «Смерть — это не враг. Это награда или наказание. Награда для того, кто пройдет за грань сразу, получит покой, которого не знал при жизни, и возродится в новом, более сильном теле. Наказание — для того, кто за эту грань пройти не сможет и будет вынужден блуждать в тенях нашего мира, пока боги его не помилуют. Айдэ — справедливый судья, не больше. Но испокон веков его ненавидят, презирают, пытаются убить… хотя он всего лишь делает то, для чего создан — встречает нас в конце пути. И он не виноват, что путь заканчивается именно там, где заканчивается». Не виноват. Но его все время винят. И ненавидят, и боятся. Как… Рэми никак не мог вспомнить, как кого.

И показалось вдруг, что браслет на запястье уколол болью.

Рэми оторвал взгляд от статуи Айдэ и перевел его вниз, туда, где вокруг каменного цветка начинали собираться безмолвные люди. Их становилось все больше, а в зале было так же тихо — так тихо, что можно было различить треск огня на треножниках и шелест магического пламени.

Люди казались безмолвными тенями. Лица, спрятанные под капюшонами, одинаковые темные накидки, плавные движения, бесшумные шаги. И вновь ни единого слова, ни смеха, ни кашля, ни лязга оружия — ничего… Песня. Сначала Рэми ее едва замечал, но мелодия становилась все более сильной, все более тоскливой и надрывной.

— Проклятые жрецы, — неожиданно выругался Жерл. — Кому угодно песнями душу разорвут.

Разорвут, согласился Рэми. В клочья. И только сейчас заметил тех, кто пел — темные, почти незаметные в тени каменного цветка фигуры в бесформенных балахонах. И песня их была такой, какими были глаза их бога — грустной, бесконечно грустной. И одежды их были такими же, как царство Айдэ — сосредоточием скорби и… покоя.

Покой вскоре уже царил везде: в продолжавшейся литься мелодии, в едва слышном шелесте ткани, в легкой поступи появившихся на ковровых дорожках танцовщиков. Гибкие черные тела. Отблески синего на коже. Плавные, едва уловимые движения, складывающиеся в безумно красивый танец, поблескивающие на тонких запястьях и лодыжках браслеты из кровавика.

— Самалийцы, — едва слышно прошептал Жерл. — Боюсь даже подумать, сколько золота отдал повелитель за эту церемонию. Дай боги, чтобы виссавийцы образумились и к нам вернулись.

Виссавийцы… сердце остановилось и пустилось вскачь. Танцоры исчезли. Душа ветерком устремилась к дверям в зал, восхищением коснулась белоснежных, казалось, свитых из сияния одеяний.

— Вождь, — выдохнул Жерл. — Проклятый вождь виссавийцев.

Вождь… Рэми смотрел и не мог насмотреться. Никогда в жизни он не видел столь потрясающе красивой ткани — тонкой, как паутинка, белоснежной, как первый выпавший снег. Казавшаяся живым существом, она с ревнивой любовью льнула к телу хозяина, оставляя открытыми лишь глаза и кисти рук, на которых тонкие серебряные цепочки, перекрещиваясь, соединяли кольца с браслетом на запястье.

— Как же он молод, — выдохнул Жерл. — Зим пятнадцать, не больше. Теперь понятно, почему такой обидчивый. Разбалованный вниманием мальчишка, и ничего более.

Разбалованный. Мальчишка. Рэми почему-то стало страшно и душно. А еще горько до боли в груди.

— Почему они прячут лица? — выдохнул он.

Не только вождь, но и окружающие его виссавийцы в густо-синих одеяниях.

— Никто не знает, — ответил Жерл. — Злые языки говорят, чтобы не пугать своим уродством, но я в это не верю.

Рэми вот тоже не верил. Замерев от восхищения, он смотрел, как медленно, плавно идет вождь по темному ковру, как переливается, течет с его плеч волшебная ткань, и движения кажутся нереальными, и все вокруг будто останавливается, стекает вместе с тканью.

И захотелось вдруг невозможного — слететь вниз, догнать, зарыться лицом в белый шелк…, но упруго развернулся внутри страх, быстро переросший в ужас, вновь обжег руку браслет, и Рэми вдруг успокоился. Уже почти и не веря, что миг назад ему было так плохо.

— А вот и повелитель, — сказал Жерл, делая незаметный знак скрытым в нишах дозорным.

Рэми вздрогнул. Над залом пронесся общий, похожий на стон вздох, и все, кроме виссавийцев, вдруг упали на колени. Повелитель появился из ниоткуда, улыбнулся приветственно вождю Виссавии, протянул к нему руки, кажется, назвал его дорогим другом — отсюда не разобрать, да Рэми и не слушал.

Сжав ладони в кулак, он с жадностью всматривался в широкое лицо Деммида, разрисованное траурными рунами, в тщательно зачесанные назад каштановые волосы, отливавшие в синем свете темно-красным блеском, в переливы черного плаща, окутывавшего высокую фигуру.

Телохранители за спиной Деммида были не менее интересны. «Как двигаются», — восхитился Рэми. Он никогда раньше не видел кого-то, кто так двигался — каждое движение будто ножом по натянутым нервам. Будто немое предупреждение. Опасны. Смертельно опасны. И все равно почему-то не страшно. И все равно взгляд восхищенно устремляется к серебреноволосой тонкой женщине — по слухам, воительнице и прорицательнице, и высокому мужчине — ироничному воину, всю Кассию державшему в ежовых рукавицах. И эти руны… Светящиеся ровным светом руны на лбах телохранителей. К сожалению, Рэми не узнавал знаков, но поклялся после церемонии спросить у Брэна, что они значат.

— Смерти все отдают честь, даже они, — горько усмехнулся Жерл, когда вождь и повелитель опустились на колени, склонив головы перед жертвенным огнем. — А сейчас будет самое интересное.

Двери в зал вновь распахнулись, на ковровую дорожку выступил Арман. В одной тонкой белоснежной тунике до колен, босой, простоволосый, с опущенной головой и безвольно упавшими вниз руками. Он шел к синему огню, казалось, не замечая никого и ничего: ни вождя, ни повелителя, ни шедшего за ним Эдлая, ни все так же поющих траурные песнопения жрецов. Медленно прошел по ступенькам почти к самому столбу света, безмолвно поднял руки, позволив привязать запястья и лодыжки к приготовленной для него каменной плите.

— А вот и жертва, — усмехнулся за спиной Рэми дозорный.

Песня жрецов тронула душу высокой нотой. Повинуясь заклятию, плита взмыла вверх, Арман безвольно повис в воздухе, уронив голову на грудь, и даже не шевельнулся, когда плита начала медленно погружаться в синее пламя.

— Он умрет? — не на шутку испугался Рэми.

— Не сходи с ума, — ответил Жерл. — Это же глава северного рода, кто ему позволит умереть?

Песня ускорилась, Рэми изо всех сил сжал кулаки. Арман медленно поднял голову, губы его чуть шевельнулись, на лице отразилось мучительное отчаяние.

«Прости…»

Рэми вдруг понял, что плачет. Смотрит в широко раскрытые глаза Армана и безмолвно плачет. Ему не хотелось, чтобы это все продолжалось, и в то же время было страшно… очень страшно прерывать.

— Рэми, не бойся, это действительно не опасно.

Жерл больно сжал плечо, Рэми моргнул, еще раз, и наваждение ушло. Плита резко вошла в пламя, крепко встала в центре огненного столба, Арман сжал кулаки и закрыл глаза, лицо его скривила болезненная радость. Мелодия вдруг ударила с огромной силой, отозвавшись в душе дрожью страха.

Дозорные вздрогнули. Стены залы подернулись дымкой, пошли кругами, будто растревоженная чем-то водная гладь. Медленно, очень медленно из стен появились до самых глаз укутанные черной тканью фигуры, и Жерл выругался, но дал знак своим людям не вмешиваться:

— Опять виссавийцы, никогда таких не видел. Синие — это их послы, зеленые — целители, белый — цвет вождя, а это, ради богов, кто?

Служители смерти. Рэми не мог знать, а почему-то знал. Они медленно, очень медленно вылетели из стен и красиво, плавно опустились на пол, создавая вокруг молящихся идеально правильный круг. Рэми выдохнул от восхищения.

Виссавийцы все же прекрасны. Но пугающе прекрасны. Как бы продолжая все так же льющуюся мелодию, они в едином плавном движении подняли руки ладонями вверх и вдруг застыли, подобно статуям из отражающего синее пламя обсидиана.

— Боги! — выдохнул Жерл.

Рэми смотрел и не мог оторваться: от унизанных черными перстнями рук виссавийцев потянулись к синему огню тонкие нити. Они плели сложную паутину, извивались, собирались в руны. Вновь расплетались, опадали на пол тонким туманом, возникали неоткуда, стрелами устремлялись к замершей в темном пламени фигуре, окутывали Армана черным коконом и вновь опадали на лепестки каменного цветка, пачкая белоснежные хризантемы и выжигая дыры на бархате.

— Мать твою! — выдохнул Жерл. — Какая сила!

Рэми не был магом, потому силы не чувствовал. Он от всей души наслаждался, пожирая взглядом и фигуры виссавийцев, и Армана, на лице которого медленно, но верно расцветала счастливая улыбка. Воспитанник Эдлая, казалось, забыл о скорби. Подняв голову, он посмотрел в купол и вдруг засмеялся — страшно, бесшумно, изгибаясь на плите, спеша избавиться от веревок. И, будто услышав его мольбу, плита пропала.

Безвольной куклой свалился Арман на пол. Смех утих на его губах, плечи подрагивали в такт ускоряющейся мелодии. Черные нити оплетали столб огня магическими рунами, тяжело дышал за спиной Жерл, гулко билось в груди сердце.

Быстрее, еще быстрее и…

Рэми замер. Браслет чуть дернулся на руке, уколов на этот раз не жаром, а холодом. Невесть откуда взявшаяся тревога заставила оторвать взгляд от огня и посмотреть в зал. Он безошибочно нашел одну-единственную, так похожую на других фигуру. Почему-то стало больно в груди, по спине пробежал холодок страха: из рукава незнакомца выскользнуло что-то гибкое и серебристое. Рэми знал, что это такое. Он подался вперед, рот сам собой раскрылся в крике, но из горла не вырвалось и звука, а по щекам вновь побежали беспомощные слезы: «Змея!»

Рэми знал, что его не услышат. Знал, что не успеет. Знал, что ничего не может сделать. Слабый, как котенок, смотрел он, как серебристое тело мелькает среди погруженных в молитвенный экстаз людей, и все кричал, кричал беззвучно…

Замерли вдруг виссавийцы, натянулась, зазвенела от напряжения черная паутина. И мелодия, будто почувствовав, стала глубже, тревожнее, баламутя клубившуюся в душе черную тоску. Сердце, предательское пустившееся вскачь сердце, выхватило из толпы одного единственного человека, родственную душу, выкрикнуло бесшумно: «Помоги, брат!»

Человек вздрогнул, оглянулся, опустил на плечи капюшон плаща. Мальчик. Всего лишь слабый мальчик, выдохнуло сердце. А браслет показался вдруг живым серебром, овившим запястье. «Там! — поднял руку Рэми, чувствуя, как накатывает волнами слабость. — Помоги Арману! Молю!»

А дальше — как в тумане. Обернувшись к столбу света, чужой мальчик вскочил на ноги. Выкрикнул заклинание, вскинув вверх руки. Взмыл в воздух и не услышал ударившего, как хлыстом, оклика:

— Вирес, стой!

Вирес не слушал — в одно мгновение оказался он возле пламени, сминая раскиданные по бархату хризантемы. Кажется, кто-то что-то кричал. Взметнулись вверх нити виссавийцев. Отразило синий огонь змеиное тело. Завихрилась переливами мелодия, и белой молнией сверкнул освобожденный из ножен кинжал, пронзая шею гада.

Телохранитель повелителя вскочил с колен, посмотрел на змею, потом на Виреса и подал мальчику руку, помогая спрыгнуть с каменного лепестка.

Жрецы продолжали петь. Ничего не заметивший Арман так же тяжело дышал в магическом огне. Извивалось, раскидывало по бархату хризантемы пришпиленное к камню змеиное тело, а Рэми ритуал более не казался волшебным и завораживающим. С ужасом смотрел он, как поднялся с колен Эдлай, прошел мимо коленопреклоненных арханов и, безошибочно найдя пославшего змею, пнул его, заставив упасть на спину.

Жерл дернул было рукой, посылая к ним дозорных, но Эдлай вдруг брезгливо скривился и, резко схватив убийцу за волосы, одним жестом перерезал ему горло.

— Вот же идиот, — едва слышно сказал Жерл, останавливая дозорных.

Рэми дрожал, оторвав взгляд от корчившегося в агонии тела. Айдэ получил свою жертву. Все закончилось. Умолкла мелодия. Исчезла паутина, исчезли и виссавийские жрецы смерти, стало легче дышать. Арман медленно поднялся с колен и сам, без чужой помощи, вышел из синего огня. Рэми передернулся, в один миг прокляв все на свете. Боги, какие холодные у архана глаза! Какое безжизненное лицо! Боль — страшная, иссушающая боль была лучше. Это уже не Арман…

Не понимая, почему ему так больно, почувствовав, что слабеет, Рэми хотел было встать, но покачнулся и чуть было не упал вниз, на горевший огнями треножников пол. Ему казалось, что он сейчас чем-то пожертвовал — чем-то очень важным, и пожертвовал зря.

«Тише, тише, дружок, все не так уж плохо», — прошептал внутри тихий голос.

— Эй, волчонок! — откуда-то издалека окликнул Жерл. — Да ты горишь весь…

Рэми чувствовал, как его подняли на руки и бережно понесли к двери. Кажется, потом его передали Брэну. Рэми не помнил… он знал только одно — церемония забвения не помогла, она сделала лишь хуже. Но почему от этого Рэми так плохо?

— Ты меня забыл, — прошептал Рэми. — Забыл…

А потом нахлынуло небытие. В тумане боли он почему-то видел вождя Виссавии — его лицо, обычное, красивое, мальчишеское, искаженное гримасой ярости. Слышал бьющие, как кнутом, слова: «Ты мой! Слышишь! Ты принадлежишь мне!» Рэми так не хотел кому-то принадлежать. Он плакал в объятиях матери и умолял не отдавать его в Виссавию. Он боялся… он так боялся зарождающегося безумия в выразительных черных глазах. Тьма… за прекрасными белоснежными одеждами начинала клубиться тьма. Эти тонкие руки, покрытые драгоценностями, впервые подарили Рэми боль… и брату рассказать было страшно и стыдно.

— Не отдавай меня! — молил Рэми.

— Никому я тебя не отдам, — пробивался через жар голос Брэна.

— Не хочу… Не хочу, чтобы меня били!

— Никто тебя пальцем не тронет!

Рэми дрожал от ужаса. Цепляясь за тунику Брэна, вдыхая запах лошадиного пота, которым пропиталась одежда друга, он постепенно успокаивался.

Ласковые руки, касавшиеся волос… мама. Слова, уговоры, судорожный глоток и горечь питья по стенкам иссушенного горла. Тяжелый сон. Намертво захлопнувшаяся внутри дверь воспоминаний. Тихие слова Брэна:

— Не бойся. Не дам тебя обидеть. Никому не дам. Волчонок.

«И я не дам, мой странный носитель… Если ты забыл, то я ничего забывать не собираюсь…»

«Верю». Хорошо. Спокойно.

И раскрываются за спиной крылья, и несут в безумно-алую пелену заката. Рэми был счастлив. Или это был не он?

15. Арман. Интриги

Медленно, очень медленно, еще не веря, что тело его слушается, Арман попытался подняться. Голова была пуста, мыслей не осталось вовсе. Сердце... сердце билось ровно и спокойно, в душе поселился холод. Сил хватало лишь на следующее движение, и казалось - еще немного, и он рухнет на черный бархат, захлебнется синим огнем и больше никогда не сможет встать.

Встать все же удалось. С третьей попытки. Получилось даже выпрямить спину, расправить плечи, дышать, не задыхаясь, хотя синий огонь все еще струился по телу. Хуже того - ровным холодным потоком он струился внутри, выметая все: и хорошее, и плохое, оставляя лишь пустоту... и покой.

Арман шагнул из огня. Да, покой. Тот самый долгожданный покой, от которого душа звенит, словно тронутый ветром серебряный колокольчик. И нет боли, нет беспокойства - ничего нет. Лишь спасительный холод, благодаря которому сам себе кажешься сделанным из чистого горного хрусталя, пронизанного ярко-синим светом.

