Жертвуя малым. Том 2

Вечная Невеста. Глава 13. Мойщица статуй

Хаканаи, столица Островной Империи

230 – 246 год от ВК

Шабо называл ее ласково, Мариша, Риша и с самого ее рождения души в ней не чаял. Он и старая глуховатая бабушка были единственными, кто заботился о малышке, потому что мать ее умерла родами, а отец так и не сумел простить дочери этого невольного убийства. Риша появилась на свет, отмеченная печатью богов: она была слепа и дальнейшая ее судьба была предопределена. Ее мать, Мудрая, пожертвовала жизнью, чтобы дать Рише право на жизнь, и эта значимая жертва наградила девочку необычным даром, осознать который она сумела лишь повзрослев.

До шести лет ее повседневное существование шло своим чередом, и каждый день был похож на предыдущий. Бабушка присматривала за ней, а Шабо каждый вечер после школы с охоткой играл и рассказывал занятные истории о большом мире, который окружал их. Отец редко появлялся дома: у него, атамана общины, было много обязанностей, да и бывать в собственном доме после смерти милой жены он разлюбил. С дочерью он совсем не общался и она привыкла к такому положению дел, а заботы бабушки и Шабо ей вполне хватало.

Впервые предчувствие будущего постигло ее в шестилетнем возрасте, за неделю до того, как Шабо прошел испытания первой ступени и получил распределение во внутренний дворец. Соседи у них были гончары, и, заметив Ришины склонности, позволяли девочке приходить к ним в мастерскую и учиться работать на гончарном круге: из-под ее рук выходила красивая и ровная посуда. В тот раз Риша работала над чайной чашкой, когда вдруг ей стало понятно, что пройдет неделя, и уже в следующую луну она останется без компании обожаемого братика, который навсегда покинет отчий дом. Плача, она доделала чашку и отпросилась у доброго соседа домой; тот, видя, как она опечалена, отпустил ее без возражений. Увидав ее слезы, бабушка спросила внучку, что случилось. Скоро Шабо уйдет от нас, горестно отвечала Риша. Бабушка встревожилась, начала расспрашивать. Вызнав подробности, старушка посадила внучку к себе на колени и крепко прижала к груди. «У тебя дар, милая, - сказала она грустным голосом, - дар знать будущее. И никто чужой об этом даре узнать не должен».

Риша накрепко запомнила ее слова. Позже, когда вернулся из школы Шабо, бабушка рассказала ему о том, что услыхала от внучки. Он, точно так же, как и бабушка, испугался и опечалился. «У тети Оникс был такой дар», - выпроводив Ришу из дома во двор, сказал он бабушке негромко. Но бабушка была глуховата и ему пришлось, повысив голос, повторить свои слова: так Риша, обладавшая тонким слухом, без труда стала свидетельницей их беседы. «Если хозяева узнают, нашу Морион постигнет участь Ники», - согласилась бабушка. Тетя Оникс, младшая бабушкина дочь, в девятилетнем возрасте была избрана пифией и спустя восемь лет службы умерла, отравившись парами ядовитых испарений, вызывающих пророческие видения. «Если я стану агнцем, малую они не тронут», - с угрюмой убежденностью возразил на это брат. Они помолчали. Затем бабушка невесело сказала: «Милый, не подумай, будто бы тебя я люблю меньше, чем Морион…» «Я знаю!» - торопливо перебил ее Шабо. Бабушка вздохнула. «Объясни малой, насколько ей следует соблюдать осторожность. Если атаман узнает, он, не колеблясь, предпочтет твою жизнь её». «Никто не узнает!» - с чувством сказал брат, и, выйдя из дому, встал перед сестрой на колени и крепко ее обнял.

«Я тебя никому не отдам, моя маленькая, - сказал он. – А ты пообещай мне, что никому, кроме меня и бабушки, не будешь о своем знании будущего рассказывать. Даже папе нельзя, поняла, Риша? Именем мамы поклянись».

Он был взволнован, голос дрожал, а сердце стучало быстро-быстро. Расстроенная открывшимся ей будущим (в правдивости и неизбежности которого она ничуть не сомневалась), напуганная реакцией брата, Риша прижалась к нему в ответ и шепотом, истово поклялась именем матери хранить ото всех, кроме него и бабушки, ее маленькую тайну. Лишь тогда Шабо немного успокоился и стал играть с ней, как прежде. А через неделю он выдержал сложный экзамен на степень послушника и получил распределение в школу второй ступени.

Перед своим отъездом он сказал безутешной сестре: «Помни, маленькая, никому ни слова. Даже вида не подавай, будто знаешь о будущем больше, чем остальные. Особенно остерегайся хозяев, старших жрецов и Мудрых – они любую необычность нутром чуют. Папе тоже не доверяй – он на стороне хозяйских. И не бойся: я наказал бабушке беречь тебя, да и сам, как выдастся выходной, тут же приду тебя навестить, хорошо, маленькая?» Он уходил из дома, и ничего хорошего в этом не было, но учиться притворяться нужно было уже сейчас, и Риша согласно кивнула. Она даже сумела улыбнуться и помахала ему рукой, когда на прощение он потрепал ее по волосам. А потом брат ушел, и в следующие два года появлялся дома очень редко, хотя каждый его визит Риша могла предсказать. И наслаждалась радостью от предвкушения встречи.

Когда Рише исполнилось восемь и бабушка заплела ей волосы в первую взрослую прическу, девочка узнала, что вскоре тоже покинет отчий дом: ей, как отмеченной печатью богов, полагалась особая работа. «Хозяева поручат мне мыть статуи», - сказала она бабушке после того, как та позволила ей поднять руку и насладиться гладкостью гребня и шпилек, доставшихся ей в наследство от матери и украшавших теперь ее новую прическу. «Какие статуи?» - как можно более беззаботно спросила ее бабушка, но Риша расслышала нотки страха в ее голосе. Они словно бы ослабляли всегда туго натянутые струны бабушкиных слов. «Статуи, которые растут в водоеме под деревом», - без удовольствия отвечала она, уже понимая, что эту тему ей тоже не суждено будет ни с кем обсуждать. «Тебе было видно, как они выглядят?» - еще более ослабевшим от страха голосом продолжала расспросы бабушка. Но Риша испытала облегчение, догадавшись, что ее ответ понравится бабушке: «Ну что ты, конечно же, нет. Я слепая, и именно поэтому меня возьмут на эту работу». «Ты слепая и в этом твоя ценность», - согласилась с ней бабушка. Страх ушел из ее голоса, сменившись задумчивостью, и Риша поняла, что все сделала правильно. И не стала добавлять, что ее новая работа ей понравится. Она была доброй девочкой и не любила огорчать своих близких.

Спустя неделю за Ришей приехала запряженная быками повозка, точь-в-точь по звуку такая же, на которой уехал во дворец Шабо. Риша поцеловала на прощание бабушку и, повесив на плечо котомку с личными вещами, среди которых самыми ценными были мамин черепаховый гребень и бабушкины лакированные деревянные шпильки, взобралась по лесенке внутрь повозки. Других пассажиров, кроме нее, в салоне не было, и так, в одиночестве, если не считать сопровождающую и возницу, дочь Мудрой Опал и атамана Гишера прибыла во дворец. Её поселили в общем бараке с другими незрячими, все они были женского полу, но разного возраста: Риша среди них оказалась самая младшая. Другие слуги жили обособлено, за слепыми следили лишь комендант и её помощница, и большую часть времени девушки были предоставлены сами себе.

Рише, воспитанной в любви и заботе, пришлось поначалу нелегко, ведь все хозяйство нужно было вести самим. Но была и приятная новость. Соседний барак, в котором обитали кандидаты на статус агнцев, располагался неподалеку, всего-навсего на другом конце обширного парка, ориентироваться в котором было трудно, но все же возможно. В бараке жил ее братец, и дети снова могли встречаться и вместе проводить время в свободные от обязанностей дни.

Их было меньше, чем обоим хотелось: Шабо много учился, медитировал и тренировался работать в паре с юными Мудрыми, да и Риша была приставлена к особому делу. Всю неделю, кроме юпитера и сатурна, она занималась ритуальными танцами, зазубривала на слух песнопения и гимны богам, отрабатывала походку, повороты, наклон головы и движения рук, бродила со старшими подругами по дворцовым коридорам, запоминая расположение комнат и лестниц. А каждый юпитер ей полагалось спускаться в подземный грот, плыть на лодке по медленной глади озера и, очутившись на крошечном круглом острове, переворачивать и вынимать из прибрежной воды созревшие статуи, прикрепленные питательными ростками к сокрытой под водной толщью корневой системе древнейшего дерева.

Несмотря на то, что работа была опасная и тяжелая, сказать, что новая жизнь ее тяготила, Риша не могла. В подземном гроте пахло как в склепе: сыростью и подгнившими цветами, ей был приятен этот запах. Тут было свежо и просторно, иногда из глубин налетал подземный ветер, похожий на ровное дыхание спящего исполина, и царила глубокая, подгорная, всецелая тишина. На внешнем берегу озера стоял прочно вкопанный в песок столб, намертво обмотанный просмоленной веревкой, а у крошечного причала дожидалась пассажиров легкая лодочка с одним-единственным укрепленным на корме веслом. Риша редко им пользовалась: добраться до острова можно было просто перебирая веревку, привязанную одним концом к столбу на берегу, а другим - к стволу огромного дерева, растущего на острове, - ни бурь, ни волн на подземном озере можно было не опасаться.

Компанию Рише составляла одна из старших незрячих, немногословная и неприветливая Берилл. В отличие от Риши, которая обладала печатью богов с рождения, Берилл получила благословение позже, в результате, как она сказала, несчастного случая, и до сих пор помнила, как выглядит озаренный солнечными лучами мир. Судя по всему, она была не очень-то довольна выпавшей ей почетной долей. Впрочем, подробно о своих пристрастиях она не рассказывала, а Риша не спрашивала, поскольку среди ее народа не принято было навязываться.

Сама Берилл редко утруждала себя разговорами. И почти ничего не объясняла, поэтому в первое время Рише пришлось нелегко. Но будущее свидетельствовало ей о том, что она справится, и это знание придавало сил и упорства. Все-таки дар предчувствия был хорошим даром, истинным благословением богов. Как и ее новая работа, до которой допускались только избранные. Немудрено, что им пришлось за это право заплатить.

За первый месяц новой службы, подражая Берилл, Риша старательно училась премудростям нового ремесла. Когда все элементы процедуры стали ей понятны, а роли между ней и старшей товаркой распределились, Риша поняла, что ей и впрямь по душе ее работа. Ей нравилась тишина и спорый ритм, в котором они вдвоем работали, тихий шелест тяжелых прибрежных волн, приближение к которым запускало защитный рефлекс, словно рядом готова наброситься злая собака. Берилл вооружалась большим сачком с крупноячеистой сетью, нащупав цель, погружала его в воду, медленно подводя под добычу. Подцепив улов, они вместе, поднатужившись, осторожно вытаскивали сачок на сушу, вынимали из него ценный груз и укладывали его на холодный прибрежный песок. Тогда-то и начиналось самое интересное. Потому что в сачке лежала живая статуя. И хотя позже Риша поняла, что использовала неподходящее слово (лучше тут подошло бы определение «кукла»), но первые детские впечатления намертво вросли в технически неверный термин.

На ощупь она была почти как человек: у нее было лицо, две руки, две ноги, грудь, талия и бедра, и даже длинные и роскошные волосы, гладить которые было невыразимое приятно. Под ладонями они были как струи родниковой воды: упруго-нежные, гладкие, рассыпчатые и прохладно-влажные. Их можно было бы перебирать часами, и Рише даже иногда казалось, что именно это она и делает: кладет идеально ровную голову статуи к себе на колени, и гладит, гладит волосы, расчесывая послушные пряди пальцами, - и Берилл ей ничуть не мешала. Это была самая лучшая, медитативная часть их работы: уложить тело на берегу так, чтобы питательный отросток не перекрутился и не оборвался, а сама статуя могла лежать в расслабленном состоянии. Кожа у статуй на ощупь была слегка теплая, едва теплее температуры воздуха, гладкая, как будто бы мраморная, если бывает на свете мрамор, сделанный из плоти и крови. Под ней угадывались крепкие мускулы: не напряженные, но и не такие, как в теле спящего человека, - что-то было в них от полевых змей, живших в укромном схроне под крыльцом бабушкиного дома, - та же мягкость и скрытая, свернутая в пружину огромная сила. Мускулы дремали под кожей, почти ничем не выдавая себя; точно так же статуя лежала под руками Риши не дыша, не живая и не мертвая: камень, вышедший из лона человеческой женщины; почти совсем созревший диковинный плод, которому лишь толики солнца не хватило для того, чтобы напитаться жизненными соками окончательно.

Позже, когда Риша подросла и кое-что новое узнала о себе и своем теле, она поняла, что у статуй нет половых различий: там, где у людей начинается вычитание и сложение, у них господствовал абсолютный ноль. «Универсальное жилище, - сказала на это немногословная Берилл. – Постоялец вносит необходимые поправки». «Кто же в них селится?» - спросила Риша, но Берилл лишь хмыкнула, давая понять, что разговор окончен. Молчаливость ее могла бы показаться загадочной, но благодаря долгому общению со старшей товаркой девочка знала: Берилл не интересуют статуи. Ей не нравилось возиться с ними, она была недовольна своей слепотой, и в некоторой степени даже винила статуи за то, что с ней произошло. Это было неразумно и странно, но многие другие незрячие, с которыми Риша делила кров, демонстрировали к статуям точно такое же отношение. Были среди них и те, кто попросту статуй боялись.

Однако была у Риши единомышленница, девочка старше ее на два года по имени Аметрин. Почти сразу же они крепко сдружились и Риша стала называть ее Ами. У нее был названый брат, Сардис, который, как и Шабо, с ранних лет решил, что станет агнцем, и благодаря его влиянию Ами с первых дней службы восхищалась статуями. Она плавала к ним на остров по венерам в компании со старшей товаркой-хохотушкой Топой, и тоже каждый раз получала безграничное удовольствие от того только, что можно было сидеть на берегу и обводить идеальные очертания статуй ладонями. Когда же Риша спросила Ами, что именно ей нравится больше всего в ее работе, девочка ответила так: «Ты только не смейся, ладно? (Ни за что, клятвенно пообещала Риша). Когда я глажу их, то представляю, что один из них - это Сардис. И я думаю о том, как же ему страшно и непонятно в новом теле, и, чтоб его утешить, я глажу и утешаю его точно так же, как делал он, когда в детстве я простужалась и лежала в бреду».

Выслушав все это, Риша попыталась вообразить на месте Сардиса собственного брата, но тут же ей пришла мысль о том, что для начала, чтобы очнуться в новом теле, ему нужно будет куда-то девать старое. Иными словами он должен будет ну… умереть… Одно только предположение привело ее в неописуемый ужас. «А ты что больше всего любишь?» - спросила ее Ами, но напуганная собственным воображением Риша ничего не ответила подруге. Хотя, конечно же, больше всего ей нравилось перебирать густые волосы статуй, мечтая, что когда-нибудь и у нее самой вырастет подобная шевелюра. Но предчувствия будущего на этот счет ее не посещали.

Время шло, и постепенно ее стали посещать предчувствия совсем другого будущего. В нем заболела и стала медленно угасать от старости бабушка, а любимый братец, вопреки пожеланиям отца, прошел новое испытание и еще крепче утвердился в своем намерении выполнить однажды свое предназначение в качестве агнца. С отцом после этого у них состоялся скандальный разговор, но о нем Риша узнала уже постфактум, от больной бабушки, поскольку лично присутствовать при выяснении отношений она, разумеется, не могла. Бабушке все эти разборки не нравились, но вмешаться не было сил – и душа ее, и тело готовились к претворению в белую птицу. Она попросила внука и внучку беречь и поддерживать друг дружку, и не забывать об отце. Рише горько было присутствовать при том, как любимая бабушка умирает; вдвойне горше от того, что она проживала постепенное расставание с дорогим человеком дважды – в будущем, и в настоящем. Но Риша не роптала: она попросту не умела этого - роптать на собственный дар или пытаться изменить будущее. Ее провидческий дар ни разу не дал осечки, ей и в голову не приходило сомневаться в том, что будущее не постоянная величина и против него можно восстать.

Годы текли, Рише исполнилось пятнадцать, а Шабо семнадцать. Бабушка умерла, а названый брат Ами Сардис, который был старше Шабо на год, впервые получил право участвовать в ежегодной жертвенной лотерее, проходившей в канун летнего солнцестояния. В этой лотерее, самой массовой из трех, выигрывали многие, и Сардису тоже повезло: он был отобран богами в качестве неофита для Великих мистерий, которые проводились по всей стране в начале осени. Счастливцы-неофиты, кому удастся выдержать посвящение в таинства культа, удостоятся чести совершать обряды Йоля, праздника Зимнего Солнцестояния, и уж затем лишь тех, кто выдержит испытания Верховного солнечного божества, допустят до Малых мистерий на исходе года[1]. На них-то и произойдет самое главное событие в жизни агнцев.

До Малых мистерий оставалось еще много времени, и неизвестно, будут ли благосклонны к Сардису удача и добрые боги. И все же он был воодушевлен и полон решимости дойти до победного финала. Ами позволили проводить с ним больше времени и она несказанно этому радовалась, да и Риша была счастлива, глядя на них, хотя без подруги ей было одиноко. Но постепенно Риша стала различать в радости Ами фальшивую ноту. Чем ближе становились Великие мистерии, тем более молчаливой и задумчивой она делалась. В первую декаду осени, за неделю до празднеств, Рише открылось будущее, в котором Сардис успешно прошел испытания. Встревоженная этим, беспокоясь за Ами, Риша встретилась с братом и поделилась с ним своими опасениями.

«Куда же он так торопится? - невесело цокнул языком Шабо на это. – Ведь у него еще даже девушки нет».

«Как это связано?» - удивилась Риша.

Шабо молчал так долго, что ей пришлось коснуться рукой его лица, чтобы убедиться, что он не заснул. Наконец, он проговорил с большой неохотой.

«Если уж станешь агнцем, то можешь быть им сколь угодно долго, хоть до самой смерти, но если за все это время жребий ни разу на тебя не падет, хозяева обычно подбирают тебе какое-нибудь другое почетное занятие. Тот, кто посмышленее, может сделаться атаманом, как наш папа, или там певчим в храме, или пажом во внутренних покоях. Всех остальных, кто ничем не выделился, вышвыривают из дворца прочь, и точно так же обходятся с теми, кто, выиграв однажды в лотерею и выдержав Великие мистерии, сходит затем с дистанции в силу неважно каких причин. Я ничего плохого в предсказанном тобой успехе Сардиса не вижу, это редкая удача – удостоиться столь великой чести в таком юном возрасте, но если он пройдет отбор и в этот раз, то пути назад для него уже не будет».

«Все так, - согласилась Риша. – Но при чем здесь девушка? Вернее, её отсутствие».

Шабо ничего не отвечал и, когда Риша вновь дотронулась до его лица, она обнаружила, что брат слегка морщится.

«Что такое? Зуб заболел?» - забеспокоилась она.

Шабо взял ее руку и аккуратно отвел ее от своего лица.

«Мы, агнцы, получаем право бросить кости с нашими именами в колесо Лотереи с восемнадцати лет, а до того у нас есть немного времени, чтобы подыскать себе спутницу среди юных Мудрых и заделать какой-нибудь из них ребенка. Никто тебе и слова против не скажет. Но у Сардиса есть Ами, и поэтому он никогда на этот счет особенно не беспокоился».

«Я знаю, но… - сказала Риша растерянно, когда ее брат снова замолчал. – Но Ами не может быть его девушкой».

«В том-то и дело, малышка», - с тяжелым вздохом отвечал ей Шабо.

Теперь уже они оба безмолвствовали.

«А у тебя есть девушка, Шабо?» - спросила, наконец, Риша смущенно.

Он хмыкнул и потрепал ее по волосам.

«Нет. Вначале мне тебя пристроить нужно, глупая!»

Внезапная его веселость была насквозь фальшивая, и Риша едва сдержалась, чтоб не сморщить нос. Шабо, однако, заметил и тут же сник.

«Не о девушке речь, на самом-то деле, - посерьезневшим тоном сказал он. – Трудней всего выиграть в лотерею и пройти Великие мистерии, в которых участвуют кандидаты со всей страны. Если Сардису это удастся и он будет, как прежде, истов в послушании, то ни Йоль, ни Малые мистерии не станут для него серьезной преградой. А это значит только одно – в следующем году мы его больше не увидим. Наверное, поэтому твоя подруга так грустна. Поскольку прекрасно это осознает».

«Но ведь быть избранным для заклания – величайшее благо для агнца и всего его рода! – Риша все никак не могла взять в толк, к чему он клонит. – Для всего нашего народа это благодать!»

«Ты ведь понимаешь, - Шабо говорил как будто через силу, - что означает быть агнцем на заклание?»

«Конечно, - с готовностью отвечала Риша. – Ты сам объяснял мне, что заклание агнца – это главное таинство Малых мистерий, и символизирует оно ритуальную смерть и возрождение в новом качестве. Тот агнец, кто удостоится права переродиться, станет великим жрецом».

«Есть ли среди твоих знакомых хотя бы один такой счастливчик?»

«Нет, но… - Риша осеклась, нахмурившись. Она хотела возразить брату, что ее круг знакомых состоит преимущественно из незрячих девушек, чье предназначение совсем иное, но сообразила, что Шабо и самому это отлично известно. А значит – он пытается донести до нее какую-то другую мысль. – Ты хочешь сказать, что таких очень мало?»

«Таких совсем нет, - тихо поправил ее Шабо. – Отец намекал мне, да и сам я интересовался. Но за последние как минимум лет двести ни одному из предназначенных к жертвенному закланию агнцев не удалось переродиться в качестве величайшего жреца».

«Что же с ними стало вместо этого?» - с холодком в животе спросила его Риша.

Брат вздохнул.

«Слухи ходят разные, но, как по мне, все они звучат неубедительно. Ну, кроме тех, согласно которым неудачников просто вышвыривают вон из дворца. Как бы то ни было, никто точно не знает, малышка. Но всем хочется верить в разумность существующего миропорядка. И в то, что ритуальная смерть на Малых мистериях – это всего-навсего метафора духовного перерождения. Но так это или нет, ты не узнаешь, пока сам на своей шкуре не испробуешь».

«Мне жаль Ами, - сказала Риша, прижимаясь к брату под бок. Он обнял ее за плечи, притискивая к себе. – Она так беспокоится за Сардиса!.. Может быть, лучше рассказать ей о том, что мне открылось?»

«Ни за что! - отрезал Шабо. – Ты только усилишь ее тревогу. Тут уж ничего нельзя поделать, Мариша, ведь если боги определили твоей подруге и ее брату этот жребий, мы, смертные, ничего не сможем им противопоставить. Мы можем только молиться, чтобы боги сжалились, и смягчили свой приговор».

Скрепя сердце Риша согласилась с ним, и истово молилась богам почти до самого нового года. Но боги не вняли ее молитвам, а вместо этого потчевали откровениями невеселого будущего. Сардис преодолел все испытания, был допущен до Малых мистерий и бесследно пропал на следующее утро после них. Ами некоторое время с надеждой ждала его возвращения, но к лету оптимизм ее стал угасать. Риша знала, что случится дальше, и в первый и единственный раз нарушила данное бабушке и брату обещание, рассудив, что, хоть она и поклялась молчать именем мамы, но ради спасения подруги клятву можно нарушить. Она рассказала Ами о своем даре предчувствовать будущее и о том, что именно в нем произошло.

«Как далеко в будущее ты можешь проникнуть?» - в ответ на признание спросила ее Ами. Ни капли удивления не прозвучало в ее ровном шелестящем голосе. Так мог бы говорить искусственный цветок, уставший притворяться настоящим.

«Как правило, примерно на неделю вперед, - растерянно призналась Риша, ожидавшая от подруги чего угодно, только не этого вопроса. – Как будто бы открывается узкий пролаз, втиснувшись в который, я могу услышать разговоры из будущего дня, или испытать те эмоции, которые будут владеть мной, когда этот день наступит».

«Ты попадаешь только в один день?»

«Да, они следуют друг за другом, как и настоящие дни. Но я не об этом хотела…»

«Значит, ты уже участвовала в нашем сегодняшнем разговоре в своем пророчестве?» - все так же безразлично продолжала расспросы Ами, игнорируя попытки Риши сменить тему.

Риша собралась было отвечать, но поняла, что готова к такому вопросу еще менее, чем к предыдущему. Ведь этого их разговора среди ее предчувствий-воспоминаний не было. Именно поэтому она и решила открыться Ами. В надежде, что новая, не предусмотренная пророчеством информация окажется способна изменить будущее, которое впервые в жизни показалось ей неприемлемым.

«Не волнуйся, - сказала ей подруга, так и не дождавшись ответа. На сей раз в голосе Ами прозвучали человеческие нотки. Секундой позже Риша ощутила, как та втискивает свою сухую ладошку в ее ладонь. Девочки сплели пальцы и крепко сжали ладони друг друга. – Боги мудры, - добавила Ами, и в ожившем, убежденном голосе ее, запрятанная глубоко, совсем чуть-чуть перелилась горечь. – Они позаботятся о нас».

«Пожалуйста, дорогая, обещай, что ничего с собой не сделаешь!» - взмолилась, наконец, к подруге Риша.

Ами повернулась к ней лицом и обняла, все так же не разжимая пальцев на ладони подруги.

Риша уткнулась ей в плечо, крепко прижимая в ответ.

«Мама была на первом месяце, когда в семье узнали, что папа выиграл в лотерею. Все были так несказанно счастливы: еще бы, благословение богов озарило наш дом! Он прошел испытания Великих мистерий и игрища Йоля, но сильно простудился перед Малыми мистериями и его не допустили до участия.

Когда я родилась, его разжаловали из агнцев в лакеи, переселив вместе со мной и мамой в бараки у внешней стены. Там я, когда подросла, познакомилась с Сардисом, он жил в общине на правах храмового пожертвования. Его семья откуда-то из северных провинций была слишком бедна, и отправила его вместе со старшей сестрой в паломничество в надежде, что за время странствия они либо помрут с голоду, либо боги помогут им.

По дороге их подобрал торговый обоз: сестру один из купцов забрал себе, обещая ей тепленькое местечко в столичных банях, а маленький Сардис достался другому купцу, тот оказался очень набожным человеком. У него был гадатель, у этого купца, слепой провидец будущего, совсем как ты. Он сулил Сардису славную участь. Пообещал, что тот станет великим жрецом, когда вырастет, и одарит почестями своего великодушного купца-хозяина, не забыв его благодеяний. Набожный купец, который выбрал Сардиса за то, что тот был смазливым ребенком пяти лет от роду, тем не менее внял пророчеству своего гадателя и, едва войдя в столицу, тут же первым делом пожертвовал Сардиса в самый главный столичный храм, откуда его, как сироту, распределили в придворную общину. В бараках он повстречался с моей семьей, и весьма приглянулся моему папе. Тот увидел в нем новую для себя возможность воплотить мечту стать агнцем. Вначале он возлагал надежды на меня, на то, что я стану Мудрой, но из-за того, что мама заразилась от папы и тоже переболела той простудой, у меня с рождения было слабое зрение, а к трем годам и оно пропало.

Так мы и жили: Сардис обожал нас за то, что мы стали для него новой семьей, и во всем слушался папу, который тоже души в нем не чаял. Все мы верили в то, что боги заботятся о нас, но только чтобы получить от них какую-то милость, нужно что-то значимое отдать им взамен. Так папа навсегда лишился надежды стать жертвенным агнцем, но зато обрел возможность увидеть меня, которой иначе был бы лишен. Сардис остался без родной семьи и сестры, но встретил нас, полюбивших его. Мама, переболев той простудой, утратила способность зачать, но у нее остались папа, я и Сардис. Я не могу видеть их лица, но зато я знаю… - тут она помолчала, больно стиснув пальцы у Риши на плече, но когда заговорила, голос ее был мягок и убедителен, - что с ними все хорошо. Сардис исполнил папину мечту и стал жертвенным агнцем. Только тот гадатель чуть-чуть ошибся, но ведь в том, наверное, нет его вины, - она расслабила пальцы. - Сардис говорил, что он был очень добрым старым слепым стариком, и он спас моего названного брата от гораздо менее завидной участи, чем та, что ему в итоге выпала. Поэтому не волнуйся, дорогая, и не иди против воли богов. В конце концов, для чего-то же они наделили тебя твоим даром».

«Я не хочу тебя потерять, - уткнувшись носом в теплое плечо подруги, глухо проговорила Риша. – Я не хочу, чтобы то, что мне открылось, стало моей реальностью через неделю».

«Утром накануне Мистерий, в последнюю нашу встречу, Сардис сказал мне: «Я пробовал выяснить, как это бывает, но никто не смог мне сказать доподлинно. Я только понял, что сразу там ничего не делается, должно пройти какие-то время. Поэтому ты не бойся и не паникуй, и скажи родителям, чтоб они не переживали, если от меня не будет немедленной весточки. Вы просто ждите ее, и все, будьте терпеливы. Боги обязательно дадут вам знак, оповестят вас о том, что со мной случилось». Я спросила его, как он может быть так уверен, если до этого ни разу, ни от кого из жертвенных агнцев, прошедших таинство до конца, не были ни единой вести. И знаешь, что он ответил мне? – Риша, сдерживая слезы, только покачала головой. Ами вынула ладонь из ее слабых пальцев и ласково погладила ее по голове. Риша ощутила, как по щекам побежали теплые, горькие капли. – Сардис сказал: «Я стану великим жрецом, в этом нет никаких сомнений. Ведь это единственное, что еще не сбылось из предсказаний гадателя. Он рассказал мне мою судьбу и каждое слово, произнесенное им, оказалось правдой. Не отчаивайся, милая сестричка, просто верь: боги обязательно пошлют тебе знак. И мы еще встретимся все вместе, милая!» Я ждала этого знака, все это время ждала его, стараясь не отчаиваться. Это было трудно, и я, сказать по правде, почти утратила надежду. Но теперь твое признание вернуло меня к жизни! Спасибо тебе, дорогая!» – чмокнув Ришу в щеку, Ами обхватила ее обеими руками и, засмеявшись, сжала в крепких объятиях. Риша продолжала плакать, но недоумение быстро оттеснило печаль.

«О чем ты говоришь, я не понимаю? – Ами все тискала ее, заливисто хохоча, а Риша старалась подбирать слова как можно деликатнее. – Ведь ты же сама сказала, что старый гадатель ошибся».

«Узнаем! – встряхивая ее и вновь прижимая к себе, энергично отвечала Ами. В обычном своем состоянии она так и кипела энергией и всегда была жизнерадостной, но за последние несколько месяцев Риша привыкла наблюдать ее только в подавленном состоянии. И теперь столь резкий возврат к прежней Ами слегка напугал ее. Но это был добрый знак, ведь правда? – Дождемся и узнаем, подруга!» – взяв Ришу за руки, она закружилась с ней в хороводе. Хорошо хоть, они были одни в вечернем парке, недалеко от их спального барака, и могли кружиться сколько душе угодно, не боясь наткнуться на какой-нибудь неучтенный предмет.

Раскружившись так сильно, что голова сделалась легкой и воздушной, а чувство направления дало сбой, они, держась за руки и до слез хохоча, рухнули в упругую летнюю траву. Все вернулось на круги своя, и гнетущее облако тоскливой безысходности, окружавшее Ами последние пять месяцев, исчезло. Нежась в густой благоухающей траве, они болтали о пустяках до тех пор, пока за ними не пришла рассерженная помощница комендантши. «Выпишу вам выговор, будете знать», - брюзжала она, пока они все втроем торопливо возвращались в барак существенно позже положенного по распорядку часа.

Все товарки уже вовсю спали, и девочки, толкаясь локтями и сдавленно хихикая, торопливо переоделись в ночные сорочки и забрались в постель. Впервые за долгое время Риша быстро заснула и проспала спокойным умиротворенным сном целую ночь.

*

Последующие с момента пробуждения три дня являли собой наглядный кармический урок или же, образно говоря, напоминали попытку убежать от собственного хвоста.

Риша проснулась со сжатыми в холодный комок внутренностями, и это - как станет ей понятно в дальнейшем - означало, что она совершила (или совершит) роковую ошибку. Будущее часто открывалось ей на зыбкой грани сна и пробуждения, задавая утреннее настроение. Изредка у нее случались и другие, куда более информативные предчувствия, посещавшие ее в те минуты, когда она делала что-то по-настоящему любимое: лепила посуду или фигурки из глины, ухаживала за статуями или слушала истории Шабо.

Однако в этот раз в ее распоряжении оказались только ощущения: отголосков смутного кошмара, тяжелой головы, чужого места, благоговейной и опасливой заботы. Она вдруг поняла, что испытывает беспокойство: своим вчерашним вечерним разговором с Ами она изменила будущее, но не знала, в какую сторону. Обрывки фраз из будущего долетали до ее ушей: вот она пытается узнать у чужих незнакомых людей, где Ами или Шабо, можно ли поговорить с ними, но незнакомцы неуклюже переводят тему. «Ами мертва?» - подспудное, точит Ришу из будущего подозрение, но предположить вслух она не решается. Наконец, ей удается догадаться, что она в больнице на некоем подобии карантина, но как, почему и где Ами и Шабо, ей неизвестно. Риша из будущего знала о том, что своим злоключением она обязана гигантским червям (ужас) и собственной наивности (печаль), а еще в этом как-то замешаны Ами (жалость, скорбь), Берилл (сочувствие, благодарность) и статуи (ужас, страх за Шабо). Риша из настоящего попросту ничего не понимала. Раньше ей никогда не приходилось разгадывать собственные пророчества как головоломку.

За завтраком в общей трапезной Ами поинтересовалась у нее, как обстоят дела в будущем. Опасаясь затянуть разговор и привлечь чужое внимание, Риша кратко отвечала, что не знает. «Наша вчерашняя беседа что-то изменила, но к лучшему, или нет, я понять пока не могу», - кратко объяснила она.

Ами недоверчиво хмыкнула, но тем не менее нашла и пожала подруге руку под столом.

«Все к лучшему, как бы то ни было», - утешила она Ришу.

С тем девушки разошлись каждая по своим делам. Ами отправилась читать молитвы и помогать послушницам менять масло в храмовых лампадах, а Ришу, как бы странно это ни звучало, ждал обычный для утра меркурия урок чайного действа. Незрячим девушкам сложные ритуальные движения давались нелегко, но у Риши, судя по всему, была к этому занятию врожденная склонность.

Вечером, после всех трудов, забот и легкого ужина, Риша собралась было к Шабо, чтобы посоветоваться с ним насчет изменившегося будущего, но Ами уговорила ее остаться и присоединиться к общему веселью. Слепые девушки устроили посиделки с песнями, хороводами, прялками и жмурками – излюбленной игрой мойщиц статуй, как называла про себя их разношерстное сестринство Риша.

День начался на неспокойной ноте, но, благодаря товаркам, закончился душевно и далеко за полночь. Напевшись и нахохотавшись, набегавшись и накружившись, Риша заснула не раздеваясь, и с трудом пробудилась на следующее утро с тоскливо сосущим под ложечкой предчувствием. В отстоящем от сегодняшнего на семь дней вперед юпитере, на который обычно приходилось время ее основной работы, она обнаружила себя совершающей рутинные манипуляции над статуями в абсолютно непривычной атмосфере. Берилл была с ней и, как обычно, действовала заодно, но в этот раз роль первой скрипки играла не она. С ними был еще кто-то, молчаливый и внимательный, и Риша из будущего кожей ощущала скованность старшей товарки и собственную обреченность.

Ей почему-то страшно не хотелось трогать статуи, и Берилл не хотелось, чтобы Риша их трогала, но ничего поделать обе девушки не могли. За Ришей наблюдал кто-то столь безмерно могущественный, что ее тело начинало двигаться против воли, словно бы повинуясь голосам тысяч безымянных предков, чья кровь, смешавшись, претворилась в эликсир жизни, разлитый в венах их слепой прапраправнучки.

Риша в настоящем зафиксировала слабый юмор самой себя из будущего: ее развлекла ирония того обстоятельства, что как-то раз она нашла силы сопротивляться приказу самой Праматери, но не может противиться молчаливому пожеланию ее творения. «Ирония – все, что у нас остается, когда остальные средства к борьбе исчерпаны», - настигла Ришу из настоящего пронзительная мысль из грядущего. На этом откровение прервалось.

