Жестокая Изнанка

Привет с Изнанки

Порой кажется, что весь мой район спроектировали тролли. Если не сломал ногу на старых плитах у подъезда — считай, день прошёл зря. Возвращался я с ночной смены в «Технополисе». Полночь. Пустые улицы, неоновый свет нависает над панельными джунглями — как будто кто-то специально подсвечивает декорации, чтобы слишком впечатлительные не заблудились. Город ночью дышит иначе: воздух кажется горьким, даже перекипячённым, вязнет в лёгких, не отпуская.

У сквера возле дома тускло мигал фонарь — тот самый, который оживал только при полнолунии. Сейчас он отчаянно посылал сигналы, будто светит азбукой Морзе: «Помогите». Под ногами что-то хлюпнуло. Я остановился — чёрная лужа растеклась по плитке, как грязная клякса на листе. Запах — резкий, медный, густой. Кровь. Но не человеческая. Откуда — не знаю, но понял сразу.

Инстинкт шепчет: «Беги домой». Разум возражает: «А вдруг кому-то нужна помощь?» Моё проклятие — любопытство, неизменно побеждающее инстинкт самосохранения. Я достал телефон и включил фонарик.

В тенях у старой берёзы лежала девушка. И не просто девушка: длинные ноги спутаны в кожаном плаще, из-под рваных джинсов — ботфорты на неприличных каблуках, совсем не для прогулок по скверу. Волосы серебристые, ни следа жёлтизны — будто только что сбежала с альтернативной «Недели моды». Лицо опасно красивое, заострённое, как лезвие. На меня она смотрела с ленивой презрительностью, из-под ключицы текла кровь. Во взгляде — угроза.

— Уставился, будто невесту нашёл, — процедила она. Голос низкий, хрипловатый, манящий. — Помочь собрались или ради шоу пришли?

Я поскользнулся на чужой крови и чуть не упал рядом.

— Ты… как? Милицию вызвать? — глупо прозвучало, другого ничего не придумал.

Девушка фыркнула и скривилась в улыбке — так, что у меня подкосились колени.

— Милицию? — хмыкнула, словно я предложил ей съесть каланчу. — Если не хочешь, чтобы тебя сожрали за компанию — помоги лучше.

Я выудил из рюкзака дешевую аптечку. Только приготовился перевязывать рану, как вдруг за спиной зашуршали кусты.

Там кто-то был. Нет — не кто-то. Нечто.

Мрак под фонарём сгущался, будто тень отрывается от земли. Из неё выползло существо, и в детстве бабушкиного «барабашки» здесь бы было мало. Передо мной была тварь — на трёх чешуйчатых лапах, с мордой из кошмара Франкенштейна. Длинная пасть капала вязкой слюной — между зубов застряла перчатка. Существо размера питбуля, но угрожало, как целая стая.

— Гниль, — выдохнула девушка. — На запах пришла. Держись ближе и не делай глупостей.

Руки дрожали, страх проступал холодком по спине. Тварь выбирала жертву.

— Что делать?!

— Аптечку сюда. А сам — возьми арматуру, — кивнула в сторону стройматериалов. — И не ори. На шум идёт.

Я сжал ржавую арматуру. Тварь надвигалась, её глаза были бездонными, чёрными как провалы. Она уставилась прямо на меня, в пасти раздался хриплый рык.

Тут Амара двинулась.

В ней было что-то от хищной кошки: секунду назад еле держалась — теперь метнулась вбок, ботфорт сбил хвост твари. На лице — кривая улыбка.

— Отвлекай, — бросила она, кружась вокруг твари.

Я, не раздумывая, ударил арматурой по мусорному баку. Тварь рванула на меня, дыхание застряло в горле.

Когти впились в рюкзак — я едва удержался на ногах. Если бы не Амара.

Она прыгнула на зверя, в руке мелькнула короткая металлическая цепь — не помню, чтобы она была у неё раньше. Цепь обвилась вокруг шеи твари, ещё один мерзкий хруст, но гадина только сильнее озверела.

— Помоги! — крикнула Амара.

Я замахнулся и изо всех сил ударил арматурой по спине твари. Она взвизгнула и отпустила рюкзак, но когти всё же задели плечо — резкая горячая боль пронзила меня. Я стиснул зубы и продолжал бить.

Цепь становилась всё ярче. Амара шептала неразборчиво, тварь корчилась. Последний удар — и мерзкое тело обмякло. Из головы хлынула чёрная, зловонная кровь.

— Пригожусь тебе, — выдохнула Амара и посмотрела на меня взглядом хищника, обнаружившего редкую дичь.

Она вдруг осела на колени — под кожей вспыхивали алые отблески.

— …Ты не человек, — прошептала и отключилась.

Я стоял, дрожа, не понимая, что делать дальше. Одно было ясно: пути назад уже нет.

Я подхватил Амару под вялый свет сломанного фонаря и дотащил до подъезда. Всё прежнее в жизни вдруг потеряло смысл: теперь я оказался в другом мире, где город не спит, а прячется во тьме; где такие, как я, — потенциальные трофеи для хищников.

Оказывается, я могу быть не только жертвой.

А, может, хотя бы попробую.

Не помню, как дотащил Амару до лифта. Всегда считал себя спортивным (три подхода к холодильнику по ночам — тоже тренировка), но она весила подозрительно мало для своей силы.

Двери лифта заскрипели. Я вглядывался в мрак: если кто из соседей выйдет — устрою ему экскурсию в загробный мир.

В подъезде пахло кошачьей едой и свежим бетоном. Амара висела у меня на плече, как будто мы участвуем в конкурсе уныния с эстетским налётом — серебристые волосы оставили след на моей куртке.

— Ну вот, княжна инопланетная, — пробурчал я, — сейчас спасём, если не сдохнем оба по пути.

Ключи выпали из пальцев — ловил их на лету. Амара бормотала что-то, напоминающее смесь финских ругательств, немецкого и проклятых баг-репортов.

— Ядом задело… — слышалось сквозь её бред. — Шкафчик… синий пузырёк…

Открыв дверь, я уложил незнакомку на диван. След с её ботфорт остался на полу — смесь крови, дорогого парфюма и чего-то, от чего дрожит кончик языка.

Квартира была холостяцкой: странные пятна на паркете, две треснутые кружки, ноутбук, беспорядок.

Я порылся в аптечке и наткнулся на баночки с надписями на латинице, кириллице и какими-то угловатыми значками — как будто ими пользовались три алхимика и медбрат-ясновидящий.

— Какой синий?! — запаниковал я.

— Справа… с черепом… — прохрипела Амара.

Пузырёк выглядел как декорация к дешёвому хоррору. Я наклонился к девушке — из-под бледной кожи проступали тёмно-фиолетовые узоры.

— Открой рот, — автоматически приказал я, но Амара вырвала флакон, залпом отхлебнула, зашипела:

— Жжёт. Значит, работает.

Хотел спросить: «А если нет?» — но не до шуток.

Пока Амара боролась с болью, я заметил, как на её коже проявляются сияющие татуировки. Она поймала мой взгляд и смерила холодной полуулыбкой:

— Не жди подарков судьбы — они кусаются, — процедила почти бодро. — Спасибо, что не сбежал. Ты изрядный чудак.

— Спасибо, что не сожрала, — попытался я шутить. — Что это было? Эта «гниль» из другой вселенной?

— Изнанка, — кивнула Амара. Куртка распахнулась, обнажив несколько опасных сантиметров. Я старался смотреть только в глаза.

— Гниль приходит на запах магической крови. И твоя… тоже не слишком обычная. Ты удивлён?

Я задумался.

Моя кровь?

В плече вдруг заныло, вспыхнуло что-то светящееся — рана от твари, внутри пульсировало нечто чуждое. Такого даже в бесплатных RPG не бывает.

— Это пройдёт? — пробормотал я.

— Если повезёт, не умрёшь от заразы, — хмыкнула Амара. — Но сюрпризы тебе обеспечены.

Она легко коснулась моей царапины — внутри вспыхнул жар, будто в сердце хлестнула молния. Я вздрогнул.

— Тут смесь… — задумчиво протянула она. — Кто тебя таким собрал? В тебе и человеческое, и ещё кое-что. Может, ты опаснее половины городских призраков.

Я зарделся — то ли от жара, то ли от её близости.

— А если во мне правда что-то странное, мне теперь к психотерапевту или в отдел по делам мутантов?

Амара усмехнулась; в голосе мелькнули усталость и, кажется, симпатия. Она откинула серебристые волосы — на шее вспыхнул узор: артефакт или знак иного мира. Сердце бухнуло где-то в груди.

— Для начала, — сказала она тихо, — ты теперь мой должник. Если кто узнает, что у тебя за кровь — охота начнется мигом. А потом… выясним, кто и зачем тебя намешал.

— Прекрасно, — выдохнул я. — А можно хоть узнать имя спасённой? Пока ещё могу отбежать, если появится очередной монстр.

— Амара, — отозвалась она с насмешкой. — Только без фамильярностей, Артём. Ты ещё не заслужил.

У меня подкосились колени.

— Ты… откуда знаешь, как меня зовут?

Я бросил взгляд на телефон: экран мерцал неизвестными символами, по нему плавали сгустки света.

Амара усмехнулась:

— Твоя техника уже реагирует на магию. Привыкай — теперь с этим жить.

В этот момент где-то в подъезде хлопнула дверь, зловеще заскрипели ступени. По спине ползла дрожь.

— Вставай, Артём, — бросила Амара почти шёпотом. — Если придёт ещё одна гниль — я не смогу. Собирай свои вещи, не попадайся никому на глаза.

Впервые за годы стало по-настоящему страшно. Запах магии, кровь, стервозная красавица на диване, исчезающий среди теней монстр — всё стало пугающе реальным. И всё только начиналось.

Я на миг задержался у зеркала: в зрачках мелькнула искра — не просто отражение света, а нечто рождённое новой тёмной ночью.