А вокруг - тьма. Фигуры, похожие на тени, безликие, неинтересные. Важен только покой внутри. Важен каждый шаг навстречу подмигивающей огнями темноте, важен бархат под ногами и прохлада осыпавшихся лепестков хризантем. И мелодия - тихая, грустная, зовущая.

Еще шаг... Нога за что-то зацепилась, рука сама потянулась к изящному серебряному кинжалу со знаками северного рода на рукояти. Пальцы коснулись змеи, ощутили мягкость мертвой кожи. Красивый серебристый рисунок по толстому, с запястье ребенка, телу, плоская голова и отблеск синего огня в неподвижных агатовых глазах.

- Арман, не тронь! - раздался откуда-то издалека голос опекуна. - Она еще может быть жива!

Арман не слышал. Кинжал хорош. Заветная самалийская сталь, что вошла в камень словно в масло, россыпь магических рун по лезвию и рукоять, на которой так удобно сомкнулись пальцы.

- Мой архан.

Арман поднял взгляд и, увидев Виреса, лишь пожал плечами. Необычно. Еще недавно один взгляд на мага вызывал внутри бурю гнева. А теперь - ничего, ровным счетом ничего. Забавно.

- Твой? - тихо поинтересовался Арман.

- Мой.

Арман криво улыбнулся, потянул кинжал вверх, понимая, что должен что-то сказать. Что? Отблагодарить? Человека, которого должен послать на казнь и пошлет. Может, сделать вид, что не понял?

Лезвие легко вышло из камня. Покачнулось, будто живое, змеиное тело, и на миг покой пронзила молния страха. И вновь внутри воцарился чистый, чуть звеневший в пустоте холод.

- Арман! - позвал опекун, но Арман вновь «не услышал». Взяв кинжал за лезвие, он поднялся и протянул оружие рукояткой вперед Виресу.

- Благодарю, - сказал он и улыбнулся сам себе. Даже голос стал идеально правильным. Обжигающе холодным.

Вирес вздрогнул, поклонился, послушно сомкнул пальцы на рукояти и слегка покраснел, опустив взгляд. Забавный. Выпустив лезвие, Арман прошел мимо все так же склонившегося в поклоне мага, стряхивая красные капельки с порезанных пальцев. Увы, змея ничего не меняет. Решение принято - Вирес умрет.

Спускаясь с жертвенного цветка, Арман скользнул взглядом по гостям и, выхватив из толпы повелителя и стоявшего рядом вождя Виссавии, низко поклонился. Повелитель ответил легким кивком, вождь словно не заметил поклона, все так же глядя за спину Армана на яркий столб магического огня.

Впрочем, холодности Элизара Арман не удивлялся. Вождь Виссавии частенько появлялся в их замке, каждый раз после заката, когда все вокруг окутывала вечерняя дремота. Армана Элизар не замечал, Эрру всегда приветливо протягивал руки, и на лице братишки расцветала улыбка. Срываясь с места, счастливо смеясь, Эрр кидался в объятия вождя Виссавии, и столь ненавистная паутина белоснежных одежд опутывала их обоих. И каждый раз становилось горько до тошноты и хотелось оторвать брата от Элизара, приказать больше никогда не приближаться к дяде... ведь только рядом с Элизаром Эрр казался таким счастливым. Как же глупа была эта ревность.

Арман дернул плечами, и туника исчезла, заменяясь церемониальным нарядом. Та же белизна, что и у вождя Виссавии. Вязь серебряной вышивки по подолу нижней туники, безумно тонкой работы кружева на верхней, скрепленные на плечах и запястьях серебряными браслетами. Широкий, вышитый знаками северного рода пояс, заменяющие швы миниатюрные застежки, аккуратные складки, над которыми работал хариб Даара. Недавно Арман смотрел на убранный в этот наряд манекен, не веря, что это великолепие окажется на нем. Оказалось очень тяжело и неудобно: немалый вес драгоценностей раздражал, одежда стесняла движения, а кружева были хрупкими, как изморозь на траве - тронь, и рассыплются.

Арман не любил таких одежд. В них ни верхом толком не помчишься, ни подерешься как следует.

Но это неважно. Ничего теперь не важно, помимо... Арман медленно спускался по ступеням, рассматривая до самых глаз укутанного в белую ткань вождя Виссавии. Никому и никогда не показывал Элизар своего лица. Интересно, видел ли Эрр дядю без этих покровов? Похож ли Эрр на Элизара? Глаза вот у обоих одинаковые - темные, огромные... всегда живые.

- Мой повелитель, мой вождь, - еще раз поклонился гостям Арман, повторяя заученные наизусть фразы. - Мой брат был бы счастлив видеть вас на церемонии.

Счастлив ли? Арман слегка нахмурился. А ведь действительно... Эрр был слабым, но никого не боялся. Только после отъезда из столицы имя дяди вызывало в брате дрожь страха, а Арман ничего не замечал, увлеченный собственными мыслями. И позднее об этом не думал, погруженный в глупую скорбь. Эдлай прав - от эмоций надо было избавиться, чтобы думать здраво. И теперь, когда боль утихла, улеглась внутри тихой грустью, Арман начал думать. И любопытствовать. Что же ты наделал, Элизар, чего тебя так боялись?

Вождь оторвал взгляд от ритуального огня, кивнул повелителю и развернулся. Арман отчетливо понял, что еще немного - и виссавийцы создадут арку перехода, и вождь уйдет из Кассии. Только вот... Арман бы отпустил, но Сеен...

- Мой вождь, уже покидаете нас? - спросил появившийся за спиной придворный. - Какая жалость. А мальчик хотел попросить вас об услуге.

Арман не хотел просить, но и награда за подыгрывание была немалой. И потому, терпя руку Сеена на плече, Арман опустил взгляд и решил не вмешиваться.

- Думаю, мальчику уже все равно, - хрипло ответил вождь, оборачиваясь. - Разве не так?

Арман вздрогнул. Он впервые услышал голос вождя Виссавии. Слава богам, что впервые. Если высшие маги имели дурную привычку оплетать слова магией, то голос вождя сам был силой, пытался проникнуть глубоко в душу, разбиваясь об окружавшие Армана щиты.

- Мой друг, - вмешался повелитель, - ты же сам согласился...

- Не пойми меня неправильно, Деммид, - взгляд вождя поверх белоснежной ткани был глубоким и насмешливым. - Я лишь согласился прибыть на церемонию и приказал хранителям смерти слегка помочь... мне очень хотелось, чтобы церемония удалась. Ради памяти Нериана.

- Его звали Эррэмиэль, - сам не зная почему, поправил Арман.

- Это вы так его называли, - спокойно ответил вождь. - В Виссавии мой племянник обрел истинное имя... Нериан. Он принадлежал нашему клану. А вы не только его забрали, но и не уберегли.

Хотелось возразить, но тонкие пальцы Сеена до боли сжали плечо, и Арман, вовремя вспомнив об обещанной награде, склонил перед вождем Виссавии голову:

- Я прошу помочь... мой вождь.

- Просишь? - насмешливо спросил Элизар.

Да, Арман просил. Вчера он бы попросил ради Эрра. Сегодня - ради собственной гордости. Он глава рода. Он должен сделать все, чтобы брат спал в покое.

«Как ты можешь заставить уважать тебя своих подданных, если сам не уважаешь память брата?» - спрашивал недавно Эдлай и был прав.

- Да, прошу. Мне... не хватает силы...

Эрр был высшим магом. Умер как высший маг, он должен...

- И моим людям тоже вряд ли хватит, - Арман сглотнул комок, чувствуя, как кровавыми слезами плачет его гордость.

Он никогда и ни у кого ничего не просил - не было надобности. Он либо приказывал, либо делал сам. И теперь впервые... просить... у человека, в глазах которого клубится презрение. Противно. А надо.

- Ради... Эр... Нериана.

Элизар вздрогнул, будто его ударили. В глазах вождя появилась такая боль, что на миг Арману стало страшно. Он и не думал, что Элизар так любил племянника. Что ж, оно и к лучшему. Значит, у Армана может получиться.

- Чего ты хочешь? - спросил вождь, и голос его зазвучал иначе. Глубже и как-то... уже не так уверенно.

Хорошо. Очень хорошо. Сеен был прав - у Армана получается.

- Я покажу... - следующая выученная фраза. - Пройдете со мной?

- Хорошо, - сузил глаза вождь, будто почуял что-то неладное.

Арман мысленно улыбнулся. Вождь почти взрослый, а такой глупый... Все более путается в хитро расставленных Сееном сетях. У Армана лишь одна роль - провести Элизара в кабинет Эдлая. Мимо залы, полной чужой боли.

«Для него, целителя, это будет невыносимо, - говорил Сеен. - Пусть сам увидит, даже больше - почувствует цену своих приказов. Сердце вождя дрогнет».

Арман не верил, что дрогнет. В отличие от Сеена, он слишком хорошо знал виссавийцев. Это с виду они столь чувствительные. А внутри... Впрочем, это даже правильно. Арман теперь знал, что правильно.

Поклонившись вождю и молчавшему повелителю, он ступил на черную ковровую дорожку, показывая гостям дорогу. Страха не было. Он редко боялся всерьез - мачеха говорила, что слишком редко, что столь бесшабашная смелость до добра не доведет, но Арман еще в школе понял: в этом мире либо ты кусаешь, либо тебя. А если боишься, то не кусаешь, а скулишь, выставляя себя на посмешище. Арман дико не любил, когда над ним смеялись, потому и повода никому не давал.

Слуги распахнули тяжелые двери ритуального зала, на Армана дохнул холод укутанного в темно-бурый бархат коридора. С портретов на стенах смотрели предки Эдлая, шаги скрадывал толстый ковер, язычки пламени плясали над многочисленными свечами, отбрасывая таинственные тени на стоявшие у стен статуи.

Тяжелое молчание. Легкие шаги за спиной, шелест ткани. Еще одна дверь, поддающиеся под ладонями створки. Широкая площадка, блестящий мрамор ведущих вниз ступеней, тяжелый неприятный запах...

Арман поморщился, но продолжал идти. И продолжал говорить заученные слова:

- Простите за неприятное зрелище. Но оно, увы, необходимо.

Вождь молчал. Раскинулся внизу слабо освещенный зал с ровными прямоугольниками тюфяков. Арман спускался в тяжелый, полный чужих боли и стонов полумрак и сам себе удивлялся... на этот раз он не чувствовал ничего, кроме легкой брезгливости. Неприятно, но не более.

Поняв, что вождь уже не следует за ним, Арман повернулся, и глубокое озеро столь дорогой ценой полученного покоя пошло рябью: вождь пошатнулся, сглотнул, плечи его дернулись... медленно, очень медленно Элизар стянул с лица белоснежную ткань, и сердце Армана на миг дрогнуло.

Наверное, именно таким стал бы Эрр чуть меньше чем через десять лет - огромные ошеломленные глаза, дрожащие красивые губы, лицо с мягкими изящными линиями. «Красив, как младший бог», - повторяли служанки, глядя на Эрра... боги, увидели бы они это...

- Мой вождь, - забыв обо всем, бросился к Элизару Арман, увидев в нем брата.

Эрр смотрел именно так, просыпаясь после очередного кошмара, так же дрожал от непонятной боли, так же плакал без слез и так же что-то бормотал - не разобрать что.

- Не подходи! - остановил Армана один из виссавийцев.

Другой, встав перед вождем на колени, начал что-то быстро шептать на виссавийском. Голос его был ласковым и умоляющим, и хотя Арман знал язык, не разобрал ни слова, но вождю, видимо, помогло. Элизар выпрямился, поправил белую ткань, вновь спрятав за ней лицо, и Арман, не веря своим ушам, услышал:

- Дальше.

Не получилось? И Элизару действительно все равно?

Арман спускался по ступеням, искренне надеясь, что его окликнут. Но ступеней становилось все меньше, а вождь все так же молчал. Все так же метались вокруг в лихорадке люди, все так же витал запах гнили, рвоты, пота и мочи, все так же шел Арман между ровными рядами тюфяков и все больше удивлялся.

Время будто остановилось, все вокруг подернулось темной дымкой. Душа молчала, зато удивленно шептал разум, отказываясь верить. Этого не может быть. Вождь чувствует боль людей в этом зале. Каждого из них. Так же, как чувствовал Эрр... но... все равно упорствует?! Все равно пройдет мимо? Да быть того не может!

Дверь была все ближе, Арман понимал все меньше. Либо он не знал брата, либо Эрр был не таким, как остальные виссавийцы. Вот как... Дотронувшись ладонью до тяжелой двери, ведущей из зала, Арман остановился. Он мог смириться с тем, что память о брате больше не колышет душу болью, с тем, что в той проклятой зале он потерял чувства ко всему, что было когда-то дорого, но...

Медленно развернувшись, Арман прижался спиной к створке двери и опустил голову. Он великолепно понимал, что не должен делать того, что уже начал делать, понимал, что если Сеен проиграл, это далеко не значит, что проиграл Арман. Понимал, что вождь ему поможет - как же иначе? - потому что любую просьбу, касающуюся Эрра, Элизар выполнит. Но... виссавийские целители в Кассию не вернутся. И люди продолжат умирать. Его. Люди. Продолжат. Умирать.

- Идем, - подошел слишком близко вождь.

Арман даже не двинулся. Вот так легко? Почему Арману не легко? Пройти мимо, забыть. Будто это его не касается. Будто это не его вина. Его... к сожалению, его вина и его ноша.

- Идем, - почти ласково сказал вождь, прикасаясь к лицу Армана. - У меня не так много времени, мальчик...

Почувствовав, как дрогнули, пошли трещинами защищавшие его щиты, Арман посмотрел на вождя Виссавии. Темный взгляд поверх повязки был насмешливым, слегка печальным и полным боли. Арман не понимал! Великий вождь Виссавии, если ты так страдаешь, то почему проходишь мимо?

- Нет времени? - не выдержал Арман.

Пальцы вождя, касающиеся щеки, дрогнули. Наверное, с Элизаром никогда так не разговаривали. Наверное, перед ним все лебезили. Наверное, каждый его каприз исполняли, как исполняли каждый каприз Эрра. Только Эрр... был другим. Эрр никогда не использовал свою власть над людьми. Эрр никогда и никого бы не оставил без помощи!

Внутри бушевала снежная буря. Не боль Армана взбаламутила - нет. Ярость. Ледяная смесь ярости с упрямством, которые когда-то заставляли идти против учителей, а теперь - и против вождя. Так быть не должно. И точка!

16. Брэн. Опасное внимание

Он нес Рэми и ругал себя на чем свет стоит. Вот же дурак! И что доверил ребенка Влассию – дурак, и что позволил даже близко подойти к тем больным – дурак. Видел же, каким измученным возвращался Рэми, видел, что волчонок похудел и осунулся в этом проклятом замке, а все равно ничего не сделал! Допрыгался!

– Дай я!

Мия побежала вперед, распахнула дверь в каморку Брэна и сдернула шерстяное одеяло с узкой кровати. Она скорее мешала, чем помогала: причитала, почти плакала, когда Брэн быстро начал снимать с волчонка взмокшую от пота одежду, но все же додумалась зажечь свечу, прежде чем выбежать за дверь:

– Принесу воды!

Брэн удивленно посмотрел вслед рыжеволосой девчонке. Еще вчера краснела и бледнела, слова вымолвить не могла, а теперь вдруг… Женщины.

Размышлять о Мие было некогда: Рэми заметался на кровати, сбросил одеяло, начал что-то шептать горячо и непонятно. Трудно. Удержать трудно. И сил в мальчишеском теле немного, а рвется так, будто жизнь последним усилием выдергивает из пасти хищника.

– Пусти! – кричал Рэми. – Пусти меня!

– Успокойся, мальчик, – Брэн старался говорить тихо и спокойно, как с разгоряченным болью диким зверем. – Эрхе, эрхе, волчонок.

Заветные слова, что так часто успокаивали животных, как ни странно, помогли и Рэми – мальчик на миг замер, и Брэн сделал то, что подсказало ему сердце, а не разум – он прижал обмякшего волчонка крепко, еще крепче, чтобы перестал дрожать, а главное – перестал бояться.

– Пусти! – молил Рэми, пытаясь оттолкнуть.

Зря пытается. Хоть и силен в бреду мальчишка, а куда ему тягаться со взрослым мужчиной? Брэн что-то зашептал, сам не понимая что, но опять помогло. Так же неистово, как недавно рвался убежать, Рэми прижался к Брэну всем телом, обнял крепко – аж дыхание перехватило, и зашептал:

– Не отдавай меня!