Расстроенная ожидающим ее будущим, она проснулась позже обычного и за завтраком никого уже не застала. Наскоро перекусив на кухне соевым молоком и рисовыми колобками, Риша по длинным извилистым коридорам и лестницам поспешила во внутренний дворец: сегодня была ее очередь мыть статуи, и негоже было опаздывать – Берилл страх как не любила опозданий. Встретив на берегу подземного озера готовую к отплытию товарку, Риша, извинившись, взобралась в лодку, которую Берилл привычным движением сдвинула в воду. Перебирая натянутый над водой канат, девушки медленно направились к крошечному острову, на котором росло исполинское дерево. Оно было теплое, твердоватое и морщинистое, приятное на ощупь, и просто невероятно широкое в обхвате: сколько ни пыталась Риша его обойти и измерить, и с веревкой и без, просто считая шаги, но всякий раз его толщина поражала воображение. Обычно дерево вело себя тихо, лишь иногда чуть поскрипывало или ласково шелестело листвой под порывами идущего из подгорных глубин ветерка. Но в этот юпитер древо было непривычно неспокойно. Все время пока девушки, перебирая канат, плыли по озеру навстречу дереву на острове, оно шуршало, ухало, стонало и роняло листву им на макушки. Подземной гнилью тоже пахло особенно крепко.

«Хворает наше дерево», - недовольно сказала Берилл, вздрагивая, как привередливая лошадь: вероятно, новый оторвавшийся листок неожиданно спланировал на нее из-под высокого пещерного свода.

«Бедненькое, - посочувствовала ему Риша. – Как его угораздило вырасти здесь, под землей, одно-одинёшенько».

«Оно и не вырастало», - скрипучим голосом возразила ей Берилл. Он у нее всегда становился этаким высокомерно-презрительным, стоило Рише сделать что-нибудь не по регламенту или сморозить какую-нибудь несусветную глупость.

«Его пересадили?» – попыталась исправить положение Риша.

Берилл демонстративно вздохнула, сетуя на безнадежность напарницы.

«Оно родилось и выросло на воле, под солнцем, как деревьям и полагается. Хозяева построили искусственный грот и соорудили сверху дворец, чтобы защитить от посторонних и древо, и источник. Странно, что твой брат не объяснил тебе всех этих простейших вещей».

Берилл редко бывала в разговорчивом настроении, и Риша ухватилась за возможность узнать от старшей товарки поподробнее об особенностях их работы. К тому же ее двухдневной давности откровения перед Ами изменили и этот сегмент будущего тоже, и ничего подобного их просветительской беседе в воспоминаниях-предчувствиях Риши не было.

«Может быть, он и сам о таких любопытных вещах не знает. А откуда тебе известно, Берилл-джанх?»

В ответ на это подхалимство старшая товарка снова фыркнула. Впрочем, Риша была хорошо воспитана, и нередко уважительно обращалась к ней по чину «мудрая сестра», согласно неписанному табели о рангах.

«Меня-то братец мой уму-разуму научил», - с непонятной угрюмостью ответила Берилл.

«У тебя есть многоуважаемый брат?» - удивилась Риша. Несмотря на несколько лет работы бок о бок, это известие оказалось для нее внове. – Чем он изволит заниматься, да осмелюсь я, недостойная, спросить?»

«Ты это заканчивай давай!» – сердито прикрикнула на нее Берилл. И бросила в Ришу опавший с дерева листок. Он, весь какой-то осклизлый, неприятно прилип к щеке. Нервным жестом Риша смахнула его.

«Прости, пожалуйста, Берилл-джанх», - искренне повинилась она.

«Мудрая сестра» цокнула языком.

«Агнец он у меня, как и твой Шабо, - пряча за показной сварливостью дружественные нотки, призналась она. – Мамкин любимец. Она его еще от сиськи отлучить не успела, а уж он для нее был и умник, и красавец. И удел ему самый славный уготован. Для того и меня-то ослепили, чтоб уж точно дорожка в великие жрецы перед ним скатеркой разостлалась. Да только что-то жребий до сих пор так и не пал на него ни разочка. Эвона, как все вышло-то», - Берилл говорила сухо, на выдохах, будто сдирала струпья с застаревшей раны.

Оглушенная новостями, Риша молчала, машинально перебирая канат в унисон с напарницей. До острова оставалось рукой подать, но привычного умиротворения от предстоящей встречи со статуями и в помине не было. Слишком тревожный, несуразный выдался день. День, про исход которого Риша впервые в жизни не имела ни малейшего понятия.

«Зачем же тебя ослепили, Берилл-джанх? И кто? Неужели?..» - сбивчиво спросила она.

Но тут же лодка – как и все в этот день непредсказуемо - наскочила на мелководье, и девушкам пришлось отвлечься на более насущные дела.

«Потолкуй со своим братом, как время выкроишь, - сказала ей Берилл еще спустя пару наполненных тяжелым физическим трудом часов. Статуи были непривычно тяжелы в этот раз, озерные воды неповоротливы и тягучи, как загустевший кисель, и с девушек сошло семь потов прежде, чем они умудрились выволочь на влажный песок все созревшие в корнях тела. – Спроси у него, какое необходимое условие должен соблюсти тот, кто мечтает стать агнцем».

«Но Шабо не мечтал стать агнцем! – возразила Риша с горячностью. Ей показалось, будто бы Берилл упрекает в чем-то ее и брата. – Он просто хотел..., - тут она прикусила язык, сообразив, что такие подробности семейной истории разглашать не стоит. Вместо этого она добавила: - И отец был против, если уж на то пошло!»

«От судьбы не уйдешь, - жестко возразила ей «мудрая сестра». – Как только ты родилась, он сделался обречен стать агнцем».

Обиженная обвинением (которое не было таким уж несправедливым), Риша едва не расплакалась. Не желая продолжать беседу, она склонилась над лежавшей на ее коленях статуей, в неосознанном порыве прижала к щеке ее безвольную прохладную ладонь. Берилл помалкивала, не делая попыток помириться, и Риша, не в силах дольше выносить копившееся все утро напряжение, почувствовала, как скользят по щекам неудержимые горячие слезы. Горькое рыдание рвалось из груди. Риша прижала ко рту гладкие пальцы, запирая губами стон, и ощутила слабую, как зыбь, дрожь чужой руки в своей ладони. Она все-таки издала звук – охнула, пальцами другой руки нащупывая спящее лицо статуи у себя на коленях. Как и всегда, оно было спокойно и недвижимо.

- Что такое? – недовольно спросила ее Берилл: несмотря на ссору, к изменениям тона она была чувствительна точно так же, как и Риша.

- Статуя шевельнулась, - сказала ей Риша, не вполне отдавая себе в этом отчет. – Но сейчас опять ничего.

Берилл подошла к ней, бесцеремонно стащила статую с Ришиных коленей.

- Может быть, тебе показалось? – с непонятной надеждой спросила она.

- Нет, - Риша решительно качнула головой и вытерла слезы со щек. – Я совершенно отчетливо почувствовала ее движение. Должна ли я сообщить об этом?

- Я сообщу, - вздохнув, сказала Берилл. Покряхтев, она присела с Ришей рядом, почти бок о бок. – Мне жаль, Морион. Не хотела бы я оказаться на твоем месте.

Риша не спросила, почему, хотя и не поняла смысла этой реплики. Но день был настолько неправильный и нетипичный, что ей самой неуютно было быть на своем месте. Поэтому, ничего не ответив, она вернулась к безвольно лежащим на берегу статуям, погружаясь в ритуальную рабочую рутину.

Больше за весь день они с Берилл не обмолвились друг с другом ни словом. Провозившись со статуями до позднего вечера, они опоздали к общему ужину. Ами сберегла для подруги немного еды, и девушки выбрались перекусить на веранду, чтобы не мешать готовящимся ко сну товаркам. Там Риша рассказала Ами, что произошло на подземном острове. Подруга необыкновенно заинтересовалась и стала расспрашивать о подробностях.

- На моей памяти ничего подобного не было! – воскликнула она. И тут же, перебивая сама себя добавила, - тебя вызывали? Ты ведь сообщила, о том, что произошло?

Риша отвечала, что об этом позаботится Берилл.

- И ты не смогла этого предвидеть? – задала Ами новый вопрос.

- Не смогла, - призналась Риша. – Какие-то мои действия изменили будущее, и теперь я ничего не знаю о том, что случится через пять дней. Точнее, я знаю, что окажусь заперта в какой-то больнице, но совершенно не имею представления, почему.

- Хм, - сказала на это Ами.

- Еще Берилл наговорила много всякого непонятного про своего брата, про статуи, и про то, что Шабо обречен был стать агнцем после того, как я родилась. Знаешь ли ты что-нибудь об этом?

- Нет, - отвечала Ами неуверенно. Она помолчала. – Припоминаю, - добавила она, когда Риша, дожевав свой бутерброд с острой лапшой, собиралась уж было позвать ее назад в общую комнату, - что у Топаз, моей «мудрой сестры», тоже есть брат, который стал агнцем. Впрочем, - тут же одернула она себя, - у папы никакой сестры нет.

- Зато твоя мама была Мудрой, - вставила Риша, и вдруг ощутила крепкую, совсем не нежную хватку Ами на своем предплечье.

- Пойдем спать, дорогая, - тяжело и проникновенно сказала она. – Уже поздно, а завтра моя смена в гроте.

- Хорошо, - согласилась встревоженная Риша. – Не бери в голову, ладно?

- Не буду, - уже мягче отвечала ей подруга и разжала пальцы.

Отряхнув крошки с подолов, девушки встали и тихонько вернулись в комнату, где старшие товарки уже вовсю спали.

*

В будущем измученная Риша в присутствии докторов встретилась со своим отцом. Он был мрачен, говорил отрывисто и каждый раз как будто бы не с ней. На все ее извинения и просьбы позвать Шабо, или хотя бы рассказать, что с ним (почему-то ее интересовало именно это), он не реагировал. Доктора, в свою очередь, задавали ему стандартные вопросы: кто таков, как зовут жену, из какой она общины, не водилось ли за ней или за женщинами в ее роду особенных талантов. Отвечая на вопросы, касающиеся дочери, отец поведал интересную подробность: оказывается Оникс, тетка-пифия, предсказала его жене рождение слепой дочери. «На ней наш род прервется, так напророчила она, - сказал отец, и в сердцах добавил. - Права была, проклятая». Доктора зашикали на него, он извинился перед комиссией и попросил, чтобы Ришу вывели. «Видеть ее не могу», - добавил он, и доктора поспешили избавиться от девушки, опасаясь, как бы родной отец не наговорил ей гадостей. Все доктора в этой тюрьме-больнице тряслись над ее душевным состоянием как над чем-то драгоценным.

В настоящем Риша проснулась к завтраку, как обычно, но Ами за столом не застала. Дежурившие по кухне товарки сказали, что ни свет ни заря она отправилась в подземную пещеру. Ришу ждала привычная утренняя канитель, и только после обеда она нашла минутку, чтобы сбегать повидаться с Шабо, но оказалось, что он до вечера занят на тренировках. Огорченная, Риша отправилась прогуляться по парку в одиночестве: ей было не по себе от поведения отца в будущем. Он никогда ее не жаловал, но никогда и не ругал так откровенно в лицо, и Риша гадала, что же такого могло приключиться, чтобы настолько сильно вывести из себя ее обычно сдержанного отца. Впервые в жизни ей было неуютно знать будущее – ведь она знала его только наполовину. Раздумывая, как поступить, чтобы выбраться из болота неведения, в которое угодила по собственной вине, Риша, наконец, сообразила, что можно сделать.

Ей требовался более глубокий уровень сосредоточенности. Чаще всего ей удавалось достичь его по юпитерам, предаваясь любимому занятию – работе со статуями, но в этот раз тяжелый разговор с Берилл перечеркнул все удовольствие. Оставался еще один способ, который здесь, живя в дворцовом бараке, Риша почти забросила. Но все же он мог помочь ей копнуть будущее поглубже.

Она развернулась и – по мере сил торопливо – заспешила обратно в барак к Шабо.

*

Испокон веков распределение было такое: мальчики становились агнцами и атаманами общин, а девочки – предсказательницами и Мудрыми матерями. Риша родилась слепой и потому относилась к третьей категории, ни то ни сё, пригодная к одной-единственной службе – мыть статуи. Таких как она, слепых девушек, конечно же, тоже обучали разным премудростям, но совершенно непонятно было, для чего – ведь ни к какому насущному практичному делу нельзя было приложить труд незрячих калек. Сами девушки никогда не обсуждали этот вопрос между собой, что несказанно Ришу удивляло; но поскольку не обсуждал никто другой, то и она, повинуясь негласному правилу, разговора на эту тему не заводила. И просто безропотно принимала существующий порядок как он есть.

В эту неделю все изменилось. И Рише понадобилось отправиться в соседский барак, где жили юные агнцы, потому что для них – обычных людей – было предусмотрено гораздо больше вариантов полезно провести досуг, чем для ничтожных мойщиц статуй. Риша знала об этом, поскольку Шабо, помня о ее страсти к гончарному делу, несколько раз водил ее в художественный кружок, где среди прочего желающие могли заниматься разными видами скульптуры. Преподавала там немолодая, но все еще бодрая и энергичная Порфира, Мудрая матерь, которая Ришу полюбила и часто хвалила за оригинальность и мастерство работ. Вахтеры в бараке тоже уже были знакомы с девушкой, и, конечно, удивились неурочному ее появлению и просьбе проводить ее в класс изящных искусств, однако перечить не стали. Учительница встретила ее тепло и на вопрос, нельзя ли немного позаниматься, позволила Рише утолить ее маленькую прихоть. И даже поставила ее в пример своим ученикам, у которых как раз проходил урок по созданию рабочей модели скульптуры.

Риша уселась в уголке, достала свои инструменты и материал, над которым она работала, и, спустя короткое время, полностью отдалась процессу. Она лепила из воска лицо бабушки, и кропотливый труд этот требовал полной самоотдачи. Как раз то, что нужно.

Вскоре Рише удалось ухватить за хвост ощущение будущего, и столь же медленно и методично, как двигались ее пальцы над податливым, но чрезмерно капризным воском, пробуждая в безликой материи осмысленную форму, столь же неторопливо ее разум, как провидческий щуп, погружался в слои будущего все глубже. И, наконец, сбившись с мерного ритма и неловко примяв то, чему предстояло стать скулой, Риша нашла, что искала.

С минуту или больше она просто сидела, замерев над рабочим столом. Затем, тряхнув головой, аккуратно накрыла незаконченную маску деревянной крышкой, сложила по порядку инструменты и убрала все это на место.

- Уже закончила? – удивилась Порфира, которая привыкла к тому, что Риша способна проработать, не отвлекаясь, несколько часов.

- Да, извините, - тихо отвечала ей девушка. – Я вспомнила, что у меня есть неотложные обязанности, и должна уйти.

Порфира выбрала ученика, который проводил Ришу до выхода из барака агнцев, и, рассеянно попрощавшись с добрыми вахтерами, девушка зашагала прочь, совершенно не соображая, куда идет.

Обычно будущее было доступно ей только на неделю вперед, но несколько раз ей удавалось настолько глубоко окунуться в настроения грядущих дней, что она могла ощутить краткий след более далеких предчувствий. Ведь каждый новый день в будущем она чуть-чуть узнавала о том, что случится через неделю, и так – без конца, как реверберация эха в замкнутом пространстве, когда звук, отражаясь, перекликается сам в себе. В конце концов он затухает, как и убегающие все глубже в будущее предсказания, но если очень постараться, их отзвук все же можно поймать.

И Риша поймала. Но совсем не то, на что рассчитывала.

Это произошло (произойдет) спустя примерно три недели от настоящего дня. Ришу наконец-то выпустят на волю и она встретится с Шабо. Братишка будет сам не свой: страшно взволнован, рад видеть сестру и одновременно невыносимо подавлен – от всех этих обуревающих его эмоцией Ришу начнет буквально трясти. Он скажет что-то обидное про отца, что-то вроде: «не слушай его, старого дурака, он сам не понимает, что несет», и будет крепко обнимать ее и чуть не плакать. Он будет стараться утешить Ришу, попытается держаться бодрячком. Но Риша из будущего, которая свою ситуацию знает лучше, чем Риша из настоящего, не спросит его об Ами и ни о чем другом, а просто констатирует факт: «Жребий пал на тебя». И Шабо, все-таки заплакав, ответит: «Да, Мариша. Но даже не вздумай допустить и мысли, будто это твоя вина».

*

Риша заблудилась. Она словно потеряла всякую волю, потеряла себя, смысл думать и прикладывать усилия. Она все брела и брела по парку куда-то, не разбирая дороги, не тревожась о том, что может поскользнуться, упасть со склона и изувечиться, что ветки деревьев поцарапают лицо или что-нибудь опасное очутится на пути. Она просто продолжала шагать, как будто бы надеясь уйти от своего дара, избегнуть неминуемого, притвориться, что ее здесь никогда не было. А значит – и ничего не было, и будущее еще никогда не произошло.

Но ей не повезло. То ли парк был спроектирован таким образом, чтобы слепые девушки в нем не терялись, то ли разум ее подспудно помнил дорогу, машинально ведя тело по однажды заученному маршруту, но долго ли коротко ли, а вернулась Риша в родной барак. Там как раз все собирались к ужину, и Ами, чем-то воодушевленная, была среди товарок и громогласно смеялась. Безразлично Риша вспомнила, что так и не узнала в будущем, что случится с подругой. Но сейчас это было уже не важно. Незаметно она прошмыгнула в общую спальню мимо дружно хохочущих девушек. Села там на свою койку и, сложив на коленях руки, замерла.

Ей было больно дышать. Колючий ком стоял в горле, и в груди теснило так сильно, что страшно было даже чуть-чуть пошевелиться. Впервые в жизни Риша остро осознала, насколько она беспомощна и одинока в своей слепоте. У нее не нашлось голоса, чтобы позвать товарок на помощь, и несколько секунд она просто боролась с собой за глоток воздуха. Затем ей удалось сглотнуть, вдохнуть, задышать, и тут же Риша схватила свою тощую подушку и вжалась в нее лицом, пряча всхлипы и слезы, в которые превратился огненно-острый ком из горла.

Она не знала, сколько времени прошло, когда ее безмолвные, задушенные рыдания, наконец, прекратились. Грубая ткань подушки промокла насквозь. На Ришино счастье в этот час никого в спальне не случилось, все девушки были в трапезной за ужином, и, обессиленная горем, Риша просто легла на койку, не раздеваясь, и тот час провались в глубокий сон, которым ее организм спасся от чудовищной новости. Весь главный ужас которой заключался в том, что Риша из будущего была абсолютно уверена: раз жребий пал на ее брата, то его ожидает та же самая участь, что и бедного Сардиса. И виной всему этому только она, Риша.

*

Ей снилось, как она спускается вниз по узкой винтовой лестнице. Смрадно чадил факел, который она несла в высоко поднятой правой руке, в то время как левая касалась осклизлой, грубой кладки стены. Как и в своих мистических потусторонних путешествиях с проводником-леопардом, в этом сне она была зрячая и оттого ей было страшно неудобно – дым от коптящего факела мешал дышать, глаза слезились и все мельтешило в них от дрожащего, колеблющегося света, а рука, несущая факел, вскоре устала. Но спуск в подземелье был долгим, скучным, и Риша успела притерпеться к неудобству быть зрячей.

Рано или поздно она все же достигла конца лестницы и поняла, что оказалась глубоко под землей. Согнувшись в три погибели, она втиснулась в земляной лаз, очутившийся перед ней, и пересекла его на полусогнутых, едва не задохнувшись от факельного дыма. Однако выбираться из лаза не спешила, а вместо этого, высунувшись, осторожно обвела рукой с горящим факелом открывшееся ей широкое темное пространство.

Внезапно ей сделалось дурно, тошнота подступила к горлу. Она оказалась в чьей-то гигантской норе, и совсем рядом с ее протянутой рукой копошились, переливаясь, огромные длинные, кольчатые тела червей, покрытых белесым пушком. Вероятно, черви почуяли присутствие Ришы, потому что они зашевелились активнее, как будто бы врастая и вырастая друг из друга, и вскоре напротив скорчившейся в узком лазу, замершей от ужаса девушки закачались тупые уродливые головы с бусинками кроваво-красных, странно неуклюжих глаз. Несмотря на весь ужас от собственной микроскопической несоразмерности и ничтожности по сравнению с великаньими головами, Риша все же испытала удивление. Она почему-то была уверена, что этих нелепых глаз у них на головах не должно было быть. Червям полагалось быть слепыми, ровно точно так же, как и ей самой. Ведь большая часть их жизни проходила под землей, в земле, и зрение им было не нужно.

«Ты спрашиваешь, для чего мне глаза? - ощутила Риша безмолвный вопрос. Головы колебались перед ее лицом, кровавые глазки-бусинки смотрели пусто, не мигая. – А для чего они тебе?» - Риша вздрогнула, на миг представив, что ее невозможно зрячие глаза выглядят точно так же, как у червей напротив.

«Я противна тебе?» - новый вопрос прошелестел как мерзкое прикосновение, и Рише потребовалась вся ее сила воли, чтобы не зажмурится.

«Кто ты? – спросила она, осторожно меняя тему. – Зачем я здесь?»

«Я спала в корнях древа, под источником, - каждое слово отзывалось в ней дрожью отвращения, как если бы склизкие щетинистые чешуйки дотрагивались до ее кожи. – Твое горе пробудило меня. Я хочу помочь тебе избыть твое горе, но получится у меня или нет – зависит только от тебя».

«Что я должна сделать?» – похолодев, тихо спросила Риша. Впервые за весь сон она вспомнила, что с ней случилось (случится) наяву.

«Попроси меня помочь, - глядя слепо и пристально, велели ей гигантские головы. Бесконечные кольца вились за ними в темноте, за пределами дрожащего круга света от догорающего факела. – Я помогу, если ты попросишь правильно».

Риша замерла. Внезапно ей сделалось понятно, где она находится и с кем разговаривает. Ее объял ужас совсем иной природы, гораздо более всеобъемлющий.

Медленно, боясь лишний раз вздохнуть, она обвела своими новыми зрячими глазами пространство вокруг.

Пляшущий свет факела. Переливы огромного блестящего тела на грани света и тьмы. Белесые, будто в капюшоны укутанные, головы, с абсурдными немигающими алыми глазками, как будто многоглавый червь, их носитель, страдал аллергией. И отвратительный запах гнили и разложения, который пробивался даже сквозь смрад коптящего факела. «А мы пели Ей гимны, - подумала Риша в священном трепете, но отнюдь не восторга, а глубокого ужаса и скорби. – Прославляли Ее, вечноживущую. А ведь Она… при смерти!»

«Попроси же меня», - настойчивое, прозвучало повеление вновь, и одна из голов, двигаясь, как показалось поначалу обомлевшей Рише, словно замедленный таран, совершила к ней бросок.

Девушка вскрикнула и, присев, машинально ткнула факелом. Раздался рев, земля содрогнулась, факел зашипел и погас, а Ришу встречный удар опрокинул с ног, зашвырнув к противоположной стене узкого лаза. Ошеломленная, Риша попробовала сесть, сверху на нее просыпались влажные комья земли и какие-то корешки. Чудовище снаружи бесновалось, лупя по горлышку лаза то ли своими тупыми головами, то ли хвостами, - без факела было уже не разобрать. Земля вокруг скрипела, стонала и сыпалась, и Риша наощупь, как ей было привычно, заторопилась назад к лестнице, пока ее не погребло заживо. Слезы жалости и разочарования градом катились из глаз, но хотя бы не мешали видеть, поскольку в кромешной тьме ничего увидеть было невозможно. Глотая слезы и сопли, теряя равновесие и поминутно заваливаясь на бок от внешних ударов, Риша ползла на четвереньках и, наконец, измазанные в земле ладони ее нащупали подножие каменной лестницы. Не вставая с колен, она начала взбираться по ступеням, и тут-то ее нагнало веющее ледяной ненавистью обещание: «Я буду уничтожать всех, кто тебе дорог, до тех пор, пока ты не попросишь меня о помощи, самоуверенная букашка».

Зарыдав в голос, Риша выпрямилась и вслепую побежала по лестнице вверх, лишь бы подальше от страшного подземелья, в котором, пожираемая червями заживо, медленно умирала Праматерь, Вечная богиня, та самая, во имя которой уходили на заклание агнцы. Та самая, чьими живыми воплощениями на земле служили Мудрые матери. А Риша, и подобные ей слепые жрицы-сестрицы, должны были пестовать Ее совершенные дары, какие некогда обещала Она преподносить перволюдям в ответ на их покорность и правильную просьбу.

Много с тех пор слез и крови утекло, а Благая богиня изменилась до неузнаваемости. И Риша проснулась в еще более горьких слезах, чем засыпала, потому, что стала свидетельницей того, во что превратилась Благая матерь. Никакая она теперь не благая. И если попросить ее – о чем угодно, о помощи, о даре ли – она не поможет, а лишь только обратит во зло все благие помыслы просителя. И почему так, откуда Рише известно об этом, она ответить бы не смогла. Одно лишь знала точно: за истину эту и за отказ следовать велению некогда Всеблагой ей придется заплатить страшную цену.

Теперь даже во сне не было Рише утешения.

*

Опустошенная, она лежала на кровати в тихой спальне, молча глотая слезы, когда вдруг услышала:

- Риша!

Встревоженный, всегда чуть более грубоватый, чем положено девушке, голос Ами.

- Эй, ты здесь?

Риша подняла руку к лицу и вытерла слезы со щек, когда подруга подошла к ней и метко сжала мокрую от слез ладонь.

- Почему ты плачешь?! – Риша не успела собраться с мыслями, чтобы ответить, но Ами, похоже, ответ и не требовался. – Тебя вызывали, да? Что они сказали, что-то плохое?.. – взволнованный голос ее дал петуха, и Ами замолчала, стискивая Ришину ладонь.

Та, наконец, нашла в себе силы, чтобы перестать плакать, и медленно села на кровати. Ами помогла ей, придержала за спину. Рука ее дрожала. Из ведущего к трапезной коридора доносились оживленные голоса других девушек, значит, ужин еще не закончился.

- Мне сон приснился, - сказала Риша, недоумевая, как могло пройти так мало времени. – Кошмар… Ничего страшного, прости, если напугала.

- Сон? – спокойнее переспросила Ами, но металлические нотки напряжения продолжали позвякивать в ее голосе. – И все?

- И все, - согласилась Риша, кладя руку поверх ладони подруги на своей руке.

Но Ами дернула рукой, высвобождаясь.

- Тебя не вызывали? – с ужасным подозрением спросила она.

- Куда? – Риша все никак не могла взять в толк, к чему подруга клонит.

Ами шумно задышала.

- Ты знаешь, куда, - проговорила она сквозь зубы.

Риша покачала головой. Ами задышала еще шумнее и чаще.

- Так ты обманула меня? – тяжелым голосом задала она вопрос.

- Что?! – Риша опешила. И тут ее озарило, о чем подруга толкует. – Ну что ты, конечно, нет! Разве могла бы я?..

- Почему же тогда за тобой не пришли? – перебила Ами. Тяжести в ее вопросах нисколько не убавилось.

- Не знаю, - растерянно пожала плечами Риша, - вероятно, Берилл еще не успела сообщить…

- Да ты что! – Ами громко, неестественно рассмеялась. Риша протянула руку, чтобы дотронуться до подруги, но та отшатнулась. – А Берилл вообще в курсе всей этой истории?

- Какой истории? – Риша попыталась встать, чтоб подойти к подруге, но та грубо толкнула ее обратно на кровать.

- Ну этой, с оживающими спящими, - неприятно визгливым, на грани с истерикой, голосом уточнила Ами. «Спящими меж корней» она называла статуи: у каждой девушки были свои обозначения для них, ведь они редко обсуждали между собой главный предмет своей работы. – Которую ты придумала.

- Я ничего не придумывала, - пролепетала Риша. Она вдруг со страхом подумала, что просто еще не проснулась от кошмара, и тут же Ами с силой ухватила ее за плечи и тряхнула.

- Отчего же они тогда не шевелятся?! – зашипела она Рише в лицо, брызгая слюной.

- Не знаю, - пробормотала Риша, но подруга, не слушая, снова встряхнула ее.

- Я весь день провела, пытаясь дозваться, - возразила ей Ами и сквозь слезливые интонации в ее голосе Риша ощутила отчаяние и злость. – Но ведь никакого же отклика! Так зачем же ты, проклятая, соврала мне, что отклик есть?!

- Я не врала! – с ужасом воскликнула Риша, молитвенно сложив у груди руки.

Ами тряхнула ее еще раз, по инерции, но после остановилась.

- Тогда, может, дело не в тебе, - хриплым и мрачным голосом сказала она. Властно, бесцеремонно схватила Ришу за руку. И поволокла к выходу из спальни, несмотря на слабое сопротивление девушки.

- Ами, ты чего? - бормотала Риша, неуклюже переставляя непослушные после сна в неудобной позе ноги. Гомон веселых голосов из трапезной приближался, становясь все более осязаемым. – Нет, Ами, стой! – сообразив, к чему все идет, Риша уцепилась за дверной косяк, притормаживая Ами, но было уже поздно: подруга зычно крикнула на весь зал:

- Берилл-джанх, ты здесь?

Несколько секунд продолжался общий девичий щебет, но Ами, повысив голос, повторила вопрос, и девушки замолкли, смущенные недобрыми интонациями в ее голосе.

- Здесь она, чего тебе? – отвечала за «мудрую сестрицу» Риши ее товарка, угрюмая девушка по имени Кахалонг.

- Не надо, Ами, - взмолилась Риша, по-прежнему держась за косяк. Подруга только хмыкнула.

- Я слышала, в твою последнюю смену, Берилл-джанх, произошло кое-что невероятное, - громким, дерзким от нарушения приличий голосом возвестила она.

Некоторые девушки зашептались, но большинство сидело тихо, очень внимательно слушая.

Берилл молчала.

- Что именно, Аметрин? – после длительной паузы спросила Яшма, староста барака.

- Чудо, - вкрадчивым голосом пояснила Ами.

Риша, наконец, избавившись от ступора, отлепилась от косяка и попыталась закрыть подруге рот, но та в ответ точно и больно ударила Ришу в живот. Невольно застонав, Риша упала на колени у ног подруги.

- Кто это с тобой? – судя по звуку, Яшма встала из-за стола. – Морион?

- Да, - отвечала Ами со злой усмешкой. – Она. И она тоже была свидетельницей чуда, ведь правда? Риша? – продолжая стискивать пальцы на запястье, она легонько толкнула подругу ногой в бок. – Ведь ты же не врешь, нет? А ты что скажешь, Берилл-джанх?

- Вы поссорились, что ли, девочки? – староста Яшма, а с ней еще пара человек, подошли к девушкам и попытались разнять их. Ами без сопротивления отпустила Ришу. – Берилл, сестра, объясни, что стряслось? О каком-таком чуде говорит Аметрин?

Рише помогли подняться, и, держась за ударенный живот, понурив голову, она оперлась на одну из товарок. Она услышала, как стоявшая поодаль Ами изумленно ахнула, когда со стороны общего стола кто-то цокнул языком и прозвучал колючий, неприветливый голос Берилл:

- Боги свидетели, Морион, я хотела оградить твоего брата от всего этого. Но тебе-то умишка не хватило понять, что не стоит разбалтывать свои секреты кому ни попадя.

- Пожалуйста, не говори так, Берилл-джанх, - словно со стороны услышала Риша свой собственный голос. Он звучал жалко, просительно. «Будто собака скулит», - подумала она отстраненно. Ей все еще частично казалось, что она просто видит сон. Разум отказывался признавать реальность происходящего. – Ами – моя лучшая подруга.

Берилл вздохнула.

- Ну, тогда мы обе дуры, - сказала она. – И нечего было бегать от судьбы.

*

Обвал на дно произошел стремительно.

Берилл созналась, с Ами случилась истерика, и Яшме пришлось звать на подмогу Мудрых матерей и хозяйских докторов. Ришу доктора тоже увели с собой, и, наконец-то, разрозненные фрагменты будущего сложились в цельную картину. Риша провела ночь в одиночной палате, а на следующее утро хозяйские доктора и медсестры учинили ей строгий допрос. Вероятно, Берилл тоже подверглась чему-то подобному, поскольку Ришу постоянно переспрашивали, говорила ли она то или это, как себя вела, где сидела.

Она спрашивала докторов об Ами, о Берилл, просила позволить ей увидеться с Шабо, но, как и в ее предчувствиях, никто ей ничего толком не отвечал и не разрешал встретиться с братом.

Утром солнца, когда был выходной, к Рише явилась целая делегация в составе врачей и медсестер. Они были деликатны, серьезны и в высшей степени немногословны. Больше всего их интересовало Ришино здоровье. Они измерили у нее всевозможные физические параметры, щедро кормили ее «здоровой пищей», интересовались ее душевным состоянием. «Я хочу знать, что с Ами и с Шабо?» - говорила им Риша. Врачи и медсестры понимали ее интерес и относились к нему с сочувствием. «Не волнуйся, - отвечали они, - с ними все в порядке. Подумай лучше о себе. Тебе нужен отдых. Мы позаботимся о тебе. А пока сделай-ка…» И они предлагали ей выполнить какое-нибудь несложное физическое упражнение, чтобы отследить ее реакцию.

Доктора и медсестры были очень добры к Рише. Но совершенно не собирались ей помогать. На ночь ее регулярно поили маковой настойкой, и девушка проваливалась в тяжелый сон, глубокий и темный, как колодец. В таком состоянии она провела три дня, и даже предчувствия будущего не могли пробиться к ней сквозь маковый дурман.

На четвертый день (по подсчетам Ришы это должен был быть меркурий, последний день накануне ее смены) она попыталась взбунтоваться. «Я не буду есть, - сказала она разбудившим ее медсестрам. – Ни крошки в рот не возьму, пока вы не объясните мне, что происходит». Медсестры не стали с ней спорить, не попытались увещевать. Одна осталась с ней, вторая ушла за доктором.

Тот вскоре явился, присел рядом со скромной койкой, на которой лежала Риша. «Я сам толком не знаю, в чем именно дело, но свидетельство твоей старшей напарницы наделало много шума, - мягко сказал он. Судя по звучанию и повадкам, он был уже немолод: добрый, немного усталый человек с приятным, чуть меланхоличным голосом. - Завтра ей и тебе, как заведено, предстоит выполнить вашу обычную работу. На сей раз под наблюдением представителя непорочно рожденных. Тебе, Морион, и твоей напарнице Берилл оказана высочайшая честь, какой на моей памяти никто из нас не удостаивался. И я прошу тебя, будь благоразумна. Сам Божественный и вся светозарная Семья ждут от тебя содействия, так неужели же ты пойдешь на поводу у своего эгоизма и подставишь всех нас: меня, сестру Сардоникс (так звали старшую медсестру), свою напарницу и всех своих товарок, не говоря уж о твоем отце и брате?»

Рише сделалось стыдно и она отвернулась от доктора. «Я просто хочу узнать, что с моей подругой Ами, - сказала она. – А Шабо?..» Доктор ласково перебил ее: «Уверяю тебя, с ними все в порядке, - по голосу не понять было, врет он или нет, интонации были профессионально-доброжелательными. – Если завтра ты и Берилл хорошо выполните свою работу, никто не станет мешать ни тебе, ни ей встретиться с вашими близкими!»

Риша поняла, что у нее нет выбора. «Вы обещаете?» - спросила она, повернув голову к доктору. Тот аккуратно взял ее за руку, пожал. Ладонь у него была теплая, на тыльной стороне ее колечками курчавились волосы. «Обещаю сделать все, что в моих силах!» - на сей раз не профессионально, а по-человечески искренне сказал он. Риша кивнула.

Добрый доктор встал, погладил ее по голове и удалился, а медсестры принесли завтрак.

Целый день после этого прошел, как и все три предыдущих дня. Время неуклонно несло Ришу по проторенной колее навстречу юпитеру. Впервые в жизни ей было страшно и неприятно думать о предстоящей работе. Она пыталась успокоиться, подбодрить себя. Вечером медсестры принесли маковое питье, и Риша с удивлением отметила, что ждет небытия как избавления. Впервые мысль о том, что не-быть для нее предпочтительнее, чем быть, посетила девушку.

Эта мысль ужаснула ее. Но вот медсестра подала ей чашку с горячим питьем, и Риша безропотно взяла ее и выпила настой до дна. Она опустила голову на подушку, вытянулась под тонкой простыней. Медсестра пожелала ей доброго сна, и Риша поблагодарила ее. Закрыв глаза, задышала ровно и глубоко. Она услышала стук собственного сердца, ощутила ток крови в членах. «Я дышу, - подумала она, ощущая, как наркотическая дрема распахивает над ней свой безвидный плащ, - я все еще здесь».

Из мрака до нее донесся глумливый подземельный смех, но сделать она уже ничего не успела: сон сковал ее тело и разум, вырвав из жизни до самого утра. Ну, а утром думать было уже поздно. Утром Ришу ждала обычная юпитерная служба.