Я хожу по комнате, словно тигр в тесной клетке, проверяя — не сон ли это: всё, что недавно произошло, будто вырвалось из параллельной реальности. Пять минут назад максимум магии в моей жизни заключался в умении выдавить зубную пасту до конца. Теперь у меня на диване — кровавая роковая женщина, которая, кажется, знает обо мне больше, чем я сам.

Амара наблюдает за мной с насмешливой ленцой, укрываясь моим когда-то любимым пледом — теперь он стал её плащом-вампиром. Даже агония ей к лицу.

— Это... всегда тут было? — Я тыкаю пальцем в символы, что вспыхивают на экране телефона, словно iPhone внезапно перешёл на китайское меню.

— После встречи с гнилью ты частично пробудился, — невозмутимо отвечает она. — Твой след теперь видим. Готовься: большинство здешних обитателей хотят видеть тебя либо мёртвым, либо — в качестве подопытного.

— Уточни, кто эти «обитатели»? Кто на самом деле тут всем рулит? Ты, гниль, кто ещё? Оборотни на такси? Русалки в канализации?

Она улыбается уголками губ, пальцем указывает прямо на меня — остро и предельно ясно:

— Ты бы отработал сценаристом. Но всё сложнее.

Изнанка — это как нелегальный интернет: без Google, но с гораздо большим количеством монстров. В городе правят древние вампирские кланы, полукровки, альянсы "Смотрящих", и, конечно, человеческий инструмент — полиция, спецслужбы, бизнес-элита. Все знают гораздо больше, чем показывают. У каждой твари — свои правила, свои столы, свои желания: кровь, магию, а чаще — всё сразу. Некоторые сливаются с людьми, другие используют их вслепую.

Я записываю в телефон: «Купить святую воду и гвоздику. Мелом набить подушку». Пора играть ва-банк:

— А как мне найти своих? Вообще, у меня есть "свои"? Или я внезапная мутация без родословной?

— Твоя кровь уже зажглась в "изнаночных" сетях. Потому гниль и пришла. Если ты особенный, к тебе скоро потянутся самые настырные — возможно, уже идут.

— То есть теперь я ходячий маяк для мутантов?

— Для чувствующих твои «феромоны» — определённо, — её взгляд становится колким и цепким.

Амара подаётся вперёд, дыхание ледяной струёй касается щеки. Если бы не бешеное напряжение — возможно, растаял бы от её близости.

Одна секунда — всё вокруг замедляется. В глазах Амары проступает стеклянный блеск; кольцо на её мизинце вспыхивает багровым светом.

— Твою ж…

Она резким движением сбрасывает плед, волосы вспыхивают серебром, а в голосе новый волчий металл:

— Вставай, Артём! За дверью — люди с почерневшими глазами, не мои. Скоро дверь не удержит.

Хлоп-хлоп-хлоп — по лестнице топот, не спутаешь ни с курьером, ни с соседями.

По рукам мгновенно бежит холод. Реально кто-то пришёл. Я в панике сканирую взглядом комнату: арматура, кухонный нож, старый степлер. Чем там ещё фэнтезийные герои отбиваются от монстров?

Амара — уже у двери, балансируя на одной ноге, вторая рука зажала цепь.

Дверной звонок не прозвучал — только тяжёлый глухой удар. Ещё. Замки заскрипели, будто мебель в квартире у прабабушки.

— Узнаешь «своих» просто — если начнут вещать про очищение, бей первым, — бросает Амара сквозь зубы. — Не переусердствуй: это люди, но могут быть под чарами. Или просто на зарплате у клана.

Страх захватывает, но с ним приходит странное чувство готовности. Я хватаю окровавленный нож и тихо открываю окно — если что, высота приличная, но выбраться вдруг придётся.

Дверь выгибается дугой. Амара выпрямляется и подмигивает мне:

— Сейчас у тебя будет первая настоящая "смена расписания".

Следующий удар — и дверь с треском распахивается.

В комнату вваливаются трое: двое в кожаных куртках, третий — в металлической маске, глаза светятся неоново-синим. В руках у них — шокеры и пистолет-пулемёт.

Все втроём смотрят на меня.

— Объект Власов, — механически бросает тот, что в маске. — Приглашаем к сотрудничеству. Или — высылаем фрагменты тела матери для опознания.

Занятно: даже налоговые не такие остроумные.

Амара встала между мной и гостями. Лёд в её улыбке, цепь тонко поёт в руке.

— Кто вы, ублюдки? — резко бросает она.

— Почтовая служба Изнанки, — рычит масочник. — Забираем свои посылки.

И тут я ощущаю, что в венах снова вспыхивает тот же жар, что после раны гнили. Внутри уже не страх, а чёрная решимость.

Похоже, времени остаться человеком не осталось. Только драться — или навсегда стать чьей-то добычей. Я не помнил, когда дрался по-настоящему в последний раз. Да и какой там «экстрим»: максимум — дерзкий голубь у подъезда да подгоревшая пицца. Но вот стою я перед амбалами в коже, у которых электричество в нервных пальцах, — и понимаю: либо стану чьей-то закуской, либо шагну на новую ступень пищевой цепи.

В голове шумело — то ли от страха, то ли от непонятного жара, что гулял по венам, как зимний кот в шерстяном носке. Время словно застыло.

— Артём, если у тебя вдруг есть какие-нибудь суперсилы — самое время их вспомнить, — прошипела Амара. Голос у неё не дрожал. А вот моё сердце прыгало зумбой для начинающих.

Мужики в куртках расходятся по сторонам — слаженно, не по уровню вечерних курсов «Стань бандитом за два месяца». Масочник подошёл ко мне. Где-то во дворе выли кошки — или такие же жертвы ночных гостей. Панельная высотка стала декорацией абсурдного спектакля, где мне, похоже, выпала роль главной куклы.

— Артём Власов, добровольно покинь помещение, — безэмоциональный, металлический голос. — Не сопротивляйся. Это твоя единственная гарантия.

Я судорожно сглотнул, глядя в его горящие линзы-глаза. Костяшки пальцев побелели на рукояти ножа — только бы не выронить раньше времени.

— А если я… добровольно предложу вам… фигу? — в голосе прозвучала больше заикалочка, чем хамство, но хоть так.

У одного из бойцов вспыхнул шокер — электрическая дуга с треском рассекает ночь. Амара мелькает между мной и нападающими: цепь на её запястье начинает плясать, будто живая. Она толкает меня к стене:

— Закрой глаза! И если вспышка — не вдыхай!

Я моргнул — и всё затянуло туманом света, оглушило шумом. Грянул удар, который пробрал до рёбер: в шкафу затряслись забытые с детства настолки.

Кто-то заорал — не по-человечески, визгливо, с хищной ноткой. Видимо, амарина цепь впитала свою дозу магии и устроила гостям подпольный канкан.

Масочник отшвырнул Амару, но замешкался. В его мутных стеклянных линзах я увидел себя — моё собственное лицо вдруг будто светилось жарким отсветом. И тут по венам понеслась волна странного жара. Мир стал острее, запахи вышли наружу — пот, порох, ледяная магия. Я ощущал их по-новому, словно мне обновили прошивку чувств.

— Не двигайся! — закричал второй, наставив на меня ствол.

Но я уже двигался: шагнул вперёд куда резче, чем ожидал от себя. Ударил ножом — нерешительно, но попал в кисть с шокером. Металл зашипел, будто во мне и правда какая-то взбалмошная смесь. Головорез сжался от боли, а я едва не выронил нож — по руке прошёл жёсткий спазм.

Амара в тот же миг налетела на другого. Она двигалась, будто на роликах — хищно, резко, не по-человечески. Цепь оплела шею противника, тот вздрогнул и грохнулся на пол.

Масочник, увидев, что план рассыпается, чиркнул браслетом — из ладони посыпались искры, с треском проносясь по комнате. В грудь ударил холодок, за ним — паника.

И тут внутри меня что-то прорвало. Боль в плече от "гнили" резанула, словно по свежей ране прошлись раскалённым железом. Я вскрикнул, и вместе с криком изнутри вырвался поток тёмного тумана, смешанного с огнём. Глаза врагов расширились: из меня выплеснулось нечто нечеловеческое.

Амара повернулась — в её взгляде мелькнуло узнавание, злой восторг:

— Вот оно… В тебе просыпается! — выкрикнула она, и в её голосе впервые скользнул страхопочтительный трепет. — Держись! Не отпускай себя!

Но контролировать поток я не мог: гнев, страх, рана — всё это прорвало заслон. Масочник шагнул ко мне, но тут же отшатнулся. Остальные согнулись у стены.

— Не может быть… — прошипел один. — Это он… Уже…

Разряд шокера вспыхнул, ударившись в клубы дыма. И впервые металлический голос дрогнул — под маской впервые проступил страх.

Я кинулся к окну — быстрее, чем мог когда-либо. Вскарабкался на подоконник, подхватил Амару.

— Прыгай! — хрипит она. — Нам нельзя тут оставаться!

За спиной гремят выстрелы, сыплются проклятия на языках, которых я не слышал даже в компьютерных играх. Но теперь слова озаряют моё сознание, вспыхивают переводами — как будто во мне открылись новые заклинания, навсегда записанные в кровь.

Я зажмурился — и прыгнул.