– Никому тебя не отдам, – срывающимся голосом заверил Брэн.

– Не хочу… Не хочу, чтобы меня били!

Брэн вздрогнул, почувствовав, как подкатывает к горлу гнев. Погладив влажные волосы Рэми, он зловеще прошипел:

– Никто тебя пальцем не тронет!

Пусть только посмеет. Брэн сам урода на тот свет отправит, даже не задумается. Пусть и архан – такого можно осторожно и незаметно. Бить слабейших, людей или животных, недостойно мужчины. Разве что за дело… а Рэми точно побоев не заслужил.

Мальчик еще дрожал некоторое время, судорожно прижимаясь к Брэну, а потом вдруг затих. Поняв, что волчонок наконец-то заснул, Брэн посадил мальчика себе на колени, стягивая с него взмокшую тунику.

– Забавного ты себе щеночка нашел, Брэн.

Брэн вздрогнул. Он и не заметил, когда Жерл появился в его каморке. Обычно дозорные сами к нему не приходили – посылали слуг, а теперь на тебе, собственной персоной. Не к добру.

Он, хоть и запоздало, уложил Рэми на кровать, встал на колени, опустив голову и скрестив на груди руки:

– Слушаю, мой архан.

И принесла же тебя нелегкая, старшой…

– Так уж и слушаешь, – прищурился Жерл.

Брэн склонил голову еще ниже, прокляв все на свете. Все арханы в той или иной мере – маги. От всех не спрячешься, хотя временами не только хотелось, но и требовалось. Как сейчас…

– Не бойся, Брэн, – отвечал Жерл. – Я тебя понимаю. И пришел не к тебе, а к мальчику… напугал он меня на той церемонии.

По душе ласковым ветерком пробежало облегчение – уходить не придется. И в то же время… зачем ему Рэми?

– Мой архан…

– Встань! – приказал Жерл.

Старшой медленно подошел к кровати и склонился над мальчонкой, осторожно протянув руку к его лицу. Рэми вздрогнул, будто почуял, вновь что-то прошептал – невнятное, чужое. На лице Жерла промелькнула тревога и какая-то странная мягкость:

– Успокойся, мальчик, – прохрипел дозорный.

Брэн ушам не поверил – обычно Жерл был хоть и справедлив, но суров. А тут… говорит с Рэми так, как не каждый отец говорит с сыном, а смотрит… Брэн отвернулся. Как змея смотрит на пойманную мышь, завораживая взглядом.

– Боги, чудное создание, – шептал Жерл, касаясь запястья волчонка.

Знаки рода немедленно отозвались желтым светом. Во рту пересохло – интерес Жерла к Рэми становился навязчивым, а значит, и опасным. Впервые видел Брэн, чтобы старшой вчитывался в магические татуировки рожанина.

– Старший в роду… как же так…

Брэн вздрогнул. В его роду было пять семейств. Мужчин – под два десятка. И в других родах – не меньше. Род из одного семейства, да еще с главой – мальчишкой, это не только необычно… это страшно. Тяжелая ноша на плечах Рэми. А ведь старейшина пытался намекнуть… Брэн, дурак, не услышал.

– И сам он странный, – Жерл ласково провел рукой по щеке Рэми, осторожно взял его за подбородок, заставив повернуть голову. – Волосы черные, в наших краях такие – редкость. И глаза… Необычные глаза… где-то я видел подобные, только никак не могу понять где.

А ведь прав Жерл. Глаза Рэми не заметить невозможно. «Не глаза, а глазищи, – смеялась Мия. – Вырастет, одним взглядом женское сердце растопит. Ох… боюсь я, битвы за такого красавца будут. Страшные битвы». Какие тут «будут»? Если так дальше пойдет, уже сейчас начнутся – Брэн так просто дозорным мальчишку не отдаст.

– Мой архан, это всего лишь ребенок, – прошептал Брэн, пытаясь хоть немного развеять сомнения Жерла. – Странный, но обычный рожанин.

Говорил и сам в это не верил. Полный дурак! Зачем доверил Рэми Влассию? Думал, в слугах мальчику будет легче, а в конюшне… а что в конюшне? Грязь и вонь?

Да лучше грязь и вонь, чем пристальное внимание старшого, от которого к горлу поднимается комок тревоги.

– Откуда он взялся? – неожиданно резко спросил Жерл.

– С первым снегом пришел… – не осмелился соврать Брэн, – никто не знает откуда.

– Никто не знает откуда, старший в роду, рожанин с руками, непривыкшими к тяжелой работе.

Каждое слово, справедливое, било кнутом, и ощущение опасности, недавно едва витавшее в воздухе, теперь давило на плечи тяжелым грузом. А Жерл продолжал:

– Держится, разговаривает как высокорожденный. Эта кожа, – Жерл провел пальцем по шее мальчика, по красноватому следу, оставленному грубым воротом рубахи, – привыкла к более нежным тканям. Да еще и не помнит мальчик ничего. И на церемонии… его взгляд изменился. Как меняется взгляд у…

Жерл замолчал, посмотрев на мальчика задумчиво и с легкой грустью. Будто собирался сделать что-то, что ему самому не понравится. Например… Брэн вздрогнул. Отдать Рэми магам. А после магов и более сильные, чем волчонок, возвращались без разума. Боги, ну почему так обернулось? И как этому помешать?

– Не слишком ли много странностей? – подытожил Жерл.

Брэн боялся отвечать на этот вопрос, боялся так, как не боялся никогда в жизни. Раньше он даже не задумывался, насколько необычным был его волчонок, а теперь… задуматься придется.

– Говорят, мать его – травница? – продолжал Жерл. – Оно и к лучшему. Виссавийцы вернулись в Кассию, но они будут заняты теми, кто в зале… поэтому я послал своего человека за Рид.

Дозорного за рожанкой? Ради больного мальчика-слуги?

– Здесь слишком холодно, – продолжил Жерл. – Перенесете его в мой дом, я уже приказал приготовить для него комнату.

Комнату? В собственном доме? Что еще?

– Мой архан… – осмелился возразить Брэн. – Мальчик болен и часто бредит, чужой его не успокоит… Молю…

Хотя бы остаться с Рэми, а дальше? Пусть только выкарабкается, а потом посмотрим.

– Ты меня неправильно понял, – все так же не спуская с волчонка внимательного взгляда, поправил Жерл. – Ухаживать за ним будешь сам, просто в моем доме мальчик поправится быстрее. Я приказал слугам не жалеть дров. И… – Жерл задумчиво посмотрел на Рэми: – я сам подберу для него пару сорочек…

Не жалеть дров? Сам подберет? Казалось, не замечая удивления Брэна, старшой добавил:

– Хоть на что-то сгодятся, – и, резко развернувшись, ушел.

Дернулся тронутый сквозняком огонек свечи и погас, погрузив все вокруг в тяжелую темноту. Потерлась о ноги кошка, протяжно мяукнув, прыгнула на кровать к Рэми и уселась рядом с мальчиком, уставившись на хозяина немигающим, чуть поблескивающим во мраке взглядом. И все же так быть не должно… но было.

Через некоторое время в каморку явился рослый молчаливый дозорный, завернул бережно Рэми в одеяло, подхватил на руки и вышел, не удостоив рожанина даже взглядом. Брэн молча бросился вдогонку – Жерл сказал, что он будет ухаживать за Рэми. Значит, будет.

– Я с тобой! – выбежала за ними под снег Мия, накидывая на плечи тяжелый плащ.

Замок за ее спиной тревожно спал, поскрипывая ставнями под порывами ветра. Нервно бились снежинки о стенки висевшего над крыльцом фонаря. Вьюга слизывала снег с коварных покрывшихся льдом ступенек, сметала его куда-то в темноту, за желтый круг фонарного света.

Брэн резко ответил:

– Оставайся, без тебя справимся.

Он не хотел быть грубым, действительно не хотел. Но Мия такая миленькая, шустрая, на лисичку похожая, а дозорные все же мужчины. Заприметят хорошенькую рожанку – кому от этого лучше будет? Рэми – точно нет. Любит Мию волчонок, переживать станет, глупый.

– Вы, мужчины, и справитесь? – задрала нос Мия. – Не смеши меня… вы даже с собой справиться не можете. Никуда я Рэми одного не пущу… и буду с ним, пока не поправится. И ты мне ничего сказать не можешь – Влассий позволил.

А ведь теперь она была даже больше чем хорошенькая. Щеки вон как гневом полыхают, и в глазах – огонь. Такой она Брэну даже нравилась… Так и хочется прикоснуться к рыжим волосам, стряхнуть с них снежную вуаль, прижать этого лисенка к себе… поцеловать в алые губы, чтобы перестала гневаться, чтобы улыбнулась как прежде, вспыхнула стыдливым румянцем и стала мягкой и податливой.

– Подержи мальчика! – окликнул дозорный.

Устыдившись, Брэн оторвал взгляд от внезапно опешившей Мии, бросился к мужчине и подхватил казавшегося таким легким, слишком легким, Рэми. Мальчик едва слышно застонал, одеяло упало с его волос, и Мия осторожно его поправила, нечаянно коснувшись руки Брэна.

Оба вздрогнули. Мия покраснела как маков цвет и отвернулась, спрятав лицо и волосы под капюшоном плаща. Рэми вновь начал что-то шептать, глаза его на миг широко распахнулись, ладони уперлись Брэну в плечи.

– Тише, тише, миленький, – прошептала Мия, целуя волчонка в лоб. – Мы рядом, тихо… потерпи немножко. Совсем немножко…

Брэн с сожалением передал Рэми уже вскочившему в седло дозорному и удивился, когда мужчина бережно укрыл мальчонка плащом, обитым горностаевым мехом, почти спрятав ребенка под тяжелыми складками.

17. Арман. Он не простит

Как он может просто так оставить всех этих людей в беде? Как может не услышать их криков о помощи? Как может вот так просто вернуться в свою проклятую Виссавию и потом спать спокойно? Он, целитель? Да целитель ли он?

Сжав кулаки, Арман тихо спросил:

— Ты ведь можешь помочь?

— Могу, — холодно ответил вождь. — И что?

Слова как клинки. Сталкиваются, расшвыривая брызги искр. Сеен молча бледнеет в стороне, взгляд повелителя становится слегка обеспокоенным, а на лице Даара, до этого неподвижном, как маска, проступает любопытство. Опекун… опекун молчит. И не разберешь по лицу — осуждает или…

«Я поддержу тебя, что бы ты ни делал», — вспомнились слова Эдлая. Душа стала ледяным клинком, разум заточил лезвие, и Арман улыбнулся, поняв, что должен делать.

— Прости, — сказал он.

— За что просишь прощения? — удивился вождь.

— Я ошибся. Не надо мне больше помогать.

Глаза Элизара опасно сузились и полыхнули гневом:

— Смеешься надо мной?

Арман лишь усмехнулся. Он не знал страха. Никогда не знал.

— Я хотел… чтобы было красиво. Честно хотел. Я думал, что Эрр будет рад… что он будет спать в покое. Эрру не понравится… если ты прикоснешься к его саркофагу.

— Что?

Арман не мог объяснить словами. Он не чувствовал того, что чувствовал в тот день, не помнил. Но кристально-чистая ясность в душе не давала обмануться. Так быть не должно. Эрр был другим… Эрр бы…

Раньше, чем кто-то успел его остановить, Арман стряхнул с плеч защищающие душу щиты, схватил вождя Виссавии за шею и сжал пальцы — всего на миг, несильно, но достаточно, чтобы Элизар увидел то, что видел он. Одно воспоминание на двоих.

***

Парк заливало яркое солнце, мерно укачивали каштаны свечи цветов. Отбивали сладостный ритм копыта. Свистел в ушах ветер, разливалось по душе неистовство, перекатывались упругие конские мышцы под ладонями, и каштаны становились смазанной лентой.

Арман прижался к шее коня, слился с ним в единую черную стрелу. Катился по позвоночнику пот, вырастали за спиной крылья. Охватил восторг — бешеный, безжалостный, когда жеребец взмыл ввысь, а под брюхом его мелькнули постриженные кусты забора. И в тот же миг кольнула сердце игла страха. Арман успел заметить лишь тень на дороге и резко наклонился назад, поднимая коня на дыбы.

Обиженное ржание полоснуло по ушам. Запомнились широко раскрытые глаза брата где-то вдалеке, внизу. Распахнулась за спиной пустота, и синее облако магии охватило в ласковый кокон, осторожно опустив на землю, не дав разбиться.

Арман лежал и не двигался, пытаясь успокоить бешено скачущее сердце. И радовался, всей душой радовался охватившему его сонному покою.

Молодой жеребец, конечно, убежал прочь. Окруженную тонкими арками, поросшую мягкой травой площадку заливал солнечный свет. Журчал фонтан, переливалась на солнце обнаженная металлическая русалка, смеялась и лила воду из лежавшего у ее хвоста кувшина. Над головой покачивались каштаны, трава под спиной казалась мягкой и нежной.

Арман медленно повернул голову. Брат стоял в двух шагах от него, целый и невредимый… спасибо богам. Спасибо богам, что разгоряченный конь не снес Эрра. Спасибо богам, что Арман не переломал кости, когда падал со взмыленной спины жеребца. Спасибо силе брата. И как плохо, что Эрр, глупец, не убрался с дороги!

— Эрр…

Брат обернулся, и Арман ошеломленно поднялся с травы. Почему? Почему Эрр плачет, горько, навзрыд, как не плакал даже после ночных кошмаров? Почему смотрит на Армана разочарованно, почему сжимает кулаки, топает ногами и кричит:

— Обещал! Ты обещал, что поможешь! Обещал, что ему не будет больно. Почему? Ар, почему обманул?

Ошеломленно глядя в спину убегающему брату, Арман мучительно вспоминал. Сегодня утром к ним заглянул приятель Армана, Оуэн, как всегда, с одним из своих слуг — худощавым бледным мальчишкой. Мальчишка был вял и недостаточно расторопен, впрочем, Оуэну это даже нравилось — приятель то и дело отвешивал безответному слуге подзатыльники, пинал его голые до колен, покрытые синяками ноги и приговаривал:

— Собаку надо дрессировать!

Арман с гостем согласен не был, но вмешиваться не видел смысла. Этот мальчик — собственность Оуэна. Не повезло слуге с хозяином, бывает, значит, на то воля богов, ничего не поделаешь… Оуэн — забавный приятель, его отношения со слугами Армана не касаются.

Эрр так, к сожалению, не думал. Задумчивый и как всегда тихий, он появился в чайной зале как раз в тот миг, когда слуга Оуэна вошел в комнату с заставленным чашками подносом. Арман нахмурился. Это были любимые чашки мачехи, а слуга…

Наверное, все закончилось бы хорошо, если бы не вмешался Оуэн.

— Дай сюда! — вскричал он, потянув на себя молодого слугу.

Безответный мальчик покачнулся, поднос вылетел из его рук, раздался громкий звон разбитого фарфора, и Арман мысленно проклял все на свете. Мачеха точно не обрадуется. Кричать не будет, она никогда не кричит, но посмотрит так, что богам тошно станет, да и пару «ласковых» слов скажет, от которых душа неделю свербеть будет.

— Идиот! — закричал Оуэн и вмазал мальчишке так сильно, что тот полетел на пол, закрывая лицо ладонями. Слуга мелко дрожал, кровь текла через его пальцы и, густыми каплями капая на пол, пачкала дорогой нежно-розовый ковер. Теперь мачеха Армана точно прибьет.

— Ты! — Оуэн бросился к слуге и занес руку.

— Не тут! — одернул гостя Арман, оглянувшись на Эрра. — Мой брат — высший маг. Целитель. Для него чужая боль — его боль.

Оуэн остановился, с интересом посмотрел на брата — высшие маги не столь частое зрелище в Кассии. Теперь наверняка распустит по школе не очень красивые слухи, но Арману было все равно. Для него был важен только Эрр.

Брат смертельно побледнел, губы его задрожали. Поняв, что Эрр сейчас заплачет, Арман бросился к нему, опустился перед ним на колени и начал говорить первое, что пришло в голову:

— Ничего страшного…

— Его не будут бить? — спросил Эрр.

Арман знал, что будут, но все же ответил:

— Нет, конечно, нет, — обнимая брата за плечи и прижимая к себе.

Ну да, соврал. Да, думал, что Эрр не узнает об обмане. Да, давно и думать обо всем забыл, увлеченный скачкой. Но… плакать-то из-за этого зачем?