*

Спозаранку медсестры разбудили ее, дали поесть, измерили пульс, осведомились о самочувствии. Риша была подавлена, но понимала, что пререкания ей не помогут. Она была главным гвоздем сегодняшней программы, ради нее сами хозяева сподобились прислать кого-то из своих подчиненных, и даже если сейчас она закатит истерику и откажется куда-либо идти, это все равно ничего не изменит. Возможно, ситуация только ухудшится: пострадают добрый доктор и девушки-медсестры, которые столько времени заботились о ней, или Берилл, или – не дай боги – Шабо. Об Ами Риша старалась не думать. Ей было страшно думать о подруге. Она была благодарна маковому забытью за то, что не знает будущего.

Риша отвечала медсестрам, что все в порядке. Ей разрешили сходить в уборную, затем снарядили в путь. В сопровождении поводыря она покинула свою одиночную палату, прошла по тихим в ранний утренний час больничным коридорам. Ее отвели к воротам родного барака, откуда она должна была уже самостоятельно добраться до берега подземного озера. Немного удивляясь такому выбору маршрута, Риша неторопливо пошла по проторенной дорожке, которой всегда ходила на службу, но вскоре услышала знакомые шаги за спиной и остановилась подождать товарку.

Ею оказалась Берилл.

Девушки поздоровались, зашагали по тропинке гуськом. Некоторое время обе хранили молчание, наконец, старшая девушка спросила у Риши, как дела.

- Меня держат в одиночке, Берилл-джанх, - без обиняков отвечала ей Риша.

- Да, меня тоже, - без особого возмущения согласилась та. – Но обещали сегодня выпустить. Не думаю, что я вообще надолго задержусь здесь после этого, - она невесело усмехнулась. – Хотя все будет зависеть только от тебя.

- Что ты имеешь в виду? – спросила Риша.

- Ну, я ведь на самом деле не знаю, шевельнулся ли твой истукан тогда, или нет, - снова усмехнувшись, на сей раз сардонически, объяснила ей старшая товарка. Была она на удивление разговорчива, вероятно, сказывались дни заточения и волнение от предстоящей встречи с хозяйским наблюдателем. Сама Риша, напротив, сохраняла спокойствие. Может быть, виной тому было действие маковой настойки, которое еще не закончилось.

И сейчас им, - продолжала меж тем Берилл, - надобно убедиться, что мы говорим правду. Они хотят провести «контрольный эксперимент», в котором тебе отведена главная роль. И если ты не облажаешься (в чем я лично сомневаюсь, уж прости за откровенность, Морион), - но только лишь в этом случае ты сможешь диктовать им свои условия. В известных пределах, само собой.

- Диктовать свои условия хозяевам? - Риша недоверчиво покачала головой. От одной только мысли, от высказанного вслух предположения у нее холод полз по позвоночнику.

- Мне-то терять уже нечего, - отрезвил ее суховатый голос Берилл. – Как и у Аметрин, у меня шансов мало.

- Ты знаешь, что с Ами? - спросила Риша, и тут же пожалела о своем вопросе. Вообще-то она не хотела знать.

- Могу догадываться, - с пониманием отвечала «старшая сестра». – В любом случае, ни она, ни ее агнец не оправдали надежд. Навряд ли в ней еще есть потребность.

Риша замедлила шаг, размышляя. «Ни она, ни ее агнец не…»

- Но ведь вестей от Сардиса нет уже больше полугода! – воскликнула она, остановившись. - Почему же только сейчас?..

Берилл подошла к ней и, взяв за руку, как маленькую, повела, объясняя на ходу:

- Обычно времени на ожидание отводится гораздо больше, чем полгода. Как минимум, до следующих Малых мистерий. Или даже дольше, все зависит от того, как много нас, таких как мы с тобой, слепых истуканомойщиц, - она недовольно фыркнула. – Странно, что ты не знаешь всего этого, неужели твой брат вообще ничего тебе не рассказывал?.. Впрочем, какое мне дело? Я только хочу сказать, что твоя Аметрин сама себя погубила, когда затеяла всю эту историю с твоим разоблачением. Ведь наша вера и наивность хозяевам очень важны. А неверие делает нас в их глазах бесполезными. Аметрин разуверилась в себе и в своем агнце, не поверила она и тебе. Кто знает, кому она в следующий раз не поверит?

- Ты ведь тоже не веришь, Берилл-джанх, - внезапно пересохшим горлом проговорила Риша. И сглотнула. Ей наконец-то сделалось страшно. Ведь это она подвигла Ами на неверие. А значит… Она быстро договорила, чтобы не развивать мысль: - Почему же от тебя хозяева еще не избавились?

Берилл вздохнула и выпустила Ришину ладонь.

- Ошибаешься, Морион, - сказала она непривычно мягко. – Сейчас я верю. В тебя. Ты – мой единственный шанс остаться в живых, если ты этого захочешь, конечно. И если сумеешь убедить хозяев не просто в собственной полезности, а именно что в уникальности. Истуканы ни у кого из нас, ни у одной из наших предшественниц не шевелились. Никто даже врать о таком не пытался, настолько это нелепо, понимаешь? Ты первая, Морион. И я тебе верю, потому что я там была, когда ты это сказала, а я тебя знаю. Ты ведь настолько невежественна, что даже придумать складное вранье не в состоянии, и зря это Аметрин на тебя бочку катила. Наверняка совсем не в себе была, иначе ни за что бы не додумалась подозревать тебя во вранье. Сечешь?

- Секу, - согласилась Риша. Они спустились под землю и шли сейчас по гулкому пещерному коридору, в котором ощущались грибные запахи влаги и мокрого песка. Уже очень скоро они достигнут берега заповедного озера. – Поверь, я правда хочу тебе помочь, Берилл-джанх. Но я действительно не знаю, - она сглотнула, - смогу ли добиться отклика от статуи на этот раз. И я, - она сглотнула снова, чувствуя как тошнотный страх нарастает, - боюсь за Шабо… - добавила она едва слышно.

Берилл цокнула языком.

- Если отклик будет, - сказала она нарочито равнодушным тоном, - то и у твоего Шабо появится немалый шанс стать великим вождем. А не сгинуть, как все агнцы до него. Но решать, само собой, тебе.

Зажмурившись, Риша кивнула. Об этом она в таком ключе не думала, но, может быть, Берилл права. Чего же она тогда так боится, если знает, что Шабо все равно суждено стать агнцем? Откуда в ней этот нутряной безотчетный ужас?

Он в ней от того, что они приближаются к Средоточию. К месту обиталища червей, которые жрут бессмертную плоть Предвечной матери. К месту, где гнездится нежить. Нежить, которая однажды обещала Рише, что уничтожит всех дорогих ей людей. Может быть, поэтому ей так страшно за брата?..

- Помоги мне, Берилл-джанх, - попросила Риша, чувствуя, как сосет под ложечкой тревога. – Подстрахуй меня на случай неудачи. И тогда я смогу продемонстрировать хозяевам свои достоинства.

Берилл ничего не ответила, но и фыркать, как обычно, не стала.

До озера оставалось рукой подать, когда девушки поняли, что не одни. Они учуяли аромат мужского парфюма, с горьковатыми изысканными, утонченными нотками. Позже Риша узнала, что так может пахнуть дорогой коньяк превосходнейшей выдержки. Приятный запах совершенно не вязался с обстановкой, и эта несуразность, поразив Ришу, развеяла охватившую ее тошнотную муть. Берилл же, напротив, напряглась.

Не доходя до источника запаха нескольких шагов, девушки остановились и неловко поклонились.

- Приветствую, дамы, - прозвучал в ответ на их поклон густой вальяжный голос, и в воображении Риши он полностью совпал с ароматом парфюма. «Этот человек - обманщик, но знает себе цену», - решила она.

- Вы, должно быть, минна Берилл? - галантно продолжал меж тем хозяйский посланник. Старшая товарка Риши пошевелилась, вероятно, в новом поклоне. – А вы, душенька, миннья Морион, не так ли? – Риша почтительно наклонила голову. – Меня вы можете называть Торис. Большая честь быть одним из немногих, кому дозволено присутствовать при сакральном ритуале омовения. Мою скромную персону препоручаю вашему профессионализму, дамы.

- Сеньор, - шепнула Берилл, и обе девушки вновь низко поклонились.

- Вашим указаниям повиноваться готов, - заметил на это Торис.

Несмотря на откровенную неискренность, он показался Рише добрым человеком. «Может быть, он проявит к нам снисходительность?» - с надеждой подумала она. Берилл, не говоря ни слова, прошла мимо него к тому месту, где их должна была ожидать лодка.

- Мы поплывем по озеру, - смущенная грубостью «старшей сестрицы», объяснила Риша Торису. – Как вы можете видеть, здесь натянут канат, - добравшись по памяти до вкопанного в песок столба, она дотронулась до туго натянутой веревки. – Он прочен и надежен, - добавила она, и хозяйский посланец ласково отвечал ей:

- Благодарю тебя, миннья, за заботу.

Берилл недовольно фыркнула, требуя Ришиного внимания, и девушка поспешила ей на подмогу. И все же на миг ей сделалось тепло на душе и приятно, ведь минньей, «малышкой», ее давно никто не называл. Она словно бы попала в детство, под защиту бабушки и Шабо.

Берилл взобралась в лодку и встала на носу, как обычно. Риша чуть замешкалась, придерживая покачивающееся на мелководье суденышко.

- Прошу вас, сеньор Торис.

- Спасибо, душенька, - он потрепал ее по голове, и грациозно перелез через борт мимо нее, обдав дорогим запахом парфюма. Риша услышала, как стукнул по дереву металл. «Каблуки?» - удивилась она. Но звук был одиночный, не парный. «Неужели костяная нога?» - озадачилась она.

Ловко она запрыгнула в лодочку, и Торис поймал ее, не давая потерять равновесие. Берилл тут же, без предупреждения, принялась перебирать канат. Риша развернулась на тесном пятачке между кормой и сидением, где устроился их высокого ранга спутник, и едва не вывалилась за борт, споткнувшись об какую-то палку. Торис вовремя придержал ее, усадив на мгновение к себе на колени.

- Прости, милая, старого растяпу, - покаянно сказал он, помогая Рише принять вертикальное положение. – Я буду держать трость при себе, вот так. – Прогремев металлическим наконечником трости по деревянному дну, он убрал ее из-под Ришиных ног.

- Нет, нет, ничего, - отвечала на это Риша, начиная помогать Берилл перемещать лодку по воде. – Виной всему моя неуклюжесть, сеньор Торис.

Хозяйский посланец добродушно усмехнулся. Его манеры и обхождение, надежность крепких рук настолько расположили Ришу, что она даже забыла на время обо всех своих страхах.

Но беспокойство вернулось, стоило их лодке достичь заповедного острова. Сеньор Торис сказал, что не станет им мешать, а просто постоит рядышком, глядя, как они работают. Девушки отвели его к заводи, в которой, полускрытые водой, произрастали диковинные статуи. Споро взялись за работу. На правах старшей, Берилл не позволила напарнице прикасаться к «спящим истуканам». Риша орудовала сачком, а ее товарка вытягивала неуклюжую статую из воды на сушу. «Подцепляй пока», - велела она, отдуваясь, и занялась выволоченной на берег статуей. «Хорошо», - отозвалась Риша, испытывая благодарность к Берилл. Несмотря на весь ее скепсис и нелюдимость, напарница из нее вышла превосходная. Хотя, конечно, личный интерес «старшей сестры» к успеху Риши списывать со счетов тоже не стоило.

Сама Риша была уже достаточно опытной, чтобы не бояться оперировать сачком в одиночку. Однако сил, чтобы поднять статуи из воды, девушке все же не хватало. Она старалась, пыхтя, даже встала с колен (что противоречило инструкции) в полный рост, чтобы тащить было легче. Избегая наступать на скользкие, уходящие в воду корни, она принялась потихоньку пятиться назад, подводя сачок с добычей к берегу.

И тут вредная сетка зацепилась за что-то. Риша осторожно потянула сачок на себя и так, и этак, но лишь убедилась, что тот застрял надежно. Касаться воды или окунать в нее руки по инструкции было строжайше запрещено, но Риша решила рискнуть. Это показалось ей предпочтительнее, чем перспектива дотрагиваться до статуи. Она встала коленями на влажную, проминающуюся под ее тяжестью землю, и, крепко держа одной рукой сачок, низко наклонилась над озером, готовая запустить руку под воду. Она услышала легкий, стремительный шелест подошв – по дерну, и по корням дерева – и тут же наклонившийся над ней сеньор Торис аккуратно, но твердо сжал пальцы на ее запястье, не давая опустить руку.

- Позволь, душенька, я помогу тебе, - мягко, как кот попавшейся в когти мышке, шепнул он, и изумленная Риша кивнула. – Крепко держи!

Риша вцепилась в шершавую деревянную ручку обеими руками, услышала, как спружинили корни под ловкими ногами сеньора, и – следом – тихий плеск и ритмичное бульканье. Торис поводил чем-то (не иначе, как тростью) в воде, подвел ее под сачок, поднатужился и вытолкнул сеть с обмякшей в ней статуей наружу. Риша сноровисто подтянула к себе освобожденный сачок с добычей, и Торис вновь пришел ей на помощь.

- Дальше сама, - доверительно сказал он, когда Риша оказалась перед необходимостью вынимать статую из сети. – Я к ним прикасаться не могу, душенька.

- Я помогу, - раздался из-за дерева взволнованный голос Берилл, но Торис уже любезно, но настойчиво перехватил у Риши ручку сачка.

- Не нужно, минна, - вежливо отозвался он. – Мы с минньей справимся.

Загнанная в угол обстоятельствами, Риша, глубоко вдохнув, взяла статую под мышки. Торис помогал ей, поворачивая сачок так, чтобы конечности статуи не запутались в сети. Следя, чтобы питательный корень, растущий из затылка статуи, не повредился, Риша, выпрямившись с безвольным истуканом на руках, поволокла его подальше на берег. Бережно уложив там на спину, выпрямилась, ладонью смахивая выступивший на лбу пот. Торис подошел к ней и положил рядом с Ришей сачок.

- Сейчас самая важная часть действа наступает, - ласково сказал он девушке. – Я ее больше всего любил.

Он отошел к дереву, а Риша, заинтригованная его словами, уселась перед статуей, скрестив ноги. Ей тоже больше всего нравилась именно эта, предстоящая часть работы, но откуда хозяйский сеньор знает об этом? Ему ведь даже не позволено прикасаться к статуям.

Размышляя об этом, она придвинулась к неподвижному телу и, подобрав длинные волосы, аккуратно уложила голову статуи к себе на колени. Провела ладонями, разравнивая волосы по подолу платья. Наощупь они были очень красивые. Гладкие, прохладные, без единого изъяна. Как трава или мрамор колонн дворцового храма. Ей хотелось бы создавать такие же скульптуры, нечто столь же совершенное, и поэтому она старалась проводить как можно больше времени в художественной мастерской, шлифуя навыки, тщась добиться от своих работ такой же несравненной, нигде больше в мире не существующей гармонии. Небесной гармонии, не земной, вдруг подумалось ей. Земная красота тяготеет к гротеску. «Уродство – обратная сторона прекрасного», - донесся до ее ушей подземный червяковый шелест, и Риша, не совладав с собой, отдернула руку от статуи.

- Что такое? – тут же озабоченно спросил сеньор Торис. Он стоял у Риши за плечом, бесшумный настолько, что она полностью забыла о его существовании. – Отклик?

- Нет, - с трудом управляя голосом, отвечала Риша. – Сеньор, я неважно себя чувствую, нельзя ли мне закончить на сегодня?..

Сеньор Торис промолчал, но Риша явственно ощутила его недовольство. Ей снова стало жутко. Но желание услужить, угодить сеньору, добиться его, пусть неискреннего, расположения вновь боролось в ней со страхом, который вызывали жрущие Праматерь черви. И нельзя сказать, что страх побеждал.

- Ты уверена, что все возможное сделала? – с напускной заботой спросил, наконец, сеньор.

Риша съежилась. Она была убеждена, все ее существо кричало о том, что ничем хорошим эксперимент не кончится. Но маленькая девочка в ней, к которой сеньор ласково обращался «миннья», «младшая сестренка», и которая млела от этого обращения, - эта маленькая девочка уверенности более взрослой Риши не разделяла. Она хотела служить сеньору, выполнить любую его просьбу, любое пожелание, неважно – от сердца они исходят, или нет. Она готова была попрать собственный ужас, поступиться жизнью, лишь бы только удовлетворить прихоть сеньора. И эта готовность слепо повиноваться, казалось, пылает жаром в ее крови. Противостоять ей, противиться голосу крови, велящему Рише подчиняться невысказанному приказу холеного хозяйского щеголя, у Риши нет никакой возможности.

- Я попробую еще раз, - сказала девушка, сдаваясь.

- Будь добра, душенька, - вежливо согласился сеньор.

Закрыв глаза, Риша обреченно положила ладонь на прохладный лоб статуи.

«Какая ирония, - подумала она. – Суметь ослушаться полумертвую Праматерь, но быть бессильной побороть пожелание ее творения. Ирония – все, что у нас остается, когда остальные средства к борьбе исчерпаны».

Перед внутренним взором тут же, бесстыже моргая красными зенками, закачались червячьи головы.

«Ты себе не представляешь, какое море иронии тебе придется хлебнуть в дальнейшем».

«Зачем вы издеваетесь? - спросила Риша. – Неужели так приятно смотреть на чужие страдания?»

«Не то слово, - согласились с ней жуткие твари. – Но ты напрасно возмущаешься. Ты была рождена для страданий, как иной актер рождается для уготованной ему роли в спектакле. А я – всего лишь ревностный зритель, со вниманием следящий за ходом пьесы. Ты тоже могла бы – стать просто зрителем и наблюдать за нарастанием драмы, но увы! – и сама ты своенравна, да и задача у тебя другая».

«Зритель? Роль? – возмутилась Риша. Страха она уже больше не чувствовала. Только злость. – Вы что же думаете, это игра какая-то?!»

«О, превосходная! – закивали черви с глумливым одобрением. – Но не будем торопить события. Ты ведь знаешь свой сценарий, милочка? И помнишь, чья жизнь на кону?»

«Вы говорите о… Шабо? – гнев Риши тут же угас, затопленный новой волной холодного страха. – Зачем же… Неужели это вы подстроили, чтобы его выбрали?»

«Не забегай вперед, - внезапно тоже переменив тон, сухо отвечали ей черви. – Судьба твоего брата предопределена, но жить ему или умереть, по-прежнему решать тебе. Душенька», - последнее слово прозвучало настолько отвратительно, что Риша не смогла сдержать дрожи. Ну почему же, почему она позволила этому разговору случится?!

«Это и впрямь иронично, - продолжали черви, не дождавшись от Риши ответа. – Стоит только одному из моих непорочно рожденных детей продемонстрировать тебе свое разочарование, как ты тут же спешишь услужить. Но я прошу тебя и предлагаю помощь, а ты кривишься и протестуешь. По меньшей мере, такое поведение невежливо. Почему ты не хочешь, чтоб трагедия, которая тебе уготована, прошла как по маслу? Даже сейчас у тебя есть шанс принять выгодное всем нам решение. В ином случае еще одному статисту придется в скором времени расстаться с жизнью».

«Еще одному?»

«Твоей напарнице, например», - самый передний червь безразлично качнул головой.

«Но что значит «еще»?» - не унималась Риша. Ей снова сделалось трудно дышать от страха, сердце бешено колотилось в груди.

«Ну, ты же знаешь сценарий, - скучным голосом отвечали ей черви. – И там было написано, что ей суждено умереть. Она мертва, твоя неверная подруга. Убила себя, не выдержав бремени собственной бесполез…»

- Врешь ты все! – закричала Риша вслух и, оттолкнув статую, вскочила на ноги. Статуя упала с ее колен и девушка, не владея собой, неуклюже пнула ее в бок. – Проклятая тварь, мерзкая, все ты врешь!

- Тихо, сестричка, тихо, маленькая, - обхватив ее за плечи сзади, сеньор Торис сумел справиться с ее неистовым сопротивлением. Он оказался изящно сложен и значительно легче, чем она ожидала, но в то же время невероятно силен. Запертая в его железных объятиях, лишенная возможности выплеснуть отчаяние и горе, Риша вскоре затихла. И только тогда поняла, что плачет.

- Скажите мне, сеньор Торис, - взмолилась она. Повернув незрячее лицо к его лицу, склонившемуся над ней, всхлипнув, договорила, - неужели моя Ами умерла?

Он вздохнул, щекоча теплом дыхания ее макушку, и его намертво сжатые на Ришиных запястьях пальцы ослабили хватку. Теперь он как будто бы просто обнимал ее, как добрый дядюшка огорченную племянницу.

- Мы не хотели тебе говорить, но да, это правда, - серьезным, и на сей раз отнюдь не отрепетированным, а вполне человеческим голосом сказал он. – Ее стерегли, но она нашла способ убить себя. Мне очень жаль, - добавил он, когда Берилл из-за дерева цокнула языком, а Риша заплакала еще горше. – Но скажи-ка, миннья, почему ты об этом заговорила именно сейчас?

«Еще одному статисту придется умереть, если я не скажу», - плача, подумала Риша. Но слезы текли не переставая, ей было невыносимо горько. Сеньор Торис отпустил ее руки. Заботливо придерживая за спину, он обошел ее и, встав лицом к лицу, прижал Ришу к себе.

- Ничего-ничего, поплачь, малышка, - на это раз совершенно искренне сказал он, ласково гладя Ришу по голове. – Мне, правда, очень жаль.

[1] Канун последнего месяца зимы (прим. сост.).

Вечная невеста. Глава 14. Пифия и агнец

С той поры миновало две недели. На последней своей совместной с Берилл смене, ознаменованной «контрольным экспериментом», Риша, желая спасти жизнь напарнице, рассказала сопровождавшему их сеньору Торису о своем пророческом даре. Холеный хозяйский посланец отнесся к ее откровениям со всей серьезностью, но все же попросил доказательств. И Риша призналась ему в том, что вскоре ее брат Шабо, которому вот-вот стукнет восемнадцать, будет выбран агнцем для участия в Мистериях в новом году. «Хорошо, - заботливо согласился сеньор, - но, может быть, еще что-нибудь?» И Риша поделилась своим знанием о том, что скажет о ней собственный отец на ближайшем допросе. Она запомнила дословно его слова, и повторила их перед Берилл и сеньором Торисом. Ее старшая товарка, по обыкновению, сокрушенно цокнула языком на это. А сеньор подытожил: «Наверное, это очень неприятно - знать наперед такие вещи, а, миннья?» Он по-прежнему придерживал ее за плечо, и пах по-прежнему все так же алкогольно и успокаивающе. Поэтому Риша, понурив голову, отвечала ему: «Я знала, что Ами суждено умереть, но попыталась остановить ее».

Берилл ахнула, а сеньор Торис снова прижал Ришу к груди. Мягко погладил ее по голове ладонью в перчатке. «Не твоя вина, душенька, - сказал он с непонятной Рише грустью. – Ты нисколько не виновата, что тебе загодя открывается то, чего изменить нельзя. И любые попытки повернуть поток событий в другую сторону не приведут ни к чему хорошему. Но на то мы и люди, чтобы пытаться, - он крепче сжал Ришу за плечи. И спросил, совсем как Ами когда-то, - как далеко ты можешь заглянуть?»

Риша отвечала ему точно так же, как в свое время и Ами. На неделю вперед. «Но, - поделилась деталями она, - я не попадаю в будущее, если пью маковую настойку. Тогда я сплю без сновидений и без чувств. И все».

«Это хорошо, что у тебя такая способность есть, - отвечал ей сеньор. – Знавал я некоторых пифий, которые ни в какую не могли избавиться от своих пророчеств, как бы им ни хотелось».

«Что же будет с Морион, сеньор? – кашлянув, неловко вмешалась в беседу Берилл. – Она станет пифией, как и другие?»

«Прежде чем решать, - рассудительно ответил на это хозяйский посланник, - нам нужно убедиться, что будущее именно таково, каким миннья его описывает. Но все же юупо, ваш скромный слуга, берет на себя смелость тоже побыть немного пифией, - с лукавством в голосе добавил он. – И может вам обещать, что едва ли станет Семья растрачивать таланты сестрички на такую мелочь, как предсказания. Ведь, знаете ли, - с этими словами он взял Ришу за руку и, сделав пару шагов, вероятно, прикоснулся и к Берилл, потому что она едва слышно охнула, - плод Древа Сущего, до которого дотронулась наша славная Морион, лежит сейчас себе на спине и глазеет, что есть мочи, на скрытый древесной кроной свод пещеры! А ведь до этого всегда, - он подвел девушек к Ришиной статуе, и, подав пример, побудил опуститься перед ней на колени, - у всех наших голубчиков глаза были закрыты! – он поднес ладонь Ришы к идеальному недвижимому лицу и провел ею по точеным чертам. Риша, а следом за ней и Берилл, с чьей рукой сеньор проделывал такие же манипуляции, ахнули, когда пальцы их легко скользнули по пушистым ресницам и глазному яблоку во впадине глазницы. Веки статуи были распахнуты, и зрачок шевельнулся под прикосновением Ришы.

Пронзенная отвращением, она отдернула руку, и сеньор позволил ей, мягко разжав пальцы на ее ладони.

«И как давно, - сглотнув, строго спросила Риша, глядя в ту сторону, где должно было находится лицо сеньора Ториса, - как давно вы знаете, что статуя откликнулась?»

«С того самого момента, как ты вскочила и стала невидимого собеседника обвинять во лжи, - не стал юлить холеный посланец. Риша поджала губы, и он поспешно добавил, словно оправдываясь. – Но твой последующий рассказ о даре, которым ты обладаешь, окупил мою нечестную уловку. Прости меня, миннья, но… я не сожалею о том, что промолчал».

«Я предпочла бы, - сказала Риша сурово, невидяще глядя туда, где – как ей казалось – должны были быть глаза Ториса, - чтобы впредь вы не скрывали от меня правду, пользуясь своими физическими преимуществами».

Берилл присвистнула, а сеньор, как ни странно, воспринял серьезно.

«Если ты наши надежды оправдаешь, - с глубоким чувством сказал он, снова беря Ришу за руку и прижимая ее ладонь к своему жесткому камзолу напротив груди, - милая, я клянусь, что никогда от тебя не стану правду скрывать!»

На этом его опрометчивом обещании все основные события того дня закончились.

Дальше все произошло как по-писанному, как Риша и предсказывала. Отец обвинил слепую дочь в том, что именно из-за нее прервется род, а потом, спустя несколько дней, Риша встретилась с братом и получила от него подтверждение уже известного ей факта: именно дощечку с именем Шабо вытащил из Барабана Фортуны Император. «Не смей даже думать, что это твоя вина», - сказал ей любящий брат, но Риша не могла отделаться от мысли, что именно ее поступки привели к столь печальным результатам. «Как в случае с Ами», - без устали горестно повторяла она, оставаясь наедине со своими мыслями.

С тех пор, как на брата снизошла благодать божья в виде перспективы стать агнцем, Риша жила в будущем. Карантин с нее сняли, от еженедельных смен временно освободили, и позволили больше времени проводить наедине с самой собой и с Шабо. Это было одним из двух малых преимуществ ее уникального статуса. Вторым оказалась сохраненная Берилл жизнь. Риша участвовала в решении судьбы своей напарницы дважды: вначале в будущем, а потом и в настоящем, и чудовищно, нечеловечески устала.

На суде по делу Берилл о сокрытии информации государственной важности выяснилось, что ее мать пошла на сознательное преступление, нарочно ослепив дочь, чтобы добиться для сына выгодного положения при дворе. Ну и что, казалось бы, какое это имеет отношение к нарушению должностных инструкций самой Берилл? – ей все равно положена смерть за злонамеренность и халатность, но в процесс вмешался сам Божественный, который заявил, что взятки с товарки Риши гладки, поскольку она изначально, по самой природе своей, не соответствовала занимаемой должности. «Рекомендую вернуть оную псевдожрицу восвояси вместе с ее бесталанным братом, а их родную мать, главу семейства, приговариваю к посмертному заточению в Круге мертвых сроком на тридцать лет», - так во всеуслышание распорядился обнародовать Базилевс свою резолюцию, и у Риши, которая как свидетельница присутствовала на заседании, оборвалось сердце. Отнюдь не от жестокости приговора – поскольку приговор был не жесток, а соразмерен преступлению – но от того, что сбылось еще одно пророчество - она узнала голос. Который принадлежал их с Берилл лукавому хозяйскому наблюдателю.

Несколько дней после этого Риша не могла ни спать, ни есть, постоянно строя ужасные предположения и терзаясь чудовищными догадками. Она даже на встречи с Шабо перестала приходить, поскольку ей невыносима была сама мысль о том, что это именно она вовлекла брата в фатальную западню, рассказав сеньору Торису – самому Божественному – всю правду о ее несчастливом даре. «Совсем как в случае с Ами», - думала и повторяла она так часто, что однажды проговорилась, и ее соседки по бараку, встревоженные полубезумным состоянием «знаменитой Морион», доложили, куда нужно. Вопреки ожиданиям, в этот раз за ней явились не доктора. Вместо них пришел Торис.

Риша знала, что он придет, и ничуть не удивилась. Он явился в дневное время, когда остальные девушки были заняты рутинными делами, и в бараке никого, кроме Риши и присматривающей за ней Цирконии, не было. Торис вошел в общую девичью спальню, принеся с собой, как водится, дорогие алкогольные ароматы. В обычной своей добродушной манере он предложил тихоне Цирконии оставить их с Ришей наедине, и девушка тут же беспрекословно повиновалась. Даже не имея понятия, кто таков Торис на самом деле, она, как хорошо обученная собака, нутром чуяла в нем хозяина.

- Я знаю все, что вы скажете, - заявила ему Риша, когда они остались с Императором вдвоем. – Я даже знаю, что поверю и послушаюсь вас, а как же иначе? – она кривовато усмехнулась. – Но мы все же должны проговорить реплики, не так ли?

Божественный вздохнул. Похлопав по матрасу Ришиной кровати, на которой сидела девушка, он спросил:

- Я могу присесть?

- Пожалуйста, - разрешила Риша, попутно размышляя, а могла бы она вообще сказать ему «нет»? От одной только мысли об этом живот холодило ужасом. Как будто если она даже подумает о том, чтобы ослушаться, как мироздание тут же рухнет.

- Нелегко с пифиями дело иметь, - сконфуженно признался Торис, усаживаясь на кровать на некотором отдалении от Риши. – Как ни построй разговор, всегда будешь выглядеть или глупо, или подло. Я у тебя, миннья… не прошу прощения за то, что не сказал тебе сразу. Не потому, что считаю тебя не заслуживающей того, чтобы просить у тебя прощения или что-то вроде, - он оправдывался жалко, как нашкодивший мальчишка или неумелый враль, или просто человек, не привыкший оправдываться. - Но… Я вэн-куру, старый грешник, миннья, и нельзя простить мои преступления. И… я не хочу врать тебе больше, чем это необходимо, но… я просто не могу не врать, понимаешь? Чем выше статус человека в обществе, тем больше он врет. Так уж случилось, что на этом витке мне выпала доля быть Императором, и тоже никто не спрашивал, хочу ли я столь великой чести сподобиться. Я знаю, что звучу жалко и недостойно, - он глубоко вздохнул, и впрямь звуча именно так, как и описал, - и потому просто тебя прошу, давай отложим в сторону мою личность и мои моральные качества. Речь сейчас не о них. Я пришел говорить с тобой о тебе, а не о своей ничтожной персоне. Ты… позволишь мне это сделать?

- Пожалуйста, - вновь согласилась Риша безразлично. Ни капли жалости не вызвал в ней путанный монолог хозяина. «Но, может быть, - сложив руки на коленях, холодно подумала она, - хозяин тоже несвободен, как и все мы? Может быть, голос крови так же силен в нем, как и в нас?..»

- Спасибо! – от души поблагодарил Торис. У него были интонации и повадки заправского обманщика, запах дорогого алкоголика и, судя по всему, слабый характер. Совершенно не подходящая кандидатура на роль Божественного! И все же ему выпала эта доля. Означает ли это, что его, как и Шабо, выбрали против воли? Но ведь не кто иной, как именно он, лживый сеньор Торис, выбрал Ришиного брата для заклания!..

Лживый сеньор Торис, меж тем, продолжал.

- Я хочу тебе рассказать о твоей работе, об источнике Средоточья и сокровенных плодах Древа жизни. А еще о том, почему для твоего брата и вообще для всех нас так важны твои способности пифии.

- Рассказывайте, - разрешила Риша, когда Император замолчал. Ей все же стало немного интересно. Из своих предчувствий она знала, что Торису удастся убедить ее сотрудничать, представляла себе и примерную канву их беседы. Но она не знала подробностей. Список, который огласил ей Торис, звучал интригующе.

Божественный чуть-чуть придвинулся к ней поближе.

- В незапамятные времена, - начал он негромко, своим публичным, респектабельно-коньячным тоном. Он звучал двулично, этот тон, но в то же время – в пику признательному сбивчивому лепетанию - очень внушительно. Те, кто слышали Ториса только в этом амплуа, вполне могли поверить, что он достоин называться Сыном Солнца, - в незапамятные золотые времена, когда светила были молодыми и яркими, а предки умели от души смеяться, росло на острове посреди спокойного моря прекрасное дерево. Кора на его мощном, в сотню обхватов стволе была цвета бронзы, а листья – синие и серебряные, спелые, как ржаной колос. Древо плодоносило румяными яблоками – отборными, наливными плодами, и яблоки эти клевали птицы. Белые птицы-невелицы, легкокрылые младые души. Они питались зрелыми плодами великого древа, мужали, матерели, обретали сияние и силу. А когда в мире за кругом спокойного моря зачинался младенец, какая-нибудь готовая к полету душа покидала насиженную крону и неслась на незримых крыльях навстречу тихому зову. Душа озаряла тварную оболочку будущего детеныша, и они начинали зреть вместе в материнском чреве, а потом вылуплялись наружу – союзом небесного и земного, невыразимой гармонией любви и триумфом жизни над смертью.

Детеныш рос, видоизменялся, его душа крепла в нем, расправляла крылья, чтобы однажды – в миг высшего прозрения – покинуть бренное тело и вознестись в эфирные потоки горнего воздуха, стремящегося в центр, к мировому древу. Так смерть и вечное возрождение торжествовали друг над другом в беспрерывном круговороте вещей.

Но все течет, все изменяется, и даже вечный коловорот бытия рискует временами угодить в ухаб. Однажды баланс сил нарушился, и та чаша весов, идеальной гирей для которой служила смерть, стала тяжелеть. Напуганные накапливающейся несоразмерностью, люди взмолились к обоим своим родителями – небесному и земной – с просьбой дать им мерило порядка. И родители вняли мольбам. Древо мира зачало от источника сущего, и на свет появились новые существа, ангельские, – судьи и пастыри, и смерть над ними не имела власти. Они сами решали, когда им умирать, и уходили в чертоги безносой лишь тогда, когда сами были к тому готовы. С их появлением, казалось бы, вселенский коловорот вернулся в привычную колею. И вращался в ней до тех пор, пока не подступило время новой беды.

Не стало мира между кровными – земными и небесными – родственниками. Забыли они общие корни. Судьи и пастыри остались с материнскими племенами, а отцовские, непоседы, алча идеального, отправились на поиски лучшей доли. Они позабыли общий с земными братьями и сестрами язык, и, совершив круг, нашли идеал в лице судей и пастырей. Они решили, что те владеют несуществующим – даром бессмертия.

И разгорелась распря из-за ничего.

Пастыри и судьи, которым надлежало быть беспристрастными, заняли сторону материнских наследников. А небесные силой добились того, чего им так хотелось, - бессмертия, да только суть его извратилась до собственной противоположности. И все смертные дети стали глухи к тихим голосам родителей.

Испокон веков жили мы, ангельские пастыри и судьи, вокруг заповедного тихого моря, посреди которого возвышается до небес первородное мировое древо. Здесь рождались мы в ленивых волнах и кормились от корней Древа, пьющего соки из недр земных, и, пробужденные Мудрыми жрицами, отправлялись в дальние странствия, чтобы служить выбравшему нас народу.

Здесь собрались мы в последний раз, привлеченные воплем плохо умерших братьев, чья кровь, пролитая в тяжелые волны моря Средоточия Хаоса, призывала нас к отмщению. Здесь мы дали клятву нашим погибшим побратимам, так никогда и не пришедшим нам на смену: клятву охранять материнскую колыбель от любых чужаков и не оставить нашей службы до тех пор, пока сама Владычица Земная не велит нам этого. Мы нарушили эту клятву лишь однажды, но мы защищали Матерь и детей Ее, ради их же блага, и мы вынуждены оказались эту клятву нарушить. Я расскажу об этом когда-нибудь позже, миннья.