Путь сквозь мрак и тень

Вся моя жизнь до этого момента укладывалась в три сцены: бесконечная очередь за шаурмой, дырявый носок в любимых кроссовках и шкаф, полный невзрачной надежды на лучшее будущее. В довесок — рваное расписание смен, в котором для вдохновения не предусмотрено даже места для кофе. Теперь же я отрываюсь от этой бытовой тоски — буквально. Лечу вниз с четвертого этажа. В одной руке новообретённая спутница по безумию, Амара, другой — судорожно ищу способ спасения, что б не обнять крышу поседевшей «Жигули» так страстно, что меня потом будут вспоминать рабочие местной авторазборки, перебирая железо и легенды под рюмку беленькой. Пространство свернулось в клубок: никакого ветра, только ночное дыхание города и ощущение собственной неуловимости. Земля всё ближе — знакомое пятно грязи, куда местные собаки выгуливают друг друга, пока хозяева курят и завидуют проходящим мимо кошкам. Судьбу и мою грешную жизнб искупает сугроб. Спасибо коммунальщикам: иногда их просчёты буквально спасают жизни. Я приземляюсь с грацией туши, сначала спина, потом затылок, сверху — Амара. Удар — и голова будто превратилась в чугунный колокол. В ушах зазвонило, зубы прозвучали аккордом по эмали. Только мозг лениво отмечает: «Ну, Касперский бы не повторил такое падение». Я выпутываю Амару из белого вакуума сугроба. Она стряхнула снег с волос, фыркнула: — В следующий раз предупреди, — проскрежетала она пересохшими губами, — Мне бы твой задор. Было почти эротично… если бы не больно. — Новый пункт в списке фетишей, — бросаю я через плечо, поднимаясь. Позади, в темноте, раздаются шаги тех, кто пришёл не за автографом.

Город — как замерший при включенном свете таракан. В неоновой мгле даже «Улица Замёрзших Ламп» звучит поэтично, хотя для этого района поэзию давно выселили вместе с молодёжью и горячей водой. Время здесь ползёт, цепляясь за трещины и корку льда, земля здесь стоит дешевле ночлега.

— Направо, за магазин, — шепчет Амара, сдерживая бок. — Там мой проводник. В три ночи только самоуверенный идиот или герой нуара идёт за угол с женщиной, у которой серебро в волосах и в голосе. Я, видимо, определённо второй — или вообще третий вариант самоубийца обыкновенный. Из подъезда выползает тёмная масса фигур. Маски, куртки, тяжёлые тени и что-то волчье в походке. Некоторые, кажется, орудуют своими пальцами, как ножами, в них вспыхивает что-то магическое — странная иллюминация на фоне жёлтых окон. Я бегу за Амарой — вспоминая, что последний раз так ускорялся только ради уезжающего автобуса, который ушёл и всё равно. — Что им надо? — шепчу я на бегу. — Если бы я знала, — сдавленно шепчет Амара. — Помоги, забор! Забор мы берём не хуже гимнастов на допинге: где магия, где паника, где адреналин. Сзади выкрикивают моё имя:

— Власов! Стоять! — Голос не требует — требует сама родовая память.

Тыльная сторона магазина. Полуподвал с облупленным алюминием: «МАСТЕРСКАЯ». Не был бы я таким неудачником по жизни — точно бы не сунулся. — Здесь? — Даже воздух пахнет винтажом: масло, цемент, что-то сладковато-кислое — как кровь на сахаре. Амара кивнула, дверь поддалась с лёгким скрипом. Внутри — мир на паузе: свет висит на стенах липким, сигнальным налётом. Звуки улицы затерпели. Сквозняк гуляет холодом по шее. Мало пространства — ржавые станки, грязь, на полках груда железа, по стенам — лица с фотографий, которые пугают даже трезвых. За столом — мужчина. Скорее гибрид вороны и тренера по дзюдо, чем реальный человек. Его глаза янтарно вспыхивают. Кажется, этот взгляд прошивает лоб насквозь. — Опоздали, — лениво кидает он, идя к нам с гибкостью сквозняка. — Безумие тебе не к лицу, Артём. Но выбора нет и не будет.

Показывает на кресло. Я падаю с ощущением, что меня больше никто и никогда с него не поднимет.

— Вот оно, ваше великое пробуждение! — хмыкнул он. — По правилам жанра: гниль, кланы, наёмники, фейерверк тайн. Легенда города из тебя так себе, но ночь открыла все двери. Я открываю рот, но Амара опережает:

— Ему не только защита, но и инструкция по выживанию нужна, — бросает она, и, если можно, новую почку. Кузнец — мысленно кладу ему этот ярлык, слишком уж подходит — прищурился и заговорил тише: — Теперь твоя кровь — на радаре. Будешь играть по изнаночным правилам — либо станешь сильнее, либо сгоришь. Третьего тут не дано. Он тычет пальцем мне в плечо: вспышка боли, запах дыма, кадры чужих жизней. — Уже прорывается твоя сила, — комментирует он. — Она — сырая. Смесь страха, мощи, что-то ещё… сам почувствуешь. Я понимаю: во мне кипит нечеловеческая эйфория пополам с ужасом. — Главное — не попадайся им, — резко, авторитетно. — Амару держи рядом: теперь вашу пару ищут все, кто помнит давно забытые фамилии. Ты — проклят, она — разжалована твоей милосердной рукой. Амара закатила серебряные глаза, устало щёлкнув снега с плеч. — Справлюсь. Научу и его, если потребуется.

Они смотрят друг на друга — и я ловлю себя на мысли, что их взгляд длится дольше, чем загрузка историй в ВК на бесплатном вай-фае.

На стенах разгуливают тени, отбрасываемые единственной лампой. Масло на полу вдруг вспыхивает синим, пропадая в никуда. Мир делает кувырок — вот она изнанка этого города. Кузнец наклоняется ближе: — Враги теперь вокруг тебя. В каждом прохожем, соседе, продавщице булочной. В любой тени. Одно неосторожное движение — и тебя вытряхнут с доски. — А что мне делать? Я теперь почасовой фрилансер боевик или смена без выходных? — отшучиваюсь буднично-панически. Кузнец бросает на стол маленький свёрток: кожаная верёвка, на ней — жетоны, каждый страннее предыдущего. — Оберег. Проживёшь первую ночь — справишься. Держитесь друг друга, как пароль от банковского приложения к нимфетке. Запахнет прелой землёй — бегите, не оборачиваясь. Вас ищут час, а найдут за минуту. Я хочу узнать — кто «они», но Кузнец уже повернулся к станку, искры застилают его профиль, разговор окончен бесспорно.

Мы вываливаемся во двор — город вылизывает свои тени, за каждым окном — подозрение, каждый крик может стоить остатка жизни. Амара цепляется за мою руку крепче, чем любые наручники: — Ты уже не зритель. Добро пожаловать на темную сцену, Власов.

Я выдыхаю, как будто таблетку глотаю. Сирены эхом ползут по стеклу.

— И что теперь?

— Теперь, Артём Власов, мы будем жить. И — кто знает — может, даже долго, — улыбается Амара, снова становясь реальнее, чем этот неоновый кошмар.

Вдали вспыхнула аварийная лампа — город мигнул тревогой. А я вижу: нам за это падение и бегство уже начисляют бонусы из чужих глаз. Кто-то не спит. Кто-то ждёт. Кто-то видит каждое наше движение в перекрестии своего мира.

Мастерская выплюнула нас в ночь словно прожёванную валюту: тепло и иллюзия защиты, подаренные Кузнецом, захлопнулись за спиной вместе с дверью. Всё, бонусы закончились — впереди только асфальтовые джунгли, где каждый поворот играет по своим правилам. — Кузнец всегда такой дипломат? — выдавил я, испытывая на прочность завязку у жетонов. Мысли тут же подсовывают прайс: «Активация оберега — 999 руб/мес, плюс налоги на магию». Амара тяжело наваливалась на моё плечо — ирония в её взгляде конкурировала с усталостью: — Ты ещё не видел его с болгаркой, — хмыкнула она. — Для тебя был вежлив — ни одного «умник», ни малейшего намека на тупорылых человеков. Ты его почти покорил. За мастерской город ощетинился тенями: каждый переулок готов захлопнуться, как капкан, зазевавшуюся кошку. Звуки улицы больше не просто фон — ими чувствуешь, как собственной кожей. Лёгкое потрескивание фонарей, сиплый кашель в подворотнях… Здесь даже ветер пахнет тревогой и неоновыми отблесками. В такие минуты домой хочется не просто — его вырываешь мысленно с мясом: плед, пицца, сериал, только бы без ночных охотников за душами в графе «гости». Вдох, выдох. — Честно, — тяну я слова, — ты часто здесь бываешь? Ты вообще в этом лабиринте ориентируешься или просто уповаешь на карту в головах местных? — Паника — это плохой соус для приключений, — сквозь зубы процедила Амара. — Но, если честно, меня даже свои пару раз теряли. Конечная остановка, как правило, где-нибудь между пастью местного чудовища и новым паспортом. Тем временем вокруг нас тени начинали выделываться: один силуэт замирает у закрытой двери, другой скребёт по стеклу, будто рекламирует спектакль — «Твоя тревожная ночь». Я хмыкнул и попытался не дрожать: — Слушай, а запах прелой земли — это у тебя к новым талантам относится?

Амара замерла. Красная вспышка разошлась по её волосам, когда она обернулась: — Если в лёгких стынет холод, и тянет зарыться в землю — плохо дело, — негромко молвила Амара, тронув мои пальцы. — Тогда выдыхай и тянись ко мне за оберегом… или за поцелуем. Если решишься, конечно. Я поперхнулся ночным воздухом: — Класс. Получается, новый местный обряд — если жутко целовать напарницу? Мне бы инструкцию для неловких.

— Ты в изнанке, Артём. Неловкость тут никто не оценивает. Тут, если целуются, то всегда на грани жизни и смерти, — мурлыкнула Амара, и вдруг в голосе проступил опасный хищный металл.

В этот миг мимо нас пронёсся порыв ветра, размазав над двором обрывки пакетов и старых объявлений — будто весь город шепнул: «Вас не ждали». Я вцепился в шершавый пакет с жетонами. Где-то внутри, едва ощутимо, пульсировал острый ледяной свет, как у мини-реле ядерной тревоги.

— Если этот жетон работает, — сказал я в пространство, — я официально перевожу ему десять процентов своей зарплаты. Главное, чтоб он работал лучше, чем моя банковская карта.