Поняв, что день безнадежно испорчен, Арман зло бросил хлыст подбежавшему слуге, приказал поймать и расседлать лошадь и бросился на поиски Эрра. Надо поговорить с братом, надо объяснить. Надо заставить его выбросить эту дурь из головы… вставать между хозяином и слугой — это дурь. Даже если хозяин такой, как Оуэн.

Брат нашелся в своей комнате. Маленькую, уютную, по мнению Армана излишне уютную спальню заливал солнечный свет. Сквозь открытые окна доносился запах сирени, легкий ветерок ласкал золотистые занавески, солнечный свет гулял по светло-желтым стенам, отражался от небольшого письменного стола, золотил белоснежный балдахин.

Опустив голову, Эрр сидел на краешке кровати, плечи его тряслись от рыданий, руки вцепились в шелковые простыни, беспощадно сминая дорогую нежную ткань.

— Простите, — сказал стоявший у окна виссавиец. — Он подключился к мальчику, потому вновь почувствовал его боль. Мы не заметили, не подумали, простите.

Арман не слушал. Он подошел к брату, опустился перед ним на корточки и умоляюще сказал:

— Перестань.

Братишка поднял голову, и, увидев его взгляд, Арман встал и вышел. Глупо, трусливо, но как выдержать-то?

Целую неделю Эрр не разговаривал с братом. Арман не мог спать, не мог есть, не мог сосредоточиться на уроках. Он видел лишь полный ненависти и презрения взгляд, который раньше был так же полон лучившейся, всепонимающей и всепрощающей любви. Страшно…

А когда ночью бушевала на улице гроза, в спальне Армана появился виссавиец:

— Ваш брат…

— Почему вы сами не…

— Вы не знали? — удивился виссавиец. — Потому что мы не можем к нему подойти. Его сила пускает только вас.

Арман вскочил на ноги и бросился в соседнюю спальню, чуть было не снеся маленькую дверь с петель. Окна были раскрыты, дождь стегал занавески. Гуляли по стенам тени, отблески молний отражались от мраморных глаз сидевших у дверей статуй. Эрр метался на кровати, сминая в ногах одеяло и простыни, охваченный очередным кошмаром. Позднее долго плакал, успокаиваясь, гораздо дольше, чем обычно. А Арман прижимал его как можно крепче и шептал, что больше никогда… ни за что… его не обманет. И помогать будет всем! Пусть только братишка на него больше так не смотрит!

— Ему было больно, — прошептал Эрр. — Больно…

Эрр заснул. Скользнувший в спальню виссавиец закрыл окна, отрезав их от все еще бушующей грозы, подкинул в камин побольше дров и помог Арману уложить Эрра на кровати поудобнее.

— Почему? — спросил Арман.

— Не понимаете? — казалось, удивился виссавиец. — Он целитель. Для него почувствовать чужую беду и пройти мимо, если мог помочь, — это самое страшное преступление. Надеюсь, пройдет, если не пройдет, я попрошу целителей душ об этом позаботиться, иначе ему будет сложно выжить в Кассии.

Арман вздрогнул.

— А пока, прошу вас, будьте осторожнее. В следующий раз он может не простить даже вам. А он вас настолько любит… что обида на вас разобьет ему сердце.

На следующий день Арман приказал отдать сколько угодно золота, но выкупить у Оуэна его мальчишку. И дал себе слово, что более ни один «приятель» не заглянет в их городской дом. Ибо с него хватит.

***

Воспоминание вспыхнуло и погасло в один миг. Армана грубо схватили за плечо и швырнули на пол. Врезавшись в тюфяк с больной старухой, Арман сжался, ожидая нового удара, и вздрогнул от прозвучавшей в голосе Эдлая угрозы:

— Не смей трогать моего воспитанника, виссавиец!

Синяя ткань коснулась плеча, когда виссавиец, резко развернувшись, ответил:

— Тогда скажи своему воспитаннику, чтобы он не прикасался к вождю.

А потом тот же голос, но гораздо мягче:

— Элизар?

Взгляд вождя, ошеломленный, испуганный, даже в чем-то по-детски наивный, скользнул по залу, голос дрожал беспомощностью, а вопрос заставил Сеена довольно улыбнуться:

— Он бы меня не простил?

Вождь схватил за грудки замершего рядом виссавийца и выкрикнул:

— Не простил, правда? За каждого из них бы не простил? Ответь!

— Не простил бы, — прошептал виссавиец. — Жестокость к кому-то помимо себя была почти единственным, что он не мог простить. Даже своему брату.

Элизар покачнулся и прижался лбом к створке двери. Все молчали. Тяжелое это было молчание, полное боли, всхлипов и стонов. Арману вновь захотелось убраться прочь из этой залы, восстановить покой внутри, сдаться и забыть. Обо всем.

— Ты выиграл, мальчик, — прохрипел вождь. — Целители вернутся в Кассию, радуйся. Уже сегодня мои люди помогут больным в твоем замке.

— Как скажешь, вождь, — ответил Арман, поднимаясь.

— А теперь ты мне покажешь то, что хотел показать, и мы распрощаемся.

Потом вождь долго стоял в кабинете Эдлая и смотрел на широкий стол, над которым магия воссоздала миниатюрную копию знакомого Арману леса. Над серым болотом, единственным, что осталось от дома, от Эрра, от сестры и мачехи, возвышался переливающийся синим полупрозрачный купол. Магия их убила. Магия должна была защитить их покой.

Внутри купола, над болотом, висела миниатюрная каменная плита. На плите сидела женщина, рядом с ней спала, положив ей голову на колени, маленькая девочка. Эрр… вернее, статуя с его лицом, стоял рядом, устремив задумчивый взгляд на восход.

Жрецы говорили, что после смерти душа умершего некоторое время плутает по этому миру, навещая тех, кто ей был дорог, присматривая за ними. И лишь с рассветом после ритуала забвения уходит за грань окончательно. Арман посмотрел в окно: небо над стенами замка просветлело, звезды начали бледнеть. Еще немного…

— Прощай, брат, — прошептал Арман.

— Erech zecham, Nerian (спи в покое, Нериан (висс.)), — эхом ответил ему вождь. — Erech zecham, Astrid. Erech zecham, Lilianna. Я прикажу своим хранителям смерти создать купол над их… могилой.

Тихо хлопнула за спиной Армана дверь, скатилась по щеке слеза. Последняя и невесть откуда взявшаяся. И тотчас на плечо легла тяжелая рука Эдлая, а душу вновь окутал ледяной покой.

— Ты молодец, мой мальчик.

— Я знаю, — холодно ответил Арман, отворачиваясь от окна. И даже взгляда не бросил на забытый в одно мгновение макет. — А теперь, если позволишь, я удалюсь в свои покои. Отдыхать.

Жизнь продолжалась. Жизнь радовала новым днем и нежно-серебристым рассветом.

18. Брэн. Страх

Холодно-то как! И надо же им куда-то ехать на ночь глядя!

— Это для тебя, — кивнул дозорный на каурую низкую лошадку, которую держал под уздцы бледный и необычно задумчивый Кай. — И девушку с собой возьми. Жерл хоть и милостив, а возиться с вами ему некогда.

Брэн больше не сопротивлялся — возьми так возьми, ему-то что. Он легко вскочил на кобылку, погладил ее по шее, прошептав пару заветных успокаивающих слов, и чуть улыбнулся, когда согрело душу ответное ласковое тепло. Боевой конь под дозорным всхрапнул, сминая огромными копытами только выпавший снег. Рука Кая осторожно коснулась бедра:

— Он ведь будет жить?

— Будет, — заверил Брэн, подавая руку Мие.

Не успела девушка устроиться за спиной, прижаться судорожно к Брэну, как конь под дозорным подобно черной стреле рванул к высоким воротам. Понимая, что не успеет, что никто его ждать не будет, Брэн направил лошадь следом. Застучали копыта, распахнулась им навстречу темнота. Лошади легко летели по мостовой, отпугивая редких прохожих, соревновались с вьюгой, поднимая вокруг облако мелкого снега.

— Ну же, миленькая, — молил Брэн, проклиная дозорного на чем свет стоит. Куда уж малышке, да за боевым конем, да с двойной ношей?

Но ехали они недолго. Убегая от крепчавшего ветра, перелетели кони через узкий мостик, мелькнула по обеим сторонам речная гладь, над которой вздымались при свете фонарей снежные вихри. Проехала мимо карета, крикнул предупреждающе кучер, хлестнул кнутом по гибким плавным спинам вороных коней. Сволочь! К чему таких красавцев да так безжалостно?

На миг они остановились перед широкими распахнувшимися навстречу воротами и влетели внутрь — в небольшой, окруженный высоким ажурным забором дворик.

Выбежавший детина-слуга подхватил спящего Рэми на руки. Бросив на Брэна и Мию последний не слишком приятный взгляд, привезший мальчика дозорный развернул коня и направил его к воротам. Пусть себе валит, без него дышать легче.

Брэн подождал, пока спешится Мия, убедился, что молодой веснушчатый слуга отведет кобылку в конюшню, не забудет ее вычистить да покормить, и направился к широким ступенькам, ведущим к дверям главного входа. Он никогда не был в господских домах, понятия не имел, может ли войти через главный вход или ему надо искать другой — для слуг и рожан. Он просто не хотел оставлять Рэми одного в чужом месте. А волчонок уже где-то там… за тяжелыми дверьми, за полным мрака и пыли мрачным холлом.

— Идите за мной, — вышел им навстречу сухой старый слуга и повел их вверх по ступенькам, устланным потемневшим от времени ковром.

Дальше был скупо освещенный коридор, где в отблесках свечи оживали на портретах строгие, чем-то похожие на Жерла арханы, а за коридором — неожиданно маленький зал, по светлым стенам которого разбежались одинаковые двери. Сверху ровным потоком лился лунный свет, бились в высоко вырезанные стрельчатые окна редкие снежинки.

— Сюда, — сказал слуга, открывая одну из дверей.

За дверью оказалась слабо освещенная комната. Недавно выстиранные простыни пахли свежестью, сосновый венок на окне источал горький аромат хвои и был украшен лентами и колокольчиками — на счастье. Бросали изменчивые тени многочисленные свечи. В тени стола спал огромный игрушечный медведь, были готовы к битве аккуратно расставленные на полках солдатики. Книги, много книг, стояли на полках пониже, чуть поблескивала чернильница на столе, притаились рядом пучок свежих перьев и стопка тонкой, наверное, очень дорогой бумаги.

Мебель в комнатке была вся такая на вид… хрупкая, как бы игрушечная и слишком аккуратная: и стулья, обитые светлым бархатом; и сундук с медведями на резных боках; и бегущая вдоль стены скамья с разбросанными на ней белоснежными атласными подушками.

Но больше всего привлекло взгляд безумно дорогое оружие на стенах, такое же, как и все остальное, — детское. Слишком маленький, в украшенных аметистами ножнах меч, детский лук и висевший рядом, будто ожидающий хозяина, колчан со стрелами…

— Милый мальчик, — сказала Мия, показав на полускрытую тяжелым белоснежным бархатом картину.

И как только Брэн раньше не заметил? Картина-то на всю стену. Смеющийся мальчик, на вид чуть старше Рэми, глаза светлые, брызгающие смехом, непослушные волосы разлетелись по плечам. За его спиной — бушующее лето, цветущая сирень и много-много солнца, а в руках тот самый лук, что висел на стене, и стрела с белым оперением смотрит вниз, в землю. Будто и не хочет мальчик в кого-то стрелять. Будто жаждет встречать рассвет смехом и провожать солнце улыбкой… солнечное дитя. Таких, наверное, мало в этом мире.

— Сын хозяина, — сказал за спиной слуга. — Умер… зим пять как. А за ним и его мать… архан чуть с ума не сошел. Детская со дня смерти мальчика простояла запертая…, а как открыли — диву дались. Ни пылинки. Будто только вчера тут убирались. И одежда арханчонка словно недавно выстиранная, лавандой пахнет. Служанки входить боятся, говорят, тут боги время остановили. Говорят, что слышат ночами доносящийся из комнаты смех… что молодой архан не ушел за грань, а все еще бродит по дому. Хозяин его не отпускает, вот мальчик и злится. Зло несет.

— Глупости, — прошептал Брэн.

На картине у ног мальчика сидел белоснежный пес. Острые уши, умные карие глаза. И почти живое ласковое спокойствие. Верное животное, сразу понял Брэн. Такие даже за грань за хозяином бегут, только ведь…

Брэн прикоснулся к картине. Не за гранью пес. Тут. Ластится к ногам, просительно заглядывает в глаза. Молит… знать бы только, о чем?

— Не тронь! — одернул Брэна слуга. — Если архан увидит, разозлится не на шутку. Вообще не знаю, почему он вас пустил…

И в самом деле, почему? Рывком вернувшись в реальность, Брэн бросился к кровати, к Рэми. Загляделся на картины, а волчонок как в огне горит, дышит тяжело и вцепляется судорожно в дорогие простыни.

Мия уже была тут. Она ловко справлялась с вновь взмокшей от пота одеждой волчонка, и глаза ее, обычно улыбчивые, были серьезные и настороженные. Боится, понял Брэн. За Рэми боится, этого места боится. Шарахается от поклонившейся молчаливой служанки, которая испугана не меньше: поставила на стул у кровати лохань с водой и почти выбежала из комнаты, боязливо оглядываясь на картину.

— Сейчас, родненький, сейчас будет лучше, — шептала Мия, натягивая на Рэми тонкую вышитую по вороту сорочку. — Потерпи слегка…

Сорочка была безумно тонкой и белоснежной, как снег на улице. И пахла… лавандой, понял Брэн и вздрогнул, обернувшись на картину. А солнечный мальчик улыбался там натянуто, настороженно, казалось, смотрел на кровать и взглядом пронзал разметавшегося на подушках Рэми. Будто еще не понимал, как отнестись к пришельцам — как к врагам или…

Додумать не дали: требовательно распахнулась дверь, впустив запах мяты и вербены. Бросив на Брэна укоризненно-беспомощный взгляд, Рид стряхнула с плеч плащ и подбежала к сыну. Сейчас, с раскрытыми от ужаса глазами, она казалась напуганной девчонкой, но стоило ладони коснуться лба Рэми, как ужас ушел из взгляда, а лицо вновь стало холодной маской. Она порылась в поясной сумке, достала пару берестяных коробочек и холщовых мешочков и, подойдя к камину, бросила щепотки каких-то трав в висевший над огнем котелок. Вновь показалось, что она о чем-то едва слышно шепчет… вновь отгородилась от всего мира, сосредоточенно помешивая пахнущее липой зелье.

— Дивная какая-то, — пробурчала Мия, укутывая Рэми одеялом.

Брэн не ответил — Рэми вновь начал бредить. Он кричал что-то, порывался встать, кого-то звал, то смеялся, то плакал, а потом вдруг посмотрел куда-то за спину Мии, прошептал устало:

— Лаши! — и вновь обмяк на подушках.

Брэн обернулся. Показалось или нет, что взгляд светловолосого сына Жерла сверкает тем особым хулиганским смехом, каким загораются глаза расшалившегося кота? А еще радостью, надеждой и странной любовью ко всему миру. Безумной и безнадежной.

Наверное, все же показалось.

— Подержи его! — одернула его Рид.

Она поднесла к губам волчонка чашу с зельем, ласково уговаривала выпить глоток. Еще глоток. Рэми плакал в бреду, выплевывал зелье на дорогие подушки, что-то кричал, вновь непонятное, вновь на другом языке. И вновь уговоры, и новая порция зелья, и на этот раз Рэми пил послушно, хоть и с явным трудом, а выпив, наконец-то заснул.

— Теперь будет легче, — прошептала Рид.

— А это смотря для кого, — ответил за спиной холодный голос. — Для Рэми — да, для тебя — нет.

Жерл.

Брэн упал на колени и вновь почувствовал во рту горьковатый привкус тревоги. Архан был разгневан, и Брэн не понимал — чем. Будто не заметив Мии и Брэна, Жерл подошел к застывшей в ужасе Рид, грубо толкнул ее на стул и, взяв за подбородок, заставил повернуть голову:

— Давно тебя не видел, но тебя невозможно не узнать. Так вот оно как… Это ведь твой сын, Астрид?

— Пусти! — прохрипела Рид. — Мой! Тебе что за дело?

Брэн похолодел. Старший справедлив, но открытой дерзости терпеть не будет… получит она, ой получит, да по заслугам.