Спустя четыре года после непростительного преступления мы затворили пределы наших владений, чтоб никакая скверна, никакая зараза не проникла к нам извне, и с тех пор несем бессрочную вахту, следим за порядком, надеясь, что однажды коловорот возвратится на предначертанный ему путь. Поколения жрецов-агнцев и мудрых матерей состоят при нас в почетном карауле, разделяя с нами тяготы служения.

Но ни разу с тех пор, как нечестивые младшие братья наши, небесные отпрыски, совершили над нашими народами свое вэмпэ, мерзкое злодеяние, отомстить за которое согласилась Праматерь, - ни разу с тех пор мы не слышали больше Ее голоса и не лицезрели Ее благодетельных чудес. Каждый год умирают агнцы, каждое полнолуние пляшут Мудрые матери в дыму высоких костров, каждый день слепые сестрицы, такие же, как ты, миннья, омывают созревающие в источнике ангельские тела. Но чуда оживления, чуда воскрешения не происходит, а будущее темно и мертво.

Твой отец, миннья, староста вашего племени, и в прежние времена таких, как он, называли Верховными жрецами, вождями-шаманами. Твоя мать, и твоя бабка, и ее мать и бабка, и их, - все они были Мудрыми матерями, способными слышать и понимать голос древней крови, текущей в их жилах наследием бесчисленных предков. Твой брат держал трудные экзамены и с честью заслужил право стать агнцем. И, наконец, ты, малышка Морион, – наследница славных чуров-синричихи, отмеченная судьбой при рождении, награжденная мудростью и пророческим даром, ты – единственное наше упование.

В мире за пределами завесы чаша весов давно уже изнемогает под тяжестью плохой смерти, и, сколько бы мы, верные старой клятве, ни старались, ее миазмы проникают и в наши владения. Равновесие нарушено столь всерьез и так давно, что надежда вернуть коловорот в правильную колею истончается с каждым часом, и я боюсь, что это отнюдь не фигура речи. С твоей судьбой и с твоим даром ты, Морион, единственная за все эти долгие годы нашей бесплодной службы, у кого есть хоть какие-то способности хоть как-то противостоять напирающей извне мертвечине. Ты мудра и тебе доступно грядущее – это ли не знак, что Праматерь выбрала тебя своей проводницей, чтобы донести до всех нас Ее всемогущую волю.

Я, назначенный императором на этом витке, и мои ангельские коллеги-побратимы, - пока что мы те немногие, в чьих силах удерживать нашу чашу весов в устойчивом положении. Но с каждым днем, с каждым часом мы теряем силы. Исстари Матерь всегда нас поддерживала, напитывала новой мощью, очищала скверну, которую мы забирали из внешнего мира. Она милостиво принимала нас к себе, на вечный покой, когда мы понимали, что время вечного покоя настало для нас. Но сейчас сама Матерь больна и не может быть больше для нас опорой. И мы Ее бросить в трудный час не можем: как истинные любящие сыновья мы должны Ее защищать и научить тому же молодых, которые – может быть - придут нам на смену.

Но с тех пор, как предки воззвали к Матери для мщения и Она откликнулась, - ни разу с той поры ни одной Мудрой матери не удавалось вместить в сосуд нам на смену ни одной души добровольно ушедшего на заклание агнца. Никогда с того самого памятного, кровавого и злого дня ни один из плодов Мирового древа под руками сестриц-мойщиц не пробудился. И лишь тебе одной, Морион, это удалось. Ты – одна такая, кто владеет даром мудрости и кому ведомо будущее.

Мои ангельские коллеги-побратимы сомневаются, что у тебя хоть что-то стоящее получится. Всецело поглощенные борьбой с вэмпэ, мертвечиной, нарастающей снаружи, они уже давно во всем разуверились и почти утратили надежду. Но – так уж вышло, что на этом витке жребий играть роль императора выпал мне, - и потому от имени Чимаирэ, своей божественной ипостаси, я говорю тебе, миннья: я – верю. Ты послана нам самой судьбой, самой Праматерью для спасения. Твое происхождение, твои способности, и даже самая натура твоя – благие знамения. Они нам надежду сулят.

И я молю тебя, - он вдруг зашевелился, встал с кровати, жестко зашуршав какими-то дорогими тканями, сместился, очутившись прямо перед Ришей. Благоговейно коснулся ее сложенных на коленях рук своими стянутыми плотными перчатками пальцами. Риша сообразила, что он стоит перед ней на коленях. Театральный жест, наигранный, как и все остальные, но от этого не менее впечатляющий, - я молю тебя, миннья, пожалуйста, помоги нам! Окажи содействие в том общем деле, которое я и мои коллеги-побратимы творим вот уже более двух веков! Ведь, в конце-то концов, речь идет о судьбе целого мира. – Он умолк, продолжая держать девушку за руки, и Риша услышала, как он глубоко вдыхает и выдыхает, успокаиваясь после столь проникновенной речи.

Он попросил ее, хотя мог повелеть; встал на колени перед ней, хотя это она должна была пасть ниц, едва только он переступил порог этой комнаты. Он был лживым – человеком, или чем-то большим, чем человек? – и он уже несколько раз обманывал ее, чтобы получить свою выгоду, но в этой рассказанной им истории не чувствовалось фальши. Ведь Праматерь и вправду больна. Она при смерти, она умирает, а глумливые черви пожирают ее вечно живую плоть. И отчего-то именно ее, Ришу, черви выбрали себе в собеседницы. А сеньор Торис – Император и, если его история правдива, брат тем самым статуям, чьи мокрые волосы так любила гладить Риша, - призывает ее помочь ему. Он слабак и враль, но, может быть, все же достаточно силен, чтобы защитить Шабо от зловещих подземных тварей? Может ли он стать надежным союзником? Похоже, в этой битве с нежитью Риша и Торис на одной стороне.

- Я не знаю будущего так глубоко, чтобы предсказать, какая участь ждет меня и Шабо, - сказала Риша.

- Это правда, - согласился с ней Император. И твердо добавил: – Я готов пойти на риск.

Риша мотнула головой.

- Но я… Прежде чем ответить вам, да или нет, не могли бы вы, сеньор… - решительно проговорила она и, сбившись, замолчала, краснея. Критерий истинности не казался ей слишком уж достойным доверия, но это был единственный доступный ей способ проверки хотя бы части его слов.

- Да-да? – с неподдельным рвением подбодрил ее Торис.

- Я хотела бы, если можно, конечно… Я хотела бы потрогать ваши волосы, сеньор, - призналась, наконец, Риша и смущенно опустила голову.

- Вне всяких сомнений, милая, - с облегчением и с ностальгической теплотой в голосе отвечал ей Император, – я почту за честь. Целая вечность миновала с тех пор, как моя собственная Мудрая матерь делала это для меня.

Позвякивая украшениями, он придвинулся к Рише ближе. Пальцев на ее ладонях он не разжимал, и она, чуть помедлив, сама высвободила левую руку. Занесла ее, примериваясь, чтобы точно положить куда нужно. Он подался к ней сам, подставляя макушку под ладонь. Риша сделала глубокий вдох.

Его теплые волосы ощущались как нечто драгоценное. Целая сокровищница волос – ровно расчесанных и идеально уложенных. Не спеша, она повела рукой вниз по макушке, наслаждаясь гладкостью скольжения. Он затаил дыхание под ее рукой, а потом осторожно, точно боясь ее спугнуть, выдохнул.

- Ты настоящая, - сказал он ей.

- Вы настоящий, - в унисон ему вынесла вердикт она.

Застигнутые друг другом врасплох, оба весело рассмеялись. Впервые за несколько месяцев Риша смогла дышать легко и свободно. «Может быть, для Шабо еще есть надежда, - подумала она, и кивнула сеньору Торису, отнимая руку от его волос. Он поймал ее за руку и, бережно поднеся ладонь ко рту, легонько, галантно поцеловал. Учтивый, любезный дядюшка, сам Божественный. – Он стар и неглуп, и он борется с нежитью вот уже более двухсот лет. Быть может, он не позволит нежити погубить моего Шабо?..»

Не зря ведь черви сказали Рише, что жизнь брата в ее руках.

*

Она приняла предложение Ториса. Других вариантов у нее все равно не было, но все же роль в пьесе следовало играть убедительно, хоть и непонятно, для кого. Черви говорили Рише, что наслаждаются представлением. Что ж, вполне возможно, они были единственными зрителями на этом спектакле. И все же Риша исполняла свою роль не для них. Мама и бабушка покинули этот мир, отец отказался от нее, Ами убила себя, а Берилл выслали прочь из дворца. Но у Риши по-прежнему оставался Шабо. И ради него, ради спасения его жизни, Риша готова была пойти на сделку с кем угодно. К тому же будущее тоже успокоилось после того, как она согласилась содействовать Божественному.

Риша много времени проводила с ним и с братом, с каждым, разумеется, по отдельности. Шабо – одному из претендентов на роль новогоднего агнца – предстояли длительные тренировки и духовная практика совместно с юными Мудрыми матерями. Между ним и одной из них должна была установится прочная эмоциональная связь. Чтобы контакт произошел, душевное состояние Шабо должно было быть стабильным. И если для этого ему необходимо больше времени проводить с любимой сестренкой, что ж, значит, так тому и быть! В крайнем случае, если бы им запретили встречаться, Риша не преминула бы нажаловаться Торису. А уж тот, пожалуй, отыскал бы способ угодить вещей миннье. Он и так, без просьб, старался во всем ее опекать. Однажды мимоходом она проговорилась, что занимается ваянием, и Торис распорядился придать ей зрячую девушку в сопровождающие.

Теперь Риша на законных основаниях могла посещать занятия мастерицы Порфиры и, по словам вдохновленной наставницы, делала успехи. После смерти Ами Ришу стали одолевать приступы тревоги, особенно по ночам: хотя черви больше не снились ей и не пытались разговаривать, порой ей казалось, что они только дожидаются минуты, когда Риша утратит бдительность. Она перестала спать, просила дать ей маковой настойки. В конце концов, весть долетела до Ториса. И вот в один из юпитеров - он взял за правило приходить по этим дням, словно бы вместо Ришиных смен на подземном озере (до контакта со статуями ее пока не допускали, ссылаясь на отсутствие напарницы) - он явился к ней с визитом. И принес с собой котенка.

«Он ласковый и смышленый, - сказал Торис, передавая Рише маленькое существо. Котенок тут же принялся тыкаться мордой в сложенные лодочкой ладони девушки - крошечный, хрупкий и почти совершенно лысый, как крыса. Его длинные усы щекотали кожу. – Никуда от тебя не уйдет, когда привыкнет».

«Но нам запрещено держать животных в бараке», - возразила Риша, бережно ссаживая котенка на юбку. Он был такой малюсенький и костлявый, что она опасалась прикасаться к нему лишний раз, боясь сломать.

«Я распоряжусь тебя в лазарет переселить», - с готовностью предложил Торис.

Риша, подумав, покачала головой.

«Да, миннья, пожалуй, ты права, - тут же, немного смущенный, согласился с ней Божественный. – Ты можешь жить в каморке сторожа рядом с бараком твоего брата!» - тут же нашелся он.

Риша снова подумала. После смерти Ами и ссылки Берилл у нее не осталось близких друзей среди девушек. Остальные слепые мойщицы старались не подавать вида, но все же они сторонились Ришу из-за ее «особого статуса». Слепые девушки и прочее окружение Ришы не догадывались, что к ней наведывается сам Император, но им достаточно было знать и то, что она пользуется расположением хозяйского посланника. Ее не обижали – еще бы! – но и в ближний круг, на посиделки у очага после дневных работ, тоже никто больше не звал. Идея перебраться поближе к брату и зажить в собственной каморке вместе с миленьким зверьком пришлась Рише по душе.

«Я согласна», - сказала она.

«Отлично! – воодушевился Торис. – Немедленно отдам распоряжение! А ты пока подумай, как котика назовешь».

*

Время шло, и к середине осени Риша переехала поближе к Шабо. Зрячая помощница по имени Нортия, которая сопровождала ее на занятия в скульптурную мастерскую, стала помогать Рише по хозяйству. Она была послушницей какого-то придворного культа, принадлежала к дворцовым служанкам самого младшего ранга, и была старше Риши всего на год. Ей нравился Шабо: хотя Нортия в этом не признавалась даже, кажется, самой себе, но чуткое ухо Риши было не провести. Шабо, впрочем, к сестриной помощнице никакого интереса не проявлял.

Конечно же, он видел и отмечал все перемены, которые происходили с его сестрой. Вероятно, и с отцом у него состоялся не один серьезный разговор. Едва ли он знал о Торисе – по негласному уговору Риша ни с кем не делилась, что якшается с Императором – но явно догадывался, что в дело замешаны хозяева. Брат был настроен решительно. «Я же просто не могу бросить тебя одну», - часто говорил он сестре. Больше всего, однако, в предстоящей «процедуре», как он сам выражался, его беспокоило отсутствие подходящей Мудрой матери.

«У нас должны быть симпатия и духовное родство, назовем так, что ли? – делился он с сестрой своими опасениями. – У меня есть хорошие знакомые среди Мудрых матерей, но ни с одной не установилось каких-то особых отношений. А ведь удачно выбранная Мудрая матерь – первый друг и помощник агнца!»

Риша и Нортия, слушая его разглагольствования, вздыхали – каждая о своем. Вероятно, Нортия сожалела о том, что не может предложить Шабо свою кандидатуру в качестве Мудрой матери, а, может быть, ее просто расстраивало, что он не обращает на нее ни малейшего внимания. Ришу печалило то, что она не успела расспросить Ами о Мудрой матери ее нареченного брата. Впрочем, та точно не помогла Сардису, раз уж он сгинул безвозвратно. Значит, нужен был какой-то иной подход. И, наконец, - не сразу, но все-таки – Риша додумалась, у кого можно наверняка получить точный ответ.

«Вы были рождены из Источника, - сказала она в очередной юпитер, когда сеньор Торис заглянул к ней. – Ведь это правда?»

«Да, если я ничего не путаю, - отвечал тот в обычной своей неискренне-шутливой манере. – Давненько это было, знаешь ли».

«И у вас была Мудрая матерь?» - гнула свое Риша, не поддаваясь на его игривый тон. Подросший котенок забавлялся между ними с веревочкой, которую Торис принес для него. Имени для кота Риша так и не придумала, и звала его просто «кис-кис».

«Была, - вдруг посерьезнев, торжественно отвечал ей Император. – Толстая и красивая этаспэ, - добавил он спустя время, потому что Риша ждала продолжения. – Рыбой пахла, что твой питомец», - голос его звучал с необъяснимой теплотой. Так обычно говорят о своих горячо любимых близких.

«И вы помните… какой она была? Что делала? Ну, - Риша сбилась, потому что продолжать ей было невыносимо трудно, - до того, как вас заклали?»

«Я это очень плохо помню, миннья, честно, - сознался Император. – Даже и совсем почти не помню. У людей и младенческие первые годы в памяти не откладываются, что уж о предыдущей жизни говорить?.. Я только помню, что она была большая и сильная хапо, а я очень любил ее… Как маму, наверное. Ведь у того меня, из прежней жизни, наверняка же была мама…»

Риша расстроенно молчала. У нее тоже была мама и наверняка она тоже любила ее, но сейчас Риша этого даже не помнила. Может быть, Шабо помнит? Но ведь мамы-то все равно уже нет в живых. Ни мамы, ни бабушки…

«Может быть, у вас была возлюбленная?» – с надеждой спросила она.

Торис – он носил длинные серьги как один из аксессуаров Божественного одеяния – звякнул ими, вероятно, качая головой.

«У таких, как я, только одна возлюбленная – Предвечная матерь. Других нет. Мудрые для нас – лишь ипостаси Великой богини. Мы их любим и привязаны к ним смертной любовью, но, чтобы стать ангелами, мы должны испытать небесную любовь».

Вспомнив червей, Риша зябко повела плечами.

«А вы могли бы описать ее – эту небесную любовь?» - спросила она.

Торис помолчал.

«Ее нельзя описать, - сказал он, наконец, словно извиняясь. – Слова холодные, пресные, как выдохшееся вино, а любовь горячая, живая, с богатым послевкусием, как бренди первоклассной выдержки. Я же весь, с самого рождения, был к любви той предназначен, а другого и не чаял ничего. Молодой был, пылкий. Это сейчас я сам… как выдохшееся вино… - Он сделал длинную паузу. – Я хорошо помню только, что очень жизнь любил. Маму, теток, сестренку. Но Предвечную я любил больше. И добровольно отдал ей врученный родителями дар. А Она его приняла и отвечала мне взаимностью».

«Вы вручили ей себя в жертву», - подытожила Риша.

«Добровольно», - веско добавил Торис.

Повисла тишина. Лишь безымянный котенок продолжал шуршать принесенной Императором веревочкой. Наконец, Риша покачала головой.

«Что такое?» - встрепенулся Торис.

«Не сходится, - сказала девушка задумчиво. Протянув руку, она погладила котенка по тощему голенькому тельцу. Нортия хорошо кормила его, но он отчего-то по-прежнему оставался тощим и хрупким, как и в первый день появления у Риши. Такая порода, заметил на это Торис. – Неужели за две сотни лет не нашлось ни одного агнца, который любил бы Богиню достаточно, чтобы пожертвовать жизнью ради Нее? Может быть, - она невольно понизила голос, ощущая, как бегут по спине зябкие мурашки, - это не с агнцами, это с Ней самой что-то не так?..»

«Ты могла бы попытаться узнать, что именно? – в тон ей отвечал Божественный. На сей раз он не лгал и не притворялся, а звучал – как и Риша – испуганно. Словно два маленьких ребенка в темной комнате, они наклонились друг к другу поближе. – Не хочешь ли вернуться к своим прямым юпитерным обязанностям?»

«Так вы… - Риша не верила ушам, но все же испытала нежеланный прилив благодарности к Торису. Все же он был невероятно добр к ней. – Как вы поняли, что мне нужна передышка?»

«Ну, я же видел тебя в тот раз, - он смущенно усмехнулся, - и я же не изверг все-таки».

Надеясь, что глядит ему в глаза, Риша слабо улыбнулась.

«Спасибо», - сказала она. Ей отчего-то пришла вдруг мысль, что она ошибалась. Он - отменный Император. Умеет не только использовать, но еще и заботиться о своих подданных, чтобы те лучше работали. Ну, а чего еще ожидать от непорочно рожденного ангела?

«Пожалуй, да, - сказала она, решительно тряхнув головой. – Я готова вернуться к своим прямым обязанностям».

(Ради Шабо я готова на все)

*

Наступила зима. Здесь, в городе на берегу океана, вблизи Дворца и дворцовых подземелий, ее заиндевелое дыхание почти не ощущалось, но сменился состав соусов и приправ в блюдах, мясной пищи прибавилось, а дров в очагах стали тратить больше, и воздух наполнился уютными, дымными запахами рыбной похлебки. Отгремели шутихами праздники урожая (в Столице их отправлял Император, и люди со всех уголков страны стекались в Вечный город, чтобы принять участие в красочном карнавале), и на исходе месяца-без-богов[1] Рише пошел семнадцатый год. Дожить до самого семнадцатилетия ей было не суждено, но она об этом не знала, и шестнадцатый день рождения отметила очень скромно: втроем с Нортией, Шабо и безымянным котенком. Торис послал ей новое платье к празднику, а Нортия, не уставая восхищаться красотой доставшихся Рише по наследству шпилек и гребней, заплела ей волосы в высокую взрослую прическу. «Совсем как мама!» - сказал потрясенный Шабо, едва ступив на порог сестриной каморки. «Красавица!» - поддакнула Нортия, надеясь, что в ответ Ришин брат похвалит и ее тоже. Он и похвалил – из вежливости, потому что был хорошо воспитан. Он принес с собой кувшин некрепкого южного вина, а девушки приготовили постную баранину с бобами по фамильному рецепту семьи Нортии. Через полтора месяца должны были начаться Сатурналии, а уж за ними следовал и Йоль – древний доимперский праздник поминовения предков. На нем Шабо предстоял новый этап отбора.

«Такие красивые гребни! – не унимаясь, щебетала Нортия, которой принесенное Шабо вино определенно пришлось по вкусу. – И удивительно тонкая работа! Когда я была совсем маленькой и прислуживала в Сиятельных покоях, мне доводилось видеть подобные украшения в ларцах Его Величества принца Василия, он как раз коллекционирует всякие древности!»

«Бабушка говорила, что эти гребни и шпильки - мой оберег, потому что сделаны из сердцевины тысячелетнего ясеня. Они - семейная реликвия, которую передавали в нашем роду из поколения в поколение по женской линии», - отвечала Риша, которой на самом-то деле больше всего хотелось поговорить с братом о предстоящих испытаниях. Она вернулась к мытью статуй и – что было гораздо менее приятно - к разговорам с червями тоже, но те ничего толкового ей не сообщали, а сама она – повинуясь интуиции – не спрашивала. Будущее пока ничего нового ей не сулило – ни плохого, ни хорошего, и Риша наслаждалась передышкой. Но все же вскоре, понимала она, передышка закончится.

«Это означает, что ваш род очень древний, правда же, отрок Шабо?» - и Нортия, как ей самой казалось, обольстительно, захихикала.

«Может, и так, любезная дева, - отвечал ей Ришин брат с прохладцей. Взболтав кувшин, он набулькал девушкам новую порцию вина в маленькие чарочки. Они чокнулись, и он продолжал: – Если верить семейным преданиям, наш с Маришкой род древнее самой Империи, но правда в том, что и мы, и все наши предки – пусть придворные и почетные, но все же – плебеи, со всеми вытекающими отсюда последствиями».

Они выпили, и Нортия приумолкла, вероятно, слова Шабо задели ее за живое, ведь, в отличие от Ришы и ее брата, она принадлежала к сословию свободных людей. И поначалу ее весьма смущала необходимость служить слепой из плебейского племени, пусть даже и живущего века при дворце в качестве местных священных рабов. Лишь появление Шабо и влюбленность в него, а также рескрипт Императорской хозяйственной службы примирили ее с этой необходимостью.

Над громадой дворцового комплекса склонялась длинная ночь сезона «выпадения инея». Благодаря влиянию Завесы, климат за два века значительно смягчился и даже «холодная роса» в это время бывала в столице не каждый год. Но все же с уходом солнца воздух посвежел. Оставив приунывшую Нортию хлопотать над растопкой маленькой печурки, брат и сестра, накинув теплые уличные халаты, вышли из домика и уселись на трехступенчатом крыльце. Котенок, привыкший к Рише и верный, как собака, последовал за ними. Шабо он полюбил почти так же крепко, как и свою хозяйку.

Ветер шуршал в вечнозеленых кустах камелии, да вороны, готовясь ко сну, каркали с верхушек растущих вдоль внешней дворцовой стены деревьев. Пряча зябнущие руки в широкие рукава ватного халата, Риша подумала о том, что, несмотря на свое плебейское происхождение, она никогда в жизни не бывала за пределами дворцовой стены. Котенок, который наверняка зяб в своей тоненькой шкурке, вспрыгнул к ней на колени, и она распахнула для него полу халата, приглашая в тепло. Котенок забрался туда, и, покрутившись чуток, свернулся клубком на подоле ее нарядного платья.

«Тучи набежали, - сказал Шабо. – Звезд совсем не видно».

«Ночью дождь пойдет, наверное», - предположила Риша. Брат подсел к ней поближе и она, по детской привычке, склонила голову к нему на плечо.

«Я надеялась, ты придешь не один», - сказала она негромко.

Шабо вздохнул, кутаясь, как и Риша, в халат поплотнее.

«Отец обещал похлопотать, - сказал он глухо, сквозь ватную набивку: была у него с детства привычка зарываться носом в воротник теплой одежды. Риша аккуратно, боясь растрепать прическу, подняла голову с плеча брата, заглядывая ему в лицо. Его лица она, разумеется, не видела, но он-то был не слепой. И оттого этого трюк всегда срабатывал. Сейчас произошло то же самое. Шабо, мягко отворачивая голову сестры от себя, неохотно добавил: - Он хочет, чтоб были наследники, а еще – похоже на то, что Мудрая матерь тоже должна быть в известной степени заинтересована в агнце. И чем сильнее, тем лучше».

«Он не верит, что выйдет что-то путное», - понурив голову, подытожила Риша.

Шабо крепко обнял ее за плечи.

«Послушай, Мариша, - проникновенно сказал он, - получится или нет, но те, кто останутся, должны будут продолжать жить дальше. Ведь это тоже предназначение. Я хочу верить, что уж у меня-то все точно получится, но я не стал бы рассчитывать… только на эту единственную вероятность… - Он сжал пальцы на ее плече, удерживая порыв отстраниться. – Нет, дай мне закончить! Я принял к сведению ту информацию, которую ты получила из своих источников, и да, по всему выходит, что я идеально подхожу на роль агнца, что я был рожден для этой роли. Но твой источник… согласно его словам, получается, что раньше просто происхождения, любви и веры было достаточно, чтобы возродиться.

Но сейчас… похоже, что условия изменились и прежняя схема уже не работает. И только методом проб и ошибок мы можем узнать, какова же новая схема. Я вполне могу оказаться удачлив и нащупать верный механизм. Но абсолютно точно так же могу потерпеть крах, - он снова удержал готовую вмешаться сестру. – И тогда все, что от нашего рода останется, - это ты и отец. Он страшно упрямый старик, не без того, но он уже стар, Мариша, и он… отнюдь уже не так непреклонен, как раньше. И он хотел бы дождаться внуков, неважно, от кого, от меня или от тебя. Ты сегодня… так поразительно похожа на маму, если бы он увидел тебя, он бы… я думаю, он позабыл бы о своей обиде… Поговори с ним, Риша, попробуй… да, я знаю, не ты начала эту распрю, но попробуй ты первая помириться с ним. А я… попробую полюбить ту девушку, которую он для меня отыщет. И мы… в любом случае, я буду рад знать, что наша семья больше не в ссоре…» - Шабо еще что-то говорил, отчаянно, будто убеждал себя, а не сестру, но Риша больше не слушала: ей внезапно открылось будущее – разговор с отцом, на который она все же решится пойти, хотя и дастся ей это решение непросто.

«Лучше бы это тебя, проклятую, на верную смерть послали», - угрюмо скажет ей отец.

Вероятно, произойдет это в более отдаленном будущем, чем неделя вперед, потому что и той Рише, и ее непримиримому отцу будет доподлинно известно, что Шабо успешно прошел Испытания в день Зимнего Солнцестояния.

«Ну почему, папа? – не выдержав, со слезами в голосе спросит она. – За что ты меня так ненавидишь?»

Отец ответит сквозь зубы, но, как ни странно, развернуто.

«Поля (так он ласково называл свою жену, Ришину маму) уже носила тебя в чреве, когда ей эта сука Оникс предсказала, что ты убьешь ее родами. «Душа вместе с кровью истечет, если немедля от плода не избавишься, - так она сказала. – А дочка слепой родится, ни к чему негодной, и весь род погубит, коли выживет». До утра мы с Полей горевали. Она решилась уж было под нож лечь, да задремала к рассвету. А только проснулась, говорит мне: «Оставлю доченьку». Я как давай на нее кричать, совсем, что ли, дура, с дуба рухнула? А она мне спокойно так: «Предвечная мне не велела малую жизнь губить. И дочку показала – деву-лебедь, с волосами звездного цвета и с глазами невиданной небесной синевы, из пены морской выходящую. Не смогу я, Гага, такую-то красоту погубить, рука у меня не поднимется». Уж я и орал на нее, и ногами топал, и в слезах молил – ни в какую. У беременных-то все мозги набекрень. Вот и Полюшка моя, голова бедовая, поверила в сонную дребедень, и принесла тебе, бесполезной, свою драгоценную жизнь в жертву. Страшно любила тебя, обманщицу, чужой личиной заморочившую собственную мать, хоть никогда и в глаза-то тебя не видывала. Какая дева-лебедь, какие глаза да волосы? - кошка подзаборная, драная, облезлая! Еще наглости хватило Полино приданое себе присвоить! – он схватился за гребень, украшавший Ришину прическу, и вырвал его оттуда вместе с прядью волос. – Прочь пошла, подколодная! Подыхать будешь в подворотне, и то ни слова жалости от меня не услышишь!» - он вытолкает растерянную, растрепанную, рыдающую дочь прочь из дома, и захлопнет дверь перед ее носом. Позже соседи отведут безутешную девушку в местный околоток, откуда ее и заберет Шабо. Так плачевно закончится единственная попытка Риши примириться с собственным отцом.

До самой скорой смерти дочери они больше ни разу не встретятся, а несколько месяцев спустя он сам себя заморит голодом, оставив непонятно кому адресованную предсмертную записку с просьбой о прощении. С его уходом угаснет древний и славный род Ирбисов. Ну, а черви наверняка восхитятся такому повороту событий.

«Я поняла, милый, - справившись с потрясением от обрушившегося на нее будущего, она положила руку на локоть брата. Шабо тут же замолк. Она продолжала, концентрируясь лишь на одном – чтоб не подвел голос. – Конечно же, я поговорю с папой, не волнуйся. А ты постарайся понравиться той девушке, которую он для тебя найдет, ладно? – она неловко подмигнула, заставив брата фыркнуть. – И мы все вместе подумаем, как нам вывернуться из этой передряги».

Шабо обнял ее, истово прижал к груди. Стиснутый между ними котенок задушено мявкнул. Зарывшись лицом в ватную теплоту халата, дыша теплом и запахом брата и не боясь уже больше испортить прическу, Риша закрыла глаза. Пошевелилась, давая котенку пространство для маневра, но убегать тот передумал.

«Я жива, - подумала она, ощущая, как кружится голова от переполняющих ее чувств. – Я все еще жива».

(Надолго ли, душенька?)

[1] Второй весенний месяц (прим. сост.).

Вечная невеста. Глава 15. Божественные плоды

Наверное, так живут приговоренные к смертной казни. Вроде бы еще живы: ходят, дышат, пьют воду, едят, разговаривают, спят, и делают еще тысячу вещей, - но на самом деле уже не совсем. На самом деле одной ногой они уже стоят в могиле.

С другой стороны, думала Риша, а кто из нас не стоит? Никто же не знает, когда умрет, вот и не задумывается об этом. А я вот вроде как знаю. Ну и тем более, чего тогда об этом горевать?..

После случая с отцом, выгнавшем ее из дому на третий после празднования веселого Йоля день, ей больше не хотелось иметь дела с будущим. Она так и сказала Торису в следующую встречу: я предполагаю, что случится, но переживать это дважды не хочу. Не соблаговолите ли выписать распоряжение, чтобы мне дали маковой настойки?

Конечно же, Император несказанно заинтересовался, что именно произойдет. «Я не могу сказать, - пожала на это Риша плечами. – Но вы должны помочь мне. Методом проб и ошибок мы будем искать другую схему воскрешения новых ангелов».

«Методом проб и ошибок? – озадачился Торис. Все же не так-то просто было его обмануть. – То есть, ты и твой брат потерпите неудачу?»

«Я не знаю, - пришлось сознаться Рише. И она ничуть не лукавила. – Я примерно представляю, что случится в ночь Малых мистерий, и могу сказать, что каждый из нас попытается сделать все возможное. Но что будет после, мне неведомо. Там просто ничего нет» (она не стала уточнять, почему).

«Хммм, - сказал на это Торис. – Конечно же, я дам тебе маковой настойки, как ты просишь. Но, будь добра, душенька, не пей ее за неделю до события, хорошо? Ты должна предстать лицом к лицу с судьбой во всеоружии».

«Договорились», - согласилась Риша. Она-то знала, что это условие не причинит ей вреда. Никакого будущего после ночи Малых мистерий у нее не должно быть.

«Я как будто выпила яд, - размышляла она с горькой иронией, которой – как черви и обещали – были переполнены ее мысли в последнее время, - да только подействует он не сразу. Но, тем не менее, непременно».

Как будто выпив яд и ожидая, когда же он подействует, она старалась жить на полную катушку.

На пару с Нортией (которая сначала затосковала оттого, что у Шабо появилась девушка, а затем, неделю спустя после празднования Йоля, воспрянула духом вновь) они варили супы и изобретали зимние блюда. Нортия старалась для Шабо, а Риша – сама для себя – наконец-то, впервые в жизни, распробовав вкус добротной еды. Раньше она все время была чем-то занята, куда-то торопилась, и питалась скорее по обязанности, нежели для удовольствия.

С упоением она предалась искусству чайного действа, старательно тренируя движения, раскладывая приборы, шагая, приседая, наливая, добиваясь отточенной четкости каждого жеста. Наставница не могла нарадоваться на нее и ставила в пример другим ученицам. Которые – конечно же, завидовали и плели интриги, но Рише было не до них. У нее оставалось мало времени. Яд вот-вот должен был начать действовать.

В классе мастерицы Порфиры она проводила долгие зимние вечера. Она закончила лепить маску бабушки и сейчас работала над лицом Шабо. Оно доставляло ей много хлопот, потому что постоянно менялось, и облик истинного Шабо уловить было трудно. Сейчас ее брат находился в смятении: как послушный сын и наследник он встретился с предложенной отцом юной Мудрой и ее родителями, и они обменялись клятвами. Он обихаживал суженую пару недель, и даже уходил с ней за стену во время Сатурнальих плясок, и даже отсутствовал все три положенных дня. Вернувшись, однако, был уклончив. Юная Мудрая (ее звали Коралл, и судя по ее мягкому тихому голосу она обладала нежным и покладистым характером, хотя Нортия и описывала ее как «косоглазую плебейскую выскочку») на расспросы о том, как прошли праздники, лишь смущалась и переводила тему. А потом, после того, как отец со скандалом выгнал Ришу из родного дома на улицу, а Шабо узнал об этом, он и вовсе прекратил всякие сношения со своей невестой. И закрутил роман с осчастливленной этим обстоятельством Нортией.

Риша, конечно же, пыталась увещевать его. В конце концов, это ее отец прогнал, ее, а не брата: Шабо, в отличие от дочери, Гишер любил безумно. Да и Мудрая Коралл была молодому агнцу куда более подходящей партией, чем свободнорожденная послушница Подземного культа. Впрочем, Шабо и сам все это понимал. Но ничего не мог с собой поделать. Он был страшно зол на отца за то, как тот поступил с Ришей, и, хотя осознавал, что сейчас совсем не подходящее для бунта время, приказать сердцу тоже не мог. Во всей этой неразберихе одна лишь Нортия была довольна.

Отчаявшись достучаться до брата, Риша обратилась за советом к Торису, на что тот рассудительно сказал ей: «Твой брат развел, конечно, балаган, но, по большому счету, не так уж и важно, кто будет его Мудрой матерью, лишь бы взаимная связь между ними была достаточно прочной». «Но ведь Нортия - свободнорожденная, не то, что мы с Шабо», - удивилась на это Риша.

Император хмыкнул. «Не беспокойся. В ваших жилах течет кровь общих предков-синричихи, в противном случае Нортия никогда не смогла бы стать послушницей подземного культа». «Ч-что?!» - спросила, не веря ушам, Риша. «Свободнорожденные, - лениво и скучно, как будто повторял давно осточертевшую мантру, разъяснил ей Торис, - прямые потомки простых людей, твоих и моих предков. Всего-то в нас и отличия, что ты и я чистокровные потомки, а уж они так, седьмая вода на киселе». «Но почему тогда… - заикнулась Риша, изумленная новостью до глубины души. – Ведь там, за пределами дворцовых стен, люди из моего народа занимают самое униженное положение именно в силу своего происхождения!»

«Эй, эй! – возмутился на это Торис. – И откуда бы тебе об этом было известно? Это во-первых, - он не дал Рише и рта раскрыть. С другой стороны, может, и к лучшему – все же не стоило Императору знать о том, что Шабо успел подцепить за стеной опасные идеи о неравноправии плебеев. – А во-вторых, таково было самочинное решение твоих предков. Им предлагали выбор и лучшую долю. Я – лично – предлагал. Но они, гордецы, отказались. Из-за их тупой гордости, между прочим, мы сейчас тут с тобой и кумекаем, как до Предвечной достучаться. И брат твой под нож пойдет – яйсама! - из-за их же дурацких принципов!» - он звучал настолько сурово, что Риша не решилась упорствовать. «Так вы, - сменила она тему вместо этого, - позволите Нортии стать Мудрой матерью для Шабо?»

«Я вынесу этот вопрос на рассмотрение, - существенно сбавил напор и Торис. – Не забывай, что, хоть я и зовусь Императором, но на деле всего лишь первый среди равных. Конечно, мое слово решающее. Но без одобрения большинства я пересмотра ритуала добиться не смогу».