— Его не интересует твоя зарплата. Кровь и память — вот валюта здесь, — тихо бросила Амара, глядя в закрытое окно, где, казалось, на миг вспыхнул чужой зрачок. Меня пробрало до кончиков пальцев. — Я готов подписаться даже под банкротством, если бонусных монстров сегодня хватит, — проскрипел я в пустоту. — Если что, сразу веди в морг. Может, там поспокойнее. Амара улыбнулась так, как улыбаются уставшие волки после долгой ночи: — Ты, смотрю, спокойнее большинства, кто впервые видит обратную сторону города. Обыкновенно на этом этапе люди просят горячий чай и свежие трусы.

— Ну, магия — словно бывшая жена, — отшутился я. — Прятаться бессмысленно, всё равно найдёт. Я — ходячая катастрофа, к такому быстро привыкаешь.

Мы двинулись по скользкой наледи: осторожно, друг за друга цепляясь, как балерины на прослушивании в аду. Где-то в темноте завыли псы; их не было видно, но казалось — за нами следит весь город. Город, который вдруг ожил, стиснув нас тенями и вековой пылью.

В этот момент где-то слева захлопнулась дверь, звонко вылетели бутылки, и чья-то фигура в длинном плаще замерла прямо в жёлтом пятне света фонаря. Это было ультрамодно, мёртво-стильно и до мурашек опасно. Я остановился, глубоко втянув прохладный воздух :— Тридцать лет — самое время вступать в клуб мёртвых романтиков, — прошептал я. Амара, облизывая губы с хищной тоской, кивнула: — Ты вступил, но взнос ещё не сдал. И аплодисментов не будет. Город затаился. Ночь легла тяжело и вязко, вдавив нас в асфальт. За ближайшим углом вдруг хохотнуло нечто: звонко, не по-человечески, слишком близко. Сердце дрогнуло — ощущение было будто между паникой и неукротимым желанием жить.

Мы медленно двигались вдоль стены магазина — вроде бы знакомой за годы каждого похода за пивом и чипсами. Теперь она казалась длиннее и холоднее любого коридора ночи. Неон с вывески "Технотрезвость24" моргал: буквы перегорели, оставив на исполненном тоской фасаде слово ТЕНЬ 24. Я нервно хмыкнул.

Ночь — здесь никогда не просто ночь. Слои мрака переливаются, как битые экраны: что-то глючит в воздухе, будто город сам взломали.

То ли я перегрелся, то ли магическая батарейка начала разряжаться, но у фонаря внезапно расплавилась тень, вытекла в полосу, и на миг я будто увидел, как из окна второго этажа на нас смотрит лицо. Нечеловеческое, слишком удлинённое, ненормально-бледное, как непережаренный чебурек. Глаза у него светились янтарём.

Пульс ускорился.

— Амара, за нами следят, — шепчу я почти весёлым шёпотом, которому не поверил бы даже я сам. — Это у меня паранойя магическая, или у тебя тоже внутренний детектор беглых упырей сработал?

— Не дергайся, детектор, — мурлычет Амара, — смотри по сторонам не слишком явно — в этом квартале у клыкастиков конкуренция, хуже чем в такси пятничным вечером. Дёргаемся — и не зря Из ближайшей мусорки вдруг раздался бряцк: что-то живое… или магическое. Я инстинктивно подпрыгнул, вцепился в оберег, как в пульт в ночь премьерного сериала. — Если что, — бормочу, — я честно даже мышей боюсь с детства. Они… такие… неуютные. — Слово чести, если там мышь, я первая испугаюсь, — бархатно соврала Амара. Спазм ужаса изрядно ей к лицу. — Ладно, пошли дальше. Если пропадём, в соц сетях пусть пишут: «Вышли за хлебом и пропали во тьме. Было весело!»

Мы ускоряем шаг, лавируя между лужами и подозрительно чёрными пакетами, которые — уверен — кто-то специально ставит ночью на пути, чтобы герои без страха и упрека имели повод начать паранойю.

Реальность глючит дальше

Город внезапно начал трещать странными звуками: авто сигналит, но вой шелестит, будто волчий; ангелы неба ФМ теперь выкрикивают что-то на неправильном наречии — услышал: “crypta animarum”, что-то латинское, не из школьной программы.

Амара напряглась:

— Мы в чужом районе, — выдохнула. — Здесь кланы за каждым углом…

— Обещай, что если нас сцапают, ты хотя бы моего начальника заодно утащишь?

— Только если он на вкус не хуже синтетической крови. — Думаю хуже

Призрак-консьерж

Тем временем прохожий, — вроде бы совсем обычный мужик с пакетом молока, — вышел из подъезда и начал залипать на нас так, будто мы нечто из его личных кошмаров.

Я вежливо кивнул — он скрипнул зубами. Пакет молока у него стал… темнее, будто не молоко это вовсе, а жидкая ночь.

В его глазах метнулся электрический разряд, будто ошибки матрицы.

— Такое часто?

— Это не человек, — спокойно усмехнулась Амара. — Точнее, не совсем.

Мы вышли к перекрёстку, где фонарь — единственный живой — трещал, как электрическая гильотина. Со всех сторон на улице вырисовывались силуэты — мутные, будто их рисовали дети без света: один с тремя руками, другой с лицом, что то и дело размазывается, как акварель. Амара почти прижалась ко мне, её дыхание — холоднее пригрезившегося коту минус-двадцати. — Теперь здесь всё серьёзно, Артём. Никто не будет притворяться. Испугался? Я посмотрел на неё и выдавил максимум безумной бравады: — Зато это идеальный повод перестать бояться жить скучно, да? — Вот за это… — она хищно улыбнулась, её голос стал вибрировать, будто скрежет ножа по фольге, — …может, я всё-таки тебя укушу. По доброте.

Погасли фонари.

Со всех сторон шаги — глухие, точно в болото. За спиной будто бы кто-то цапнул за тень моего пальто.

"Артём…", — прошептали сразу несколько голосов, они расходились эхом в стенах, не отличив бы ни один мой будильник.

Я судорожно сжал оберег, зная, что следующую секунду…

Внезапно, за нашими спинами раздался чудовищно визгливый, нечеловеческий смех.

— Поздравляю! — прошипела Амара. — Мы только что перешли на тёмную сторону города. Держись рядом.

Я моргнул в темноте, почувствовав, как волосы становятся дыбом уже не только от холода.

Её рука крепко сжала мою, и я удивился, что это — наверное самое живое, что со мной случилось за тридцать лет. В неоне далёких разрядов дрогнула невидимая завеса — мир глухо треснул где-то внутри меня. Всё по-настоящему началось. В мгновение, когда фонарь сдох совсем, ночь вспухла вокруг нас, будто кто-то выкрутил тьму на максимум. Звуки за спиной стали плотнее, тягучее: теперь это было не эхо — а чьи-то шаги, множество, цепких и чужих. — Спокойно… — Амара говорит так, будто может быть спокойно хоть где-то в этом городе. — Не провоцируй, не смотри прямо… — А если я сам себя испугаюсь — это “спровоцировать”? — выжимаю я из себя, смотря вниз на собственные кеды. Они выглядят, как чужие ноги повешенного над пропастью. Амара не отвечает. Зато кто-то машет нам из-за припаркованной «Газели». Не машет даже, а как будто… медленно встаёт из темноты, вытягивая руки, слишком длинные, слишком белые — как куриная кожа в холодильнике.

Снег, внезапно поваливший крупными хлопьями, отражает не тот неоновый свет — а багряный, влажный, тревожный, будто у города вскрыли артерию. Сквозь этот омерзительный снег один силуэт выходит вперёд — в длинном плаще, ушербно-лаконичный, будто из комикса про ночных убийц. Глаза у него как заброшенные фонарики: светят, но собаки воют. Он ни единого звука не издаёт. Но город вдруг становится до одури тихим. Даже машины не гудят. Даже собственная кровь не шумит. Наступает миг, когда ты понимаешь: если закричишь — ничто не ответит. Ни один чел, ни одна крыса не обернётся. Всё живое ушло по своим делам, оставив тебе одну только агонию бытового страха. — Это он, — Амара впервые за ночь звучит не хищно, а... почти как ребёнок на дне колодца. — Проводник.

— Проводник… куда?

— Для избранных. Или для потерянных. Всё зависит от того, что тебя внутри греет. Спасибо, блин, за подробности. Тварь почти рядом — она не идёт, она словно скользит по плитке. Холод струится, как от морозильника, глаза его проваливаются куда-то внутрь меня, ловя что-то, чего ни один психолог не наковыряет. Амара вдруг больно сжимает мою руку: — Слушай только меня, что бы ни увидел, что бы ни услышал — не отпускай. Никогда. — Почему? — даже шёпот выдавить трудно.

— Потому что если отпустишь, останешься здесь. Навсегда.

Тень проводника нависает, его влажный, электрический голос разрезает всё.

— Вы не должны быть здесь... — и слова его звучат одновременно из-за спины, из-под асфальта, да и вообще изнутри черепа.

— (Не ДОЛЖНЫ… быть… здесь…) — добавляет эхо, разламывая невидимые кости реальности. Я ощущаю, как что-то меня тянет изнутри — не физически, а душой. Болит живот, кипит сердце, лицо будто бы вспыхнуло ледяным кровообращением.

В этот момент Амара вдруг вскакивает передо мной, раскинув руки:

— Это МОЙ! — её голос разносится на весь перекрёсток, неожиданно разрывая тишину — и реальность подмигивает трещиной.

— Ты знаешь цену. — Проводник больше не приближается. — Пусть выберет сам, — Амара почти кричит.

Что выбрать? О чём речь? Почему у меня вдруг мелькают в голове радужные кольца, будто на старом экране ТВ?

Проводник наклоняется ко мне так, что я вижу его глаза: черные, но в глубине множатся крошечные огоньки — десятки, сотни, кажется, что это вспышки чужих жизней. И он говорит: — Ну же, Артём. Готов заплатить за один ответ? Даже если плата — ты сам?

Я хочу что-то сказать, но в этот момент ловлю на глазах Амары слезу — первую, что вижу у неё.