— Пустить? — выдавил дозорный. — Ты хоть понимаешь, что натворила, женщина? Кого спрятала? Это не только твой сын! Твой брат…

— Мой брат его чуть не угробил! — выкрикнула Рид. — Не имеешь права меня осуждать, слышишь?

Рэми заплакал на кровати, вновь начал метаться в бреду. «Успокойся… — мысленно молил Брэн, еще ниже опуская голову, — ну успокойся же… теперь не время плакать…»

— Рэми, — мягко дотронулся до щеки мальчика Жерл и вздрогнул, когда волчонок в бреду оттолкнул его руку и, широко раскрыв полные страха глаза, закричал:

— Не тронь меня! Не бей больше! Дядя, не бей!

— Боги… — издевательски засмеялся Жерл. — Дядя? Великий целитель, вождь Виссавии… насмешка богов.

И резко приказал Мие:

— Успокой его! Ты женщина, тебя бояться не будет.

Мия прижала ко рту руку, сдерживая крик, и бросилась к кровати. Брэн стиснул зубы, захлебнувшись волной беспомощного гнева. Он не понимал до конца, что происходит, но следующие слова Жерла воспринял как приговор:

— Я не могу взять на себя такую ответственность, женщина. Этот мальчик не по моим плечам, боги, он не по плечам почти всем в Кассии. Когда Эррэмиэль поправится, я сам отведу его к Эдлаю.

— Не смей! — закричала Рид и застонала, отлетев к кровати от увесистой пощечины.

19. Брэн. Выбор целительницы

Брэн отвел взгляд. Мия мелко дрожала, прижимая к себе все еще рыдающего в бреду Рэми, Рид, схватившись за опухающую на глазах щеку, смотрела на Жерла странно — ошеломленно и испуганно. Словно и в самом деле не ждала, глупая. Брэн вот ждал и очень надеялся, что до этого не дойдет. Зря надеялся.

— Попробуешь сбежать — прикажу выпороть на конюшне, — холодно сказал Жерл. — Его, — он кивнул в сторону кровати, — даже пальцем не трону, а ты, женщина, заслужила гораздо большее. И ты это знаешь. То, что ты творишь, это не выход… для высшего мага.

Брэн вздрогнул. Кто здесь высший маг? Высшие — это повелитель и его телохранители, очень редко — арханы, к которым такие, как Брэн, и близко подойти не могут, потому что они — словно драгоценные камни в короне Деммида. Высшие — любимые дети богов, рассказывала в детстве матушка, прекрасные, как огонь: сжигает все живое, когда гневается, и одаривает мягким теплом, когда ласков. И так легко его распалить… Оттого и оберегают этот огонь, сильно оберегают. Так почему же Рэми?

— Проследишь, чтобы никто не покинул эту комнату до моего возвращения, — приказал Жерл стоявшему у дверей дозорному. — Головой за них отвечаешь.

— Да, старшой.

— Если Рид будет упрямиться — закуешь в цепи. Только шкуру ей не повреди, сам ею займусь, и… — Жерл внимательно посмотрел на дозорного, — скажи мужчинам, что кастрирую любого, кто осмелится на нее посмотреть как на женщину. Ты меня слышал?

— Да, старшой, — сглотнул дозорный.

— К этим двум, — он кивнул на Мию и Брэна, — приведешь мага, пусть забудут все, что слышали. Не позволяй им разговаривать, никаких виссавийцев, пока я не вернусь.

— Да, старшой.

Мага привели быстро. Гибкий красивый юноша заставил Брэна сесть на стул, опустился перед ним на корточки, заглянул в глаза. И стало вдруг хорошо и спокойно от синего пламени, вспыхнувшего в зрачках архана, и потянуло куда-то вдаль, за едва слышной грустной мелодией, и вымыла теплая да ласковая волна воспоминания… И вновь светлый взгляд, и ледяная чистота внутри, и биение крови в висках. А потом тишина… ошеломленный взгляд Мии, которой тоже пришлось посмотреть в глаза мага, тихие удаляющиеся шаги и грубый окрик:

— Не разговаривать! — в ответ на первый же вопрос.

Брэн больше не спрашивал. Он так и не узнал, почему Мия отрешенная, почему по щеке Рид расползся синяк и почему, хотя Рэми и стало легче, медленно тянущаяся ночь за окном казалась тревожной, а в глазах травницы застыли слезы страха.

К рассвету волчонок сильно вспотел, дал влить в себя очередную чашу зелья и даже немного супа, а потом вновь забылся сном — на этот раз спокойным и целительным. Брэн уже благодарил богов, что все закончилось, как вдруг дверь широко раскрылась, а внутрь вбежал встревоженный дозорный:

— Пойдешь со мной, женщина! — приказал он Рид.

— Жерл сказал…

— Жерл умирает! Ты травница, да? — дозорный грубо схватил Рид за ворот платья. — Так помоги, ради теней! Посмотри, что это за дрянь!

Он вытащил из кармана берестяную коробочку и, осторожно ее открыв, поставил на стол. В спальне вновь воцарилась тишина. Лучи солнца выхватили выглянувшую из тени мохнатую лапу, зацепившуюся за край коробки. Мия тихонько, едва слышно взвыла, Рид судорожно вздохнула, даже дозорный слегка побледнел, явно боясь, один лишь Брэн зачарованно заглянул внутрь берестяной коробочки.

Так и есть. Паук. С пол-ладони, такого крупного он никогда не видал. Брюшко черное, с серыми пятнышками, по спинке ярко-красной молнией пробежала толстая черта — опасная зверюга. Великолепно опасная!

— Какой красавец! — восхитился Брэн, протянув насекомому ладонь.

— Не тронь! — одернул его дозорный, кончиком меча ткнув паучью лапу и заставив красавца вновь спрятаться в коробке. Брэн огорченно вздохнул.

— Пауки зимой не живут, — прошептал он, неосознанно потянувшись к коробочке. — Дай глянуть.

— Ты мне еще живой нужен… — беззлобно ответил дозорный. — Эта тварь к Жерлу в седельную сумку погреться влезла. Помоги. Слышишь! Виссавийцы исцелять его отказались… сказали, что таких не исцеляют. Мне все равно, что он натворил, но в отряде лучшего нет. Прошу, женщина, если можешь что-то сделать — делай, ради богов! А потом что хочешь проси, только оттащи старшого от грани!

И вновь тишина. В окна царапались ветви деревьев, плакал едва слышно ветер, разгоняя тучи, разлилась по небу кровавая корка рассвета. Шипела, догорая, свеча, мольбой лучились глаза белоснежного пса на картине, и на лице Рид — бледном, перекошенном — читалась непонятная Брэну борьба.

И вновь выглянул из-за туч лучик солнца, скользнул по картине, окрасил красным золотистые волосы рисованного мальчишки, и в глазах Рид появилась отчаянная решительность:

— Я… попробую. Но на все воля богов… не моя.

Брэн отвел глаза. Что-то здесь неправильно. Шевельнулось в глубине души беспокойство, встретил его синий огонь в чужих глазах и хлесткий приказ: «Забудь». Брэн и забыл, уже не вслушиваясь в удаляющиеся шаги травницы.

Вечер приблизился как-то незаметно — Брэна сморила дрема. Когда он проснулся, за окном сгущались сумерки, а Рэми сидел на кровати и уминал за обе щеки кашу.

— Как там Рид, не знаешь? — тихонько, чтобы не встревожить мальчика, спросил Брэн.

Мия лишь равнодушно пожала плечами:

— Дозор нас больше не стережет. Хочешь узнать — сам сходи и посмотри.

В выразительных глазах волчонка промелькнуло что-то вроде тревоги. Мальчик вопросительно посмотрел на Брэна, но вопроса вслух не задал. Зато по груди горячей волной растеклась тяжесть. И даже шепот мага, все еще звучавший в ушах, на этот раз не помог.

— Где Жерл? — спросил он у пугливой служанки, принесшей яблоки «для мальчика».

Девушка затравленно оглянулась на картину, сунула Мии яблоки, побледнела и вызвалась показать.

Ходить, оказалось, далеко не надо — стоило им выйти из детской в кутающуюся в сумерки залу, как служанка пугливо схватила Брэна за руку, показала на одну из дверей, почему-то приоткрытую, и бросилась прочь. Впрочем, Брэн и не останавливал — оглядывая бегущих по стенам искусно нарисованных оленей, он встал перед заветной дверью и осторожно заглянул в щель, решая: постучать или все же больного тревожить не стоит.

Спальня Жерла была гораздо меньше детской и очень скудно обставленной. Никаких книг, зато оружия на стенах было столько, что в глазах рябило, а над изголовьем кровати застыла медвежья голова, поймав Брэна мутным немигающим взглядом.

Брэн тихонько вздохнул. Хоть и ухаживал он за охотничьими псами, а вот охоты не любил. Волков убивал, когда наглели и резали скот, лис убивал, хорьков, если наведывались в курятник, но этого медведя зачем? Зачем вешать его голову в спальне, а шкуру расстилать перед камином? Тащить к себе в дом запах смерти? Как будто ее и так мало…

Сам Жерл сидел на кровати, обложенный подушками. Зеленый какой-то, но, вроде, целый и невредимый, вялый и болезненный, а рядом с кроватью, опустив голову и сложив на коленях руки, сидела неожиданно тихая и несмелая Рид.

— Поспишь — и можешь встать, — сипло сказала она. — Яд паука сильный, но и вывести его не так уж сложно… если знать чем.

— Магия, Астрид, ваша магия…

Брэн вздрогнул, отпрянув от щели и вжавшись в стену. Значит, ему не показалось. Значит, у постели отца и рядом с сыном Рид действительно шептала заклинания. Колдунья? И страшно, и… никому же она зла не принесла… одинокая волчица — отца от грани оттащила, Рэми на ноги поставила, а вот теперь и Жерла. Может, не так уж плохо, что колдунья?

Только бы в залу никто не вошел, только бы не увидели, что Брэн подслушивает. Тогда точно не сдобровать, а уйти тоже сил нет — интересно же. И важно.

— А ведь умри я, — продолжал едва слышно Жерл, — и твои хлопоты сами собой решились бы. Кроме меня никто пока не знает, не думаю, что и узнает. Люди тупые, частенько не видят того, что не ожидают увидеть. Вот и воспитанник Эдлая родного брата среди слуг не разглядел. Так зачем? Зачем ты меня спасла, Астрид?

Рид ответила далеко не сразу — Брэн уже думал, что она промолчит:

— Потому что… Не могла иначе.

— Ну и я теперь не могу. Женщина, понимаешь, во что меня втянула? Я должен, должен отдать Рэми своему другу и архану Эдлаю. И в то же время я должен исполнить твою просьбу. Я ведь знаю, о чем ты попросишь, мы оба знаем.

— Понимаю…

— Ты ничего не понимаешь! — зарычал Жерл. — Убирайся!

Что-то тяжелое бухнуло в стену, распахнулась дверь, и Рид, не замечая ничего и никого вокруг, пролетела по зале, вбежала в спальню сына и от всей души хлопнула дверью — аж стена под спиной дрогнула. И теперь что? Уйти? При открытых дверях… незаметно от дозорного, привыкшего улавливать даже самые легкие шаги? Увы, не выйдет. Слегка подождать, пока Жерл заснет?

— Входи уж, если пришел, лошадник, — раздалось насмешливое из спальни. — И дверь за собой прикрыть не забудь… мы ведь не хотим, чтобы нас вновь услышали?

Брэн не осмелился ослушаться. Он скользнул внутрь, запер за спиной дверь, упал на колени и низко опустил голову. Дайте боги, чтобы его помиловали. Но после того, что услышал — оно вряд ли.

— Тебя вечно полно там, где не следует, — продолжал Жерл. — Ты нашел этого мальчика, ты его приручил… своего волчонка. А мне стоило только раз, один раз ему пригрозить, как боги вмешались, послали этого проклятого паука, отдали меня во власть Астрид. Ты хоть понимаешь, насколько дружба с ним опасна?

— Понимаю, — честно ответил Брэн. Чего уж лукавить? Жерл хоть и несильный, а маг, все равно ложь заметит. — Но… Любое животное опасно. И лошадь, если захочет, может убить, и собака — разодрать глотку. И ты, мой архан, можешь меня прирезать, как последнюю свинью. Ни за что…

— Ни за что? — прохрипел Жерл. — Подойди…

Он крепко схватил Брэна за волосы, прижал его лицом к жесткому одеялу, едва слышно прошептал:

— Я не буду еще раз звать мага, все равно ведь догадаешься. Не можешь не догадаться. Но если кому проболтаешься…

— Не проболтаюсь, — прохрипел Брэн.

И даже не соврал. Проболтаться — это приговорить Рэми, а приговорить волчонка Брэн не мог. Кого угодно мог, но не волчонка.

— Проваливай! И прикажи принести мне что-нибудь выпить… видеть ваши рожи больше не могу!

На этот раз Брэн подчинился с удовольствием и даже не вздрогнул, когда за закрывшейся дверью раздались проклятия и что-то еще бухнуло о стену, разлетаясь на мелкие осколки. У него были хлопоты посерьезнее. Рэми.

20. Брэн. Солнечный мальчик

Брат Армана? Боги… племянник вождя Виссавии. Брэн медленно сполз по стене, собираясь с силами, и барьер, поставленный магом, вдруг покрылся трещинами и рухнул. Мало того, что племянник вождя Виссавии, так еще и высший маг. И тот, кого вождю Виссавии возвращать нельзя. Никак нельзя. А как же его охранить?

Передав приказ Жерла принести спиртное, Брэн краем глаза заметил ужас на лице служанки, но решил, что дела дозорного его не касаются. Работа в тот день не ладилась, и вернулся он в детскую уже затемно. Здесь было хорошо и спокойно. Горели возле кровати свечи, бегали по стенам тени. Игрушечный медведь почему-то переместился к волчонку в кровать, сам мальчик спал, обложенный подушками, а Рид стояла возле кровати на коленях, ласково поглаживая сына по волосам.

— Иди отдохни, Рид, я с ним посижу, — сказал Брэн и, наклонившись, шепнул ей на ухо: — Не бойся, все будет хорошо…

Лгал, а что ему оставалось делать?

— Хорошо… — прошептал сонно Рэми, и вдруг добавил: — Все будет хорошо, Лаши.

И Брэн почему-то сам в это поверил.

Наверное, он опять заснул. Проснулся от легкого прикосновения к плечу и сразу же вынырнул из дремы, увидев в полумраке встревоженные глаза Мии.

— Слышишь?

Была поздняя звездная ночь, лился в окно лунный свет, чуть слышно потрескивал догоравший огонь в камине. И тишина. Сонная ночная тишина. Рука Мии на плече Брэна испуганно дрогнула. Девушка в страхе закрыла глаза, наклонилась ниже. Ее волосы упали Брэну на лицо, и в тот же миг за стеной что-то упало, раздался странный звук, похожий на безумный смех, и вновь на время стало тихо.

Брэн вцепился в подлокотники кресла. Он слышал частое дыхание Мии, чувствовал ее страх, ее пальцы, вонзившиеся в плечо. Шаги. Тяжелые. Столь же тяжелое дыхание, бормотание…

Брэн замер. Мягко оттолкнув Мию, он бесшумно встал, потянувшись за стоявшим на прикроватном столике подсвечником. Увесистый… хорошо. За дубину сойдет.

Шаги удалялись, Брэн облегченно выдохнул и тотчас же вновь схватился за подсвечник, когда дверь тихонько скрипнула, и внутрь бесшумно скользнул Шем — вечно веселый и вечно пьяный конюший дозорных. Брэн не раз встречался с ним в замке, пару раз даже выпивал с ним в таверне, но никогда не видел столь трезвым и напуганным:

— Ноги в руки и брысь отсюда! — испуганно прошептал Шем. — Жить хотите — тогда быстро!

Брэн ничего не спрашивал — когда Шем говорит, что надо, значит, надо. Он подбежал к проснувшемуся Рэми, подставил волчонку спину. Мия стянула с кровати одеяло, быстро скрутила его в охапку и вместе с Рид бросилась за Шемом. Брэн подхватил Рэми под колени и метнулся к двери. Мальчик слегка подтянулся на руках, устраиваясь на спине поудобнее.

В коридоре воняло хмельным, и доносившийся откуда-то издалека стук здесь был гораздо громче:

— Жерл напился, мебель крушит, — прохрипел Шем. — Он пьяный — буйный, пришибет и не заметит, позже сам жалеть будет, убиваться, да поздно. Потому увези мальчика и женщин в замок. И чего напился-то? Так долго сдерживался…

Брэн знал чего, но вслух не сказал.