«Прошу вас, постарайтесь добиться! - взмолилась Риша. – И я… - прежде чем продолжить, она задержала дыхание – эта просьба была наиглавнейшей, - я бы тоже хотела присутствовать! Это важно, Ваше Величество!»

«Хммм, - голосом старого пройдохи сказал на это Торис. Рише почему-то представилось, как он хитро щурит глаза одновременно с этим «хммм». – Ну, ты незрячая, и вопрос с твоей кандидатурой уладить будет не так сложно, как с новой Мудрой, я полагаю… Я покумекаю, миннья, что тут можно сделать».

«Спасибо!» - Риша поклонилась, прижав к груди раскрытую ладонь. Пусть родной отец отрекся от нее, зато у нее есть любящий дядюшка. Который не меньше нее самой заинтересован в том, чтобы Шабо выжил.

А вот выживет ли сама миннья, или нет, - это уже совсем другой разговор. Необходимым условием это не является.

*

Черви с ней текущие дела не обсуждали. Они появлялись нечасто: всего раза три в зимнем промежутке, когда Риша вернулась к своей работе в качестве мойщицы статуй, и за две недели до начала Малых мистерий. В помощницы ей приставили Цирконию – настолько тихую и незаметную девушку, что порой Рише приходилось прилагать усилия, чтобы не забыть о ее существовании. Особенное внимание следовало сохранять, когда на червей нападала охота поболтать.

«Странный все-таки у тебя батюшка, - сказали они в предпоследним в старом году юпитере Рише. Больше смен в этом году у нее не было: затем начинались новогодние каникулы и подготовка к Малым мистериям[1]. – Ведь так ждал дочку, так любил, сам же, пифию не послушав, жену от аборта и отговорил…»

«Да откуда вы знаете?» - не удержалась от вопроса девушка. Воспоминания о том, как отец наорал на нее и выгнал, отняв мамин гребень, по-прежнему бередили душу.

«Ну, я, как и ты, стою на перекрестке времен. И, в отличие от тебя, могу шагнуть в любую сторону».

«Я знаю только то, к чему сама имею непосредственное отношение», - возразила Риша. Ей очень хотелось спросить червей кое о чем, но сокровенный страх останавливал. А что, если они ответят, как есть?

«В этой разнице и проявляются твоя ничтожность и мое величие, - отвечали ей черви высокомерно. Хотя, пожалуй, какое-либо зазнайство приписывала им сама Риша. Совокупный шелест червей, вызывавший в ней безотчетную брезгливость, звучал бесстрастно, как звуки дождя или ветра. И только Рише – в зависимости от настроения – казалось, будто в нем присутствует некая оценочная составляющая.– Но как бы то ни было, ты подобна мне и, как малая капля, содержишь в себе те же свойства, что и целое море».

«Кто вы? – машинально сорвался с губ Ришы запретный вопрос, и тут же душевный трепет объял ее в ожидании ответа. Но черви молчали, и Риша – сказав гоп, она не могла уже остановиться на полпути, – продолжала: - Где Богиня?»

«А с кем, по-твоему, ты разговариваешь?» – усмехнулись – но как-то неубедительно – черви. По крайней мере, именно так интерпретировала Риша собственные ощущения от их реакции. Как неудачную попытку отбрехаться.

«Я не знаю», - с дрожью отвечала девушка.

Черви закачали белесыми башками.

«Ты – мое подобие. Уж про себя-то ты знаешь, кто такая?»

«Я всего лишь слепая мойщица статуй…»

«Ну, в этом смысле мы точно с тобой отличаемся. Но если отойти на шаг от предметного, и задать тот же вопрос, сможешь ты ответить на него: кто ты?» - черви, по обыкновенной своей привычке, не упускали случая поиздеваться.

«Я Морион, сестра Шабо», - ответила Риша. Рука ее, гладившая во внешнем мире статую по волосам, остановилась, а сама она замерла, как изваяние – и не отличишь плод мирового древа, лежащий головой у нее на коленях, и скрестившую под платьем ноги девушку. Жаль только, Циркония все равно не смогла бы насладиться этой картиной, а других потенциальных наблюдателей поблизости не было.

«О, это уже кое-что! – одобрительно прошелестели черви. – Ну же, набирай круги, и воспари мыслью ввысь, как птица!»

Риша – которой, конечно же, претила сама идея о том, чтобы пойти на поводу у чудовищ, пожирающих Праматерь, - тем не менее с удивлением обнаружила, что ум ее послушно заработал, «набирая круги». Она не могла видеть глазами – ничего, кроме щетинистых червивых голов, красноглазо моргающих на нее из мрака подземельного подполья, – но словно бы ощутила, как распахиваются за спиной могучие крылья, и земля вдруг отдаляется, тает под ногами. Цепочка родства и отношений вилась звено за звеном, рождаясь будто бы ниоткуда: я Морион, сестра Шабо, дочь Опал и Гишера, подруга Ами и Берилл, знакомая Ториса Божественного… Мир вокруг слепой девушки стремительно обретал просторы, горизонт раздавался вширь – предки, друзья и знакомые, и их предки, и друзья, и знакомые – наводняли пространство и теснили время.

И конца-края этому не было до тех пор, пока охватившие полнеба крылья Риши не заскребли изнутри об какую-то преграду. Как накрытая банкой стрекоза, она могла только биться хрупким тельцем об стекло, невольная лететь, куда вздумается. Червивые головы вновь закачались перед ее внутренним взором – их извивистые, гибкие тела тянулись вдаль, за пределы банки, и тьма, царящая за этими пределами поглощала – или, может быть, порождала? – их отвратительные хтонические формы. В этой внешней, запредельной тьме и был источник, положивший червям начало. А банка, ограничивавшая Ришин полет, делавшая из ее величественного полета жалкую на него пародию, - она же и защищала Ришу-птицу и весь переплетенный вокруг нее мир от чужеродного вторжения.

«Мы не подобны, - тяжело дыша, сказала девушка червям после того, как возвратилась из своего неудавшегося внутреннего полета на бренную землю. – Мы полные противоположности друг друга. Я – живая, а вы нет…»

Черви покивали.

«Как быть с ядом, который ты будто бы выпила? – с участием спросили они. Конечно же, оно тоже было фальшивкой, это участие, - еще одним способом поразвлечься. Черви играли с ней, как кошка с мышью. – Уже сейчас ты лишь наполовину жива. А что будет вскоре? Как ни прячься в сонный дурман от того, что предстоит, но финал тебе известен. Ты и твой брат – последние в роду. Через неделю одному из вас двоих суждено умереть. Да и второй уже никогда не будет прежним. Но ты все еще можешь попросить меня о помощи».

«Не могу», - хотела возразить Риша, но печаль и апатия затопили ее. Всего неделя жизни ей осталась! Но просить червей хотя бы о чем-то не было никакого смысла. Ведь она же ясно увидела в своем ограниченном полете, кто они такие на самом деле. Просить их - означало впустить прожорливую тьму в пределы банки. И тогда надежды уже ни для кого не будет.

Риша обречена. Теперь все, что от нее требуется, - это холодный расчет и быстрота движений. Никто не должен ничего заподозрить.

Она наклонилась над статуей, провела по гладкому телу рукой: от подбородка до живота. Затем погладила по волосам – какие же они прекрасные, но все же до волос живого Императора приятнее дотрагиваться! – и прикоснулась к питательному корню у статуи на затылке. Торис сказал ей, что, когда наступает время заклать агнца, этот корень отламывают, чтобы статуя могла стать отдельным от Мирового древа телом. И затем у новопреставленной души агнца есть очень мало времени (пока кровь закланного не остыла), чтобы успеть обосноваться в ангельском теле. В ином же случае оно окаменеет, а душу приголубит мировое Древо. «Тут-то и наступает бенефис Мудрой матери, - сказал Торис значительно. – И ни рука ее, ни разум не должны дрогнуть».

«Как же Нортия справится? – забеспокоилась Риша, которая несколько лет занималась чайным действом и знала, насколько важны ежедневные тренировки, чтобы обрести сноровку. – Ведь она же никогда ничего подобного не делала!»

«Ошибаешься, - по-доброму усмехнулся Торис. – Она послушница культа Подземных богов и знакома с ритуалом, хотя нисколько не понимает его смысла. Но в ее технической подготовке сомневаться не приходится».

Рише хотелось бы разделять уверенность Божественного. Но уповать только на других людей она не собиралась.

Она не позволит Шабо умереть.

*

За десять дней до официального наступления весны и обновления календаря закрылся старый год. Начались каникулы, и все обитатели внутренних и внешних дворцовых покоев погрузились в приятные предпраздничные хлопоты. Уборка, завершение дел, застолья с друзьями, коллегами и родственниками, рассылка поздравительных писем и избавление от старого хлама. Хотя Риша и прежде не была особенно вовлечена во все эти предновогодние забавы, все же оживленная суета заражала энтузиазмом и ее. Когда она была маленькая, бабушка и Шабо обязательно устраивали ей какой-нибудь сюрприз и дарили маленькие подарки, да и само ощущение приближающегося чуда, возрождения, новых надежд, возможность не спать всю ночь, необычные угощения и изгнание злых духов с помощью обжаренных дочерна бобов – все это делало канун нового года особенным временем, которого Риша ждала с нетерпением. Но в этот раз все было иначе.

За восемь дней до начала Малых мистерий Шабо надлежало удалиться во внутренние помещения храма: ему предстоял длительный ритуал подготовки к сакральному действу. За Ришей сохранялось право навещать его: Торис, который тоже оказался по императорскую тиару занят проходящими в головном столичном храме проводами старого года, все же сдержал свое слово и добился для Ришы возможности присутствовать при ритуале заклания. Для нее даже отыскалась подходящая должность – дублерша Мудрой матери по признаку родства до третьего колена – оказывается, в прошлом уже бывали подобные прецеденты (или, как выразился Торис, «попытки эксперимента»). По канону кровная связь между агнцем и его Мудрой не была желательной, равно как и брак между близкими родственниками, ведь и само священнодействие с принесением в жертву и последующим воскрешением рассматривалось как мистический брак земли и неба, в результате которого должно было родиться новое существо. Но, как объяснил Рише Торис, существовал и апокриф, согласно которому сестре и брату допускалось вступить в такой брак в случае крайней необходимости. В конце концов, некоторые известные теологи и исследователи верований древних племен утверждали, что Небо и Земля, родившие вселенную и создавшие перволюдей, тоже были братом и сестрой. Как бы то ни было, но в случае с Шабо и Ришей ее назначение на эту должность не было ни нарушением правил, ни пустой формальностью.

Потому что за два дня до уединения Ришиного брата от мира других кандидатур на роль Мудрой матери, кроме родной сестры, у Шабо не осталось.

Родители Коралл, законной невесты Шабо, еще в прошлом месяце прознали от его и Ришиного отца о пренебрежении их дочерью, и долгое время пытались встретиться с горе-женихом, но тот ловко избегал неприятного свидания. Наконец, отец Коралл пошел на крайние меры и подал запрос к жреческой коллегии храма, к которому Шабо как священный агнец принадлежал. Будучи нареченной Шабо, Коралл по-прежнему находилась в статусе его «основной» Мудрой матери, несмотря на то, что Торису удалось добиться согласия Семьи на участие в мистериях для Нортии. Закон был на стороне Коралл, и его нарушение грозило совершенно ненужной шумихой (в ходе которой вполне могло вскрыться неудобное положение Нортии и роль Императора во всей этой катавасии), и Торис предложил Рише встретиться с потенциальными родственниками и попытаться решить дело миром. «Даже если они будут недовольны, сделать им все равно уже ничего до Малых мистерий не удастся. А уж после них, сама понимаешь, насколько круто все может поменяться».

В конце концов, официальную встречу решили провести при посредничестве Риши и на ее территории. Поскольку сама она тоже относилась к храмовому имуществу, которое полагалось держать в сохранности, ей для защиты выделили двух вооруженных гвардейцев внутренней службы. Которые, явившись на встречу в урочный час, немедленно произвели на гостей (и, как ни странно, на Нортию тоже) глубочайшее впечатление.

Поначалу беседа между будущими родственниками и смущенным женихом протекала плавно. Храм выдал Шабо неплохое новогоднее жалование (как избранному агнцу ему – точнее, его семье полагалась премия, так называемые «приветственные деньги»), и Риша с Нортией расстарались, чтобы приготовить достойную закуску. На праздничной ярмарке за стеной Нортия раздобыла свежий козий сыр, клубнику, мандарины в меду и желе из сладкой бобовой пасты. На хибати, переносной жаровне в центре комнаты, булькала, дожидаясь гостей, традиционная рыбная похлебка, а еще девушки загодя налепили рисовых колобков с разнообразными начинками. Гости преподнесли к столу чай из их родной провинции на западе, а Шабо приготовил для тестя кувшинчик пшеничного пива – самому ему пить спиртное уже не позволялось.

Гости и хозяева, чинно рассевшись вокруг очага каждый за своим столиком (их пришлось позаимствовать из барака Шабо), неспешно беседовали о погоде. Гвардейцы, стоя у входа, помалкивали и отказывались от любого угощения, которое Нортия пыталась им предложить. Риша, насколько это было возможно в ее случае, на правах хозяйки следила за тем, чтобы чашки гостей не пустовали. Нортия хлопотала по хозяйству. В последние несколько дней она была сама не своя – то веселилась без причины, то делалась внезапно молчалива и грустна – но Шабо серьезно поговорил с ней накануне, и перед гостями она вела себя соответственно официальному статусу. О том, что именно с ней у Шабо роман, ни родители Коралл, ни сама его невеста не знали.

Постепенно с обсуждения погоды беседа переключилась на последние новости.

- Знамений что-то в этом году многовато нехороших, - опрокинув стаканчик с пивом, заговорил отец Коралл после того, как его жена закончила сетовать на «необычайно холодную и затяжную зиму, явно не к добру». – То шторм этот на западном побережье, который бедолаг-рыбаков в открытое море утянул. С дюжину сгинули, я слыхал, без вести пропали. Потом – нате вам - лесной пожар на священной горе Неабсолютной мудрости. Хоть храм с монастырем не пострадали, и на том, как говорится, благим богам спасибо, но все ж таки ничего хорошего это нам не сулит, помяните мое слово. В прошлый раз такие напасти обрушились на страну аккурат перед кончиной прежнего Императора. Кошка у главного повара, опять же, двухвостым котенком разродилась на днях. Сам я не видел, конечно, но сведущие люди зря болтать не станут.

- Шторма каждый год случаются, а рыбаки – парни крепкие, знают, на что идут, - мягко возразил потенциальному тестю Шабо. – Пожар, я слышал, быстро потушили, никто и испугаться не успел. Насчет котенка ничего не скажу – не знаю, но за нашего Императора переживать, я думаю, не стоит, - он молод и бодр, еще и пяти лет не прошло, как он взошел на царствование. – Пока он говорил, Нортия подошла подлить гостю пива.

- Двухвостого котенка и я видала, - неприятным голосом сказала она. – Хвост кривой, сам землистый весь - страхолюдина.

Отец Коралл пренебрежительно хмыкнул на эту реплику, а Шабо не сумел сдержать вздоха.

- Нортия, милая, спасибо за ремарку, - вмешалась Риша. – Не пора ли нам переходить к десерту?

- Я помогу принести чай, - застенчиво вызвалась помалкивавшая до сих пор Коралл.

Настал черед Нортии хмыкать, но хотя бы комментировать она не стала. Вдвоем девушки удалились за тонкую перегородку, где находилась крохотная кухонька с печкой.

- Дай боги долгих лет Императору, - сказал потенциальный тесть. И прокашлялся. Риша насторожилась – начинался серьезный разговор. – Уж он-то, солнцеликий, глядишь, всех нас переживет. Ты-то, зятек, что думаешь? Ведь не за горами мистерии-то.

- Судьба моя в руках божиих, - смиренно отвечал Шабо.

- Оно и понятно, - согласился потенциальный тесть, и вновь закашлял.

Риша, наконец-то распознав причину, поспешила сказать ему:

- Вы можете курить здесь, если хотите.

- Спасибо, красавица, - с теплотой в голосе отозвался отец Коралл. Он был знаком с отцом Риши и Шабо, но не разделял нелюбви того к слепой дочери.

Вернулись с кухни девушки, принесли сладости и горячий чай. Шабо достал из обогревающей комнату жаровни головню, и его потенциальный тесть закурил. Котенок, сидевший у Ришы на коленях, тут же смешно зафыркал на незнакомый запах.

- На судьбу я уповаю, оно конечно, - когда все повторно расселись и принялись за десерт, взял быка за рога отец Коралл. – Но судьба судьбою, а береженого, как говорится, боги берегут. До мистерий считанные дни остались, а Ларка (так он называл свою дочь) все с непокрытой головой ходит. Когда ж ты, зятек, думаешь платок-то ей накинуть?

Риша услышала, как сидящий рядом Шабо прихлебнул чая, стараясь выиграть время. Мысль ее лихорадочно заработала. Просьба о женитьбе – обычное дело, особенно если речь идет о Мудрой и ее избраннике. Не похоже, чтобы родители Коралл были настроены воинственно: даже зная о том, что у Шабо есть другая, они все же предлагают ему вступить в брак с их дочерью, чтобы она смогла – в случае неудачного исхода – получить положенные его законным наследникам почести. Но неудачного исхода быть не должно. В таком случае возникает новая проблема, ведь Шабо не любит свою невесту. Но и на Нортии он никогда не сможет жениться.

- Я рад бы, - отвечал меж тем Шабо рассудительно. Он помолчал еще, и Риша услышала, как он аккуратно ставит чашку на столешницу. – Но времени не осталось. Я готов упомянуть Коралл в завещании как мою жену, и она получит долю наследства наравне с другими родственниками.

- Чтобы составить завещание, тоже нужно время, - с недовольным кряхтением возразил потенциальный тесть. – А свадебный ритуал проведет твой отец.

- У Нортии есть готовые бланки с печатями, а сама она – послушница Подземного культа и обладает всеми полномочиями, чтобы заверить мою волю как официальное лицо, - не меняя почтительного тона, объяснил Шабо. – И мы можем сделать это прямо сейчас, сегодня, в отличие от предсвадебной волокиты, которая потребует вовлечения третьих лиц.

- Я могу послать за твоим отцом тот час же, - не сдавался отец Коралл.

- Речь не о нем, - сухо парировал Шабо, не сумев сдержать эмоций. – Я говорю о брачном контракте, который нам придется составлять, ведь на моем иждивении находится несовершеннолетняя родственница, чьи интересы нельзя не учитывать.

- Но ведь твой… ваш отец… - тесть потерял уверенность.

- Он отказался от родства, - перебил его Шабо. – Я – единственный законный опекун моей незрячей младшей сестры.

Повисло молчание. Риша кожей чувствовала, как собравшиеся разглядывают ее; ей сделалось страшно неловко. Никогда прежде Шабо не позволял себе такой бестактности по отношению к ней. Но он разыграл сильную карту – пожалуй, самую сильную из всех, которые у него были.

Табаком запахло сильнее – Риша слышала, как отец Коралл сопит, усиленно раскуривая трубку. Наконец, он сказал:

- Я удочерю твою сестру, если ты согласишься немедленно подписать брачное соглашение.

Его жена протестующе ахнула, а законная дочь шепнула на выдохе: «Папа, не надо».

- Я готов подписать все бумаги тот час же, - твердо сказал потенциальный тесть Шабо.

Риша повернулась к брату лицом. «Не вздумай», - очень хотелось сказать ей или хоть как-то намекнуть; вместо этого она взяла его за руку. Шабо сжал ее ладонь – вначале вяло и задумчиво, потом хватка его стала крепче. Поздно поняв, что жест был лишним, Риша набрала воздуха, чтобы вмешаться, когда он сказал:

- Хорошо. По рукам.

Оружие Шабо оказалось использовано против него самого.

Раздумывая, как бы, не обижая гостей, объяснить брату, что от него требуется, Риша проворонила смену настроений в комнате. Родители Коралл заметно расслабились, но, как ни странно, спокойнее от этого не стало. Предгрозовое напряжение по-прежнему витало в воздухе. Котенок, чувствуя его, зашипел, как вскипевший чайник. Риша слишком поздно сообразила, откуда оно исходит.

- Нортия, принеси, пожалуйста, документы, - обратился Шабо к Ришиной помощнице.

- А ты точно уверен? – склочным голосом спросила она.

Шабо не ответил (может быть, кивнул), все так же крепко сжимая сестрину ладонь. Вместо него суховатым тоном заговорила мать невесты.

- Любезная дева, будьте добры, делайте, что говорят. Зятек ведь ясно выразил свое намерение, а остальное вас не касается…

- Ах, не касается!... – возмутилась Нортия, но Шабо перебил ее, вставая:

- Пойми, я должен позаботиться о сестре!

Нортия непримиримо фыркнула.

- В конце концов, это уже переходит все границы! – воскликнула мать Коралл и – под тихие протесты дочери - тоже поднялась на ноги. – Зятек, ты совершенно не должен объясняться перед этой сеньоритой, она здесь всего-навсего постороннее официальное лицо. Скажи мне, где документы, я сама принесу их!

- О нет, не говорите, так, пожалуйста, - взмолился Шабо, и Риша поняла, что они оба окончательно утратили контроль над ситуацией. – Нортия – наша близкая подруга и помощ…

- Постороннее лицо?! – взбеленилась Нортия. – Это я-то?! Да как ты смеешь, гадкая плебейка!.. Шабо, скажи им, какое я постороннее лицо!..

Мать Коралл лишилась дара речи от неожиданной атаки, а Шабо – судя по звукам борьбы – пытался совладать с разбушевавшейся Нортией. Отец Коралл наклонился к поникшей на хозяйском месте Рише и доверительно спросил ее:

- На что так негодует сия почтенная девица?

- Нортия – наша драгоценная подруга и помощница… - начала было Риша излагать спасительную полуправду, но в это время к матери Коралл вернулись силы и возмущение.

- Прошу вас, граждане, - решительно обратилась она к бесшумно стоящим у входа гвардейцам, - утихомирьте эту неуправляемую. Ее наглость превысила любые разумные пределы…

- Что?! – новым взрывом негодования громыхнула Нортия. – Да как ты смеешь так со мной!..

- Хватит! – воскликнул Шабо и, вероятно, так тряхнул Нортию, что Риша услышала, как у той щелкнули зубы. – Угомонись! Я сам принесу все бумаги! Простите ее, - обратился он к гостям, - мы все сейчас переживаем тяжелое время, а у нашей подруги ранимое сердце… - Нортия зарыдала. Родители Коралл растерянно ахнули, а сама потенциальная невеста тяжело вздохнула. Риша не поняла, почему, но тут же рыдания Нортии зазвучали глухо – похоже, что она уткнулась Шабо лицом в грудь.

- Ничего, ничего, - с отчаянной бодростью обратилась Риша к зрителям, невольно сожалея о том, что все они не слепы, как она (насколько тогда было бы проще!), - мы очень близки, все трое…

- До чего же свободные нравы в твоем доме, голубушка, - натянутым голосом произнесла мать Коралл.

Риша скованно улыбнулась ей, а Шабо тем временем сумел успокоить Нортию и усадил ее на подушки рядом с сестрой. Риша тут же придвинулась к ней и обняла за плечи. Нортия, все еще всхлипывая, поникла головой к Рише на плечо, косвенно доказывая тем самым всем собравшимся, что они трое и вправду близки. Шабо отправился за вторичной порцией чая и мать Коралл вызвалась помогать ему. Отец, закурив новую трубку, попытался неловко утешить оставшихся на его попечении:

- Ничего, обойдется. Зятек-то у нас не промах.

Понятное дело, никого его слова не убедили. Однако вскоре подоспел новый ароматный чай, слезы Нортии высохли, а гости слегка перевели дух. Шабо пошел было за необходимыми бумагами и Риша удержала его за руку.

- Мне нужно посоветоваться с тобой, - сказала она.

Шабо помог ей подняться и, извинившись перед гостями, брат и сестра вышли в укромную спаленку Ришы и Нортии, где хранились ценные вещи их маленького семейства. Котенок, встревоженно сопя (мяукать он не умел), увязался за ними.

- Ты не обязан идти на уступки ради меня, - торопливо зашептала Риша, как только они остались наедине. – Я состою на дворцовой службе, хозяева благоволят ко мне и нет никаких резонов…

Шабо легонько погладил ее по голове и положил руку ей на плечо.

- Послушай, Мариша, - ласково сказал он, и она затрепетала: насколько густо ласковость эта была замешана на печали, - все, что ты говоришь, очень хорошо. Твои слова бы да богам в уши. Но неужели ты не допускаешь и мысли, что все добры с тобой лишь до тех пор, пока я… пока еще ничего не случилось? Мы не можем знать наверняка, чем закончится ночь мистерий, но хотя бы… какой-то контроль, хоть какую-то уверенность в будущем могу я себе позволить? – он сглотнул, сжав пальцы на плече сестры. «Он ведь тоже готовится к смерти, - сообразила Риша. - Готовится пожертвовать собой – ради меня».

- Император позабо… - начала было она доверительно, но из общей комнаты донеслись бурные выкрики: как оказалось, предоставленные самим себе гости времени зря не теряли.

- Ишь, чего удумала! С чего это я должна извиняться перед тобой! – с новой энергией разорялась Нортия, а мать Коралл под тихий увещевательный шелест дочери требовала от свободнорожденной послушницы, чтобы та взяла назад адресованные ей слова насчет «гадкой плебейки». – Ведь это же чистая правда, - глумилась Нортия, - так с какой это стати я должна?..

Шабо выругался сквозь зубы и, оставив сестру в одиночестве, поспешил вернуться в комнату. Придерживаясь за стену, Риша пошла за ним, но котенок путался под ногами, и ей пришлось задержаться, чтобы закрыть его в спальне.

- Нортия, пожалуйста, прошу тебя, перестань! – услышала она терпеливый голос Шабо. – Мы все здесь плебеи, кроме тебя и господ гвардейцев, но слово «гадкий» по-прежнему звучит неуважительно по отношению к кому бы то ни было.

- Ну и что? – упорствовала Нортия. – Я не намерена извиняться перед плебейкой!

- Зять, - вмешался отец Коралл, которому, похоже, весь этот балаган изрядно поднадоел, – где бумаги? Я предпочел бы поскорее покончить с волокитой…

Риша вошла в комнату как раз тогда, когда Шабо пошел к ней навстречу. Они толкнулись плечами, разминувшись, и в тот же миг мать Коралл проговорила:

- Было бы лучше, если бы вы, любезная, не повышали голос в присутствии беременной!..

- Мама! – с ужасом воскликнула Коралл.

Шабо застыл, как вкопанный. Риша услышала, как нарочито небрежно Нортия спрашивает:

- О чем речь?

- Ни о чем! – вмешалась Коралл. Непривычно громкий голос ее дрожал. – Нет-нет, давайте не будем об этом!..

- Я говорю о том, о чем всем присутствующим здесь прекрасно известно, - с достоинством отвечала мать Коралл. Ее звали Гранат – одной цветовой гаммы с дочерью, все согласно неписаной традиции. Она была южанкой - легкий, чуть шепелявый акцент выдавал происхождение, особенно когда она волновалась. Кровь южан горячее столичной, и они чрезвычайно щепетильны в вопросах исполнения ритуалов. – Зятек провел с нашей негодной дочерью за стеной три положенные по закону ночи, и не мне вам объяснять, что это значит.

Риша ощутила, как Шабо сдвинулся с места, шагнул в спальню. Спасается бегством, подумала она.

- Прекрасно! – радостно провозгласив, она вступила в комнату к гостям. – Милые дамы, почему бы нам не оставить мужчин наедине для их скучной возни с документами? А мы пока могли бы насладиться десе…

- Шабо! – крикнула Нортия так высоко и резко, что Риша даже вздрогнула. Как будто недобрая птица каркнула. – Ты ничего не хочешь мне сказать?!..

- Мама, не надо было… - кротким голосом начала Коралл, но мать властно прервала ее:

- Вы только посмотрите на эту послушницу! Ведет себя так, будто это она здесь хозяйка! Морион, дитя мое, я понимаю, как тебе может быть дорога эта грубая сеньорита, но, уверяю тебя, нам всем же будет лучше, если мы воспользуемся услугами…

- Шабо! – зычно воззвала Нортия вновь. Риша подошла к ней, попыталась обнять, успокоить, но девушка оттолкнула ее. – Да где же он? – произнесла она с надрывом. – Все ты врешь, кошелка драная! И дочь твоя косоглазая врет! Не спал он с ней, ясно?!..

Воцарилась тишина.

- Какие у вас, послушница, есть основания утверждать это? – холодным, безукоризненно светским тоном проговорила мать Коралл. – Какое вам вообще до всего этого дело?

- А такое, - отвечала Нортия, подбоченившись. – Шабо, ну скажи же им, что мне за дело!

Риша, удерживая Нортию за талию, услышала, как горько вздохнула Коралл, а ее отец глубоко затянулся.

- И впрямь, зятек, - подхватила Гранат. – Уже как-то подозрительно долго тебя нет.

Риша услышала, как, шурша бумагами, возвращается в комнату Шабо.

- Во время трех ритуальных ночей за стеной я и пальцем до вашей дочери не дотронулся, - выйдя на середину комнаты, с усталой решимостью сказал он. Отец Коралл выдохнул дым, его дочь промолчала, а жена скептически хмыкнула. – Мне жаль, но… В тот раз я не смог. У меня была связь с другой девушкой, - теперь отец Коралл досадливо крякнул, а ее мать не издала ни звука. Риша ощутила, как Нортию под ее руками начинает бить дрожь. Она прижала послушницу к себе покрепче, успокаивая. – Но сейчас, несмотря на это, я готов подписать брачный договор, если вы по-прежнему согласны взять мою сестру под опеку.

- Хм, - сказал на это отец Коралл. – А как нам быть с другой девушкой?

- У нашей связи нет будущего, - буднично сказал Шабо. Голос его звучал ровно и чисто, как если бы он стоял прямо напротив Риши и Нортии. Та, судорожно прижав к животу ладонь, продолжала дрожать. – С самого начала это была всего лишь интрижка, и я прошу прощения за неподобающее поведение.

Зашуршала ткань – вероятно, Шабо склонился перед всеми в глубоком поклоне. Нортия всхлипнула, но ничего не сказала. Риша сочувственно погладила ее по спине и попыталась увести, но послушница не сдвинулась с места.

- Да уж, наломал ты дров, зятек, - вынес вердикт отец Коралл. Голос его звучал строго, но особого недовольства в нем не было. – Ну да, дело молодое. Когда и гулять-то, как не перед свадьбой, верно, Грана? – он хохотнул, но тут же оборвал смешок. – Простим ли? – на сей раз серьезно спросил он жену.

- Доче решать, - уступчиво отвечала та. Вероятно, ей доставляло удовольствие наблюдать, как Шабо поставил Нортию на место.

Послушница, конечно, проявила себя с гостями не с лучшей стороны, но обычно такое поведение ей было не свойственно. Ведь она абсолютно искренне полюбила Шабо, несмотря на типичное для свободных людей предубеждение к плебеям. А сегодня в Нортию будто бес вселился. Веди она себя иначе, Шабо, пожалуй, не обошелся бы с ней столь сурово. Что же на нее нашло? Может быть, у нее живот болит, раз она все время за него держится?..

Издалека, из потаенной тьмы, где гнездились черви, донесся их глумливый хохоток, и Ришу будто наотмашь по щеке хлестнули – ей неожиданно стало понятно, что не так с Нортией.

Она невольно отшатнулась, и в тот же миг Коралл чуть слышно прошелестела:

- Я согласна.

- Что с тобой, деточка? – с недовольной, вынужденной заботой спросила мать будущей невесты.

Шокированная, Риша поднесла к глазам руку, зажмурилась. Снова открыла глаза. Они, как и всегда, ничего не видели: ни тьмы, ни света, просто не работали, - но каким-то другим чувством Риша ясно ощущала мягкий свет, идущий от того места, где предположительно находился живот Нортии. Нет, даже не так: тут много слов говорить не надо – просто жар юной души, свернувшейся клубочком в утробе послушницы, осязало все существо Риши.

- Она тебя ударила? – теперь уже с настоящим беспокойством спросила Гранат, а Шабо, шурша бумагами, подошел и остановился рядом, избегая, однако приближаться к Нортии.

- С чего бы вдруг мне ее бить? – злым, звенящим от слез голосом проговорила послушница.

Брат осторожно дотронулся до Ришы, прикосновением спрашивая: что случилось?

- Шабо, Нортия, - проговорила Риша. Собственный голос звучал слабо, как будто он был побегом, которому не хватило света и почвы, чтобы вырасти. Она протянула в пустоту, которая всегда окружала ее, руки. – Проводите… Мне нужно на улицу.

Мать Коралл раздраженно выдохнула, но ничего не сказала. Подхватив Ришу под руки, ее помощница и брат вышли вместе с ней в коридор и, минуя молчаливых и скрытно дышащих гвардейцев, подошли к двери. Шабо попытался накинуть Рише на плечи теплый стеганый халат, но она не отрывалась от Нортии, и он вынужден был укутать в халат и ее. Отворил дверь, и тут же зима пахнула жестким морозным воздухом. Втроем они вышли на скрипучее крыльцо, и Риша попросила брата плотно закрыть дверь за собой. Налетел ветер, Нортия снова зябко задрожала. Риша прижалась к ней покрепче, запахивая полы халата, и тихо спросила ее:

- Шабо знает?

- О чем? – стуча зубами, тускло спросила послушница.

Шабо, который держал Ришу под руку по другую сторону от отвергнутой пассии, - напрягся.

- О том, о чем ты не хотела говорить перед гостями.

Нортия съежилась под халатом, издала скулящий звук. Риша ощутила, как она сильнее стиснула пальцы на животе.

- О чем вы? – хмурым голосом спросил Шабо.

- Я чувствую душу, - сказала Риша и помощница содрогнулась, - у Нортии будет ребенок. – Та, жалобно вскрикнув, замотала головой, ее длинные волосы мазнули слепую девушку по лицу.

Шабо чертыхнулся.

- Что ж ты молчала?.. – начал он, но Риша покачала головой, и он оборвал себя. – Как давно?

Риша не знала (ее не готовили к должности Мудрой матери, а сами способности проявились сегодня впервые), а Нортия не отвечала: она тихо плакала, поникнув в объятиях подруги-плебейки.

- Это ничего, - сказала Риша утешительно. – Хозяева нам помогут. Они позаботятся о ребенке. Я точно говорю, Нортия, так и есть. Ребенок от агнца – это счастье.

- Ребенок от плебея-а-а! – Нортия высвободилась из ее рук и, как Риша ни удерживала, рыдая, рухнула на ступеньки. – Мама… мать меня убьет, если узнает!

- Я поговорю с хозяевами, они издадут рескрипт, никто не посмеет тебе и слова сказать, - присев рядом с подругой и все пробуя ее укутать, объяснила Риша. Она чувствовала, как силы покидают ее, как наваливается чудовищная скука. Ну зачем, кому нужна вся эта драма?! «Как будто все это однажды уже было», - безнадежно подумала она. Как будто бы ее проклятый пророческий дар все еще действовал. Преодолевая себя, она продолжала, – ничего страшного не случилось. Если Шабо пройдет испытание, твой ребенок не будет плебеем. Его статус измениться. Ты же понимаешь?

- Если не пройдет? – залилась новыми слезами Нортия. – Никто еще не проходил!

Риша вздохнула. «Зря я все это затеяла, - подумала она. – Нет бы держать язык за зубами». Черви хихикнули снова, ближе на сей раз, чем прежде. Только чтобы заглушить ощущение их мерзостного присутствия, она обратилась к брату:

- Шабо, а ты что думаешь?

- Я не знал, что ты беременна, - он обращался не к ней, и укоризну, досаду скрыть даже не пытался. Риша зябко повела плечами в ответ на его тон, хотя она-то ни в чем не была виновата. – Душа уже прикрепилась, - он цокнул языком. Добавил, как ножом пырнул, - жаль будет губить…

- Ты что?!.. – ахнула Риша. А Нортия, стиснув зубы, застонала.

- Нет, Шабо, так нельзя!.. – взмолилась Риша, пытаясь одновременно и совладать с послушницей и держать в поле внимания брата. – Ведь это же убийство!

- Но она же не хочет… от плебея, - безразлично сказал Шабо. Погладил сестру по голове.

- Мне очень жаль, - сказал он без тени сочувствия. – Но если отец - я, то я беру этот грех на себя.

- Нет! – ужаснулась Риша.

Нортия, вцепившись в нее, безутешно заголосила.

Оглушенная ее воплем, Риша не сразу расслышала, что Шабо открыл дверь и просит гвардейцев избавить их от послушницы.

- Она не в себе, у нее припадок, - сказал он.