— Артём… Только не отпускай…

В этот момент всё гаснет: снег, неон, даже собственные мысли — и меня кто-то резко, без предупреждения, тянет вниз. Сквозь асфальт, сквозь ночь, в холодную неизвестность.

И в изнанке бывает горячо, особенно когда с тобой вампирша

Я падаю. Ну, как падаю — скорее, меня втягивает внутрь ночи, как в лифт без проводки: тянет, крутит, желудок бродит где-то на уровне седьмой чакры, а глаза ломают правила гравитации. Вокруг чернильный мрак разбавляют лишь вспышки: горячая кожа Амары, её рука в моей — единственная реальность. — Дыши, Артём, — доносится её голос, вибрирующий сквозь пространство, — только не отпускай меня. Я бы держался крепче, если б не было ощущения, что пальцы вот-вот сломаются. Мы вываливаемся в нечто: не улица, не тоннель, а подобие зеркального холла, затянутого дымком, с неоновыми разводами, как у дорогой вечеринки без выхода. Все вокруг дрожит. Перед нами Проводник — прямее, чем в аду у портного. Его тень неестественно вытянута, будто у мультяшки, но вместо бороды усы из чёрного электричества. — Приземлились! — Амара улыбается, выдыхая, как после секса или мордобоя. Честно? Отличить сложно. — Это было… — задыхаюсь. — …лучше, чем любой взлет, — договорила за меня, одновременно прижимаясь ближе. И тут я понимаю — она почти обнимает меня, её грудь мягко касается моей руки. Все разом становится резче, быстрее, вкуснее, чем до этого момента. Отступать бессмысленно: моё лицо в нескольких сантиметрах от её ключицы с серебряной татуировкой. Немного запаха крови, много адреналина, странно возбуждающий холод и возбуждение человеческое. Проводник кашляет, как профессор на паре: — Не первый раз, Амара? — Раз пятый, считай юбилей, — бурчит она. — Давай по делу, без эффектов. — Закон первый, — вдруг мрачно чеканит он, не отпуская взгляд: "То, что ты видишь — лишь отражение. Не касайся, не называй по имени без нужды: любой звук, любое слово возвращается к тебе." Я хватаю воздух ртом: — Это как… табу? Или «не произноси имя демона трижды»? — Имя — валюта, глупость — смерть, — уточняет Проводник, слегка склонив голову. — Если кого-то назовёшь вслух, рискуешь притянуть этого кого-то к себе… или отдать ему частичку себя. Особенно если внутри тебя новая кровь. — То есть даже если я скажу «Маша» — появится Маша? Или меня съест кто покруче Маши? Амара усмехается, перекидывая волосы через плечо (а заодно запускает по ним ладонь — пальцы смело скользят по коже, и жар от неё аж через фибры воздуха): — К Маше всё же нужен доступ, милый. Но если скажешь имя того, кто слушает — не удивляйся, если ночью на тебя сядет не кошка. — Значит, лучше вообще молчать? — Не всегда, — со смехом. — Тут за молчание тоже штрафуют: иногда молчание — это сигнал враждебности. Надо балансировать. Я отвлекаюсь — и совсем зря. Почти совсем прижат к её бедру. Перевожу дыхание, не зная, куда деть руки: ухо щекочет её дыхание, по ключице снова играют кольца заклинаний. Проводник — профессиональный кайфоломщик — двигается дальше: — Второй закон, — эхом, что у гробовщика на допросе, "Платишь — живёшь. Не платишь — либо исчезаешь, либо платишь чужим." — Деньгами? — не выдерживаю. — Иногда телом, — шепчет Амара. — Чаще — воспоминаниями. Самое ценное здесь: тайны, первое желание, имя матери, твой страх, твой жар… В этот миг она чуть крепче сжимает мою руку — и скользит пальцем по внутренней части запястья. Волна тока проносится по позвоночнику, голова кружится. Я понимаю: вот оно, запредельное возбуждение — и магии, и страха, и чего-то животных ниже пояса. — Покажи, чем платишь, — Проводник оборачивается к Амаре, та вздыхает, наклоняется ко мне. Губы цепляют мой подбородок, почти касаются… — Я должна тебе кое-что купить, — хищно ухмыляется. — Помоги-ка… Я растерян: — Что, прямо здесь?.. — Только здесь, — поправляет она и легко, чуть подрагивая, касается губами мочки моего уха, обволакивая дыханием. В этот момент по зеркальному залу прокатывается едва слышный стон. Стёкла покрываются каплями инея. — Закон три… — Проводник чуть хрипит, явно смакуя шоу: "Все, что таит удовольствие, таит опасность. Не давай взаймы больше, чем готов потерять." У Амары цвет глаз меняется. Она шепотом мне: — Не бойся. Эта плата — для тебя. Я чувствую: ещё чуть-чуть — и голос уже станет совсем не моим. — Если хочешь остаться собой — не отдавай первую страсть случайному прохожему, — её рука небрежно касается ремня на моих джинсах, пальцы будто сжигают ткань. — То есть если я сейчас… — слова прерываются на полуслове. Амара улыбается дерзко: — Будет трудно остановиться. Проводник чётко кивает: — Всё, что вам нужно для выхода отсюда, у вас уже есть. — А если потеряюсь? — спрашиваю. — Тебя будут искать. Вот только кто первым найдёт — тот и получит твою цену, — отзывается Проводник, растворяясь в снежном мареве. Амара тянет меня за руку: — Вперёд. Ночь любит горячих. — Со мной ещё не случалось настолько горячей ночи! — шепчу, пытаясь не задыхаться. Между нами всё горячее: её ладонь на моей талии, мой пульс на скорости багги, зеркала вокруг вспыхивают кадрами — где-то мы стоим рядом, где-то она целует меня, где-то… уже не только целует. — Не бойся, — шепчет Амара, — сегодня правила просты: держись за меня — и выплывем. Я вцепляюсь в неё почти по-настоящему. Её губы срывают остатки моих шуток, в зеркальных стенах отражается беглый огонь. — Законы простые, Артём. Тут либо боишься, либо живёшь… — А если и то, и другое? — Тогда ты не в изнанке. Она уверенно ведёт меня сквозь лабиринт отражений, а между нами нарастает искра — а может, уже самая настоящая вспышка. И вдруг становится понятно: этот город любит неосторожных Пальцы Амары на моей коже — и вовсе не холодные, скорее, как пламя на морозе: жгут, но не оставляют ожогов, только следы желания, пробегающие по нервам дрожью. Всё в этом месте говорит— "опасно, но попробуй, если хватит храбрости". — Долго ещё? — пробую я сбить градус, но голос противно выдал всё с головой. — Терпи, герой, — её ладонь скользит вверх под куртку, ногти царапают по ребрам, медленно, как будто учит: "в Изнанке всё медленно — особенно, если потом будет быстро". Отражения вдруг начинают двигаться сами по себе: где-то в стекле другой я и другая Амара сливаются в поцелуе. Сердце у меня бьётся так, будто пытается прыгнуть за нами в следующий уровень реальности. — Это что, испытание? — тихо спрашиваю. Амара рассмеялась низко, волнующе.— — Это проверка. Закон Изнанки: если ты испугаешься своего желания — оно начнёт охотиться на тебя. Платить либо собой, либо страхом, либо… — Она медлит, дразняще скользит ладонью к моим губам. — …либо мной. — Не привык платить чужими. — Тогда раздевайся сам, — с хищной ухмылкой. Я перехватываю её руку. Ощущаю, как в самой глубине сознания открывается новая дверь: силы, жар, магия — теперь не просто фоновые. Всё внутри вибрирует острой, запретной энергией. Будто бы в этот момент мы оба на острие — провокации, удовольствия, страха. Амара вдруг нависает надо мной, прижимается всем телом, закидывает одну ногу мне на бедро — и всё внутри обрывается. Голос Проводника из темноты (ну кто его звал сейчас?!): — Закон четвёртый: если хочешь выйти, открой истинное имя партнёра. Не угадаешь — начнёшь терять себя. Амара, не шевелясь, глядит прямо в глаза: — Не вздумай! Это ловушка, понял? Все мои инстинкты вопят "да, понял", но в голове рвётся вопрос: — А твоё имя… оно настоящее? — Здесь нет настоящих имён, Артём, — выдыхает Амара прямо мне в губы. — Только те, которые мы себе позволяем. В отражениях позади Амары кто-то змеёй ползёт ближе. Сердце срывается — но увожу взгляд обратно: глубоко в её глаза, туда, где прячутся и любовь, и смерть, и будущее. — Закон Изнанки: не смотри в бездну, если не готов поприветствовать свою собственную, — шепчет она. — А как узнать, готов или нет? Она касается кончиком языка моей шеи — коротко, пробно —— и медленно, дразняще проводит губами к самому уху. — Только в страхе и страсти есть настоящая магия. И, если доверишься, никто тебя не сожрёт.