— Напился? Да он едва на ногах стоял, — выдохнула за спиной Рид.

— Чтобы напиться, сил хватило. На дурное дело многого и не надо.

Стучать на время перестало. Настороженный Шем потянул их к боковой двери и прижал палец к губам, показав на крутую винтовую лестницу. Спускаться по ней, да еще с ношей на спине, было нелегко, потому Брэн шел осторожно, проверяя каждую ступеньку и цепляясь за шатающиеся перила. И все равно дерево предательски скрипело под ногами, а ступни так и норовили соскользнуть, грозя похоронить и его, и Рэми в клубившемся внизу полумраке.

— Тихо! — прохрипел идущий впереди Шем, когда Брэн дошел до последней ступеньки. Все замерли. Прислушавшись, Шем осторожно открыл низенькую дверь. За дверью оказался знакомый холл, в стеклянных стенах которого отражался сочившийся через окна лунный свет.

— Выход, — прошептал едва слышно Шем, показывая на высокие, тяжелые на вид двери. — Мы для тебя двух лошадей приготовили, завтра заберу их из замка. Дозор знает, выпустит, а с Жерлом сами разберемся. Беги!

Брэн бы побежал, да сначала пришлось спустить Рэми со спины, чтобы накинуть на плечи приготовленный Шемом тяжелый плащ. Только вот едва стоящий на ногах Рэми кутаться в одеяло и даваться в руки отказался, мало того, посмотрев куда-то в пустоту холла, вдруг сказал:

— Мы никуда не пойдем, Лаши.

«Опять бредит, — с грустью подумал Брэн. — Боги, как же не вовремя…»

Он опустился перед мальчиком на корточки, хотел попытаться объяснить, успокоить, как вдруг застыл, чувствуя, как душу захлестывает волна страха: глаза Рэми, обычно спокойные, теперь чуть светились в полумраке, в зрачках его билось и не находило выхода синее пламя, да и… недетским был этот взгляд. Как у того мага, что недавно стирал их воспоминания. Вот тебе и началось.

— Нет, — выдохнула Рид, заслоняя сына от оборачивающегося к ним Шема.

Рэми, воспользовавшись суматохой, уверенно рванул к одной из дверей.

— Стой! — бросился за ним Шем. — Если Жерл тебя увидит!

Очнувшись от наваждения, Брэн кинулся за волчонком, влетел в распахнутую дверь и, чуть было не столкнувшись с бежавшим впереди Шемом, резко остановился.

Кажется, кабинет. Серебрившиеся в лучах луны шкафы у стен, письменный стол, отбрасывающие странные тени перья на подставке. Тонкой, натянутой как струна линией прочерчивал лунный свет веревку, один конец которой был привязан к люстре, а второй… Брэн сглотнул, прижав к себе дрожащую Мию. Жерл стоял на стуле, натягивая на шею петлю, и бурчал себе под нос: «Нельзя… нельзя в этом мире такому… совсем нельзя…»

— Стой! — выдохнул Шем. — Совсем упился, идиот… опомнись, старшой! Что же ты делаешь-то?

Стул покачнулся под ногами Жерла, и Брэн замер, боясь лишний раз вздохнуть. И он, и Шем знали — затянется петля «удачно», сломает идиоту шею, и тогда никто его не спасет. И идти нельзя, и стоять невыносимо.

— Не надо… — прошептал забытый всеми Рэми, осторожно приближаясь к дозорному. — Пожалуйста, не надо.

Босой, в одной сорочке, с растрепанными, рассыпавшимися по плечам волосами, он казался маленьким и беспомощным, но Брэн уже не обманывался. Он слишком хорошо помнил и недавний взгляд волчонка, и бившееся в нем синее пламя — так хорошо, что даже забыл волноваться за Рэми, а лишь держал рванувшуюся к мальчику Мию и смотрел. Наблюдал. Восхищался великолепным, столь обманчиво хрупким… зверем.

— Не надо… — еще раз прошептал Рэми, подходя к Жерлу и дергая его за тунику.

Жерл окинул мальчонку безумным взглядом и замер…

— Сейчас ударит! — прохрипел Шем.

Не выдержав, Брэн толкнул Мию к Шему и шагнул к мальчишке. А если и в самом деле ударит?

— Лаши! — выдохнул Жерл, ловко освобождаясь от веревки. — Сынок, ты?

А потом вдруг соскользнул со стула, неловко бухнулся перед Рэми на колени и, пьяно всхлипывая, судорожно притянул мальчишку к себе.

— Не умирай, батя, — прошептал Рэми, внезапно обняв старшого за плечи и прижавшись лицом к его волосам. — Пожалуйста!

— Мой сын! Лаши! — продолжал плакать Жерл. — Прости, родной, прости дурака! Не сберег, не защитил! За мои грехи тебя отняли… потому что недостоин тебя… А теперь опять. Чувствую, что скоро убью, что силы уходят, и не могу… не могу… сопротивляться!

— Ты никого не убьешь, пока я с тобой, — ответил Рэми.

Жерл отстранился от Рэми, медленно поднял голову и, все так же обнимая ноги волчонка, посмотрел так, что у Брэна сердце защемило. Не пьян этот взгляд, слишком трезв. И нет в нем больше былой любви, тоски нет, лишь жесткая настороженность:

— Это ты, волчонок. Зачем пришел? Зачем обещаешь то, что не можешь выполнить? Когда-то я пожелал нечто для себя очень важное, и это получил взамен на мою душу. Теперь мне приказывают, я убиваю, и мой хозяин вновь меня зовет.

— Никого не убьешь, пока я с тобой, — ответил Рэми, обняв ладонями лицо Жерла, не отпуская старшого взглядом — опять слишком взрослым, нереальным взглядом. — Никого. Клянусь. Лаши теперь может уйти, я останусь с тобой… и душа твоя… в моих руках, никому ее не отдам.

И вновь поплыло из глаз волчонка синее пламя, и, ослепляя, вспыхнула на лбу мальчика руна, окутывая две фигуры на ковре ярко-синим сиянием. Рэми наклонился, чуть коснулся лба Жерла губами, вдохнул исходящее от дозорного серебристое пламя и вдруг, закрыв глаза, начал медленно валиться назад. Раньше, чем сияние погасло и в комнате вновь стало темно, раньше, чем тело мальчика коснулось пола, Жерл вскочил на ноги и поймал волчонка на руки.

— А я ведь тебе верю, — усмехнулся он.

***

Утром их разбудил истошный крик служанки. Брэн едва продрал глаза — какую ночь он уже спит вот так, сидя? И где он вообще спит? Солнечный свет, едва продирающийся через грязные окна. Паутина по углам, серый, в дырках балдахин, покрывающий картину слой пыли…

— Лаши ушел, — улыбнулся Рэми, выныривая из-под дырявого одеяла.

И действительно ушел… оттого комната, недавно удивлявшая всех чистотой, стремительно обветшала, а картина словно потеряла душу — даже две души: солнечного мальчика и его белоснежного веселого пса.

Чуть позднее Брэн понял, что Рэми ничего не помнит о своих подвигах ночью. Шем ушел задумчивый и отстраненный после встречи с магом, забрав с собой едва державшуюся на ногах Мию. Воспоминания Брэна маг на этот раз не трогал.

— Рэми останется здесь, пока Арман и Эдлай не уедут из замка, — пояснил ему позднее Жерл в том же кабинете. — А потом вернется в замок… и будет жить так, как жил раньше. Обычным рожанином. Ты… — Жерл подал ему небольшой флакончик, — проследишь, чтобы каждый день мальчик пил это зелье. Ровно две капли в травяной чай, не больше, не меньше, каждый день.

— Зачем?

— Затем, что если он хочет быть рожанином, он не может быть магом, Брэн. Сила Рэми дважды просыпалась на моих глазах — в зале, когда он, сам того не зная, спас брата, а еще… вчера. Подозреваю, что был и третий раз, когда мальчик явился на помощь своему харибу. Четвертого мы допустить не можем, будем надеяться, что этого ему хватит… моему сыну хватало.

— А если повелитель все же его обнаружит?

— Не обнаружит. Рэми не только высший маг, он носитель целителя судеб, — Жерл сглотнул. — Как и мой сын… если повелитель об этом узнает, он собственноручно отвезет мальчика к границам Виссавии с условием, что в Кассии он никогда не появится.

— Почему? — удивился Брэн.

— Потому что целитель судеб — один из двух проклятых телохранителей. Тебе не понять. Если будут хлопоты с мальчиком или когда кончится зелье, приходи… в любое время приходи.

Брэну действительно не понять. И спросить он еще хотел о многом, например, о тех убийствах, о странном пауке, но не осмелился. Не его это дело. Однако в том, что касалось Рэми, Брэн старшому поверил и, вернувшись к волчонку, сам подал мальчику чашу с зельем. Рэми улыбнулся и выпил.

— Горько, — поморщился он.

Брэн взъерошил волосы Рэми ладонью и сунул волчонку сладкое яблоко. Спальня, куда перенесли мальчика, была менее удобной, зато более подходящей рожанину. Значит, Рэми все же будет обычным ребенком? Счастливым ребенком — уж Брэн об этом позаботится. И от Жерла все же стоит держаться подальше. Проданная душа, хозяин, враги, способные подкинуть в седельную сумку такую тварь… опасные тайны у этого дозорного. И жить старшому, как оказалось, совсем в тягость. Но Брэна это вовсе не касается. До тех пор, пока старшой защищает Рэми.

21. Жерл. Откровение

Замок спал и видел последние сны. Небо просветлело, одна за другой начали гаснуть звезды. Метель, вчера гонявшая белую пыль по двору, успокоилась. Слуги убирали собравшийся у лестницы глубокий, плотно утрамбованный снег.

Жерл не любил такое морозное, застывшее время перед рассветом. Тогда больше всего донимала бессонница, лезли в голову глупые мысли, и хотелось… Он бросил повод подбежавшему прислужнику, спрыгнул с коня и направился к дверям господского дома. Удавиться хотелось. Может быть, больше, чем в ту ночь, когда он был пьян. От стыда, от беспомощности, отравленной стрелой врезавшейся в память.

Двери распахнулись навстречу, дохнуло в лицо упругим, ласковым теплом. Скинув на руки слуги тяжелый плащ, Жерл прошел через холл, свернул в небольшой, тихий коридор и, остановившись у дверей, осторожно постучал.

— Войди.

Внутри было гораздо теплее. В камине потрескивал огонь, отбрасывая на стены таинственные тени, неярко горел светильник на просторном письменном столе с резными ножками. За столом сидел погруженный в чтение светловолосый воспитанник Эдлая — такой непривычно маленький в кресле опекуна.

— Ты меня звал? — спросил Жерл у стоявшего за креслом Эдлая.

Друг и соратник вопроса, казалось, и не заметил, лишь склонился над воспитанником, перевернул пару страниц и сказал, ткнув пером в желтоватую книгу:

— Прочитай это. Когда прочитаешь, обсудим.

— И тогда я смогу идти на тренировочный двор? — холодно спросил Арман.

— И тогда ты сможешь идти на тренировочный двор, — так же ровно ответил Эдлай. — Но под присмотром Жерла.

— Ты! — вскипел Жерл и сразу же успокоился, когда Эдлай прижал палец к губам, продолжая склоняться над воспитанником:

— Никуда не уходи, пока я не вернусь.

— Куда и зачем мне уходить? — дернул плечами Арман и вновь углубился в книгу.

Жерл тихонько присвистнул. В кресле точно мальчик? Ледяная статуя, а не мальчик. Ни шаловливости, свойственной детям, ни веселого блеска в глазах, ни даже желания сесть в кресле поудобнее — лишь идеально ровная, выпрямленная спина, застывшее лицо и послушно вцепившийся в книгу взгляд.

Ритуал ли испортил Армана, или он с самого начала был таким — Жерл не знал, да и разбираться, по правде, не хотел. Лишь бросил на мальчика последний равнодушный взгляд и направился за Эдлаем к боковой двери, ведущей в библиотеку.

— Присмотри за ним, — уже в дверях приказал Эдлай стоявшему на страже дозорному. — Если с ним что случится, головой ответишь.

Дозорный кивнул и вновь замер у входной двери. Арман же ухода опекуна, казалось, даже не заметил — все так же увлеченно читал книгу. И все же необычны эта неподвижность и эта холодность. Если только… Жерл отвернулся. Если только Арман не притворяется. Но это невозможно — одиннадцатилетний мальчишка не может так хорошо владеть собой. Просто невозможно.

Арман перевернул страницу, вновь уставившись в книгу. Дернулся в камине огонь, отразилось его пламя от кожаных браслетов главы рода на запястьях Армана, отблески затанцевали по стенам, и в кабинете воцарилась тяжелая, неприятная тишина. Даже огонь был живее, чем этот мальчик.

— Иди за мной, — Эдлай толкнул замершего Жерла в библиотеку и закрыл за ним низкую дверь.

Библиотека в замке была маленькой и тесной — читать здесь, по сути, было некому. Потому и остались от прежнего владельца лишь два высоких, до потолка, полупустых стеллажа да небольшой письменный стол у окна. Темнота здесь казалась особенной, осязаемой, пропитанной запахом бумаги.

Когда-то Жерл любил такую темноту. Когда-то пробирался тайком в библиотеку, собранную мачехой, чтобы подобно вору выкрасть на бессонную ночь книгу. Потом возвращался в спальню и, стараясь не разбудить чутко спавшего брата, ложился на живот прямо на пол, между шкафом и кроватью, и целую ночь жадно вчитывался в неясном свете свечи в густо исписанные страницы. Где-то вдалеке сопел младший братишка, страницы шелестели под пальцами, свеча медленно догорала, а утром Жерла никак не могли добудиться, и учителя вновь были недовольны его сонливостью. И продолжалось бы это, наверное, бесконечно, только нельзя все время витать в мире книг — однажды приходится испить горечи настоящей жизни.

Случилось это, когда Жерлу едва исполнилось четырнадцать.

Матери он не помнил. В его жизни, казалось, всегда была нежная, ласковая мачеха и сводный братишка, который был младше на три года. Отец все время пропадал в замке, возвращался редко, всегда едва живой, со шлейфом хмельного, поднимался на второй этаж, заваливался в спальню, и наутро мачеха была гораздо бледнее, чем обычно, и скрывала синяки под высоким, затейливо вышитым воротом верхней туники. Жерл кусал до крови губы, обещал себе, что когда повзрослеет, когда закончит школу и станет дозорным, получит свой дом, обязательно — видят боги! — заберет к себе и мачеху, и брата, а отца близко к обоим не подпустит.

Но Жерл не успел — в один день мачеха и сводный брат исчезли. Отец сказал, что отправил их в деревню. Жерл не поверил, но и сделать ничего не мог.

Дозорный закрыл глаза, на миг обессилев. Он был молод и глуп. Он доверился первому попавшемуся незнакомцу, предложившему помощь. Он нашел брата и узнал, что мачехи больше нет. Он получил огромную силу — больше, чем у высшего мага, а вместе с ней — тварь внутри. А тварь нужно было кормить, регулярно, человеческой кровью, лучше кровью мага. Не покормишь — будет жрать тебя до тех пор, пока не сдашься и не пойдешь убивать, не насытишь тварь, а вместе с ней и ее настоящего хозяина. Демона.

Но это прошлое. Больное, безобразное, а все же прошлое. Сейчас он должен взять себя в руки и вернуться к уже и без того заждавшемуся Эдлаю.

— Зачем звал? — спросил Жерл, поняв, что молчание в библиотеке опасно затянулось, а друг не спешит его прерывать. Просто стоит и изучает внимательным взглядом, будто хочет выведать, о чем Жерл думает.

Обойдется! Хоть Эдлай и друг, а опускать перед ним щиты и открывать душу Жерл не собирался. Ни перед кем не опускал и перед старым другом не станет!

— В последнее время о тебе много рассказывают… — медленно, чеканя каждое слово, ответил Эдлай, присаживаясь на край письменного стола. — Вижу, слухи о твоей смерти сильно преувеличены. Надеюсь, слухи о том, что ты пытался удавиться — тоже.

Жерл вздохнул. И надо же было именно вчера твари вновь зашевелиться. После уничтожения демона она будто исчезла, как и исчезла сила высшего мага. О последней Жерл не жалел — он был все же больше воином, а не магом. Убивать не хотел. Оттого, когда тварь проснулась, и испугался, как никогда в этой жизни не пугался. Оттого и напился. Оттого и вешаться пошел — уж лучше сразу в петлю, чем снова пачкать руки в крови. А в чьей крови он бы выпачкал руки, и так понятно… как и понятно, почему обрадовалась и подняла голову тварь: рядом был беззащитный, очень сильный маг, великолепная жертва, которая помогла бы ей воскреснуть. Рэми.