От правды он был недалек, и гвардейцы вняли ему. Нортия вцепилась в Ришу как безумная, орала, рыдала. Гвардейцы насилу совладали с ней, оторвали от слепой девушки, увели. Сидя на крыльце в полной растерянности, Риша услышала, как Шабо мертвым голосом проговорил, обращаясь в сторону дома:

- Инцидент исчерпан. Но куда же вы?..

- Прости, зятек, - кряхтя, отвечал ему отец Коралл. Он стоял в дверях, очень близко к Рише, и за его спиной она ощутила тепло еще двух человек. Все семейство несостоявшихся родственников в сборе. Она даже не удивилась такому исходу. Все сегодня одно к одному. – Как-то уж чересчур шумно у тебя тут. Потопали-ка мы восвояси. Звиняй, коли чего не так.

Он попрощался и с Ришей, куда теплее, чем с ее братом. Коралл меланхолично прошелестела что-то, ее мать была лаконично-вежлива. «Спасибо за угощение. Всего хорошего». Гуськом они спустились по крыльцу мимо Риши, старые ступеньки под их шагами кряхтели и ахали, словно хор неумелых плакальщиков.

Когда гости ушли, Шабо смял бумаги и, накинув на сестру брошенный Нортией во время борьбы с гвардейцами халат, уселся рядом, укрываясь им с Ришей на пару. Она склонила голову ему на плечо и он обнял ее, как всегда делал в детстве. Они не разговаривали: не были ни сил, ни желания. Запертый в спальне, отчаянно скребся в дверь котенок.

«Ничего, - устало, гоняя мысль по кругу, думала Риша, надеясь, что Шабо знает, о чем она думает. – Я видела душу. Я – Мудрая матерь. Ничего, Шабо, ничего. У нас есть мы – ты да я, никто нам больше не нужен. Справимся. Ничего страшного».

Брат молчал, и о чем он думает, Рише было неведомо. Она продолжала вертеть в голове свою спасительную мантру. Отгоняя от себя леденящий душу страх – а что, если?.. Что, если черви подшутили над ней, и показали ей душу зародыша в чреве Нортии нарочно? Что, если это все их проделки, а не свидетельство ее таланта?..

Неважно. Вам нужна смерть одного из нас – вы получите смерть. Но даже не мечтайте, что это будет Шабо, мерзавцы!

*

Торис, конечно, рассердился. «Яйсама! - сказал он. – Но чего другого ожидать от детей?» Рише он предложил не унывать, ведь ее кандидатуру уже утвердили, так что без Мудрой матери Шабо не останется. «Но ты с ним поговори, - добавил Император, - его душевный настрой для нас очень важен». Риша и сама это прекрасно понимала. После неудачи с женитьбой и ссоры с Нортией, после всех жестоких слов, которые Шабо сказал ей, он сильно сдал. Потерял уверенность, можно и так сказать. Он стал готовиться к смерти, только к ней одной, и думать забыл о возможном возрождении.

Вечером накануне ритуального «затворения» Шабо от мира Риша позвала его переночевать у нее. Шабо согласился неохотно, но Риша знать ничего не желала и улеглась с братом на одну лежанку – она частенько делала так, когда была совсем малюткой, а Шабо заменял для нее почти целый мир.

- Мариша, взрослая ведь уже, - со смущением попенял ей брат, но сестра обняла его, крепко и бесцеремонно, как в детстве, и сколько он ни пытался полушутливо вывернуться, не пускала.

Тогда он стал щекотать ее, она захохотала; завязалась борьба понарошку. Оба были идеальные друг для друга сиблинги, всегда знали, как поднять другому настроение: вот и в этот раз дело закончилось тем, что Шабо позабыл о своих попытках избавиться от сестры и, обняв ее, позволил ей уткнуться лбом ему в подмышку. Они поговорили немного о бабушке и маме, Шабо рассказал, какие они были, когда сам он был совсем маленький.

- Я-то сначала братика хотел, - сказал он. – А потом, когда бабушка тебя показала, сразу понял, что только тебя-то мне для полного счастья и не хватало.

Слова прозвучали странно, но интонация Шабо указывала на то, что он совершенно серьезен.

- Отчего ж так? – спросила Риша.

- Ты такая славная была, вся в ямочках, башка розовая, лысая, - Шабо хихикнул. – И спала у бабушки на руках так уютно, одно загляденье. Да и потом… С братом ведь наверняка ссоры были бы, потасовки, а с сестренкой чего мне делить? Ее защищать нужно. – Шабо вздохнул, и Риша прижала его к себе покрепче.

- Я на церемонию волосы заплету и бабушкиными шпильками украшу, - сказала она. – Они нам удачу принесут.

Шабо похлопал сестру по руке, но ничего не сказал. Помолчав немного, она продолжала:

- Ты не умрешь, поверь мне, - сказала она. – Не бойся. Я точно знаю.

- Тебе открылось будущее? – спросил ее брат с недоверчивой надеждой. Риша ощутила, что он пристально смотрит на нее. Подняв лицо ему навстречу, улыбнувшись, она с абсолютной ясностью отвечала:

- Да.

Шабо ничего не сказал, лишь притиснул сестру поближе к себе.

Ночь он проспал мирно, в обнимку с Ришей, и на утро совершенно спокойно попрощался с сестрой и удалился в сопровождении трех жрецов, пришедших отвести его на сакральную территорию императорского дворца, в храм Солнечного божества. Поверил он ей или нет, Риша не знала, но уповала на успех, поскольку ее дару Шабо всегда доверял свято и она ни разу не дала ему повода усомниться в своих способностях. О том, что Риша принимает маковый настой, чтобы избавиться от предсказаний, никто, кроме Ториса и ее самой, не знал.

В течение недели, оставшись без брата и Нортии в одиночестве, Риша маковый настой не принимала. Но никакой информации о том, как пройдет ночь церемонии и что случится после нее, она не получила. Будущее было темно и неизвестно. Черви – хоть Риша и ощущала подспудно их присутствие – своими издевательствами ей не досаждали, давая возможность дожить оставшиеся дни в мире и спокойствии. Справляться с повседневными делами ей помогали посланные Торисом фрейлины – грации: когда она осталась без помощницы после ухода Нортии, Торис выделил ей девушек из собственного «резерва». Они приходили утром и вечером, приносили дрова и свежую воду, помогали готовить еду и убирать в домике, играли с котенком. Были они шумные и веселые, галдели, как летние птицы, обсуждая наряды и моду. К Рише они относились с сочувствующим любопытством, восхитились ее фамильными шпильками. Пару раз заглянула в гости Порфира с двумя учениками из тех, с кем Риша общалась дольше других: они посидели, Риша угостила наставницу и других гостей чаем (сама она в последние дни пила только воду и ела немного пресного риса с водорослями), обсудили последние сплетни. «Возвращайся в наш класс после… всего», - пожелала ей Порфира на прощание, Риша пообещала, что обязательно, и они очень тепло обнялись. Порфира была плотная, высокая, закутанная в теплую шаль, и надежным запахом своим напомнила Рише бабушку. Она ждала ребенка – Риша вновь ощутила душу, и от этого знания, от ощущения ей стало немного полегче. Как Торис и говорил, она унаследовала талант обеих бабушкиных дочерей: жреческую мудрость от собственной матери и способность предсказывать будущее от тети.

Всю оставшуюся до мистерий неделю Риша без устали повторяла приемы и движения, которые, как ей казалось, могут понадобиться. Торис рассказал ей, из чего состоит ритуал: проходить он будет на безымянном острове посреди подземного озера, под сенью Древа. Присутствовать на нем будут аристократы во главе с Императором, жрец подземного культа, агнец, статуя и Мудрая матерь. Она облачится в ритуальные бело-красные одежды – широкие штаны, рубаху с длинными рукавами и подолом, который нужно будет заправить за пояс, носки и соломенные сандалии. «Сандалии ты снимешь перед тем, как сесть в лодку, - сказал Торис. – На острове я и пятеро братьев встретим тебя и отведем к месту заклания. Это с той стороны, где ангельские тела растут. Туда же мы сопроводим твоего брата. К тому времени он будет чист, дольняя душа его сделается столь же легкой, как и горняя. Она вернется к корням безболезненно.

Верховный жрец проведет короткую церемонию и принесет агнца в жертву. Я выну птицу, а ты должна будешь удержать ее, не давать ей улететь, подманить ее к новому убежищу. Птица испугается, запаникует, - будь готова к этому.

Ты можешь говорить с ней, можешь взять в руки, окропить кровью путь, - все, что хочешь, лишь бы она не улетела. Действуй быстро, будь ласкова и убедительна, поднеси птицу ко рту нового убежища. Покажи ей, что нужно влететь внутрь. Утешь птицу, обними тело, согрей его своим теплом. Если все пройдет удачно, тебе нужно будет провести несколько дней рядом с новым ангелом, чтобы оттаяла дольняя душа. Мы позаботимся о вас, не волнуйся. Твоя задача – не дать птице упорхнуть на Древо. Не теряй самообладания, не спеши. Но помни – времени у тебя немного. Ты должна будешь сделать ювелирную работу точно в срок, и права на ошибку у тебя нет. Ты понимаешь, миннья?»

Риша понимала как никто. Всю последнюю неделю она настраивала себя, рассказывала себе, как будет действовать. Накануне отработала все приемы, до автоматизма, чтоб рука не дрогнула; воссоздала по памяти расположение каждого камешка, каждого корня на острове. В этом смысле ей было проще, чем обычным Мудрым матерям, ведь место проведения мистерий ей было хорошо знакомо, а статуи даже шевелились под ее прикосновениями. И ей было невыносимо страшно – ведь она была слепая, абсолютно слепая перед судьбой, она не имела не малейшего понятия, что произойдет. Черви не разговаривали с ней, но Риша всем своим существом чувствовала – они наблюдают. Только и ждут момента, чтобы вмешаться и все испортить.

Она предпочла червей игнорировать. Выпила на ночь маковый настой: знала, что без него не уснет, а утром нужно быть бодрой. И в последний раз в жизни легла в собственную постель. Котенок забрался к ней под одеяло, свернулся клубком, затарахтел, как котелок со вскипающей похлебкой. Слушая его убаюкивающее тарахтение, ощущая, как глаза слипаются, Риша мысленно попрощалась с домом. «Завтра уже Шабо придет о тебе заботиться», - обращаясь к котенку, подумала она и сомкнула веки. Массивный маковый сон мгновенно навалился и подмял под себя, не дав перевести дух, а выпустил уже – в последний день привычной ей жизни.

*

Все пошло наперекосяк с самого утра. Ночью резко похолодало, тропинки обледенели, и грации-помощницы кое-как добрались до Ришиного дома, чтобы разбудить ее. В итоге она проспала и ей пришлось собираться в спешке.

Котенок, будто чуял неладное, сначала, кряхтя, путался под ногами, но потом вдруг куда-то подевался. Риша, сглатывая в горле слезный ком, наказала грациям обязательно отыскать оболтуса. Ритуальная одежда оказалась широкая, громоздкая, страшно неудобная и холодная: грациям пришлось захватить теплый халат и накинуть на Ришу сверху, придерживая его, пока под пронизывающим ветром их процессия спешила во дворец. Надеть халат по-человечески, как люди носят, не получилось: слишком длинные и пышные рукава были у ритуального костюма. Гладкие подошвы сандалий скользили по свежему льду, и грации, окружив Ришу как птенцы - наседку, торопливо вели ее под руки от ее домика до самой крытой галереи внутреннего дворца. Под навесом идти оказалось проще, и все заторопились – время поджимало.

Во дворце грации передали Ришу изнывавшим от нетерпения жрецам и пажам. Теплый халат оказался не нужен, его с Ришы сняли, и из кармана выскочил котенок. Напуганный суматохой, он тут же задал стрекача, как Риша ни пыталась его дозваться. Грации пообещали изловить его: ничего страшного, никуда он во дворце не денется; и, огорченная, Риша с новым сопровождением поспешила на нижний дворцовый ярус, в подземелье, где ее и свиту давным-давно дожидалась лодка, одна из тех, какими пользовались слепые мойщицы статуй.

На берегу безымянного озера Риша сняла всю лишнюю одежду, разулась и погрузилась в лодку. Ей предстояло плыть на заповедный остров в одиночестве: простым людям, кроме слепых девушек, вход на него был заказан. Если посторонний ступит на священную землю, он будет казнен. Котенок, подаренный Рише императором Торисом, об этом не знал и, каким-то чудом выследив хозяйку, успел запрыгнуть в уже отчалившую от берега лодку. Вместо того, чтобы просто вернуться по канату назад, Риша попыталась изловить котенка, но он впервые в жизни угрожающе зашипел на нее.

- Веревка, следи за веревкой! – призывала ее оставшаяся на берегу свита, и Риша, боясь остаться без ориентира посреди озера, решила, что ничего страшного не случится, если котенок поплывет с ней на остров. Ну, не за борт же его выкидывать, в самом-то деле: по словам Ториса, воды безымянного озера были смертельны для любого (за единственным исключением) живого существа. «Хозяева позаботятся о нем», - берясь за канат, сообщила она свите. Котенок, поняв, что прогонять его не собираются, тут же взобрался к Рише на колени и, удовлетворенно тарахча, прокатился вместе с ней до острова, укрытого под сенью великого древа.

На холодном песчаном пляже их встречал Торис вместе с верховным жрецом и представителями августейшего семейства. Риша с удивлением поняла, что может всех их ощутить в пространстве: не только по запаху и звукам, как обычно, но и с помощью какого-то нового чувства, каким до этого она ощущала младенческие души, дремлющие в лонах их матерей. Хозяева присутствовали рядом в виде высоких темных фигур с покатыми, как у гигантских валунов, формами, - конечно же, Риша не видела их с помощью зрения, но испытывала на себе их массивность и притяжение, искривление пространства вблизи них. Цвет их тоже сомнений не вызывал.

Торис, что удивительно, на их фоне больше всего выделялся как обычный человек, и узнаваем был тоже, как и всегда, - по сильному запаху дорогого алкоголя. Когда лодка причалила и Риша вышла на сушу, он, как и обещал, подошел к ней первым и Риша протянула ему котенка.

- Ох уж, - сказал Торис сконфуженно. – И когда бы мне с тобой возиться, дурень? – но, тем не менее, котенка из рук Ришы взял.

- Гектор, брат, - сказал он в сторону, обращаясь к одной из пугающе-притягательных фигур среди стоящих полукругом аристократов, - не в службу, а в дружбу, подержи-ка скотинку.

- Однажды, Ваше Величество, присущая Вам чрезмерная эксцентричность сослужит Вам дурную службу, - раздался в ответ сухой и педантичный голос, и Риша ощутила, как Торис поместил котенка в поле притяжения одного из аристократов. «Уж оттуда-то он так просто не сбежит», - с холодком под ложечкой подумала она.

На каком-то примитивном, подспудном уровне ей было известно, что хозяева не простые люди, а некие высшие существа, но лишь теперь она впервые поняла, насколько они не-люди. Их родство с планетами, с глубинными, подземными силами, с океаном, с космосом – все это были не просто метафоры. Даже в панибратском Торисе – слабохарактерном, чудаковатом и брехливом – она ощутила исполинскую мощь, чуждую смертной природе. Она знала, что в повседневной жизни аристократы прячут лица, Торис сам нередко приходил к ней и просил Ришу помочь избавиться от маски, сетуя на то, какое это муторное занятие – возиться с завязками… Здесь, на острове, Риша поняла, что носили они их не зря, - истинный облик хозяев не был человеческим. Он ужасал.

У Риши мелькнула невольно мысль о червях, пожирающих гниющую Праматеринскую плоть… Она сглотнула, перевела дух, и запретила себе думать на эту тему.

- Занимайте места, - распорядился меж тем Торис. – Лодка с агнцем вот-вот причалит.

Риша и молчаливый верховный жрец, шурша крупноячеистым песком пляжа, отправились на место ритуального заклания. Риша узнала эту площадку – ровное прямоугольное место между корней, уходящих в глубь безымянного источника, в трех шагах от него, неподвижные, зрели в ядовитых водах статуи с прекрасными волосами и гладкой холодной, как у камня, кожей. Риша заняла свое место там, где расположил ее верховный жрец: спиной к стволу, лицом к озеру, в шаге от вынутого из воды ангельского тела, предназначенного вместить душу Шабо.

- Могу я потрогать?.. – спросила Риша жреца. Тот не ответил, и, подождав, Риша решила, что ничего дурного не случится. Ей ведь уже приходилось их трогать, и – скоро придется снова.

Она опустилась на корточки, попав в широких штанах как будто бы в глубокое гнездо, протянула из длинного рукава раструбом руку и дотронулась до привычно прохладной, идеально ровной кожи. Абсолютная гладкость, эфемерность, совершенство – так ощущалась бы надежда. Крик души о несбыточном. Лебединая песня о том, что никогда не наступит.

Дрожа, Риша отдернула руку. Она не знала, кто это думает в ее голове: она ли сама, или черви, или, может быть, ужасные хозяева, захватившие ее силой своего сверхпревосходства. Ведь она же готова служить им и так, ползти на брюхе, если прикажут, ноги лизать, готова жизнью пожертвовать, так к чему еще вся эта масса всемогущества?!..

Верховный жрец безмолвно остановился над ней, подвел под подбородок ладонь, легким, отточенным касанием принудил поднять голову.

- Я в порядке, - сказала ему Риша. – Волнуюсь немного, вот и все.

Она протянула жрецу руку, тот обхватил ее за запястье тренированными пальцами, вздернул на ноги одним целенаправленным движением. «Профессионал, - подумала Риша, когда жрец отпустил ее. – У такого рука не дрогнет».

Она вернулась на свое место, встала там, поправила нелепый костюм. Главное, чтоб ее собственная рука не дрогнула, когда придет время. Все остальное уже не важно. Хозяева же не по своей воле такие огромные. Они изжили свой потенциал, превратились из светил в черные дыры, пожирающие звезды, искажающие материю вокруг себя, но в том их вины нет. Они просто подчинились потоку естественной эволюции, плыли по течению, не сопротивляясь ему. Довелось ли им сверкнуть сверхновыми перед тем, как навсегда погаснуть?.. Риша даже не пыталась понять, о чем это таком она думает. Вероятно, ее сознание уже погрузилось в ритуальный транс, и сопротивляться этому вовсе не нужно.

Она услышала плеск волн, скрип дерева на мокрых камнях, разнообразные шаги по песку. Обмен репликами. Новые шаги – неспешные, сомнабулические. За ними – шорох многих ног, ощущение тяжести: агнец шел к площадке, а за ним следовали сверхмассивные объекты – аристократы.

Вскоре Риша уже могла «обозревать» их: белую душу Шабо, трепещущую, раскинув вдоль ключиц крылья, в его теле, как в прозрачном сосуде, и темную, густую, вращающуюся глыбу хозяев, грузной гурьбой движущуюся за ним по пятам. Приблизившись к застывшей в ожидании Мудрой матери и ангельскому телу, лежащему на песке перед ней, Шабо остановился. Свел ладони перед лицом, поклонился.

Риша не видела самого брата, только его распахнутую, хлещущую белым сиянием душу. Низко поклонилась ему в ответ. Выпрямившись, он сделал шаг вперед, стоя теперь прямо над статуей. Повернулся – четко, как часовой, совершил ритуальный почтительный поклон аристократам. Преклонил колени. Торис-удзумаки тьмы выпустил черную руку-отросток, сделал отмашку. Жреца Риша не увидела, он ничем не выделялся, но услышала его упругие, тихие шаги, выдающие повадку хищника. Он прошагал туда, где стоял на коленях Шабо, и недолго – меньше минуты – скользил взад-вперед между ним и ангелами. Риша знала, что все это – необходимая часть действа, но у нее сердце замирало каждый раз, когда он приближался к ее брату. Наконец, он остановился, и Риша впервые услышала его голос со странными, неестественными интонациями:

- Я спрашиваю тебя, агнец, готов ли ты принести свою жертву?

- Да, - тихо отвечал Шабо.

- Добровольна ли твоя жертва?

- Да.

- Ты приносишь эту жертву без сожалений? – Риша, наконец, догадалась, в чем дело: похоже, жрец был глухим («он даже не слышит ответов!»), а ее брат тем временем, чуть помедлив, сказал:

- Да.

- Быть посему! – с ударением на неожиданных слогах провозгласил жрец.

Он зашел Шабо за спину, наполовину скрыв его от Ришы, и замер. Настал ее черед. Четко, как на чайной церемонии, она полукругом обошла их и, остановившись у статуи, повернулась к аристократам, низко поклонилась им. Повернулась к Шабо, поклонилась и ему. Опустилась перед статуей на пятки, положила ее голову к себе на колени. Шабо подошел к ней (жрец, как тень, следовал за ним), опустился на колено. Она протянула руку и он вложил свою ладонь в ее. Риша крепко сжала его пальцы и одобрительно кивнула ему.

Стоящий у Шабо за спиной жрец запрокинул его голову кверху. Риша ощутила, как брат стиснул пальцы в кулак в ее руке, услышала, как он длинно, обрывисто вздохнул, и тут же, следом – резко дернулся, засипел, заклокотал горлом. Пахнуло свежей убоиной. Жрец, держа Шабо за волосы, взмахнул рукой с ярко горящей кровью на лезвии – Риша явственно осязала кровь, как ее драгоценные капли горячо капают с орудия убийства на песок рядом с ней. Душа Шабо прянула, забилась, как птица в силках, в убитом теле, труп отяжелел, начал заваливаться набок. Продолжая сжимать в ладони ослабевшие пальцы брата, Риша аккуратно наклонилась вслед за подводящим мертвеца жрецом, второй рукой поворачивая голову статуи так, чтобы еще живая кровь убиенного пролилась той на лицо и попала в рот.

Птица души билась ей навстречу, как бешеная, весь малый облик ее и усилия выражали скорбь и недоумение, и Риша закусила губу, сопереживая мучениям бедняжки. За спиной хрустнул песок и над ней и убитым братом наклонилась пахнущая крепким алкоголем громадная гора. Риша испытала острое желание обнять Шабо, заслонить его своим телом от нависшей, лениво вращающейся черной угрозы, но Торис положил руку ей на плечо, и морок развеялся. Одной рукой опираясь на Ришу, другую он тянул к бедной птичке, запертой в клетке умирающего тела, и Риша ощутила, как панически палящий свет, разлившийся в груди Шабо, постепенно стягивается внутри крошечного птичьего тельца, а сама птаха понемногу успокаивается.

Торис надавил Рише на плечо, и на пару с жрецом она уложила дорогого мертвеца к себе на колени, лицом к лицу со статуей, лик которой призрачно пылал от покрывшей его теплой крови агнца. Протянутой к убитому рукой Торис сделал жест, как будто собирался щелкнуть пальцами (Риша отчетливо видела силуэт его руки на фоне яркого сияния души), и птичка выпорхнула из разрезанного горла на волю, спеша умчаться ввысь, к ветвям великого Древа. Риша ахнула, а Торис, как фокусник, вскинул руку и ловко схватил беглянку за хвост.

- Теперь ты, - шепнул он Рише на ухо, и, выпустив голову мертвеца, она торопливо протянула сложенные лодочкой ладони навстречу птахе. Та, миг до того бившая крыльями в кулаке Ториса, тут же затихла, нахохлилась, тревожно вертя крошечной головкой.

Торис отпустил ее, отошел. Риша, прижав птичку к груди напротив сердца, наклонилась к лицу статуи.

- Ничего, Шабо, ничего, маленький, - шептала она, ощущая, как жрец стаскивает с нее тяжелое тело мертвого брата, как шуршит под его одеждой песок. – Сейчас поместим тебя в твое новое убежище, гляди, какое славное.

Бережно держа обеими руками, она поднесла птичку к неподвижному лицу. Попробовала усадить на него, но птичка принялась сопротивляться, забила крыльями. Крикнула раз – отчаянно, требовательно.

- Да, милый, да. Правильно, - забормотала Риша, вновь прижимая душу к груди одной рукой. – Конечно же, он ведь холодный и твердый, но подожди, я сейчас…

Второй рукой она копошилась под затылком ангела, нащупывая питательный корень. Когда она оторвет его, отчет пойдет на мгновения.

- Ты будешь жить, Шабо, - прикладывая усилия, чтоб обломить упругий корень одной рукой, сквозь зубы процедила она. – Верь мне.

Птичка крикнула вновь – сильно, гневно, и Риша отломила питательный отросток.

Статуя дернулась, послышался звук, как будто из раструба выходит крепко сжатый воздух. Опять держа двумя руками, Риша снова поднесла душу к лицу статуи, наклонилась над ней, ощущая дуновение и притяжение: статуя как будто делала затяжной глубокий вдох, работая, как насос. Поместив ладони с птичкой между собой и статуей, Риша попыталась вложить душу в испачканный кровью, открытый ангельский рот, но та, закричав с пронзительным нежеланием, забила крыльями, вырываясь. Чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, Риша не оставила попыток. Она брала статую за подбородок, открывая ей рот пошире, водила пальцами по окровавленным ангельским губам, помечая птичке дорогу. Наконец, ей удалось добиться того, что хвост и лапки птички попали в рот статуи, их начало затягивать туда непрекращающимся мощным вдохом.

Крик птицы стал невыносим, теперь в нем звучал один только ужас. Невесомые белые крылья в исступлении били Ришу по лицу, по зажмуренным незрячим глазам, но Риша все равно видела, сколь отвратительно душе Шабо то, что над ней проделывают. Ее словно засасывало в черное болото, глубокое и зловонное, глубже Преисподней. Птице-душе, поглощенной этим болотом, никогда уже не воспарить в сияющем над облаками мире горнем.

Над головой, сквозь отчаянные крики птицы, Риша услышала скрип веток, угрожающий шелест: великое Древо–обиталище певчих душ спешило на подмогу одной из своих жилиц. Еще немного, и душу убитого брата отнимут у сестры, которая так жестоко с ней обращается.

Низко склонившись над лицом спящего ангела, плача, одной рукой она обхватила горячее белое тельце сопротивляющейся птички, не рискуя, однако, трогать крылья, боясь их сломать. Другую руку подняла над головой. Кончики пальцев коснулись лакированного дерева бабушкиной шпильки, воткнутой прическу. Хорошо шпилька держит, надежно: ни одна прядка не растрепалась.

- Шабо, миленький, - обратилась она к дрожащей, бьющейся в ее руке душе брата. – Ну, пожалуйста…

Шепот червей тут же зашелестел из темноты, как будто только этого слова они и ждали:

- Попроси меня помочь. Попроси. И я приму твою жертву взамен жертвы твоего брата.

Птичка протестующе закричала, вырываясь из последних сил. Звук втягиваемого воздуха, исходящий от статуи, стал угасать, притяжение ослабло. На спину Риши и на затылок падали сухие листья, ветви скрипели над головой непривычно близко.

«Это конец, - подумала Риша. Рука ее все еще сжимала птичку, но хватка уже не была такой крепкой. Вот-вот, и она позволит пальцам разжаться. – Даже если я сейчас убью себя, это ничего не изменит. Ведь Шабо не хочет возрождаться. Он не хочет занимать это новое тело, а я… не знаю, как заставить его».

Поникнув головой, почти касаясь лбом холодного подбородка статуи, Риша заплакала закрытыми глазами. Пальцы ее разжались. Белая птица с размаху впечаталась ей в лицо, распластав крылья по щекам, прижавшись к коже трепещущим телом. От кучки аристократов долетел разочарованный вздох. Риша услышала шорох, скрип, щебет нездешних голосов – мировое Древо протягивало новой обитательнице свою древесную длань для насеста. Чиркнув сестру по переносице клювом на прощание, душа Шабо оттолкнулась лапками от ее носа и, освобожденная, взмыла в воздух.

Согнувшись в три погибели над статуей, Риша застонала. Ей стало невыносимо от того, что она сделала. Рот ее искривился, из носа потекло, острый ком в груди не давал вздохнуть. Обхватив себя за бока, сгорбившись, сжавшись, Риша глухо завыла.

Кучка аристократов ахнула, прозвучали твердые, торопливые шаги.

- Миннья, - как сквозь плотно натянутую шапку, услышала она над ухом недоверчивый голос Ториса. – Смотри!

С трудом подняла залитое слезами лицо. Глаза никогда ничего не видели, но все равно она моргнула мокрыми ресницами, обозревая чудесную картину. Не опускаясь на протянутую к нему ветку дерева, работая крыльями что есть сил, завис в воздухе малый птенец-Шабо. Заметив, что сестра смотрит на него, птенец нетерпеливо чирикнул.

- Не улетает, - с удивлением проговорил Торис. – В сосуд не идет, но ведь, поди ж ты, и не улетает!

- Что ангел? – хриплым голосом спросила Риша. Попыталась выпрямиться. Тело, стянутое спазмом горя, повиновалось неохотно.

- Еще фурычит, - констатировал Торис как нечто курьезное. – Попробуешь? – спросил он Ришу.

- Да, - сказала она. На смену горю, мгновения назад сжимавшему в каменном кулаке все ее существо, опасливо разливалось теплое чувство любви, признательности к брату. Он доверился ей и остался тверд в своей вере до конца, даже когда она сама сдалась. А значит – она не может предать его доверия.

Риша протянула руку и маленький птенец, чье сияние уже не лучилось так ярко, а иссякало стремительно, послушно опустился на ее раскрытую ладонь. Риша поднесла его к лицу и легонько поцеловала в крошечный клюв. Птенец взмахнул крыльями, внимательно глядя на сестру выпуклыми глазами-бусинками. Улыбнувшись брату, Риша позвала Ториса. Когда он склонился к ней, протянула ему птенца. Он доверчиво взял, как и котенка до этого, а птенец добровольно пошел к нему на руки.

- Что… - начал он.

- Спасите его, - велела Риша. Торис начал говорить новое «что», она перебила, - вы ангел, вам под силу.

- А ты? – спросил тогда он.

- Я завершу ритуал, - сказала Риша, отворачиваясь. Торис все нависал над ней, она нетерпеливо махнула рукой, прогоняя его. Он послушался, отошел.

«Спасите его», - мысленно повторила ему Риша. Выпрямилась, сидя над статуей скрестив ноги. Она еще слышала отголоски слабого хрипа в недрах ангельского тела, но это, пожалуй, была уже агония.

«Я готова принести жертву», - мысленно обратилась она к червям.

Те молчали.

Риша подняла руку, вынула из волос шпильку, сжала в кулаке, направив острие к шее.

- Моя жертва добровольна, - вслух сказала она. – У меня нет сожалений.

Она услышала, как вскрикнул Торис, услышала шелест тренированных ног по песку. Жрец, вспомнила она. И, опережая его, ни о чем больше не думая, недрогнувшей рукой нанесла себе сильный удар в сонную артерию.

Боль громыхнула, пронзила электричеством. Горло закупорилось, туда пролилась горячая кровь, пульс зашумел, как наводнение, снося утлый челн ее сознания в открытое море беспамятства.

На прощание она почувствовала, как валится вперед, ощутила рывок, прикосновение сильных рук, раскаленную влагу, струящуюся, как лава, по ее груди и плечу. Звуки, запахи, осязание, вкус, - все это смолкало, меркло. Теряя кровь, Риша проливалась, растворялась и впитывалась, проникая струйками вниз, через овал Дита, насквозь по наклонному раструбу Тартара, в преисподнюю, все глубже сквозь гроздья сочленений и кристаллические решетки; и черви, многоголовые обитатели подвала мироздания, дивясь, сокрушенно качали башками, как будто вовсе и не рады были такому исходу. А потом кровавые капли Риши достигли рубиновой ограды, растопили ее, ввинтились в мягкую сердцевину, как сперматозоид в яйцеклетку, затеплили огонь в давно остывшей кузне и взвились первыми искрами под тяжкий грохот заработавших мехов. Жизнь той, кто называла себя Ришей, мойщицей статуй, оборвалась.

…У плода Мирового древа открылись глаза и в них, выпуклое, отразилось склонившееся на фоне густой шелестящей кроны все еще немного шокированное, но быстро наполняющееся вдохновением безупречное лицо другого ангела. Отреагировав на взгляд, он по-мальчишески заулыбался, расцвел и шлепнул плоду на грудь жалобно покряхтывающего котенка.

- Ну, с Днем рождения, душенька! – с ласковой торжественностью произнес он.

[1] Малые мистерии проходят в последнем зимнем месяце, а Новый год по старому стилю начинался в первом весеннем месяце (прим. сост.).

Вечная невеста. Глава 16. Веретено судьбы

247 год от ВК

Первые несколько недель выдались хлопотными. Хоть внешне ангельское тело и не отличалось от человеческого, но всему приходилось учиться заново. Торис, на чьи долю выпала роль не только повитухи, но и няньки, вынужден был сложить с себя императорский сан – настолько он оказался незаменим и нужен. Людям объявили о скоропостижной кончине Божественного, такое иногда и с небожителями бывает – сломал шею, упав с лошади. На трон взошел Гектор-счетовод, чья очередь править была следующей. О появлении нового ангела – ангелицы – народу сообщать не стали: правящая семья чудесной новостью ни с кем не собиралась делиться. Ангелица в семье непорочно рожденных проявилась впервые за всю – докупольную и пост - историю. Ни побратимы, ни предки, с которыми они перешептывались сквозь ствол Мирового древа, не могли подсказать, как с новоявленной сестрицей обращаться. А уж сама она и подавно не знала.

Когда миновал первый после воскрешения шок, а все слезы по несбывшемуся оказались выплаканы и все упреки высказаны, безымянная ангелица спросила своего мудрого дядюшку:

- Зачем вы меня всю дорогу обманывали?

- Я должен был, - поеживаясь под пронзительным синеглазым взглядом, не стал юлить он. – Ведь ты же и сама знаешь, как тяжело что-то сделать, когда наперед известно, каков будет итог.

- Итог всегда один, - неласково возразила она. Они сидели вдвоем в дворцовой спальне, в самых дальних и укромных покоях зимней резиденции, спрятавшейся на краю обширного парка. Она лежала в постели, по подбородок укрывшись тяжелым ватным одеялом. Он устроился рядом с широкой кроватью с пышным балдахином: полусидя на краю золоченого стула с витыми ножками, по своему обыкновению опираясь на старую, потемневшую от времени трость. Трещали дрова в очаге, рядом с кроватью дымила углями жаровня, но все равно холодно было настолько, что когда они говорили, из их ртов вылетали облачка пара. – Иначе только для тех, кого мы прокляли.

- Мы пробовали сначала не скрывать всей правды о том, какой удел ожидает горнюю душу тех, кто становится ангелами, - он снова слегка поежился. – Но это только ухудшало ситуацию. И потом – ты ведь и сама не до конца была честна.

- Я не знала наверняка, - сказала она. Под одеялом она подняла руку и нежно погладила встрепенувшегося от звука ее голоса кота, который спал, свернувшись калачиком у нее на груди.

- Выходит, никто не знал, - покладисто согласился ее собеседник. – Зато теперь все изменилось. Уже больше сезона прошло. Нам нужно подобрать тебе имя, душенька. Теперь, когда ни у кого из братьев уже нет сомнения в том, каков твой талант.

- Конечно, - сказала она, ласкаясь к коту.

- Тебе интересно? – с почтительным любопытством спросил ее собеседник.

- Не очень, - с легкой улыбкой она пожала плечами. – Но это не страшно, ведь в дальнейшей истории моя роль в основном пассивная. А главные фигуры своей судьбы не знают.

- Ты мне расскажешь, что нас ждет? – с надеждой спросил мужчина.

Все с той же безмятежной улыбкой она покачала головой.

- Не сейчас и, поверь, ты не рад будешь знать, - отвечала она. Кот перебрался к ее лицу поближе и теперь, мурлыча, терся крупной ушастой башкой об ее точеный белый подбородок. – Ты обещал никогда не лгать мне, если я не подведу. Я не подвела. Сдержи и ты свое обещание.

Сложив на набалдашнике трости ладони в перчатках, мужчина, став на одно колено, молча и глубоко отвесил ей поклон. Она засмеялась – как будто в ледяной пещере среди сосулек зазвенел серебряный треугольник. Ничего веселого в том, что случилось и только должно еще произойти, не было, но не горевать же ей теперь всю оставшуюся вечность! Свои слезы она уже выплакала. Теперь ей было открыто все – и прошедшее, и грядущее. Черви о своих способностях не врали. Она уподобилась им. И никогда больше они не давали ей о себе знать, а сама она не искала встречи. Свой бой она уже держала и отныне ее роль одна из ключевых, но уже больше не главная. Судьба и она сыграли вничью.

Новым фигурам предстояла новая партия.

*

В середине лета братья провели над ней обряд наречения именем. Торис-повитуха дал ей домашнее прозвище, отражавшее суть ее таланта, - Инга, Карма, веретено, вечный круг забот, из которого невозможно выбраться. Гектор-базилевс подарил имя мирское – Франческа Фредерика.