Отражения мерцают, искажаются: где-то я и правда теряю себя, где-то обретаю. Смешно — так просто быть собой в другом мире, когда на кону всё, что не удалось сберечь в обычном. — Я на тебя ставлю, Амара, — честно признаюсь. — Если загремлю в ловушку параллельных миров, хотя бы не в одиночку. — Вот теперь ты похож на жителя Изнанки, — шепчет она, целует крепко, щедро, как будто возвращает меня откуда-то — или вырывает обратно. Горячо, глубоко, вкусно и невозможно: на секунду перестаю отличать, где кончается её тело, начинается моё. У зеркал появляется зыбкая дорожка света. Я инстинктивно иду вперёд, не отрываясь от неё. — Ещё шаг — и мы снаружи, — говорит Амара, укусывая за нижнюю губу, и каждый шёпот отзывается где-то ниже пояса, натянутой, как струна, реальностью. — Это что, условный гештальт? — Нет, это — условно твоя новая жизнь. Я делаю этот шаг. Мир вокруг рывком возвращается в старый город, но всё другое: желтый свет фонаря кажется горячим, как после глубокой зимы солнце, а Амара — по-прежнему горячее, чем всё содружество русских батарей вместе взятых. Я ещё держу её за руку. Она прижимается ко мне, дыхание частое, глаза молчат, но говорят "продолжение обязательно". Она шепчет на ухо: — Самый главный закон Изнанки — тот, который не расскажешь другим. Хочешь выжить — не испугайся себя настоящего. Она тянет меня за собой в следующее темное ответвление улицы и, обернувшись, впечатляет по-настоящему жгучим взглядом: — Спросят пароль для выхода — скажи: «Я наполовину твой». В этот момент я понимаю: в Изнанке не бывает случайных встреч. Её ладонь на моей талии — это и обещание, и новая угроза. И теперь я тоже играю по этим правилам. Мы бредём куда-то сквозь ночь, но теперь мне чудится, что каждый шаг уже вписан в карту какого-то потустороннего Яндекс.Навигатора. Амара снова рядом — необычайно реальная, тёплая, пахнет железом, холодной корицей и чем-то жадно-безнадёжным, что больше никто здесь не носит как духи. Воздух вокруг искрится: то ли всплески адреналина, то ли до сих пор работает магия зеркального холла. Я неловко пытаюсь перевести дыхание и заодно — разговор: — Амара… а давай честно. Вот ты говоришь "держись за меня"… А куда мы вообще идём? И кто за мной, прости, бежит с энтузиазмом домохозяйки в чёрную пятницу? Она даже не замедляет шаг: — Все вопросы после побега — стандарт Изнанки. Но ладно… Объясняю на пальцах: Мир людей — это только фасад. Здесь, под ним, проходит Изнанка — параллельная сеть, составленная из кланов, кровей, древних обид и магии. Но теперь кровь твоя — мишень. И не просто потому, что вкусненькая. На повороте она толкает меня плечом — так, что в груди ритм срывается под обочину: — Та гниль, что напала в самом начале, — не просто тварь с района. Это разведчик. За ней следят сенсы кланов: кому-то нужен контроль, кому-то — твоя кровь, кому-то вообще хочется устроить хэппи-энд на костях выскочек без рода и племени. И да, если ты ожидал интеллигентов — извини, тут такие не выживают. Я втягиваю воздух сквозь зубы. — Кланы… магия… А ты? Тоже из них? Лицо Амары на фоне билборда кажется опасно надломленным. Немного хищное, немного ранимое, как у волчицы после стычки. — Была из них, — выдохнула. — Пока не разжаловали. По официальной легенде, я предала свой клан, вписавшись не по уставу — спасла одного «полукровку» в обмен на секреты нашей крови. И да, кстати, поздравляю — это был не ты, раз уже спросил. С тех пор ни свой, ни чужой, ни жертва, ни охотник. Из Изнанки выкинули — вон, биометрия не работает, царапины не зарастают… Она прикрывает рану, смешно морщится: — За это и ранили. Не убили — не было приказа. Меня сдали насмерть наёмникам, но кому-то на самом верху понравилась идея меня оставить «в живых»— типа ходячий позор для клана. Или возможный обменник, или ещё какая-нибудь многоходовочка. Решили, что переживу — так и буду напоминать всем, что бывает с отклонениями от сценария. Я причмокиваю языком. — Получается, ты — изгой среди изгоев? Героиня без клана и с бонусами «нож под ребро от первого встречного»? — Иронично, да, — она, кажется, даже улыбается. А я словно вписываю её боль в своё личное резюме новой жизни. — А почему ты выбрала меня, а не киллеров из соседнего подъезда? Я же никто, Артём Власов, среднестатистический полу-человек из многоэтажки с тремя парадными… Амара резко поворачивается, вжаривая взгляд в самую глубину:— Потому что «полу» — это уже не стандарт. Ты не типичный человек. Твоя кровь…В ней как будто несколько древних родов спилось на вечеринке, устроило оргии, разбило посуду… и породило тебя. Нового. В тебе есть искра сразу нескольких линий — магических, тёмных, оборотнических… Их, к слову, мало кто совмещает. Обычно таких давят при рождении, но кто-то тебя спрятал, — и очень тщательно. Она с нажимом сжимает моё запястье: — Теперь, когда тебя заметили — каждый клан получит лютое преимущество, если возьмёт тебя себе. Кто сможет высосать твою кровь — получит доступ к способностям всех твоих прародителей разом. Кто сможет подчинить тебя воле — получит ходячий универсальный ключ. А кто убьёт — получит минуту тишины на войне между кланами. В этот момент я понимаю, что всё, что казалось мне случайной драмой — на самом деле турнир. Я — приз. На секунду замолкаем. Глухой вой сирены далеко — будто по нашу душу. — А та гниль... Она тебя ранила нарочно?. — Нет. Это был сигнал для других охотников — странная смесь магии и крови из меня, крови, на которую реагируют даже техногенные твари… Заметил, как после её укуса все твои системы начали сбоить? Я киваю. Телефон, фонари, даже банкоматы вокруг теперь странно себя ведут. — Это и есть пробуждение, — спокойно добавила Амара, — твоя истинная смесь среагировала на магию. Любой сенсор в городе уже почувствовал новый сигнал, значит, нам остаётся только скрываться и набирать очки выживания. Я глотаю воздух. — Значит, меня теперь будут искать… все? — Почти все. Кланы — чтобы использовать, стражи — чтобы спрятать или уничтожить, сенсы-охотники — просто за премию, а твои «редкие» родственники — возможно, чтобы спасти… или съесть первыми. Её взгляд становится снова опасно нежным. — А я? Я теперь либо твой щит, либо твоя первая ошибка. Но и, как понимаешь, твоя связь с этим миром. Я молчу. Хотел бы броситься в четыредлыюлядскую ярость, закричать, что не хочу быть ни ключом, ни проклятием, ни трофеем... Но осознаю — обратного билета не выдали. — Слушай, — тяну осторожно, — а есть ли, ну… способ остаться вне игры? Амара на секунду задумывается. — В этом городе? Самый короткий способ — лечь лицом к асфальту и не дышать. Все хотят остаться вне игры, но почти никому не удаётся. Но… если удастся разобраться, чью кровь носишь и кто спрятал тебя так глубоко, — тогда, возможно, получится самому устанавливать правила. Или, хотя бы, не быть жертвой. В глазах её ядерная усталость и что-то ещё: усталость игрока, который забирает на себя чужие удары, чтобы остаться человеком. На фоне воет новый вой — уже ближе, явно не собачий.

Я собираюсь с духом, беру Амару за руку: — Пошли. Если уж меня взяли в этот лунопарк на элитный аттракцион смерти, я хотя бы посмотрю, кто сегодня заведует городом. — Правильный настрой, — мурлычет Амара. Идём дальше — за нами расползается мрак, в городе снова что-то трещит и шепчет, а я впервые за всю ночь ощущаю, что жизнь, кажется, только начинается. Мы ныряем в очередной подворотню — тёмную, из тех, где бетон давно решил быть самостоятельной сущностью. Каждый выход на улицу — топ-тренировка по выживанию для новичков во Вселенной: шепчешь себе под нос, что всё это не настоящее, а любое подозрительно длинное эхо — не обязательно повод для твоей смерти. Амара оглядывается через плечо. — Почти пришли. Держи оберег крепче: дальше коридоры меняют форму под настроение, — она шепчет короткое слово, и кирпичная стена вдруг отступает вглубь, открывая проход, пахнущий сыростью и старой медью. Я иду за ней на автопилоте. Новый мир внутри старого дома: слоёная архитектура, как на разрисованных многоэтажках, только здесь слой реальности свернулся в лабиринт. Двери без замков, надписи на древних наречиях — как пароль на входе и диагноз для чужаков сразу. Когда мы ныряем в подвал, меня на секунду охватывает паника. Ребёнком я всегда боялся, что какие-то загробные царапки выберутся из тени рядом с бачком и утащат за пяточку в преисподнюю, где заправляют сантехники-оборотни. Сейчас же — почти ностальгия, только царапки теперь официально трудоустроены. — Это… убежище? — шепчу. — Считай, «тихая зона». Древние лабиринты под городом. Слишком глухо для обычных стражей и слишком муторно для кланов. Как раз для тех, кому нечего терять — или терять уже нечего. Внутри темно и неожиданно тепло. Слабый свет от ламп под потолком расплывается между вентиляторами и какими-то, судя по запаху, алхимическими приблудами. Амара достаёт ключ из-под цепочки на шее и открывает старую железную дверь. — Тут безопасно? — спрашиваю. Она замедляет походку. Её плечи поникли, лицо впервые с момента знакомства — не броня, а уставшее, почти родное. — На ночь хватит, если повезёт и никаких экстренных гостей. Значит, и нам хватит. В пространстве убежища витает усталость: здесь как будто впервые за ночь воздух перестает быть ядовитой приманкой. Стены обиты тканью, где-то раскиданы коктейли из бинтов, проводов, детских фотографий и странных, обугленных перьев — бетон здесь не давит на виски.

Я впервые за всю ночь опускаюсь в кресло, и меня чуть не размазывает страхом и ощущением близкой смерти, так внезапна и абсурдна пролетевшая ночь. Хочется врубить отвратительно громкое радио или хотя бы проверить, сколько лайков у меня теперь под фотками в параллельной реальности.

Амара кивает мне — прилечь, на секунду расслабиться.

— Завтра набросаю тебе карту клановых районов и объясню, кто твои вероятные «доброжелатели», — вслух у неё выходит так же отчаянно-просто, как если бы собиралась утром вести меня на контрольную.

— Ты… останешься? — спрашиваю. — Или, может, начальники клана потребуют внеурочной встречи?..

Она мягко касается меня ладонью.

— Если бы хотели убить — давно бы сделали. Им интересно наблюдать… а ещё им нужен спорный игрок на доске. Если здесь кто и опасен, так это те, кто и свои, и чужие. Вроде меня — и пока тебя, — вздыхает, добавляя: — А я не уйду, пока ты не узнаешь, кем можешь стать.