— О чем еще говорят… слухи? — спросил Жерл, не на шутку испугавшись, что старый друг знает больше, чем следовало.

Если Эдлай проведает об этой занозе в заднице, о большеоком мальчике, хлопот не избежать. И хлопот гораздо больших, чем те, о которых рассказал Жерл Брэну. Прознай повелитель, что Рэми жив, мальчика, скорее всего, убьют. Отдать высшего мага, да еще и целителя судеб в руки избивающего его дяди — это получить вскорости безумца, которого остановить не удастся никому. Разнесет к теням смерти и Кассию, и Виссавию, и все, до чего доберется.

Тот же Вирес тому отличный пример, только ведь Вирес далеко не целитель судеб. И отдал бы Жерл волчонка Эдлаю, и забыл бы, да только вот беда… Рид от смерти спасла, да и сам мальчик тварь утихомирил в одно мгновение — тоже, можно сказать, спас. После этого хрен отдашь…

— Хочешь мне о чем-то рассказать? — разорвал наконец-то молчание Эдлай.

— Нет, — поспешно, наверное, слишком поспешно, ответил Жерл. — Скажи, зачем позвал, или позволь удалиться. Гости в замке, сам понимаешь, некогда мне с тобой лясы точить.

— А упиваться есть когда? — резко спросил Эдлай.

— Ты укорять меня позвал?

— Дурь из твоей башки выбить! — не на шутку разозлился дозорный. — Ради богов! Обезумел? Удавиться решил?

— Ты зачем позвал? — сквозь зубы процедил Жерл.

— Дай слово, что больше этого не повторится! — прошипел Эдлай, хватая Жерла за ворот рубахи.

— Не могу, — честно ответил старшой.

Эдлай ворот отпустил, горько усмехнулся одними губами, вновь присел на краешек стола и впервые за все время разговора опустил взгляд. Будто слова давались ему с огромным трудом.

— Ты знаешь, рядом со мной не так много преданных, хороших людей, чтобы терять их так глупо.

— Если я для тебя хороший… — начал было Жерл, но Эдлай его оборвал:

— …дело у меня к тебе, друг. Ты ведь знаешь, что случилось на церемонии? Не дурак ведь, понимаешь, что пытались убить Армана.

— Понимаю, — сразу же стал серьезным Жерл. — Понимаю, что ты его убийцу…

— А что толку от этого убийцы? — махнул рукой Эдлай. — Неприкаянный он был.

Жерл нахмурился. «Неприкаянный» — это тот, чью душу насильно отправили за грань, но тело которого еще живет и подчиняется хозяину. Только узнать, кто хозяин, сложно, скорее — даже невозможно. И стоит создание неприкаянного ой как дорого: даже темные маги не очень охотно ломают запреты богов. А заставлять жить тело без души — один из основных запретов.

— Вирес сказал, что это ты его предупредил о змее, — продолжил Эдлай. — Или тот, кто был рядом с тобой. Но ведь рядом никого не было, не так ли?

Жерл дернулся. Был. Рэми. Значит, не зря глаза его синим полыхали. Своенравный мальчишка! С одной стороны, хочет спрятаться, с другой — такое вытворяет!

— Я не верю, что это ты предупредил Виреса, — продолжал Эдлай. — Новый телохранитель повелителя — сильный маг, но еще неопытный, наверное, ошибся. Да… вот беда, ошибся не только он, но и тот, кто убийцу послал. Тебе ведь отомстить пытались. За «спасение» Армана. Оттого паука и подкинули…

— Видят боги, — выдохнул Жерл. — Это был не я.

— Я знаю. Я знаю, что для этого ты слишком слабый маг, хоть воин и неплохой. Знаю, что разглядеть неприкаянного среди людей тебе не по силам. Для этого надо быть высшим, а ты ведь… не высший?

Взгляд Эдлая вновь стал острым и колким, и Жерл, не выдержав, посмотрел в пол, туда, где бегали по половицам отбрасываемые свечами тени. Когда был жив демон, Жерл был высшим. Но Эдлаю об этом говорить не стоит.

— Ты же сам знаешь, — ответил наконец-то Жерл.

— Знаю и потому хочу спрятать вас, тебя и Армана, до тех пор, пока не найду убийцу.

Жерл дернулся:

— Что?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Эдлай. — Церемония закончилась, Арману больше незачем торчать в этом замке. Выслать одного его я не могу, поехать с ним — тоже. Убийцу надо кому-то найти, да и за родом Армана придется присматривать. Поедет с мальчиком его первый учитель. Ты.

Жерл опешил настолько, что слов для возражения как-то не осталось:

— А мой отряд? — выдохнул он.

— Это ненадолго, думаю, как-нибудь и без тебя перебьются, — криво усмехнулся Эдлай. — Пока я не найду убийцу, а я его найду, не сомневайся. А заодно подыщу Арману нового учителя.

— Ты не можешь мне приказывать! Только повелитель…

— Ты этого хочешь? — Эдлай сунул Жерлу под нос бумагу. — Повелитель очень заинтересован в том, чтобы Арман остался жив, чтобы влиятельный северный род не разодрала борьба за власть. Потому, боюсь, он прислушался к моей просьбе. Держи приказ.

Жерл скользнул взглядом по строчкам, по печати синего воска, пронизанной тончайшими нитями магии, и зло бросил проклятый лист бумаги на стол.

— Ты хочешь жить? — прямо спросил Эдлай. — Или все же решил остаться здесь и дождаться, пока тебя прикончат? Боюсь, паук не был последним — за тебя взялись всерьез. Сильно ты кому-то на хвост наступил. Они здесь неприкаянного заказали, навлекли на себя гнев богов, чтобы Армана достать, а ты взял и помешал… от подобной наглости любой взвоет.

— Ты шутишь? — выдохнул Жерл. — Какой из меня учитель?

— Отец из тебя был неплохой, — Эдлай подошел к Жерлу, заглянул в глаза, грустно улыбнулся. — Я так и не сказал тогда. Мне очень жаль Лаши, хороший был мальчик.

— И проклятый? — прошипел Жерл, сжав ладони в кулаки. — Если бы повелитель не лишил его силы, боясь пробуждения целителя судеб, он смог бы себя защитить, он был бы жив!

— Полно, — положил ему руку на плечо Эдлай. — Полно, друг мой. Если Айдэ решил забрать Лаши, он заберет — так или иначе, ты же знаешь.

— Так почему ты не можешь пережить ухода Алана, если все так легко? — ответил Жерл. — Почему до сих пор винишь повелителя за смерть лучшего друга?

— Потому что я человек и слаб, — слабо улыбнулся Эдлай. — Я говорил уже, правда? Потому что вокруг меня слишком мало хороших людей, верных друзей, чтобы терять их так легко. И потому я не позволю тебе умереть, Жерл. И Арману, сыну Алана, не позволю. Ты уж прости.

Жерл сглотнул, посмотрев в ставшие стальными глаза друга. Может, все же стоило рассказать о Рэми? Если Эдлай с таким ожесточением защищает Армана, то и второго сына Алана он защитит?

Жерл даже рот раскрыл, но боги опять решили иначе — дверь распахнулась, внутрь влетел Арман и, грохнув книгой о стол, прошипел, глядя на Эдлая чуть ли не с ненавистью. Вот тебе и холодная статуя.

— Ты сказал, что примешь любое мое решение! Любое!

Жерла передернуло. Ледяная ярость, вот что бесилось в глазах мальчишки. Смертельный холод, которого не должно было быть у ребенка. А был.

— Я и приму, — с легкой улыбкой подтвердил Эдлай, складывая на груди руки. — Но я хочу, чтобы ты до конца понял и прочувствовал последствия своего решения. Раньше, чем уже ничего нельзя будет изменить.

— Почему? — прохрипел Арман, обессиленно опустив голову. — Ты ведь был на моей стороне, так почему?

— Я всегда был на твоей стороне, Арман. И буду. Пойми. Ты не можешь теперь так легко избавиться от Виреса. Не после того, как он спас тебе жизнь.

— Это ничего не меняет! — вскричал Арман. — Забирай книгу, она не поможет! Ничего не поможет! Я убью этого ублюдка, слышишь? Убью! И ты ничего не изменишь!

— Успокоить тебя как девицу? Пощечиной? — холодно оборвал его Эдлай. — Или ты сам изволишь успокоиться? Прочитал?

Жерл аж диву дался: в полумраке библиотеки мальчишка, в котором только что бушевало ледяное пламя ярости, вдруг выпрямился, на лице его вновь появилась маска равнодушия, а глаза приняли ледяной, страшный оттенок:

— Да, опекун, — поклонился он, будто ничего и не было.

— Тогда рассказывай, — приказал Эдлай.

Жерл почувствовал себя почему-то не очень удобно, будто только что подсмотрел нечто его не касающееся. Потому и спросил:

— Мне уйти?

И очень удивился, услышав холодный голос Эдлая:

— Останься. Ты должен это услышать. Рассказывай, Арман.

Жерл лишь вздохнул. Ну да… теперь он учитель этого мальчишки. Смешно. Боги, нет, даже не смешно — раздражает. Учителем может быть немощный старик, но не охраняющий предел дозорный? Честное слово, бред какой-то.

Арман выпрямился перед опекуном, высоко поднял подбородок, заглянул в глаза Эдлаю и начал говорить — певуче, однотонно. И взгляд его в свете свечей горел все тем же ледяным пламенем, от которого по спине пробегал холодок и становилось как-то не по себе. Не для детских глаз этот лед.

Зато Эдлай выдерживал взгляд воспитанника спокойно и так же ровно задавал вопросы:

— Кто такие двенадцать?

— Сыновья великого Радона, — четко, как бы читая из книги, ответил Арман, — верховного бога Кассии. Те, кому не нашлось места ни в нашем мире, ни в мире богов. Те, кто раз за разом вселяется в тела избранных людей, носителей, соединяя их души со своими.

— С кем именно?

— В народе их называют людьми с двумя душами, — так же четко отвечал Арман. — Телохранители повелителя, телохранители сыновей повелителя. Очень редко — телохранители повелительницы. Повелитель получает вторую душу так называемого тринадцатого сына Радона во время ритуала коронации. Умирает повелитель, умирают и его телохранители. Умирает сын повелителя, умирают и его телохранители.

— Хорошо, — похвалил Эдлай и продолжил: — Чьи души носят телохранители Деммида?

— Даар, лунный камень, телохранитель стихий, — так же четко ответил Арман, хотя синие глаза его потемнели от гнева. — Ниша, горный хрусталь, ясновидец.

— Телохранители Мираниса, наследного принца Кассии?

— Алмаз, Лерин, телохранитель заклинаний. Алдэкадм, кровавик, телохранитель-воин. Тисмен, малахит, зеленый.

— Зеленый это как?

— Знает языки птиц и зверей, умеет общаться с растениями.

— А Вирес?

Арман на миг запнулся, но все так же четко ответил:

— Зеленый гелиотроп, чистая магия.

— Поясни.

— Судя по книге, — голос Армана хрипел, — Вирес живет магией, дышит ею. Он сам — магия.

— Молодец, можешь идти.

— Погоди! — одернул направившегося к дверям мальчика Жерл.

Умом он понимал, что не может вмешиваться, но душа молила и требовала. Жерл должен проверить… если Арман когда-нибудь найдет Рэми, он обязан знать, с чем столкнется:

— Расскажи о проклятых телохранителях, мальчик.

— Сердолик, целитель судеб, — послушно ответил Арман, остановившись у самых дверей. — Черный агат, телохранитель смерти. Души этих двух взяли власть над телами носителей и, не желая умирать и перерождаться в новом теле, продлевали жизнь своего повелителя в течение двух веков. Воспользовались тем, что телохранитель не может умереть, пока не умрет его повелитель. Это было темное время, одно из самых темных в Кассии. С тех пор носителей душ целителя судеб и телохранителя смерти не привязывают ни к повелителю, ни к его сыновьям и либо убивают, либо лишают дара.

Как лишили дара Лаши. Как, несомненно, убьют Рэми. Если узнают.

Жерл восхитился на миг Арманом. У мальчика отличная память и выдержка отменная. После той вспышки гнева так спокойно отвечать на вопросы о Виресе смог бы далеко не каждый. И наверняка то, что сказал, он на всю жизнь запомнит. Это хорошо. Значит, если Рэми все же попадет в руки повелителя, так просто Арман не сдастся. Но лучше все же не рисковать. Волчонку пока и в рожанах хорошо.

— Я могу идти? — спросил Арман.

— Можешь идти, — ровно ответил Эдлай, — если у Жерла нет больше к тебе вопросов.

— У меня нет.

Мальчик обернулся, поклонился Эдлаю, Жерлу, и вышел.

— И ты его так просто отпустишь? — удивился старшой. — Без охраны? Знаешь же, что его могут убить!

— У мальчика теперь есть учитель, — пожал плечами Эдлай, взглядом показав на приказ повелителя. — Пусть он и беспокоится. А у меня и без того дел хватает.

Сволочь! И ничего же не сделаешь, со всех сторон обошел, старый друг. Но раз уж ничего не поделаешь, придется о мальчишке позаботиться и молиться всем богам, чтобы Эдлай скорее нашел ему замену. Потому что долго со щенком Жерл не выдержит. Проклятье!

22. Жерл. Убить легко...

Снаружи мальчишки уже не было. Вспомнив, что Арман собирался на тренировочный двор, Жерл пролетел по залу и нырнул в один из боковых коридоров. Стоявший на часах дозорный сказал, что мальчишка действительно здесь проходил, и не один. Услышав, что вслед за Арманом в тренировочный двор вышел Вирес, Жерл напрягся. Не к добру это, видят боги, не к добру. И почему высшему магу не спится? И почему именно Жерл должен защищать обоих? Против магической атаки ему, увы, не выстоять, а с такими врагами, как у Армана и Виреса, ему не справиться. Но он хотя бы попытается.

Тренировочный двор был непривычно пустым. Уже рассвело, и алое солнце вовсю разливало пурпур по снегу, окрашивало розовым высокие стены, окружавшие двор. Запела стрела, вонзаясь в самый центр мишени, и Жерл довольно кивнул. Арман дружил с луком. Старшой искренне понадеялся, что и с другим оружием мальчик обращается не хуже, но, узнав подходившего к ученику Виреса, уже надеялся на другое — будет лучше, если до драки не дойдет.

— Я рад, что ты явился на мой зов, — сказал Арман, даже не обернувшись на шаги Виреса.

Вот как, горько усмехнулся Жерл. Потому-то и стремился сюда Арман, что хотел подраться с Виресом. А значит, ничего хорошего точно не жди. Вновь запела тетива, и вторая стрела расщепила первую, вонзившуюся в центр мишени. Мальчишка хорош! И зол! Теперь Жерл не обманывался его внешним спокойствием — просто Арман очень хорошо умеет держать себя в руках, всем бы так.

Арман опустил лук и слегка улыбнулся, когда один из слуг принес длинный сверток, а второй аккуратно развязал на свертке ленту, позволив бархату раскрыться и обнажить два клинка, поблескивавших на темной ткани. Мечи, скривился Жерл. Не тренировочные, боевые. Остановить бы мальчишку…

Вирес заслужил, шептались собравшиеся на стенах дозорные, и глава рода молодец, что решил преподать магу урок. Жерл так не думал, сочувствовал Виресу, потому что сам был не лучше. Но и вмешиваться в отношения между арханом и главой его рода, увы, не мог. Даже если глава рода — его ученик.

— Лови! — приказал Арман, забирая у слуги оба меча и бросая один из них Виресу. — Ты же умеешь с ними обращаться, знаю, что умеешь.

Судя по тому, как легко поймал Вирес клинок, как привычно сжал на рукояти тонкие пальцы, обращаться с оружием он и в самом деле умел. Только головы так и не поднял, смотрел в снег под сапогами, опустив меч острием вниз. Будто ждал нападения, будто не хотел сопротивляться.

Проклятие! Правду слухи говорят. Мальчишка поедом себя ест, жить не хочет. Но и умереть сам то ли не может, то ли не решается.

На счастье, Арман тоже дураком не был и это, видимо, понимал:

— Ты будешь сражаться со мной в полную силу, — сказал он. — Это приказ.