С этим именем она как племянница своего Светоносного дяди была представлена придворному знатному люду, а позже и горожанам. Они ликовали как и всегда, не подозревая, что непорочно рожденная пречистая дева на сей раз – самая что ни на есть настоящая. Плебеи долгожданной госпожи своей почти не видели – только атаманы священных родов, издревле живших при дворе, удостоились краткой чести лицезреть деву во время церемонии «совершеннолетия». Мудрым Матерям ее не показали, и понять наверняка, Темная она или нет, пока не представлялось возможным, а мнения самих ангельских братьев разделились. Дева была еще слишком юна, невинна, безупречна в деяниях прежней жизни. Первичная душа ее, как и у всех созданий, родившихся после Отмщения, содержала в себе корень тьмы, но вокруг него мягко сиял лучезарный свет, знаменуя победу над искушением. Для братьев она была темной лошадкой и в этом смысле суть ее таилась под покровом сумеречной тайны, как невскрытая гадательная карта. Но ей ход событий был известен почти до самого финала, а наиболее возможное будущее ярко освещено – как широкая, проторенная, устремленная в безысходность дорога. Впрочем, однажды она уже прошла по такой дороге. Но вера и помощь попутчиков позволили избежать ведущего в сияющее небытие пути.

Удастся ли вновь?

Работа с тканью событий тонка и кропотлива, и прежде она была слишком неуклюжа, наделала уйму непростительных ошибок! В этот раз права на неловкость у нее нет. Ни у кого из них нет, живущих-под-Куполом, рабов коловорота, ведь самое лучшее, что всеми совокупными усилиями удалось им получить, - это всего лишь она, Инга-Карма Фредерика Франческа Провидица, слепое зеркало фатума.

Знать будущее – еще полбеды. Уметь этим будущим распорядиться – вот задача совсем иной категории сложности. Будь Инга заядлым игроком, которому, как и ей, известен расклад предстоящей партии, она предпочла бы ставку на удачный исход предприятия не делать. С другой стороны, итог всех стараний все равно предрешен, и в случае неудачи и ей, и братьям, и всему маленькому голубому подкупольному миру придет конец, а останки пожрут черви. Тоже выход. О котором как минимум половина ангельской братии сладостно мечтает. Тьма клубилась снаружи и внутри, оседала сажей в сердцах. Даже неугомонный Торис, бросивший на погибель свой малый народ, чтобы встать на защиту великого, после того, как почти за две с половиной сотни лет в ангельском плоде впервые воскресла бесполезная миннья, потерял, казалось, неугасимую свою надежду увидеть когда-нибудь вновь Предвечную Матерь. А ведь только эта надежда – да еще, пожалуй, выпивка – поддерживали его все годы.

Склониться к унынию, отдаться милосердному пессимизму, погрузить мир и себя в мрачные краски, – все это оказалось вдруг совсем не трудно. Братья открыли усталые сердца печали, обратили слух к увещевательному шелесту червей. Инге, восставшей для жизни ценой гибели всей ее семьи из прежней жизни, предстояло сделать выбор – чью сторону принять. И, наблюдая за переливами и игрой света и тьмы, она колебалась, медлила принять решение. Доброй, хорошо воспитанной девочке в прошлом, ей страшно хотелось угодить всем. Но рано или поздно ей придется выбирать союзников. Хорошо, что до этого мига она будет занята. Ей многое предстояло сделать.

*

Кое в чем ей пришлось открыться братьям. Гектор-базилевс, не слишком-то веривший в затею Ториса с самого начала, и после ангелического воскрешения в восторг от Инги не пришел. Он не доверял ей. Он вообще мало кому доверял. Он, самый ответственный, становился базилевсом чаще других (в первые десятилетия эта должность почетом среди братьев не пользовалась, поскольку казалась им чересчур обременительной), и в итоге талант его принял на себя наибольшую нагрузку. Торис и Гектор – они были двумя лидерами в малой группе побратимов-ангелов, оба одинаково харизматичные и оба одинаково могущественные.

Их методы разительно отличались. Торис любил дух творчества, импровизацию, свободу плыть по волнам. Гектор тяготел к порядку: подсчет, учет и ранжирование. Он ненавидел необъяснимое, не терпел исключений из правил, а Торис все уникальное с восторгом приветствовал. До проявления Инги баланс сил между двумя лидерами и их стилями руководства кое-как поддерживался, существовало непрочное равновесие. Но Торис сделал ставку на миннью, проиграл, и оказался в двусмысленном положении.

С одной стороны, с его легкой руки и поддержки произошло чудо. И даже не одно, учитывая тот факт, что жизнь Шабо, Ришиного брата, Торис все же умудрился спасти.

С другой стороны, все эти чудеса в сухом остатке обернулись большим разочарованием. Вместо юного ангела, способного заместить на посту кого-то из старших, пораженных скверной собратьев, в человекоподобном плоде Древа и Вод возродилась девушка. Она даже воплощением Праматери не была – всего лишь мудрая жрица-провидица, всего лишь младшая ангельская сестрица. Жизнь человеку-Шабо Торис тоже спасти не сумел – это было уже невозможно, и лишь ценой малой жизни – вложив душу агнца в хрупкое кошачье тело взамен законной обиталицы – ему удалось провернуть свой «душеспасительный» трюк.

Все усилия ангелов-стражей и их помощников, потомков перволюдей, «священных дворцовых животных», привели братию к неутешительному выводу: настоящего чуда, выходящего за рамки заданных правил, отменяющего их, не случилось. Надежды нет. Все идет, как шло, своим чередом, стремится к неизбежному финалу, который, как сказала Торису юная, еще безымянная на тот момент Инга, «всегда одинаков». Праматерь безмолвствует, обязательства не сняты, а Мир-под-Куполом и все его обитатели обречены на вырождение. И если другого чуда – настоящего – все же не случится, что ж… еще одна звезда жизни во вселенной вскоре погаснет.

…Инга рассказала братьям о червях, о том, что она так и не поняла – что же черви такое. Они были вестниками внешней тьмы, вне всяких сомнений, но почему они столь уверенно говорили от имени Предвечной – этого она не знала. Напомнила она ангелам и о древней легенде о Светлом, бытовавшей в фольклоре любого первоплемени. «Настало время чрезвычайных мер», - сказала она.

«Легенда гласит, что он явится только для того, чтобы все разрушить, - недовольно скривившись, заметил на это Гектор. – Что это значит?»

«Конец времен, - пожала белыми плечами Инга. Во внутренних Императорских покоях, в потайном кабинете, она и ангельские братья были одни, и она могла позволить себе надеть платье с открытыми плечами и распустить волосы. У ее новой внешности - и на взгляд владельцы, да и с точки зрения сторонних наблюдателей тоже – были большие перспективы, как у превосходно ограненного алмаза. Который, без сомнений, драгоценен и сам по себе, но со вкусом подобранная оправа каждый раз позволяет оценить его красоту по-особому. – Светлый придет, чтобы уничтожить организованный нами космос».

«Мы сможем победить его, сестренка?» - опасливо спросил Эекатль, нежный кудрявый юноша с хорошо продуманной невинностью олененка во взоре.

«Должны ли мы с ним сражаться?» – фыркнув на наивность собрата, задал более уместный вопрос Торис со своего места в глубине кабинета, где в обнимку с бутылкой он полулежал, развалившись, в мягком кресле.

Инга загадочно улыбнулась.

Ангелы почтительно дожидались ее ответа в течение нескольких минут.

Наконец, Гектор вздохнул.

«Что же ты молчишь, пресветлая дева?» - с мягким упреком сказал он.

Торис снова фыркнул.

«Есть мысли, любезный брат?» - с вымученной улыбкой Гектор повернул голову в его сторону. Остальные братья тоже заинтересованно поглядели в глубь кабинета, и лишь Инга, следившая за базилевсом, заметила, как беззвучно шевелятся губы на его породистом благородном лице.

Торис, сообразив, что стал объектом всеобщего внимания (с момента воскрешения минньи и воцарения Гека такое с ним случалось нечасто), отставил бутылку, сел в кресле попрямее, прокашлялся и, не в силах все же сдержать иронии, изрек:

«Я так понимаю, что душечка раман-куру, звездочка наша ясная, не отвечает на мой вопрос из деликатности, ибо ответ очевиден. – Он сделал театральную паузу, и исподтишка наблюдавшая Инга увидела, как усмешка недовольства пробежала трещиной по тонкогубому рту базилевса. – Мы дали клятву, братцы, клятву защищать и беречь. И если Светлый или кто другой явится, чтобы все здесь разрушить, что ж, нам с вами не останется ничего другого, кроме как любой ценой его остановить. Но мы всегда, - он снова сделал краткую паузу, справляясь с отрыжкой, - всегда можем сначала попытаться убедить его отказаться от того, что он задумал».

Эекатль и Йоалии, похожие как две капли воды, и с ними длиннорукий Лавада, нелюдимый и апатичный мастер по амулетам, зааплодировали. Другие братья, однако, их энтузиазма не поддержали, и аплодисменты вскоре стихли.

«Превосходно, - сухо резюмировал Гектор, и взгляды собравшихся вновь сфокусировались на нем, заставив сделать выражение лица бесстрастным, как у статуи. – Хвала Древу, что среди нас есть добрый Турмс, наш несравненный переговорщик! Мы благодарны судьбе за такую милость. И все же ответь мне, Фредерика, дитя, ты точно дашь нам знать, когда этот Светлый появится?»

Все так же мягко, кротко улыбаясь, Инга кивнула.

«Я обязательно дам вам знать, когда Светлый появится, - пообещала она. – Не сомневайтесь, Ваше Величество».

*

Встречи со Светлым, его появления она ждала с нетерпением. Ей наперед было известно когда, где и при каких обстоятельствах эта встреча произойдет. Недоумение вызывало другое. Инга никак не могла понять, почему она согласится ему помогать. Никаких логических посылок к этому она в своих прозрениях не обнаруживала. Просто вдруг почему-то после встречи со Светлым она ни с того ни с сего начинала много думать о нем, все ее мысли становились полны этим Светлым.

С такой загадкой Инга сталкивалась впервые.

Недоумением своим она поделилась с братом. Тот, со вниманием выслушав ее, вскочил, забегал, будто ища чего-то. Не сразу Инга сообразила, что ему нужно. Налив в ступку чернил, она расстелила на столе чистый лист бумаги, прижала края пресс-папье. Брат в кошачьем теле ловко запрыгнул на стол, макнул лапу в чернила и неумело вывел кривоватое сердце. С минуту Инга в растерянности глядела на него. Ей вспомнились перешептывания старших девушек из барака перед сном, шелест девичьих голосов, порхающий от кровати к кровати. Они говорили о своих любовных переживаниях, о чем-то, глубоко Рише, слишком серьезной и вечно погруженной в себя, чуждом.

«Неужели это настолько сильное чувство, что заставит меня позабыть о долге?» - спросила она недоверчиво.

Брат, глядя долгим взглядом, кивнул.

«Но что же… что же мне тогда делать?» - тихо спросила его Инга.

Брат повернулся к бумаге вновь, оставив на податливой ткани листа отпечаток лапы, и старательно провел линию, перечеркивающую сердце. Оглянувшись через плечо, с сочувствием посмотрел на бывшую сестру.

Инга, ощутив внезапную усталость, оперлась ладонями о стол.

«Новая битва, - вслух сказала она. – Но только в этот раз я не знаю, ради кого и за что мне предстоит бороться».

*

Для той, кому ведомо будущее, настоящее не вызывает забот. Можно просто отдаться потоку событий, только в узловых, поворотных точках реагируя, как положено. Не всегда реагировать приходилось в соответствии с собственным – или чьим-либо еще – удовольствием, но и к этому неудобству предвиденье будущего позволяло подготовиться. Плыть по течению, не пытаясь бороться с потоком судьбы, в любом случае было проще и экономичнее. Общая канва жизни Инги уже не выглядела неуклюжей и наспех сделанной, напротив, она приобрела элегантность.

Из маленькой, одинокой, никому не нужной калеки Инга-Карма Фредерика превратилась в вечно прекрасную, вечно молодую полубогиню, ее талант был юн и мощен, а сама она полна жизненных сил. Провидица, она обладала властью; женщина, она быстро научилась применять эту власть настолько мягко и незаметно, что братьям стало казаться, будто это они обладают властью над Ингой. Не купились на эту уловку только трое: Гектор-базилевс, не доверявший ничему новому, Торис, знавший свою «душеньку» лучше прочих, и нелюдимый Лавада, которому было все равно. Но и перед ними у Инги было преимущество: она видела извивы судьбы, а все остальные ангелы – нет.

Иногда, когда Гектор ее спрашивал (говоря точнее, требовал дать отчет) о грядущем, она приоткрывала завесу тайны. Иногда, предупреждая любопытство базилевса, давала информацию о каком-либо событии заранее. Ее пророчества всегда сбывались. И постепенно даже базилевс привык к тому, что попусту болтать или скрывать что-то «миннье» нет резона. Он не стал доверять ей больше, но убедился в ее лояльности.

Поэтому когда в начале осени Инга заговорила о том, что в конце сезона ей нужно будет переехать в провинциальный Саракис и поселиться в местном градообразующем храме, поскольку там ожидается появление необычного вампира, ей поверили сразу и безоговорочно. Придумали убедительную легенду. Без лишней помпы, с караваном паломников, отправили в провинцию Кию. Отпускали братья Ингу неохотно – успели распробовать прелесть ее таланта – но и запрещать ей никому в голову не пришло: все понимали, что она действует в интересах Семьи. Перед отъездом она объяснила, когда примерно от нее придут важные вести, и братья приготовились к длительному ожиданию. А сама Инга получила полгода относительной свободы, покоя и одиночества. Все это нужно было ей, чтобы рассмотреть будущее как можно подробнее.

Оно было как река – мощный поток, несущийся по продолбленному руслу в заданном заранее направлении. На первый взгляд казалось, что изменить его, повернуть в сторону или вспять – невозможно. Но однажды Инга заметила кое-что: тонкие струи-ответвления, которые возникали в узловых точках, там, где почва событий была податливее, чем в других местах. Если двигаться по течению осторожно, внимательно следя за тем, что случится в будущем, подмечая детали, то иногда становится возможно из общего потока свернуть в притоку и взять новый курс. И тогда, постепенно, вся мощная река вольется в это узкое горлышко новой возможности, пробьет себе новое русло. По крайней мере, на это есть надежда. По крайней мере в том случае, если не один человек будет пытаться проторить новое речное ложе, но все остальные, участвующие в беге этой реки, помогут ему. Или он сам себе поможет, если примет меры заранее.

Инга начала принимать меры. Ей не терпелось встретиться со Светлым. Любовь ее не пугала. Она не могла взять в толк, чем может быть так сильна, так своенравна эта любовь.

В прошлой жизни она много кого любила: умершую мать, бабушку, брата. Даже отца. Она поняла это, когда предстала перед дворцовым народом в своем новом прекрасном обличье. Сразу, едва скрестились взгляды, она узнала в толпе отца, хоть никогда не видела его; поняла, что и он ее узнал. По глазам прочла его судьбу. Ей сделалось грустно, жалостно, нежность бессилия защемила сердце. Он сам себя накажет, поняла она, и снова никакие ее слова, никакие приказы, вся сила ее нового таланта его не переубедят.

Оставшись одна после прилюдной церемонии поддельного «совершеннолетия», она даже оплакала заранее последнего родного человека, связывавшего ее с прошлой жизнью. Он был еще жив, но уже обречен, поток его судьбы уже миновал все узловые, поворотные точки и готовился низвергнуться в смертельную пропасть прощальным водопадом. С гибелью отца Риши Инга теряла связь с ее прежней жизнью: никто уже не смог бы рассказать ей о том, на кого слепая мойщица была похожа, каков был ее характер в детстве, о ее шалостях и проделках. Душу самоубийцы поглотят дарующие забвение воды моря Хаоса, и даже дар Мудрой матери не позволит Инге потолковать с бывшим отцом на духовой стороне.

Она любила его. Но она понимала – такова его судьба, таков его выбор, - и робкая, испуганная, стыдливая любовь нежеланной дочери к строгому отцу не толкала ее на безрассудство. Ее не подбивало броситься прочь из дворца, разыскать отца в его неуютном холостяцком доме, пасть ему в ноги, рыдать, молить, клясться, нарушить свой нынешний долг и обязательства. Больше всего на свете, будучи Ришей, она любила Шабо, собственную жизнь отдала за него, но поступиться долгом, убеждениями, предаться червям в обмен на жизнь и благополучие Шабо она так и не сумела. Она ведь и его жизнью пожертвовала, лишь бы не изменять роду, голосу крови, этой древней сворке, на которой сидел весь ее народ во главе с ангелами.

Как же теперь, - недоумевая, думала она и вглядывалась, все тщательнее вглядывалась в зыбкие картины грядущего, - какая-то любовь к чужаку, к пришельцу извне, к посланнику червей, к врагу, - как же она заставит меня изменить себе? Разве такое возможно? Разве может быть что-то такое, что способно ослабить мой дух и решимость? Неужели существует в мире нечто настолько могущественное, чему под силу разорвать цепь веков, претворившуюся в алый эликсир жизни, разлитый по моим венам?

Даже если и есть, - лукаво улыбаясь, с бесшабашной удалью резюмировала она, - и я паду жертвой неведомого, все равно у меня достаточно времени сделать так, чтобы затее этого Светлого ни в коем случае не суждено будет осуществиться. Он покорит меня своим талантом, и я капитулирую из глупой любви к нему, - пускай: но все же последний ход останется за мной, а он проиграет и будет уничтожен. Я уничтожу его своею рукой. Ну, а до этого, так уж и быть, пусть думает, что побеждает».

248 год от ВК

У нее было время. Она подготовила все действо с ювелирной точностью, и оно разыгралось, как по нотам. Легкая дезинформация одних, мягкий намек повысить бдительность другим, и вот уже налет на музей Истории перенесен на первую в Заячьем месяце ночь с венеры на сатурн, а вместо обычных полуглухих старичков-сторожей в мало кому интересный музейчик для проверки направляется оперативный отряд милиции, поскольку именно в начале фискального года[1] мэру города пришла блажь повысить бдительность.

Не зря, ведь доблестные милиционеры тут же напарываются на группу бандитов, проникшую в запасники влачащего жалкое существование учебного музея. Злоумышленники захвачены врасплох: хоть они и пробуют бороться и бежать, но шансов против вооруженных милиционеров у них нет.

Лишь один оказывает отчаянное сопротивление, с ним милиционерам приходится попотеть, он тяжело ранит троих из них. Наконец, глава отряда, доблестный майор, подобравшись с спины, разрубает бандита тяжелым табельным бердышом от плеча до середины грудной клетки. Остальных подельников разъяренные милиционеры убивают тоже, ведь те не спешат сражаться, а это значит, что они – скорее всего плебеи. Плебеи никогда сознательно не поднимают руку на свободных людей. Первый убитый, с которым пришлось дольше всего провозиться, с точки зрения милиционеров, - экстремист: те иногда подстрекают глупых плебеев на совершение мелких противоправных действий. Его труп нужно срочно доставить в отделение на посмертный допрос: экстремисты – находки ценные и редкие, а еще – опасные даже после смерти.

Спешно шлют скорохода в ближайший лекарский храм, чтобы отрядили две телеги - для раненых и труповозку. Отправив бойцов проверить оставшиеся помещения музея (в сторожке те найдут перепуганных сторожей, связанных по рукам и ногам, с кляпами во рту) и предоставив приписанному к отряду жрецу Сребролукого оказать первую помощь раненым, майор отправляется осматривать трупы, заглядывая под одинаковые черные шапки-маски. Больше всего его, конечно, интересует зарубленный им собственноручно экстремист, с него он, предварительно надев на труп наручники, и начинает.

Удивлению майора нет предела: вместо неказистой хари выродившегося подпольщика взгляду его открываются типичные породистые черты, какие можно лицезреть в дивных ликах статуй, украшающих площади и портики Саракиса. Серебряные волосы и благоуханный нежный аромат запекшейся в ужасной ране крови тоже исключают любые сомнения.

«Это какая-то ошибка, - думает майор, надевая шапку-маску обратно на голову убитого и аккуратно пряча под нее его волосы. – Какая-то чудовищная ошибка».

Он не знает, что делать, колеблется. К такому ни рождение в семье обеспеченных горожан, ни безмятежное детство в дедовском доме в буколиках, ни успешное послушничество в храме Шлемоблещущего, ни семь лет безупречной службы в милиции его не готовили. Уложившись в норматив (никому не хочется остаться без премии), возвращается скороход вместе с храмовым возницей и телегой. Как и всегда, храму лень гонять два транспорта, и отрядный жрец начинает перепираться с возницей, требуя прислать еще одну телегу для раненых. Покончившие с осмотром и не обнаружившие больше никакой подозрительной активности бойцы собираются на месте преступления, втягиваются в спор. Майор никак не может решить, что делать с неудобным трупом.

Так ни до чего не договорившись, бойцы принимаются заворачивать убитых в мешки и грузить их на телегу. Затем туда же, но с другого борта подсаживают раненых. Майор и жрец забираются в телегу в качестве сопровождающих, здоровые бойцы получают приказ идти в отделение милиции своим ходом.

Продолжая перебранку со жрецом, возница хлещет быка хворостиной, и скорбный транспорт трогается в путь. Едут сначала в лекарский храм, там освобождаются от раненых, затем жрец, майор, возница и трупы направляются в районное отделение милиции.

Майора влечет поток судьбы, не так-то просто из него вырваться.

Телега останавливается у знакомого крыльца. Спешат на подмогу дежурные работники покойницкой, сноровисто укладывают на носилки мертвецов. Сдав оружие, майор и жрец проходят в отделение, каждый – за свою конторку: обоим нужно писать отчет о ночном происшествии. К майору не идут слова, мысленно он в морге, внутренне переживает процедуру освидетельствования. Он распорядился, чтобы труп предполагаемого главаря банды подготовили к допросу, его, и еще любого из плебеев. Собственная участь ему уже видна без прикрас: если убитый все-таки окажется аристократом (немыслимой в этих краях птицей, но все же), майор пойдет под трибунал. И в лучшем случае дело закончится тем, что его и его потомков лишат прав свободных людей. В худшем – немедленная казнь и посмертие в Гиблом лесу. Законы Империи скоры и суровы.

Понимая, что уже никак не отвертеться, майор оставляет писанину на жреца-очевидца и идет в покойницкую. Равнодушные прозекторы отдают ему заключение, к которому приложена печать дежурного врача, а санитары с носилками стоят в ожидании рядом со столом, на котором лежит завернутый в дерюгу труп. Никто не комментирует его происхождение, ничего не сказано об этом и в заключении эксперта.

Майора впервые в жизни посещают сомнения насчет собственной вменяемости, но, идя вслед за санитарами по больничному коридору, он приходит к мысли о том, что ни глаза, ни рассудок его не подвели. Работникам покойницкой все равно, на кого похож труп, ведь не их обвинят в убийстве чертова аристократа, а то, что именно бердыш майора послужил причиной смерти, им может быть и невдомек. Может быть, еще не все потеряно, - воспрянув духом, начинает верить майор. – Лишь бы только понять, что за птица этот убитый.

Он встречает дежурную сестру-дознавательницу (стажерка? – тем лучше!), заручается ее обещанием сообщить ему первому всю доступную информацию о неприятном трупе. Выполнив свой долг, сыграв свою роль, майор уходит со сцены навсегда, его судьба больше никому не интересна, поскольку Инга позаботилась и о ней: спустя несколько дней майора вызывает на ковер префект, отчитывает за какие-то давние провинности и велит готовиться к переезду в забытую богами Песчанную провинцию на побережье Внутреннего моря, где ему предстоит служить неопределенно долго.

Майор, уже готовый к любому исходу, потерявший сон и аппетит, серый лицом и тусклый взглядом, воспринимает ссылку как милость. Его карьера и репутация разрушены, но он не думает об этом, а просто наслаждается жизнью, правом дышать, ходить, есть и смеяться, разговаривать с другими людьми. Выбранный Ингой в будущем среди прочих призрачных фигур майоров и капитанов за ответственность и скрупулезность в работе, за наблюдательность, честность и фатализм, он поплатился комфортной жизнью, самоуважением и будущим. Инга использовала его, как пешку, и обошлась с ним как с пешкой, когда он стал не нужен – просто отложила в сторону и навеки позабыла о нем.

Впрочем, не стоит судить ее строго: как с пешкой она обошлась и с собственным возлюбленным, и со всеми остальными, да и сама она, если уж на то пошло, тоже была лишь фигурой на шахматной доске. Из пешек она вырвалась в дамки, ну а вскоре ей предстояло вновь сыграть пусть и совсем короткую, но блестящую активную роль. А перед этим – что ж, отчего бы и не попробовать, наконец, пожить по-человечески?..

*

Позаботившись о том, чтобы реагировать на срочный запрос от стажерок-дознавательниц за недоступностью других ответственных отправили ее, в сопровождении гвардейцев (которые немножечко мешали, поскольку против них, мизантропов, ее талант был бессилен) Инга отправилась на встречу со Светлым. Она испытывала азарт и любопытство, ей с трудом удавалось сохранять невозмутимость. Представшая взору картина в допросной едва не заставила расхохотаться. Две всклокоченные девушки-стажерки: одна, с дикими глазами, из полуприседа тянет зловещего пришельца-из-за-грани за длинную растрепанную косу, вторая, раскрыв рот, неуверенно топчется рядом. Пришелец – на вид совсем еще юный, худосочный, не такой матерый, как братья-ангелы, - корча рожи, бессильно извивается на столе, пробуя высвободиться из крепких наручников.

«Это вот его мне суждено полюбить?» - с недоверием подумала Инга, входя в комнату. Ничего другого, кроме слегка брезгливого любопытства, она к чужаку не испытывала.

- Доброе утро, госпожа-наставница, - приветствовала ее не занятая борьбой девушка. Она, хоть и посмышленее той, первой, своей «старшей сестрицы», но слишком много болтает и потому бесполезна, Инга даже имени ее не потрудилась запомнить.

- Доброе утро, - ответила ей ангелица.

Занятая друг другом парочка борцов за косу соизволила, наконец, обратить на вошедших внимание. Длинноносая старшая сестра-дознавательница (ее имя Кора, и она еще долго будет полезна) отцепилась от шевелюры Светлого и, сев на пятки, поклонилась. Сам Светлый, набычившись, вызверился на Ингу. Был он, конечно, отнюдь не такой ладный и красивый, как другие братья, как будто бастард, а они чистокровные, как будто он никогда не ел досыта, годами не видел дневного света.

«Немыслимо влюбиться в такого», - поразилась ангелица.

Необходимые слова, тем временем, сами собой слетали с ее губ.

- У вас произошло нечто неординарное, как мне доложили. Речь шла об этом?

Послушница отвечала ей то, что Инга и так уже знала. Они обменялись всеми положенными репликами, и обе девушки, горя рвением, наперегонки ринулись к столу, чтобы принести Инге заключение из морга. Светлый заметно напрягся. Кроме него и девушек-стажерок в допросной находился труп плебея, и Инга знала, что при жизни тот был Светлому названым братом. Впервые она обратилась к чужаку напрямую.

- У тебя есть близкие, родственники?

Тело одного из них здесь присутствовало, и Светлый, не сдержав порыва, рванулся в наручниках, но усилия оказались напрасны. Тогда, смирившись, он покачал головой. Инга другого и не ждала.

- Поедешь со мной в храм, - сказала она, предвкушая дальнейшие действия. Начиналась ее любимая часть.

- Хрен те, а не храм! – строптиво, как ему и положено, отвечал Светлый.

- Молчать!.. – громыхнули гвардейцы, готовые, как злобные псы, броситься на любого, кто посмеет перечить их хозяйке.

Но в их услугах Инга не нуждалась. Против Светлого у нее было оружие посильнее. Ведь он тоже, как и остальные братья, покорится ее таланту. Полюбит в ответ, или нет, - это так и останется для нее до самого конца загадкой, но прямо сейчас ей ясно одно: силы сопротивляться ее красоте у Светлого нет. Поэтому, пока она еще не влюблена, пока еще этот заморыш не одолел ее с помощью какого-то нечестного фокуса (уже очень скоро она поймет, какого именно), она вольна наслаждаться своей властью над ним и триумфом.

Медленно она откинула вуаль, обнажив перед собравшимися лицо. Братья в силу своей малочисленности и запоминающейся внешности носили маски. Других сестриц-ангелиц до появления Инги мир никогда не знал и, чтобы казаться подданным нормальными людьми (и никогда больше не соблазнять их на непростительный грех своим поддельным бессмертием), непорочно рожденные придумали простую уловку. Среди молоденьких граций они выбирали несколько самых хорошеньких девочек и воспитывали их в закрытых дворцовых покоях, приучая с ранних лет к мысли об их несравненной красоте и особом расположении богов. Эти грации, повзрослев, становились эскортом братьев-ангелов, их приближенными спутницами, виртуозными актрисами, которые большую часть своей жизни проводили в закрытых внутренних покоях, как экзотические птички в клетках. Уверенные в ошеломительной силе своей красоты, которая предназначена, однако, лишь для услады глаз их покровителей-аристократов, избранные девушки во время всех немногочисленных выходов в свет появлялись опоенные маковой настойкой и только с полностью скрытыми вуалью лицами. Благодаря этой хитрости, придуманной изначально лишь для того, чтобы замаскировать отсутствие женщин среди ангелов, со временем в легенду о небывалом могуществе красоты аристократок поверили все свободнорожденные.

Плебеев, конечно, этой сказочкой было не провести, уж они-то помнили правду о том, кто ангелы такие. Но плебеи всегда были лояльны по отношению к аристократам, им бы и в голову не пришло сказать слово против любого из них. Исключением из этого правила был лишь Светлый. Уж его-то потомки перволюдей могли вдоволь ругать и поносить на чем свет стоит. Не чиня, однако, никаких препятствий его действиям.

Удалив, наконец, все преграды, Инга открыто, улыбаясь, взглянула в глаза этому легендарному, совсем не страшному Светлому.

- Пожалуйста, – применив безотказный свой прием, пропела она.

Светлый просто так не сдавался, хотя никаких шансов устоять у него не было.

- Не… нет, - пробормотал он. Отчаянное упорство его напоминало упрямство капризного ребенка. Да он и выглядел, и вел себя как несмышленый ребенок!

- Глядишь мне в лицо и все равно сомневаешься? – Инга с трудом сдерживалась, чтобы не захихикать. А ведь он старше нее, просто обязан быть куда старше! Да даже у нимфоподобного Йоали шансов стать ее возлюбленным больше, чем у этого невесть кем обиженного сопляка!

- А что… лицо? – все еще не сдаваясь, бормотал меж тем жалкий Светлый. – Тут ни черта не разглядеть в этом кромеш... – не выдержав, он капитулировал. - А-а, м-мать, да все, все, вырубай!

Инга триумфально улыбнулась. Сопляк, карапуз, избалованный мальчишка, хам, - кем бы Светлый ни был, все же приятно в нем, чужаке-из-за-грани, видеть бессилие перед ее могуществом. Она возвратила вуаль на место.

- Итак, ты отправляешься в храм, - резюмировала она. – Не беспокойся, вреда тебе не причинят.

Переключив внимание с поверженного противника на ошеломленных наготой ее лица стажерок, она кратко проинструктировала их о дальнейших действиях. Обалдевшие девушки молча внимали, истово кивая, потом засуетились, спеша передать Инге ключи от наручников Светлого. Самостоятельно расковав присмиревшего чужака, она вспомнила о последнем штрихе, дополняющем картину необычного утра.

- Как тебя зовут и какого ты рода? – спросила Инга Светлого во всеуслышание.

- Солем зовут, - угрюмо отвечал он.

Горячо шепчущиеся между собой послушницы, отправленные Ингой заполнять бумаги, застыли.

«А я с ним фамильярничала!» - долетел до ангелицы шепот длинноволосой и кудрявой, той, что слегка поумней.

Чуть изогнув лукаво губы под вуалью, она развернулась спиной к кабинету и покоренному Светлому, и, отдав гвардейцам последнее указание, уверенно зашагала на выход. Все семена упали в благодатную почву. Теперь оставалось лишь терпеливо ждать щедрого урожая.

Ну, а Инге вот-вот откроется одна из двух самых непостижимых загадок ее судьбы. Наконец-то она узнает, как же так случилось, что ей суждено влюбиться в этого невзрачного Светлого.

«Ну же, удиви меня!» - удало и весело, бесшабашно подумала она.

Слепая и холодная, как мертвец, судьба не заставила просить дважды.

*

Один из гвардейцев отдал нагому Светлому свой плащ; его края волочились по выложенному мраморными плитками коридору, пока возглавляемая Ингой процессия шла к выходу из милицейского участка. Согласно правилам, один гвардеец должен был идти впереди нее, а второй позади, чтобы защитить от любого ненужного внимания, но в этот раз в более надежном присмотре нуждалась не она, а ее новый знакомец. Поэтому она открыла двери заднего выхода сама и придерживала створку, позволяя всем сопровождавшим ее мужчинам выйти.

Предусмотрительно заехавшая во внутренний двор повозка с закрытыми ширмами окнами дожидалась их; редкие для Саракиса кони, запряженные в нее, пофыркивали и переступали с ноги на ногу. При виде Инги и ее спутников храмовый возница споро спрыгнул с козел и поднял дверь повозки. Первым внутрь забрался гвардеец, за ним второй страж грубо толкнул на подножку Светлого и, когда тот поместился на узкую, укрытую циновкой лавку, последовал за ним и уселся рядом. Возница подал Инге руку и, подобрав длинные юбки, она вошла в тесноту повозки последней, заняв место напротив Светлого и его конвоя. Возница торопливо опустил дверцу на место, подцепил снаружи на крючки, чтобы она не открывалась, и в два шага оказался на своем посту. Щелкнули поводья, кони тронулись, и повозка, переваливаясь на тонких рессорах от тяжести, не спеша поехала.

Бамбуковые ширмы на крошечных окнах были опущены, но день за пределами повозки набирал силу, и благодаря свету тонких лучей, проникавших сквозь щели, видно было достаточно. Удерживая плащ у горла, Светлый сидел, опустив голову, - вероятно, неважно себя чувствовал. Высокие и крупные гвардейцы по бокам от него сохраняли невозмутимые выражения на лицах, хотя видно было, как им неудобно в тесноте. Они были вооружены, но памятуя про невероятную силу братьев-ангелов, Инга понимала, что, взбреди Светлому в голову идея сбежать, едва ли они остановят его. Она знала, что он не сбежит, но еще знала, что он попытается.

- Тебе не причинят вреда, - сказала она мягко. – Ты под моей защитой.

Он поднял голову и посмотрел ей в глаза своими мутноватыми, по-звериному проникновенными глазами.

- Ты храмовый босс? – спросил он непонятно.

- Кто?

- Ну, главная у вас на деревне, - он неопределенно мотнул головой.

Она улыбнулась под плотной вуалью.

- Можно и так сказать.

Он снова опустил голову. Она наблюдала, как, сгорбившись, он сидит, собираясь с силами для попытки побега. Повозка неторопливо катила по брусчатой мостовой, за ее тонкими стенками раздавались деловые голоса проснувшегося города.

Дождавшись, когда он будет почти готов атаковать, она сказала:

- Ты – один из нас, Соль, нам нет причины враждовать, - и обнажила лицо вновь, как только он поднял на нее свои упорные волчьи глаза.

Он оказался сильнее на этот раз, но ее неожиданное нападение замедлило его реакцию. Гвардейцы схватили его за руки, удерживая на месте, хотя по их исказившимся лицам было видно, что сил для этого им пришлось приложить гораздо больше, чем они ожидали. И все же крепкие мизантропы справились. Не отвлекаясь более на них, Инга все свое внимание сосредоточила на Светлом. Он сопротивлялся отчаянно, и успешнее, чем в милицейском участке. Он не мог закрыть глаза или отвести от нее взгляд, но он мог говорить и двигаться, вопреки негласному, но явно выраженному пожеланию Инги этого не делать.

- Отчего же тогда мы сражаемся? – спросил он, коверкая губы в саркастичной ухмылке. Гвардейцы по-прежнему держали его, вены вздулись на их почти одинаковых, ничем не примечательных мужественных лицах, капли пота выступили на висках. У них обоих не было ни мгновения лишнего времени, ни толики дополнительных сил, чтобы помочь себе с помощью оружия.

Не спеша, Инга облизала губы, отметив, как дернулся кадык на горле Светлого, и, чуть подавшись к нему, грудным голосом промурлыкала:

- Потому что ты опрометчиво хочешь удрать от моего гостеприимства, милый.

Ухмылка Светлого треснула, он ощерил верхнюю губу, обнажая зубы. Он – почти – проиграл.