Я почти улыбаюсь — впервые за всё это время.

— Тогда хотя бы расскажешь, каким был твой клан? Почему тебя разжаловали?

В глазах её не боль, а чернуха усталости.

— Думаешь, я первый раз спасаю идиота не по уставу? В моём клане спасают только своих. Я спасала тебя, как одного из «своих». За такое здесь предпочитают делать вид, что ты случайность. Не к добру, не к злу — а к молчанию и иногда смерти обоих.

Она подаёт мне пакет с ещё тёплым чаем, который здесь, похоже, проходит за первый ритуал братания.

Между фразами растёт доверие — что-то крошечное, почти человеческое. Здесь, среди ржавых труб и слоёв реальности, она похожа не на бойца ночи, а на ту, кто помнит своё прошлое хотя бы ради того, чтобы потом его больше никогда не повторять.

Меня начинает клонить в сон. Фонари наверху гаснут окончательно. Я чувствую: вот оно, первое убежище. Первый шанс.

Но ровно в эту секунду в бетонную тишину врезается чужая тень.

Щёлкает замок на входе. Лампочка мигнула, и в коридоре появляется силуэт — нечеловечески высокий и угловатый, в руках — что-то, подозрительно похожее на магический клинок и нервный контракт на чью-то душу.

Амара с рычанием распрямляется, и вдруг — будто вся усталость слетает с неё:

— Тебя ждали раньше. Но раз пришёл — входи. Или проваливай в свою пустоту.

Существо встаёт в дверях. В воздухе тянет промозглой злобой и опасностью. Я сжимаюсь внутри кресла, ловя взглядом свое оружие — оберег, ржавую цепь, острый язык, что вдруг становится совсем не смешным.

— Пришёл забрать долг, — вскрипело оно ржавым голосом, со звуком льда, по которому прошёлся табун мурашек.

И вот оно — ощущение ночи, которая не собирается отпускать, а только начинает считать твои промахи и твои новые шансы.

От Автора: Каждые 100 лайков дополнительная глава. Подписывайтесь, добавляйте в библиотеку, все только начинается

Изнанка забирает свое и дает нечто новое

Есть нечто жуткое в способе, которым пустота умеет занимать всю комнату. Исполин у входа будто не входит, а охватывает собой пространство; по полу лениво расползается тень, то наливаясь железным отливом, то уходя в сизую дымку, как будто кто-то пользуется фильтром «апокалипсис» на весь подвал.

У Амары меняется осанка — с кошачьей пластики на стойку бойца. Я не двигаюсь, сдерживаю дыхание, рассчитывая, что новый гость действует исключительно по зову долга, а не утреннего аппетита. Творение у порога широкоплечее настолько , что, кажется, в прошлой жизни было дверью, а то и целым шкафом. Серое лицо вытянуто углами, словно все эмоции прожеваны и спущены в канализацию; на затылке вихрится спутанное нечто, в котором угадываются и волосы, и осколки от чего-то явно опасного. В руке — блеск. Магический клинок? Нет, скорее гибрид арматуры с фотонным излучателем — классика местных крутых парней из мрачной рэп-культуры и техно-панков. — Савва… — сипит Амара, не повышая голоса, — Я думала, ты не ходишь по чужим приглашениям. — Для отдачи долга нет чужих дверей, — отвечает тот. В его голосе что-то механически-живое, как будто каждое слово проталкивается через заржавленный процессор. Савва с презрением осматривает меня; взгляд лакирует нервы неприятным липким ощущением: — Это он? — будто проверяет, сделала ли Амара ту «ставку», на которую втайне надеется весь этот город. Я сползаю взглядом ниже — штык нож, пара синеватых наручей, бутыль с мутной жидкостью привязана к бедру. Похоже на арсенал городского маньяка алкаша. Чувствую, как по позвоночнику ползёт тревожный холод.— Он, — коротко кивает Амара, в голосе — сталь и обвинение одновременно. Савва выдыхает; из-под маски вырывается облако пара. Пахнет гнилой землёй и жареным железом. — Тогда слушай текущие расклады, пацан. В этом омуте долги не выдаются под проценты — они сразу платятся на живую. Моё время нынче ходит по краю, а твоя кровь на вес золота. У тебя есть то, что надо… Он вдруг делает шаг, будто волна тени переползает через порог — и я впервые по-настоящему чувствую, как мне грозит смерть не шуточная, а настоящая, с простынкой на груди и недовольным патологоанатомом в прозекторской. — Долг не твой. Но ты его принял в момент, когда не побежал. Ты стал тем, кому заменили банкома на вход в преисподнюю, а расчетный счет теперь — это ты. Амара кивает, незаметно подвигаясь ко мне — как хищница возле входа в клетку, готовая защищать добычу даже ценой собственной шкуры. — Я ничего не брал, — выдавливаю с трудом, — если только в магазине забыл сдать чек. Кто выносит мне счет? Савва смотрит сверху вниз, в свете лампы его тень насквозь прорезает бетон. — Счет выносит Изнанка, а процент — твои страхи, — и в глазах мелькает сарказм, об который разбиваются все мои дежурные шутки. — Ты пометил пути. За тобой бегут охотники, но в этом районе работаю я. Значит, приходишь сюда — платишь временем, памятью, или… чем то еще. Амара перебивает резко: — Савва, не дави. Он новенький в городе, и только прошел сквозь изнанку. Я гарантирую, что долг не ускользнёт. Но и его голова нужна не только тебе. Пару мгновений комната вибрирует напряжением. Где-то под потолком хрустнуло, уронив на плечо каплю сырости: на всякий случай отодвигаюсь ближе к Амаре, за спиной грея оберег Кузнеца и остатки самоиронии. — Ладно, — тихо рычит Савва, — сделаем так: Ты — Артём, да? — долго смакует моё имя, словно проверяет его на гнилость. С этого момента твой счет у меня. За каждое вмешательство, за помощь этим — (машет мрачно в сторону Амары) — за любое магическое вовлечение… ты должен будешь платить собой или важным для тебя, когда станешь взрослым, сможешь начать платить важным для меня. Первая плата символическая. Я напряжён. Плата собой — это обычно больно, стыдно, или… чертовски дорого. Но спорить с плечистым маготанком — явно быть посланным в реанимацию через сну - сну с его арматурой. — Амара права: долг не твой, — кивнул Савва, — но город считает иначе. Так что слушай меня внимательно. Хочешь выжить — плати воспоминание. Одно — самое яркое из детства. Прямо сейчас. Внутри меня стынет всё. Это не банк, не полиция. В Изнанке воспоминания — трофеи и валюта — и даже если выживешь, останешься без куска себя. Я смотрю на Амару — в её глазах тревога. Но и вызов: мол, пройди этот уровень, если не трус. — Готов? Теперь твой ход: чего лишаешься ради первого долга? Или попробуешь схитрить? Сквозняк между нами и Саввой сносит мысли. Откуда-то из глубины памяти всплывает картинка: бабушка с пончиком в руках и книга в клетчатых обоях — тот день, когда впервые почувствовал себя… дома. Сердце колотится в висках. Я медлю — и Савва делает шаг ближе, шепчет: — Последний шанс выбрать самому. Потом выберу я. Амара беззвучно кивает: лучше — самому. Я вдыхаю — и на секунду отпускаю образ: старый запах теста, смех бабушки, шершавый плед и тёплый свет на кухне. Внутри — боль, будто в сердце вырвали гвоздик и оставили пустоту. Савва улыбается, его тень коротко зажигается голубым отблеском. — Плата принята. Но не забывай: первый долг — только приглашение к игровому столу. Вторая ставка будет куда выше. Он разворачивается к Амаре: — Ты впрягаешься, девочка? Рекомендуешь как игрока — или опять привела мне жирного поросенка, которого я не спеша разберу? Амара упрямо поднимает подбородок: — За его кровь кланов друг друга грызть готовы — пока он свободен, делай выводы. Дай ему неделю — и сам, может быть, станешь просить о защите его или от него. Савва презрительно фыркает, но кивает: — Неделя. Затем — мой ход, а за ним придёт и Старший. Время пошло, мальчики и девочки. Он исчезает, как лунная тень на рассвете — растворяется в темноте, унося с собой кусок моего прошлого, словно мелочь из кармана. В комнате повисает тишина. В животе — острый страх и дырка, которую раньше занимала тёплая память. Я сжимаю пальцы до боли, грея остатки себя. Амара подходит ближе, кладёт ладонь мне на грудь. Её тепло — единственное настоящее ощущение в мире, где долги взыскивают не коллекторы, а тени. — Прости, Артём. В Изнанке иначе не бывает. Теперь ты — правда один из нас. Я смотрю на неё, слова застревают в горле. Что потеряно — не вернуть. Но чем дальше, тем отчётливее понимаю: у меня осталось только минутное право на ошибку — и жутко заманчивый шанс разобраться, кем я здесь стану. Здесь, где каждый шаг платится дорогой ценой, а прошлое — уже не уютный дом, а просто чек на оплату входа. Вскоре после того, как за Саввой захлопнулась тень, в подвале стало особенно пусто и холодно. Я с минуту залипал в голую стену, чувствуя, как внутри меня образовалась зияющая лакуна — место, где жила одна из немногих счастливых деталей моего детства. Словно кто-то пробил дыру в душе, в которую сейчас затекал ледяной страх. Амара медленно присела передо мной на корточки, почти на одном уровне, внимательно вглядываясь в мои глаза. Не вцепляется в мои плечи, не начинает лечить — просто дышит рядом, спокойно и близко. — Полегчало? — спрашивает она так, будто речь всё ещё о мелкой бытовой неприятности. Я выдавливаю: — Ощущение, что меня распотрошили и аккуратно забыли обратно зашить. Амара усмехается, но не смеётся надо мной, просто тёпло смотрит, чуть скользит пальцами по моей щекам, завораживающе-нежно. — Потеряно прошлое? Значит, нужно срочно создать настоящее. — Она хитро улыбается. — А что может быть ярче и дороже воспоминания, чем самое насыщенное удовольствие? Её рука находит мою ладонь, переплетается с пальцами. Осязаемое электричество, едва ощутимый запах её кожи — смесь металла и корицы с чем-то едва слышно-сладким, наверное, страх, растворённый в аромате ночи. — Артём, — шепчет она почти на ухо, склоняясь ближе, — в Изнанке, если что-то потерял — нужно немедленно создавать что-то новое. Прямо здесь и сейчас. Иначе в дыры в душе заползут совсем нехорошие твари,а однажды утром узнаешь, что сам стал той еще. Я глотаю воздух, стараясь себя не выдать дрожью, но она уже ощущает мой пульс: уверенно, неторопливо, властно прижимается бедром к моим ногам. В ней опасность и утешение — коктейль на грани. — Так создаются воспоминания? — шепчу я, пытаясь отшутиться, но голос срывается. Амара легко касается губами моей щеки, потом скользит к шее, языком обводит след укуса гнили — и медленно, будто спрашивает разрешение каждым прикосновением, касается губами моей линии подбородка. На секунду её зубы чуть прикусывают мочку уха. — Доверие, — шепчет она, горячий выдох жжёт кожу не хуже магического клейма, — всегда начинается с тела, а потом… уже заражает разум, и вытесняет чужие долги новым собственным огнём. Она осторожно укладывает меня на спину на широкий разбросанный мат, её рука ныряет под мою футболку, легко скользя к груди. Я удивляюсь — сколько в ней силы, легкости и абсолютного знания, как и куда можно прикасаться в момент, когда внутри у тебя — холод из утраченного детства. — Смотри на меня. И я смотрю: её глаза светятся отражённым светом фонаря, в глубине — азарт, немного нежности и очень много запретного. Она аккуратно расстёгивает куртку, потом свою рубашку — движения её быстрые, не скованы ни спешкой, ни стыдом. Она смеётся: — Даже несмотря на твой страх, ты хочешь меня, — и со всей кошачьей грацией ложится рядом, поближе, позволяя мне тронуть украшающую её бок татуировку в виде лавины странных древних символов. — Дай на тебя посмотреть, — хриплю я. — Смотри. И помни этот миг, — она перемещается, ловя мой взгляд: — Запоминай всё, до последнего вздоха. Она целует меня глубже, чем положено случайному знакомому. Поцелуй невыносимый, жуткий и прекрасный — как если бы тебя венчали с самой смертю. В этом поцелуе смешались и потеря, и горячее обещание что-то вернуть.