Ну да, против приказа главы рода так просто не пойдешь. Проклятая магия связи не даст. И потому, когда Арман сделал первый выпад, меч главы рода встретился с мечом Виреса, отражая лучи умытого кровью солнца.

Жерл присвистнул, почуяв нешуточное веселье. Вирес поднял голову, глаза его сузились, тело начало двигаться плавно — заглядишься. Как у молодого, красивого зверя. Впрочем, оба впечатляли, для их возраста — слишком впечатляли. Но сражались словно на показ, красиво, плавно и завораживающе. Наверняка Вирес раньше дрался, чтобы понравиться матери, а Арман — чтобы девчонки в магической школе крикнули «ах!». И теперь оба не могли избавиться от пагубной привычки, оба скорее танцевали, чем бились. И лишь то и дело скрещивавшиеся мечи да едва уловимый блеск металла говорили — драка была всерьез.

А потом Виреса понесло. Арман, почувствовав сильного противника, перестал улыбаться, глаза его зажглись тем же холодным неистовством. Движения мальчишек стали стремительнее, яростнее. Сталь схлестывалась со сталью все чаще, развевались плащи, пылали яростью глаза.

Удар. Откат. Вновь удар. Уже не танец — две стихии сходятся вместе. Свистят на смотровой площадке от восторга дозорные, блестят в лучах солнца мечи. Дрожат, встречая новый удар, и серебристой молнией несутся в атаку. Прыжок. Лезвие, лизнувшее край туники. Новый прыжок, уже неважно чей. Ласковый поцелуй стали, резанувшей кожу. Брызги крови на белоснежном снегу.

— Хватит! — не выдержал Жерл, бросаясь на тренировочный двор.

Если они друг друга ранят, повелитель будет в ярости.

Новый выпад Армана. Серебристое лезвие прошло рядом с лицом Виреса, срезав прядь волос, и удар локтем в шею. Раньше, чем Жерл добежал, он понял — Арман достал мальчишку. Меч мага отлетел в сторону. Кашляя и ослабевая, Вирес упал на колени, потом на спину, когда Арман грубо толкнул его коленом в плечо.

Вирес сдался? Нет. Почти радостно встретил серебристое лезвие, надрезавшее кожу на его шее. Смеясь, провел по клинку пальцами вниз, к шее, пачкая руки в собственной крови. И посмотрел на Армана умоляюще… Боги. Просит о смерти?

— Арман! Пусти его! — закричал Жерл.

— Да кто ты такой, чтобы мне приказывать? — спокойно ответил щенок Эдлая. — Все мне горазды приказывать. Как вы там говорили? Если хочешь убить, будь готов убить собственноручно. Вот и убью, будете знать!

Вирес улыбнулся почти счастливо и вдруг расслабился, прикрыв глаза.

— Я твой учитель, Арман, — пытался урезонить мальчишку Жерл.

А ведь щенок упрям. И слишком уж благороден. Убить самому? Бред.

— Врешь! — вскричал Арман.

— Зачем мне тебе врать?

Прикусив губу, мальчишка упрямо посмотрел на Виреса, глаза его потемнели, по щеке сбежала слеза.

— Все равно убью! — уже не так уверенно сказал он.

— Если можешь не убивать, никогда не убивай, — ответил Жерл.

— …и позволить это сделать другому?

— Ты глава рода, не палач, мальчик. Отдай меч.

Руки Армана задрожали, меч выпал из его ладони, подняв облачко снежной пыли. Осторожно шагнув к мальчишке, Жерл обнял его за плечи и притянул к себе. Напряжен как струна. И все еще дрожит. Смотрит ошеломленно на поднимавшегося со снега Виреса и кричит:

— Убирайся!

Вирес еще раз затравленно посмотрел на Армана и бросился к господскому дому.

— Убивать легко, мой мальчик, — прошептал Жерл, притягивая к себе ученика. — Сложно потом с этим жить.

— Не надо меня успокаивать! — вскричал Арман, вырываясь. Зло отшвырнув ногой меч, он влетел внутрь и хлопнул дверью так сильно, что с козырька крыльца упала снежная шапка.

Зол. Потому и зол, что сомневается, но сам себе признаться не может. Воистину мальчишка. Надо найти обоих, неизвестно еще, кого искать первым. Ошеломленного, запутавшегося Виреса или злого Армана?

Жерл не знал. Он быстро вошел внутрь и одним движением плеч скинул плащ на руки подбежавшего слуги. Армана уже не было видно. И где искать обоих мальчиков, непонятно. Наверное, стоит начать с комнаты ученика.

Жерл прошел через зеркальный зал, посмотрел на свое отражение и машинально поправил складки верхней туники: в замке много придворных, а придворные не терпят небрежности в одежде. Повернув к узкой лестнице, он бросился вверх: Виреса он, увы, уже нашел. Все так же ошеломленного, все так же вжимавшегося в стену и все так же не осмеливавшегося поднять виноватый взгляд. А над ним в слабо освещенном единственным факелом полумраке навис… проклятие, Тэйл. Говорил же Жерл Влассию, убери идиота из замка. Нет, не послушал. Вот теперь они все и расплатятся:

— Ты! Ты мою дочь, высший! — закричал рожанин, замахиваясь.

Жерл уже знал, что не успеет. Вирес, хоть и высший маг, стоял неподвижно, даже не думая защищаться.

— Прости, — прошептал он.

Тэйл взревел, огромный кулак его устремился к голове мальчишки. Жерл побежал быстрее, ускоряя тело магией. Не успеет, пришибут мага, видят боги, пришибут. Выбежала из-за колонны серебристая тень, смела Виреса на пол и выставила перед собой руку, защитив обоих — и спасителя, и высшего мага — едва поблескивавшей во мраке сферой.

— Ты! — взревел Тэйл. — Моя дочь! Моя девочка!

Он бешено колотил в магический щит руками, разбрасывая вокруг ошметки собственной крови из разбитых кулаков и серебристые, отлетавшие от щита искры. Он сам плакал, смотрел с ненавистью на Виреса, подобно сломанной кукле застывшего под Арманом.

— Чудовище! — кричал Тэйл, когда Жерл заехал ему ребром ладони по шее.

Верзила обмяк и мешком свалился на пол. Арман, тяжело дыша, убрал щит, вытер бегущую по подбородку кровь и с удивлением посмотрел на испачканные пальцы.

— Ты слишком слаб в магии, чтобы такое выдержать, тем более после недавно пройденного ритуала, — пояснил Жерл, протягивая ему руку.

Арман руку принял. Жерл поставил мальчишку на ноги и приказал подбежавшим дозорным, показывая на Тэйла:

— На конюшню его! Высечь и на рудники!

— Прошу, не надо! — взмолился Вирес, схватив Жерла за локоть. — Это я виноват. Он бы не тронул, я сам. Не надо на рудники!

Жерл даже не взглянул на мальчика-мага. Метит Вирес в телохранители или нет — не суть важно. В этом замке распоряжается дозор. Однако и ссориться лишний раз с предполагаемым телохранителем повелителя не стоит, потому Жерл изволил ровно, как можно более ровно, объяснить:

— Тэйл поднял руку на архана, мне очень жаль, мальчик, но в моем замке подобного не будет.

— Не надо! — кричал Вирес. — Вы не можете. Не можете наказывать из-за меня!

— Я не изменю решения, мне очень жаль, — как можно спокойнее ответил Жерл.

И пусть себе мальчишка ярится и дальше, пусть трясется от рыданий, пусть жалеет Тэйла — это ничего не изменит.

— Вы… вы никогда не поймете! — кричал мальчишка, сжав в раздражении кулаки. — Никогда!

А потом развернулся и бросился к коридору. Арман за ним. Жерл, не желая более выпускать обоих из виду, кинулся следом. Летя по коридорам, он на чем свет стоит проклинал и Армана, и Виреса, и Эдлая. С детьми возиться — сплошная морока. С высшими магами — в сотни раз большая морока, а он в последнее время только этим и занимается.

Вновь лестница. Вновь распахнутая дверь и отпрянувшие к стенам дозорные. Поняв, куда забежали мальчишки, Жерл не на шутку испугался. Когда Вирес распахнул дверь и влетел в покои повелителя, старшой успел-таки догнать Армана, перехватить за пояс и притянуть брыкавшегося мальчика к себе:

— Если вбежишь внутрь да так внезапно, телохранители могут тебя просто убить… и даже не разбираться. Ты хоть сам видишь, куда вламываешься?

Арман успокоился, видимо поняв, прохрипел:

— Пусти меня! — и Жерл от греха подальше убрал от него руки.

— Я не буду его трогать, — сказал появившийся в дверях Даар и ответил кивком на глубокий поклон Жерла. — Пусть смотрит.

Не гневается. Хорошо.

В глубине комнаты Вирес бросился к сидевшему в кресле повелителю, опустил ему голову на колени и глупо, по-детски заплакал:

— Дай, дай ему меня убить! Я не знаю, как жить с этим. Я во сне вижу их лица, спать не могу. Я жить не хочу! Я дышать не хочу! Почему, почему я родился? Почему убил этих людей? Этот огонь, он меня сжирает, понимаешь? Жрет, жрет, жрет изнутри. И те крики. Я их тогда не слышал, а теперь слышу их днем и ночью. Смилуйся, мой повелитель, ради всех богов, смилуйся! Не могу, не хочу так больше! Этот рожанин… он так на меня смотрел… проклинал взглядом. Он прав! Я бы тоже так смотрел на его месте! Убей меня! Я заслужил! Дай меня убить! Пожалуйста!

Арман застыл в дверях, будто не в силах поверить в услышанное. Просторную, убранную в синие тона повелителя спальню заливал кроваво-красный солнечный свет. Молчаливый хариб Деммида застилал кровать, ярко пылал огонь в камине, отбрасывая таинственные золотые тени на высокий письменный стол у окна и на лежавшую на столе толстую, открытую где-то на середине книгу. Так хорошо. Так спокойно. И так много в этой спальне почти осязаемой силы, что казалось, она сгущала воздух.

— Тише, мой мальчик, — погладил по волосам Виреса Деммид, внимательно посмотрев на ошеломленного Армана.

— Кланяйся! — выдохнул Жерл, задыхаясь от льющейся от повелителя магии.

Арман, спохватившись, склонился в глубоком поклоне сначала перед повелителем, потом перед Дааром и, даже не спросив позволения, пробежал через коридор, влетел в свои покои, бросился на кровать и зарылся с головой в одеяло.

Жерл вошел вслед за ним, прикрыл за собой дверь и, тихонько вздохнув, присел на край кровати. И все же здесь, в небольшой, скромно убранной спальне ученика, дышалось гораздо свободнее, чем в покоях повелителя. Только спальня эта… какая-то безликая. Будто нежилая. Ни единой вещи, которая точно бы принадлежала Арману, лишь тот же письменный стол у окна, множество книг на нем и стопка бумаги, на которую были небрежно брошены пара писем, да узкая кровать под коричневым балдахином, расшитым золотыми звездами. Хотя натоплено на славу. И на этом спасибо.

— Почему ему так больно? — прошептал Арман, продолжая кутаться в жесткое одеяло.

— Я говорил. Убить кого-то легко, особенно когда ты великий, всемогущий маг. А жить с этим сложно. Если только ты сам не сволочь. А Вирес, увы для него, не сволочь.

— Умереть легче?

— Да. Мои люди говорили, что Вирес не спит ночами, что его мучают кошмары.

— Слабак.

— Так ли? — улыбнулся Жерл.

— Уйди.

— Не могу, я должен за тобой присматривать.

— Я никуда не пойду.

Жерл поверил. И прежде чем утром они с Арманом покинули замок, узнал, что своенравный ученик подписал помилование Виреса.

— Потому что жить временами сложнее, — прошептал мальчик в ответ на прямой вопрос: «Почему?»

Эпилог

Пока Жерл сидел с мальчишкой в одном из поместий, Эдлай небо и землю перерыл в поисках желающих убить Армана. Говорят, что Темный цех, не выдержав облавы дозорного, сам сдал ему заказчика. Заказчиком оказался глава семейства Виреса. Гэрри. Мужчина кривился на допросах и говорил, что Арман не имел права приговаривать Виреса, что телохранитель повелителя в его семействе это большая честь...

Жерл лишь вздохнул, услышав эти слухи. Честь, как же. Гэрри, небось, надеялся, что после смерти Армана его сделают главой рода. А как же иначе... Вирес ведь из его семейства, да еще и телохранитель самого повелителя. Только вот не удалось... на счастье.

Поговаривали, что на допросе мужчина шипел как змея, что Арман молод, глуп, и род никогда не потянет. Что властвовать над родом, пока Арман останется главой, все равно будет либо Сеен, либо Эдлай, а этого семейства не потерпят. И что не пойдет повелитель против семейств северного рода, и ничего Эдлай ему не сделает.

Говорят, что Эдлай лишь молча положил перед мужчиной бумагу, и тот побледнел, вмиг заткнувшись. Понял, что еще слово, и одной жертвой его семейство не обойдется. А так... Эдлай удовлетворился только смертью главы, отправив его детей и внуков в изгнание, заодно поумерив гордыню остальных семейств.

Поздней осенью, когда зависли над столицей тяжелые тучи, Жерл вместе с Арманом стоял в собравшейся на площади толпе и смотрел, как опускается на колени, кладя голову на плаху, еще недавно полный сил, а теперь исполосованный кнутом мужчина. Дрожа в одной тунике, такой слабый с виду и немощный под пронзительным, холодным ветром, бывший глава семейства посмотрел вдруг в толпу, безошибочно нашел взглядом Армана и улыбнулся.

Мальчик даже не вздрогнул. И даже не отвернулся, когда мелькнул и опустился на плаху топор, и покатилась в корзину голова. Жерл положил ему руку на плечо, испытывая и облегчение, и сожаление одновременно. Теперь он может вернуться к пределу, к своему отряду. Но с другой стороны и тихого да гордого ученика бросать совсем не хотелось.

— Останься с ним еще на одну ночь, — сказал Эдлай, глядя с тревогой в тяжелое, низкое небо.

А вечером кружились за окном первые в этом году снежинки, и лежал в темноте неподвижно, сжавшись на кровати в комок, Арман. Жерл никогда не видел ученика таким. Не зная, что делать, как помочь, он вздрогнул, когда мягко открылась дверь, и зажглась вдруг на лбу гостя руна, выхватив из темноты знакомое, но слегка повзрослевшее с момента их последней встречи лицо.

Жерл поклонился молодому телохранителю повелителя, слегка удивившись неожиданному визиту. Вирес ответил величественным кивком, опустил на плечи капюшон плаща, и присел рядом с Арманом на край кровати. Глядя на своего бывшего главу рода с неожиданным сочувствием, он вдруг положил руку на плечо Армана да так и просидел всю ночь не шелохнувшись, и вышел на рассвете, когда Арман забылся тяжелым сном.

— Теперь ты можешь его оставить, — сказал утром Эдлай. — Теперь он все выдержит... до следующего первого снега.

Солнце сегодня светило немилосердно. Жерл посмотрел на сидящего за столом мальчика и кивнул: Арман вновь стал спокойным и холодным, будто и не было предыдущей ночи. И так же, как и каждый день, после обеда мальчик уселся писать письмо, всегда начинающееся одной и той же фразой: «Здравствуй, Лиин. Я расскажу тебе об Эрре ...»

Жерлу приходилось читать написанное учеником, чтобы Арман не поведал бы бумаге нечто, о чем говорить было нельзя. И из писем он узнал об обоих братьях больше, чем знал о собственном сыне. Память Армана была потрясающей. Мальчик помнил каждую мелочь, безэмоционально выплескивал свои воспоминания на бумагу и даже, наверное, не понимал до конца, о чем пишет, никогда и нигде не вспоминал о Рэми, кроме как в этих письмах. Никогда не перечитывал написанное и с легким удивлением встречал все вопросы о брате: будто и в самом деле не понимал, почему должен о нем помнить.

Письмо было на этот раз каким-то... тоскливым, наверное, полным боли и необычным. Дочитав, Жерл скрепил бумагу печатью и вложил ее в стоявшую на камине малахитовую шкатулку, аккуратно закрыв крышку и проведя пальцами по выгравированным на стенках рунам. Он чуть замешкался, не успев отдернуть руку, и пальцы пронзила боль, когда магическая вещица переправила письмо в такую же шкатулку, стоявшую на столе запертого в магической школе мальчика. Лиина. Тени Рэми.

Завтра кто-то другой будет читать письма Армана. Жерлу пора домой. К другому мальчишке, к Рэми. Которого он теперь знал, пожалуй, лучше собственного сына.