Ткань на теле будто оживает: её пальцы легко скользят по животу вниз, моя рука наконец осмеливается и исследует её тонкие плечи, шрам вдоль спины — шершавый, горячий, на ощупь как адреналиновый след. — Не сопротивляйся, — проносится шёпот Амары. — Я и не собирался. Она садится на меня, накрывает ладонями мою грудь, начинает медленно двигаться, будто выталкивает всю мою пустоту наружу, заполняет её собой — дыханием, кожей, жаром. Кожа к коже, страхи исчезают от каждого её движения, а острая волна возбуждения не просто смывает воспоминание — она стирает образы страха, одиночества, холодного убежища. Она шепчет короткие слова на странных, горящих языках, от которых поднимается магический столб тепла по позвоночнику — в груди будто открылась печка. Её движения — свободные, сильные, ни грамма жалости, ни капли суеты. Каждая секунда впечатывается в память новой краской, а в голове рождается фраза: вот оно — первое настоящее воспоминание новой жизни. — Артём, — тихо, на грани собственного срыва, — теперь это останется с тобой вместо утраченного. Пусть долг забрал старое, зато теперь ты должен этому городу не только боль, но и этот пожар, эту жажду жить. Она прижимается крепко, снова ищет мой взгляд. В её глазах огонь, в моём — отказ сдаваться. Секунды тянутся, как столетия, и только когда дыхание переходит в смех и лёгкую истерику, я понимаю: теперь внутри нет пустоты. Внутри только Амара — сладкая, реальная, горячая, как побег из-под пули. И всё, что было прежде, кажется неважным. — Теперь у тебя есть новое воспоминание, — мурлычет она, снова целует, — а долг… долг можно всегда под залог страсти отодвинуть на потом. Я успеваю только кивнуть, украдкой провести пальцем по её шраму — и улыбнуться впервые с той ночи, когда воздух ещё не пах магией. Где-то между обрывками сна и хриплым смехом Амары я наконец отпускаю себя. Подвальное убежище начинает казаться почти домом — возможно, потому что рядом та, с кем только что создали нечто, что гораздо важнее и реальнее любой печальной памяти из детства.

Я засыпаю у неё на груди, чувствуя прозрачный, первобытный покой. Мир сужается до тяжёлых вдохов, горячей кожи и полуночного шёпота. Изнанка на время смиряется, пряча когти в черни и пыльных углах. Просыпаемся почти одновременно. С потолка сочится неон, лампа дышит слабым холодом, в воздухе всё ещё витает магический перегар этой ночи. Амара выглядит на удивление живой. Я — наоборот: слегка раздавлен жизнью, устал и не слишком уверен в себе… но зато впервые за долгое время не чувствую себя пустым. Новое воспоминание сверкает внутри — горячо, звонко и необъяснимо надёжно. Амара набрасывает на плечи мою футболку (ей она до колен), пьёт из алюминиевой фляги и, склонившись ко мне, говорит: — Вставай, герой. Пока город вяло моргает, у нас есть пару часов, чтобы придумать план. Ты ведь не хочешь проснуться с новым долгом от дяди Саввы? — Помню каждую минуту ночи… — тяну я, — но планов, признаюсь, наперёд никогда не строил. Обычно моя стратегия — кофе, сила воли и отрицание происходящего. — Здесь стратегия и отрицание редко совместимы, — усмехается Амара. — Пора изучить правила игры. Она садится рядом и расчёрчивает на пыльном полу мысленную карту. — В этом городе кланы — не просто семья. Это мафиозные гнёзда с магией вместо капитала, с фракциями, что переписывают экономику и ставят свои законы выше любых других. Я моргаю: — Я всегда думал, вампиры и оборотни в кланах это только в хентайных сериалах тусуются, что бы на этой идее бюджеты пилить бесконечно. — Если бы! — Амара недобро улыбается. — В нашем городе есть четыре стержневых клана, остальных не счесть — однодневки, мутанты и всякие случайности вроде нас с тобой.

1. Дом Крови.

— Это тебе не дешёвые упыри из ужастиков. Древний вампирский клан, сильнейшие в политике и теневых схемах, контролируют банковский сектор, ночные развлечения, чиновников и оборотней на зарплате. Родовые архивы, генетика, магия крови, контракты, присяги. Их глава — Архон. Никогда не выходит днём, никто не знает в лицо, кто он. Цени своё горло — его может перегрызть кто угодно из этого дома.

2. Стадо Серых.

— Оборотни-перекати-поле. Клан-гопники. Их сила — в количестве и умении просачиваться в любую дыру: стройка, транспорт, мусор, частные силовые структуры… Оборотни редких видов котируются выше прочих: лисицы, совы и даже волки-одиночки вне закона и под защитой. Лидер — Альфа. Переговоры ведёт редко, предпочитает компромат и угрозы.

3. Картель Тенебрис.

— Смесь магов, сенсов, «людей-тени», алхимиков и артефакторщиков. Они контролируют тот самый магический интернет Изнанки, всё, что связано с технологиями нового времени. Если вдруг кто-то ломает банкомат или устраивает утечку данных о ритуалах, ищи их след. Больше всех ценят редкую кровь — твою, например. Глава — Нео-Аркан. Ни одна камера не поймала его настоящего лица.

4. Безымянные/Кричащая Община.

— Сборище проклятых, выброшенных, полукровок: бывшие люди, изгнанные мутанты, жертвы экспериментов. Они выживают на окраинах и иногда торгуют долгами, доносами или своими услугами за пару часов покоя. Лидера у них формально нет, но шепчут про некоего Домового, способного вмешаться во все дела. — Между большими дядями играют ещё сотни мелких, — добавляет Амара, — гарпии-курьеры, суккубы-разведчицы, вурдалаки-строители, ведьмы и демоны без официальной лицензии. Я слушаю, почти не перебивая. Мир не просто большой — он кипит интригами хуже любого международного холдинга. — А теперь самое главное — твой статус, — продолжает Амара. — После вчерашнего нашествия и знакомства с Саввой ты автоматом стал редким трофеем. Я не уверена, кто именно объявил на тебя охоту, но ставки возросли. Каждый клан попытается заманить тебя к себе, либо использовать, либо уничтожить, если не получится. — Я, кстати, не мастер переговоров под угрозой мгновенной ликвидации, — ворчу я. — Потому и нужен план. Она вытаскивает из кармана покрытый неоновыми знаками жетон-оберег от Кузнеца, вкладывает его мне в ладонь. — До вечера держись меня или не отходи далеко. Параллельно — ищем тебе временное укрытие среди Безымянных: они не выкладывают новые тропы магии в общий доступ, там безопаснее. Дальше — либо мы договариваемся с кем-то из Тенебрис, чтобы скрыть твой след, либо ищем того, кто знает о твоей настоящей родословной. Я сижу, немного вытирая ладонями щёки: — А можно всё-таки ещё пять минут ничего не делать? Хотя бы для приличия? — Если только хочешь, чтобы тебя к утру поджарила группа энтузиастов на магическом костре, — улыбается Амара, и вдруг тянет меня на себя, целует быстро, дерзко, будто напоминая, что в этом сумасшедшем городе у меня теперь есть хотя бы один родной человек. — Вставай. Одевайся. Приключения не терпят людей в трусах. Я смеюсь, впервые с начала всей этой заварухи по-настоящему. Ночью я был частью её жизни. Сегодня мне пора разобраться, смогу ли стать частью собственного плана. За стеной уже маячит утро — тревожное, жесткое, но всё же утро новой жизни.