Прекрасно отдавая себе отчет, что сейчас произойдет, Инга наклонилась еще ниже, расставляя ноги шире, прогибаясь в спине, скользя языком по внешней поверхности зубов, вся – истома и желание. Тщательно готовясь к сегодняшнему утру, она не пожалела психотропных препаратов, увеличивающих мощь ее таланта.

Она усилила нажим и даже мизантропов проняло – бедняги, мало им необходимости бороться со Светлым! Тот балансировал на грани – на грани провала, в темном взгляде его мелькнула растерянность заблудившегося ребенка, а сам он слегка отшатнулся назад. Плащ с гвардейского плеча давно распахнулся на нем, и лежал на полу повозки. Под гладкой ровной белой кожей, как на статуе атлета, рельефно проступили мускулы.

Нить воли Светлого, натянутая, как струна, дрогнула, конвульсия пробежала по ней, нагнетая волну слабости, неуверенности, поражения. И вдруг что-то белое стрельнуло из его остекленевших зрачков прямо Инге в глаза: белое, пронзительное, мощное, - на миг она ослепла, очутившись во временах своей преджизни, а саму ее оторвало от тела, забросив в оглушительную пустоту космоса. Она провела там один удар сердца – долгий, как сто лет заточения, – и, запомнив одно только слово, вместившее в себя весь универсум, вернулась обратно в тело, сидящее в повозке напротив трех замерших в ожесточенном противоборстве мужчин, уже совершенно иной, чем была за секунду до этого. Она вернулась пораженной, смертельно раненой тяжким недугом, имя которому – любовь.

Они по-прежнему смотрели друг другу в глаза – она и Соль, но между ними не шла больше подспудная борьба за обладание властью. Гвардейцы все так же силились одолеть Соля, но он уже не обращал на них внимания: так хозяин не интересуется возней щенков на ковре у его ног, поскольку знает, что может пресечь ее в любое время. В первый момент он был ошеломлен своей победой над Ингой, ведь он совсем не ожидал ее, ведь он готов был сдаться, но лишь чудо спасло его. Затем постепенно взгляд его стал наполняться пониманием и горечью.

- Не может быть! – сказал он, чуть подаваясь к Инге ближе. Гвардейцы закряхтели, но не смогли ему помешать. Взмахнув рукой, Инга позволила им убрать от Соля руки. Они повиновались с недоумением, но почти что охотно – их простые человеческие силы были на исходе. Едва разжав пальцы на его плечах, они схватились за сабли, но Инга остановила их новым взмахом ладони. Соль не пытался ударить своих конвоиров, или броситься на Ингу, как изначально планировал (таков был один из вариантов будущего). Вместо этого он жадно всматривался в ее лицо своими тоскливыми, родными, до боли любимыми глазами. Никогда Инга не испытывала такой выпивающей сердце муки – безысходной, ноющей, как стиснутый в зубах вой, - и такой любви одновременно. Даже когда, отчаявшись, отпускала душу Шабо на волю. В тихом, неверящем, будто ищущем наощупь голосе Соля она услышала ту же любовь и муку. – Неужели… неужели ты все это время была рядом, Акмэ?!

Ответить было невозможно, она кивнула. И вновь взмахнула рукой, останавливая гвардейцев, когда Соль соскользнул со своей скамейки и, став на колени перед Ингой, протянул к ней руки. Она наклонилась над ним, зарываясь пальцами в его теплые волосы, его ладони бережно обхватили ее лицо, их лбы соприкоснулись. Вдыхая его тревожный, грозовой, но такой родной и желанный, незабываемый запах, Инга закрыла глаза.

«Какой же я была дурой, - подумала она, с печалью и нежностью ощущая горячее, благоговейное прикосновение его ладоней. Как же она скучала по нему, как не хватало ей – всегда – его, любимого, долгожданного, единственного ее мужчины! – Самоуверенной, самодовольной дурой! Я обрела, наконец, то, что было мне нужно больше всего на свете, но своими же руками я сама сделала все, чтобы его потерять! Я, несчастная, позаботилась о том, чтобы у него, моего Светлого, не осталось ни единого шанса…»

Соль, прижимаясь лбом ко лбу, мягко погладил ее по щеке. Она услышала слабый, совсем не веселый смешок. Усмехнулась сама. Они были в одной лодке, и лодка эта шла ко дну, она, Инга, пробила в ней брешь собственными руками. Спасения не было. И запертой в клетке птицей, колючей белой звездой билась в груди любовь – могучее, неукротимое, преодолевшее самое смерть, навеки обреченное чувство.

*

Потом, оставшись наедине в ее личных храмовых покоях, они много говорили. Обо всем, взахлеб, не могли остановиться. Как будто они знали друг друга всю жизнь, как будто они были разлученные в раннем детстве близнецы, которым, наконец, удалось воссоединиться. Они опомниться не успели, как за разговорами промелькнуло несколько дней. Благо, прорицавшая будущее Инга подготовилась к такому перерыву в своих общественных обязанностях, и заранее очистила расписание для бесед со Светлым. Она знала, что из них она получит ценную информацию о том, кто он таков и откуда взялся.

- Такое чувство, будто бывал здесь прежде, - сказал он ей в один из вечеров (или дней, или ночей – время за бесконечными разговорами пролетало незаметно) в своей особенной безличной манере.

- В храме? – уточнила она.

- Нет. Здесь, на острове, когда-то давно, когда – не помню точно. Но все здесь кажется таким… знакомым. – Он обвел взглядом помещение ее укромного кабинета. Он был одет в одежду, которую Инга для него выбрала, как ей казалось, по его вкусу: ей доставляло удовольствие подбирать для него ткани и цвета. Он не возражал.

Она шила, лепила, рисовала, и никого из подчиненных не удивила ее просьба принести полотно и портновские принадлежности. За полгода пребывания Сиятельной жрицы под гостеприимным кровом местного храма все сестры и послушницы из тех, кому довелось иметь с Ингой дело, успели привыкнуть к ее странностям. Соль тоже – моментально привык – и всю ее заботу о нем воспринимал хоть и с обязательной благодарностью, но все же как нечто само собой разумеющееся – точно так же, как она сама воспринимала заботу своих приближенных. Постепенно он рассказал ей о себе, и ей стало понятно, что получать помощь от обладающих властью женщин ему не внове. Он был словно единственный на всю родню племянник, путешествующий от одной любящей тетушки к другой, всеобщий безусловный фаворит. Этим своим бесхитростным наблюдением она поделилась с Солем, надеясь посмешить его, но он остался серьезен.

- Всех этих добрых тетушек давно уже нет в живых, - сказал он, мрачно хмурясь. – А балда-племянник все мыкается по свету без дела.

Инга, исподтишка любовавшаяся им даже таким – нахохлившимся и по-стариковски колким - вздохнула. Она глядела на него уже по-иному, без лихой и самодовольной удали опьяненной превосходством могущества простушки, но по-прежнему видела точившую его, как давняя болезнь, обиду – он был обижен на судьбу, на нечто всевластное и бездушно-высокомерное, к чему была причастна и сама Инга. Он ни себе, ни судьбе не простил гибели Акмэи, не простил разрушения мира. Даже любовь Волчицы, которую она перед смертью вложила в него, ее неистово возлюбленного бога, чтобы спустя годы заразить ею Ингу, - даже эта любовь, сокрытый от всевидящего ока провидения туз в рукаве, не примирила Соля с судьбой. Иногда Инге казалось, что от этого трюка он еще сильнее ожесточился.

В своих неиссякаемых разговорах они никогда не обсуждали Акмэю напрямую: Соль мог оговориться, назвать Ингу чужим именем, а она откликалась; Инга, повинуясь порыву, позволяла себе иногда прикасаться к нему, а он не чинил препятствий; им обоим не составляло труда работать слаженно, действуя в полной гармонии друг с другом, как если бы вдвоем они представляли собой единый организм. Они могли додумывать друг за друга мысли, говорить в унисон, подлаживаясь один под другого, - все это давалось им без малейших усилий, абсолютно естественно. И это их особое, возникшее благодаря уловке мертвой Волчицы чувство единения подсказало им никогда не говорить между собой об Акмэе. Она была давно мертва, но Соль любил ее; она заразила Ингу любовью к Солю, который любил не ее, который, если б узнал, что Инга наделала, возненавидел бы ее, несмотря на всю его любовь к мертвой Волчице.

Осознание безнадежности, пропасти, куда Инга сбросила саму себя, становилось все острее с каждым новым днем. В распоряжении Инги-из-прошлого была вся мощь ее таланта, вся сила Провидения, и всю ее она загодя употребила на то, чтобы отрезать себе-теперешней любые пути к исправлению ситуации. Она знала, что, влюбившись в Светлого, захочет ему помочь, всей душой переметнется на его сторону. И она использовала собственную любовь как оружие, способное ей же и помешать. Она сознательно пошла на убийство, пусть и чужими руками, но с ее непосредственной подачи, - на убийство самых близких Светлому людей: его названного брата Брана и его верных помощников.

Измученный бессмысленной гибелью всех своих друзей и родных на Континенте, Соль дико горевал о смерти атамана и его бригады, по привычке винил себя в их гибели. Все крепче ненавидел он судьбу и Праматерь, обрекших его на нескончаемые потери. Если хоть когда-нибудь Инга признается ему, что способна прозревать грядущее, если она хотя бы намекнет ему, что знает, чем закончится его исступленный путь и кто ответственен за все то, что ему на этом пути уготовано, - если хоть что-то из этого произойдет, глухая ненависть Соля обретет свое воплощение в лице ангелицы. Едва ли он попытается убить ее, если узнает, но даже если и так – пусть; ей страшно было другое. Разочарования - вот, чего она страшилась. Разочарования любимого человека. Когда он узнает, что она не оправдала его доверия, предала надежды. Сама мысль об этом была ей невыносима. Соль не простит ей всех этих бессмысленных смертей – тех, которые уже случились, и тех, которые еще только предстоят, а, узнав, кто навлек их на его друзей и новых родных, он попросту не сможет простить их Инге. А снова, как в бытность Ришей, услышать из уст дорогого мужчины полные горькой ненависти упреки: «подколодная, проклятая, лучше бы это ты умерла!» - пережить подобное еще раз у нее не хватит смелости, так она думала. И плыла по течению ею же сформированного русла, с каждым днем все глубже проседая в своей утлой лодчонке под гнетом того, что сама сотворила.

Ее первая и единственная в жизни любовь оказалась не даром благих небес, а тяжким наказанием, жестокой насмешкой слепых подземных богов. Вот бы черви посмеялись, но они, загнанные Ришей во тьму, помалкивали, копя весь нерастраченный смех к финальному часу своего триумфа.

*

Конечно же, как могла в своей ситуации, Инга пыталась помочь Солю. Он рассказал ей, что знал об Аласте («ты узнаешь ее тотчас, едва увидишь»), она поведала ему об озере и Древе в дворцовых подземельях. Поделилась преданиями, передававшимися из уст в уста в кошачьем роду Риши, - такими древними, что возникли они еще в ту пору, когда не существовало на земле ангелов, а великий внешний континент не слился воедино. Преданиями о море Хаоса, текущем на границе Преисподней и срединного царства, о пересечении горнего мира и подземного, на котором стоит дом утех для небесной четы. Она не представляла, чем может помочь ему эта информация, но чем-то же нужно было с ним поделиться? О главном - о червях - она умолчала, сказала только, что, наверное, Праматерь больна. Она рассказала Солю о том, как проявляются на свет ангелы, и о том, как сложно сейчас стало им проявиться. Эти факты прекрасно иллюстрировали то обстоятельство, что Праматерь больна, так к чему обременять Светлого деталями? Тема червей в разговорах с Солем была для Инги слишком личной, она как будто бы ощущала к ним свою причастность. Словно Соль был Ришей, отчаянно ищущей способ спасти жизни, а сама Инга принадлежала к сонму глумливых червей, которым очевидна вся бессмысленность чужих стараний.

Вместе с Солем она искала в древних книгах ответ на его вопрос, что такое Аласта и где найти ее, надеясь выиграть время, но и он, и она понимали – Светлому придется отправляться в столицу. Хаканаи была той самой пресловутой горой, которая никогда ни к кому не ходит: там были братья, был источник Силы, давшей им жизнь, там билось сердце Империи. Любые – логические или нет – рассуждения в конце концов приводили мысль к тому, что двигаться нужно в направлении Вечного города. Там не было Аласты, Инга знала об этом, но и ни в каких других местах ее тоже не было. Той Аласты, милость которой всем им так нужна. Ее нигде не было. Им не суждено увидеть ее. Она в миру – не проявится. Но никакие увещевания ангелицы, никакие доводы не смогли бы остановить Соля от решения держать в столицу путь.

Возможно, его могло бы остановить только одно – чистосердечный рассказ Инги о червях и ее признание в том, что она провидит будущее, но и этот вариант не сулил ничего хорошего: вероятнее всего, Соль отправился бы в столицу все равно, а Инга потеряла бы часть своего короткого, драгоценного времени вдвоем с ним. В столице его ждала погибель, Инга и братья об этом позаботились, и речи о том, чтобы переиграть судьбу не шло – лишь о крошечных уступках, горстке дней, которые она сумела урвать у жадного до чужого счастья рока. Соль не любил ее, какая есть, а если даже и полюбит, то слишком поздно, - но он был рядом с ней, они вместе делали общее дело, он доверял ей и испытывал к ней приязнь. На фоне того, чем должно было завершиться их краткое знакомство, эти несколько безмятежных недель в Саракисе представлялись ей пиком счастья. Потом, в столице, у них не то, что времени поговорить по душам не найдется, но и парой фраз наедине они обменяться не смогут: у Соля не будет возможности, а сама она перестанет себе принадлежать. Вскоре с ней произойдет нечто, некое потрясение, и сковавшая ее любовь Акмэи к Солю перестанет быть для Инги существенной. Нет, она не перестанет его любить, но на предстоящий ей выбор и дальнейшие действия эта любовь никак не повлияет.

Соль будет убит.

После того, как его не станет, она не видела никакого будущего. Догадывалась, почему.

Ей не пережить гибели возлюбленного. Наверное, она и появилась на свет только для того, чтобы остановить его, и после, когда дело будет сделано, окажется не нужна. Что ж, у нее нет возражений к такому исходу, все равно жизни без Соля она себе уже не представляла. Она не знала, чья эта категоричность в ней – ее собственная, или погибшей Волчицы, которая предпочла умереть раньше, чем ее волчий бог, но это было не важно. Новая жизнь Инги была чужая, предназначалась не ей, ее любовь к Светлому была чужой любовью, ее служение, ее верность и долг – все это принадлежало не ей, не являлось ее собственным выбором. Ей была уготована такая судьба. И она приняла ее безропотно – будь, что будет, - и жила, наслаждаясь коротким своим счастьем и короткой жизнью - подле равнодушного к ней возлюбленного, красивая, как праздная царица, бесполезно могущественная.

Маленькая мышка-Кора вошла в ее жизнь, разделила с ней радость и честь быть знакомой со Светлым. Старая знакомая Лючия, знавшая Соля задолго до появления на свет самой Инги, - знавшая его немного другим, немного менее безумным и более человечным. Старуха-Мудрая, перед которой Светлый испытывал застарелую вину, по привычке беря на себя грех чужих необдуманных решений. У Инги были свои помощники: брат-кот, поначалу невзлюбивший Соля всем сердцем, но постепенно проникшийся к нему симпатией, и добрый дядюшка Торис, доверявший своей протеже безоговорочно, и моментально согласившийся подыграть ей и Светлому. Вся эта компания в итоге сработала слажено и дружно, дав Солю возможность отправиться в столицу на его условиях, а не в качестве террориста или пленника. И хотя в случае со Светлым хорошие стартовые условия ничего не значили, все же, провожая возлюбленного в последний в его жизни пункт назначения, Инга испытала чувство удовлетворения. Так мастер, который видит, что задуманный им проект успешно проступает на ткани реальности, может быть горд и доволен собственной работой.

Ей совершенно не нравилось, что произойдет после отъезда Соля (почти все последующие события находились вне ее контроля, а совсем скоро ей предстояло узнать разгадку второй после уловки мертвой Акмэи головоломки, разрешить которую не позволяло простое провидение), но тем не менее все шло по плану, и была в этом мерном неотвратимом развитии внутренняя красота.

Поневоле Инга осознала правоту червей: наблюдать за тем, как неясные схемы будущего претворяются, будто в пьесе, в жизнь, было упоительно. Актеры играли иногда сумбурно, но искренне и не скупясь на эмоции, - у каждого были причины и правда сделать так, а не иначе. Немного эта простая истина утешила Ингу, ведь она тоже не могла поступить с Солем по-другому. Он хотел разрушить Купол, обнажить средоточие универсума, отдать его в пищу голодным червям, которым наплевать на его резоны, лишь бы заполучить возможность погасить то, в чем благодаря героическим усилиям последних защитников по-прежнему – вопреки всему – продолжает тлеть живая искра.

Как и Инга, Соль хотел, чтобы история мира продолжалась, он мечтал подарить надежду выжить тем, кто остался за пределами Купола. Но, как и Инга, он доподлинно не знал, как и что нужно сделать для этого, где искать Аласту, как дозваться до нее, да и жива ли она, в силах ли помочь, есть ли вообще смысл до нее дозываться. Как и Инга, он делал то, к чему был предназначен. Как и Инга, он был обречен на поражение.

*

Статус не позволял Инге провожать непорочно рожденных родственников на вокзале, и она простилась с Солем и с дядюшкой в храме. После череды всенощных и торжественных приемов в честь приезда Ториса и Лемурий все устали и были немного не в себе, и прощание вышло скомканным, коротким. Торис слегка ревновал любимую «душечку» к новоявленному Светлому и поэтому путался под ногами, а личина Соля, придуманная им для общения с братьями-ангелами, не позволяла дать волю сантиментам. Они наскоро поужинали в храмовых покоях Инги, она собрала Солю гардероб, собственноручно изготовленный ею для его визита в Хаканаи, они обнялись. Брат-кот отсутствовал вот уже несколько дней: отправился разыскивать Отшельника (безрезультатно), а потом просто потерялся, - и Инга простилась со Светлым и за него. Слуги собрали пожитки Ториса и скромный саквояж Соля, уложили все это в экипажи.

Шумливая, оживленная, слегка перевозбужденная от недосыпа толпа собралась во внутреннем дворе храма, провожая аристократов. Стоя на крытой галерее в окружении вздыхающих от торжественности момента жриц, Инга помахала «дяде» и «племяннику» рукой на прощание, и некоторое время еще смотрела, как выезжают из ворот груженые скарбом и челядью повозки. С Солем уезжала мышка-Кора – невзрачный, простодушный, послушный инструмент судьбы, верная и надежная помощница, пусть и слегка непутевая. Ей еще предстояло сыграть решающую роль в истории Соля, показать ему, кто он таков на самом деле, мрачный белый волчий бог-разрушитель.

Кора была важной пешкой в дальнейших событиях и, чтобы защитить ее, Инга расстаралась и отыскала в древних книгах информацию о деревянных оберегах. Мастера прошлого создавали некоторые из них из отживших свое ветвей Мирового древа, растущего на малом острове посреди моря Хаоса, об этом рассказал Инге Торис. Лакированные шпильки, доставшиеся ей в наследство от бабушки, тоже были сделаны из плоти Древа душ, и однажды, к слову, Торис признался, что маленькая «миннья» не могла бы найти оружия лучше, чтобы принести себя в жертву.

«Агнцев закалывают ножом из вулканического стекла, ведь оно считается кровью Праматери. Но кровь извергнутая есть кровь – что-то, что означает крах жизни, а ты выбрала себе оружием дерево, которое и после смерти служит во благо».

Инга запомнила эти слова, и после, прозрев будущее и роль Коры в нем, приняла все меры, чтобы разыскать рассыпанные по стране обереги. Ей несказанно повезло – Коре в руки попали творения одного из учеников мастера Лавады; когда-то в беседах с Ингой тот обмолвился о нем.

«Он был слепец, но видел больше, чем мы, зрячие, - рассказывал Лавада своим глуховатым чуть дребезжащим голосом, по обыкновению вертя в руках кусок материала, которому в будущем предстояло стать свистулькой или расписной ложкой. – Ну да чего я тебе объясняю, сама, поди, знаешь. – Инга кивнула. – Он слыхом не слыхивал ни про каких несытых, всю жизнь провел в пределах внутреннего дворца, потчуя ребятишек сказками, побасенками да собственных рук поделками. А потом как-то раз пришел ко мне в кузню, да и вывалил целую груду лиц – и наших с тобой, ангельских, и этих горлопанистых зазнаек-свободных, и перволюдей, и даже лишенных тени, в глаза из них никого в жизни не видев. Быстро после того злая лихоманка жизнь из него выпила, но зато я его навсегда запомнил. Хороший мастер был, зрелый – зрел суть вещей, никакими масками его не под силу было смутить». Обворожительный талант Инги на брата Лаваду не действовал, тот был для него слишком стар, но он уважал ангелицу за способность к созиданию, за умение увидеть и претворить – как и он сам, и древний мастер, о котором он говорил, - суть предмета из бесформенного куска материи.

Соль тоже обладал этим даром – зреть корень вещей - он добирался до него в своих рисунках.

Последний экипаж выкатился за ворота, и служки, шаркая соломенными сандалиями по песку, закрыли внушительные створки. Инга подержалась за шероховатую колонну, подпиравшую крышу храмовой галереи, глядя, как разбредаются служанки и послушницы, как они тушат фонари, потягиваются, чешутся, зевая, негромко переговариваются между собой. Послепраздничная суета и суматоха по случаю отбытия высоких гостей постепенно стихала. Малышки-помощницы, фрейлины Инги, почти что валились с ног, дожидаясь, пока их госпожа соизволит уйти с улицы в покои. Тронув Яхе за плечо, Инга ласково велела ей и Фейно отправляться восвояси – для таких малышек время было слишком уж позднее, чтобы бодрствовать. Зевая и пошатываясь, девочки на заплетающихся ногах отправились в общежитие. Инга обменялась поклонами и пожеланиями доброй ночи со жрицами-наставницами и, наконец, вернулась к себе в покои.

Без Соля ей было ужасно одиноко, ущербно.

- Опустело без тебя мое жилище, - идя вдоль свободной стены гостиной комнаты, вслух сказала она. – Как ты чувствуешь себя? – остановившись перед зеркалом, спросила она и, подняв вуаль, глядя отражению в глаза, невесело усмехнулась. – Опустело. Сердце мое ты забрал с собой, мой милый.

Она рада была бы поплакать – от жалости к себе, от печали расставания, от несправедливости судьбы – но она была ангелица, полубессмертное существо, божий плод, и ей не дано было утешиться слезами. Вместо этого она, горюя, прошла в свой потайной кабинет и, усевшись там на скамеечке перед привезенным из столицы сундуком, принялась перебирать склянки и пузырьки с препаратами. Завтра в это же время тут учинится большой переполох, пострадают и погибнут люди, начнется суматоха и хаос. А ей предстоит ее собственное путешествие, и сейчас ей нужно решить, какие необходимые вещи взять с собой в дорогу. Дело не ждет, пьеса не стоит на месте: ей самой еще предстоит сыграть свою малоприятную роль.

«В конце концов, - подумала она, обращаясь к дорогому, вечно сосредоточенному, без капли любопытства лично к ней, к Инге, лицу Соля в ее памяти, - ведь ты бы мог хоть однажды нарисовать и меня, не правда ли, милый? Но ты так ни разу не удосужился».

Для той роли, которую ей предстояло сыграть в последнем акте этой трагикомической пьесы, капля досады к объекту ее безнадежной и горькой, как придорожная полынь, любви отнюдь не была лишней. Страница нежности и единения перевернута, дорожки двух близнецов, братца и сестрицы по несчастью, разошлись, и каждому теперь предстоит одинокий путь его собственного предназначения. Конец близок, и на пороге решающего поединка нет времени для жалоб и любви, совсем-совсем нет.

Прощай, Соль, печаль и свет сердца моего, прощай! Прошу тебя, не держи на меня зла, мой дорогой. Пожалуйста, прости меня, если сможешь.

248 год от ВК

Месяц Сливовых дождей, 4-ий день второй декады, луна

День после отъезда Ториса и Соля прошел как сон пустой, и покорно склонился к вечеру. Инга сама расчесала малышкам-помощницам их кудряшки, поцеловала каждую в лоб. Она так иногда делала, да и девочки еще были маленькие, совсем домашние, не отвыкшие от родительской ласки, и, ничуть не смущенные ее жестом, малышки пожелали ей спокойной ночи и упорхнули, щебеча, в свой детский скворечник. Инга самостоятельно переоделась, воскурила благовонный ладан, положила у ног торбу с немногочисленным скарбом, спрятала в рукав завернутое в тряпицу ручное зеркальце и вызвала к себе Лючию. Для несытой время было позднее, пришлось нарушить распорядок, но Инга была аристократкой, выше настоятельницы храма по рангу, и перечить ее желанию никто не осмелился.

Вскоре Лючия явилась. Немного осоловелая (несытых искусственным образом усыпляли на ночь во избежание инцидентов, какой вышел, например, с умерщвлением ее брата несколько месяцев назад), но ничуть не удивленная. На ее запястье, почти скрытую длинным рукавом балахона, внимательные глаза Инги углядели намотанную, как браслет, подвеску – одну из тех, которые Кора нашла по просьбе Инги для Соля.

Ревность кольнула Ингу при виде этого скромного подарка, преподнесенного другой девушке; она невесело усмехнулась под накидкой – как же занят влюбленный человек, как беззащитен он, сколь остро реагирует на легчайшие колебания воздуха вокруг предмета своего обожания! Весь день до прихода Лючии она умирала от тоски в разлуке с любимым, и вот, пробужденная, снова живет, снова несется в бурном потоке переживаний и страданий, всецело вовлеченная в движения мира.

- Сиятельная, - распростерлась ниц перед ней Лючия, и ревность и зависть, снедавшие Ингу, тут же сменились осознанием превосходства над ничтожной.

- Встань, Лючия, - сказала она. – Проходи. У нас мало времени.

Совместная помощь Солю, пока он был здесь, если и не сблизила их, то хотя бы познакомила с привычками друг друга. Поэтому Лючия без лишних слов и эмоций повиновалась.

Они сели друг напротив друга: Инга на низкую кушетку со спинкой и валиками, Лючия – на пол, на подушки. Заметив, как она озирается в поисках брата-кота, Инга сказала:

- Агат гуляет.

Брат потерялся несколько дней назад, и по нему Инга тоже очень скучала. Если бы он был сейчас с ней, возможно, ей не было бы так грустно без Соля.

Несытая приняла непринужденную расслабленную позу.

- Как твои дела, Лючия? – спросила ее Инга.

Та, наконец, удивилась.

- Вашими молитвами все хорошо, - отвечала она.

Выглядела она и впрямь неплохо, куда лучше, чем до появления Соля. «Он с ней делился своей силой», - подумала Инга. Ей не хотелось продолжать мысль. Не хотелось думать, как именно он делился.

- Чем ты намерена заниматься сейчас? – продолжала она расспросы доброжелательным голосом. Лючия слишком ничтожна для нее, а она для Лючии слишком высока и недоступна, чтобы сравнение их между собой вообще имело хоть какой-либо смысл.

- Я буду жить, как жила, о Сиятельная, - почтительно проговорила несытая. Она чуть повела плечом, отвечая, выдав тем самым свое недоумение по поводу неожиданных личных вопросов. Инге не то чтобы было так уж интересно расспрашивать лишенную тени, но это был их последний диалог, а Лючия все же – в связи с Солем - представляла для нее некий интерес.

- Жалеешь ли ты о чем-нибудь? – спросила она.

Несытая вздрогнула. По ее скрытому темными очками, помолодевшему и оживившемуся лицу было видно, что отвечать ей не хочется. Но Лючия слишком долго жила при храме в своем низменном животном статусе, и субординация взяла в ней верх над естественной скрытностью.

- Я сожалею, что погубила собственного брата, о Пречистая.

- Но ведь он все еще жив, твой брат, - мягко возразила Инга. И поглядела на висящие над входом в ее гостиные покои часы. Уже скоро.

- Я знаю, о госпожа, и это чудо из чудес, невероятная радость, - отозвалась Лючия печально. – Но он жив не благодаря мне, а вопреки. А ведь как старшая сестра я должна была бы заботиться о нем.

- Хочешь искупить свою вину? – спросила Инга, прислушиваясь. Ей показалось, что она слышит приближающиеся шаги, но, может быть, это была всего лишь игра воображения.

- О да, я хочу этого больше всего на свете!

- Тебе представится такой шанс.

Лючия, обомлев, уставилась на Ингу сквозь очки. А Инга смотрела на дверной проем, на плотную ткань закрывающей его занавески-норэн, за которой угадывались очертания фигуры. Миг – и норэн заколебалась, пропуская в гостевую комнату одетого в хламиду человека, а за ним еще одного – неподатливая ткань занавески сбила с его головы капюшон и на свободу высыпались пышные золотые кудри, а сам непрошенный гость – гостья - заробела и все норовила поклониться.

- Как же вы не вовремя! – обращаясь к вошедшим, громко сказала Инга. – Но я ждала вас. Входите, не мешкайте на пороге! Сама судьба наступает вам на пятки!

*

Пришельцы вступили в комнату. Первый, со скрытым капюшоном лицом, хромой походкой направился прямиком к привставшей коленями на подушках Лючии: она выглядела точь-в-точь как маленький кролик, выбравшийся на поверхность из своей норки подышать воздухом, и нос к носу столкнувшийся с подкараулившей его лисицей. Инга, чье лицо было до половины закрыто тканью, оставляя для обозрения только глаза, взглядом показала второму визитеру, что тушеваться не нужно. Тот осторожно приблизился, укладывая на плечах капюшон.

Одетый в хламиду и Лючия застыли друг напротив друга: она на коленях, с молитвенно воздетой к пришельцу рукой, а тот, бесформенный, как соломенное чучело, угрожающе навис над ней с ладонями, спрятанными в рукава. Следя за ними краем глаза, Инга кивнула золотоволосой девушке – у нее оказалось миловидное румяное личико, на которое был нанесен умелый макияж, и испуганные, широко распахнутые серые глаза – большая редкость среди свободнорожденных. Правда – улыбнувшись под накидкой, Инга посмотрела на покрытый циновками пол у ног девушки – та в число свободнорожденных и не входила. Хотя из них четверых, собравшихся сейчас в комнате, нормальная тень была только у Инги и этой девушки, все же к народам они принадлежали разным. А вот троица гостей – к одному.

Немая сцена длилась недолго. Небрежно взмахнув рукавом, хламида оттолкнул протянутую к нему руку Лючии, и, повернувшись к Инге, бесцветным голосом произнес:

- Прошу прощения за вторжение, дева.

- Трудно простить, - покачала головой Инга. – Но, раз пришли, не гнать же вас. Назовитесь, кто такие!

- Мое имя Нул, о госпожа, а мою спутницу зовут Меланида, - почтительно кланяясь (девушка присоединилась к нему в поклоне), отвечал пришелец все тем же увядшим, как букет на заброшенной могиле, голосом.

Лючия, выпучив глаза и по-прежнему стоя перед ним на коленях, прижала ладонь ко рту, задавливая вздох.

- Для чего вы явились ко мне в ночи и без приглашения, Нул и Меланида?

- Я люблю тебя, и дал обещание другу сделать все, чтобы встретиться с тобой. Таково было последнее его пожелание в этом мире, и я не смог отказать. А Меланида помогла мне все осуществить.

- Зачем же твой друг хотел, чтобы ты встретил меня? – спросила Инга. Ей снова показалось, будто кто-то еще, третий, чуть слышно ступая по гладкому дереву обутыми в мягкие туфли ступнями, крадется по внешнему коридору прочь от ее покоев, но уделять этому слишком много внимания она не стала. Гораздо больше ее интересовало то, что сейчас ей скажет этот Нул, невзрачный господин Никто, черная лошадка провидения.

- Он хотел передать тебе важную тайну, которая открылась ему после позорной смерти, произошедшей по вине одного нечестивца.

Инга скривила губы под накидкой. Еще один истец, точащий давний зуб на Соля. Все они – и с той стороны Купола, и с этой – дай им волю, сложили б для него костер из своих грехов и без колебаний подожгли бы его, принеся Соля в жертву во имя их искупления.

- Что же это за тайна? – вдохнув приторно-елейный запах ладана, автоматически, будто повторяя за невидимым дублером, произнесла необходимую реплику Инга.

И снова, как и в случае с даром от мертвой Акмэи, конец света произошел мгновенно. Одна короткая фраза Нула разрушила ее мироздание до основания, и она же пересоздала мир заново, но только вот Инга в нем оказалась уже совсем другая: растерянная, трепещущая и беззащитная против хлещущей в распахнутый настежь проем бытия неотвратимости.

Невыразительные слова Нула, изменившие все, прозвучали тускло и буднично:

- Мой погибший друг просил передать тебе, что Аласта, которую ищет Светлый, - это ты, о Всеблагая.

[1] Новый год начинался в первом месяце весны, а фискальный – во втором. Неразбериха связана с тем, что дата Нового года была плавающая, определялась по лунному календарю, а дата начала фискального года для удобства всеимперской бухгалтерии зависела от солнечного календаря и оставалась неизменной – первый день Заячьего месяца (прим. сост.).

Вечная невеста. Глава 17. Жертвуя малым

Месяц сливовых дождей, 6-ой день второй декады, меркурий

Девушка листала книгу за конторкой в библиотеке, а кот с подоконника наблюдал за ней со своего места между стеллажом и пальмой в кадке. Занятие девушке было скучно: она сидела в зале с самого утра, вяло пролистывая страницы огромных гроссбухов, часто отвлекалась, позевывала, уставлялась в пустоту остекленевшими глазами. Лениво следя за ней, кот грелся в лучах набирающего силу солнца: у кота была тонкая шкура, шерсть густая, но наросшая недавно, да и в питании приходилось себя ограничивать. Иногда его внимание переключалось на посторонние шумы и запахи: библиотекарша прошуршит мимо в поисках нужной книги, донесется из столовой на первом этаже тошнотный запашок скоромного, иной читатель кашлянет или примется ожесточенно тереть тушь. Временами клонило в сон. Тогда кот дремал, чутко прядая ушами.

Он ждал. Хозяйка-сестра велела ему присматривать за девушкой в библиотеке, и он, сконфуженный недавним провалом, на сей раз честно нес свою вахту. В библиотеке его никто не трогал – здесь, на священной придворной территории все животные от мала до велика считались неприкосновенными. Чтобы пустить на суп даже самого завалящего петуха, нужно было провести длинный ритуал задабривания души убиенного. Поэтому обычно смертоубийство и заклание скота происходило за внешними дворцовыми стенами, а оттуда лакомые куски разрубленных туш попадали к столу хозяев и челяди. Кот уже плохо помнил, откуда ему известны все эти подробности, но после недавнего провала, едва не разлучившего его с хозяйкой навеки, он старался держать свою память в тонусе. Он не всегда был котом – это следовало затвердить накрепко. Он не всегда пребывал в простом облике; когда-то он знал речь – много слов, сложных и разных, и стремил бег своего организма сквозь поток времени, цепляясь словами, как когтями, за окружающее его пространство.

Потом что-то случилось: хозяйка-сестра воссияла, а сам он стал навеки маленьким и простым, и слова принялись утекать от него, как вода из треснувшей миски. Хозяйка-сестра была рядом и грела, совсем как мама-кошка когда смутно давно, еще давнее, чем были слова. Ее тепло, ее присутствие помогали не забывать. Но потом он сам покинул хозяйку – он с трудом помнил, почему, но, кажется, по собственному почину – и долго был вдали, скитался, нюхался с другими кошками, обзаводился блохами и вредными привычками, терял слова. Воспоминания о материнском тепле никогда полностью не оставляли его, но как будто ушли на дно. Мать-кошка покинула его, выгнала в чужой, непонятный, необъятный мир. Он тыкался по нему, всюду ища отголоски тепла, подаренного матерью-кошкой или хозяйкой-сестрой - тут одно равнялось другому всецело. Иногда находил. И тогда ему казалось, что мир хоть и огромный, но не такой уж и чужой, не такой уж враждебный. Но большую часть времени коту было холодно, неуютно в мире. Большую часть времени он был занят, занимался глупостями. Пытался выжить. Пытался найти потерянное тепло.

А потом хозяйка-сестра позвала его.

И к нему вернулись слова. Вернулись сложные, слишком большие для такого маленького существа чувства. И он испытал стыд. Потому что забыл, почти забыл: и слова, и свой долг, и свою хозяйку. Почти утратил пожертвованное ею тепло. А ведь он был жив благодаря этому теплу. Ее слова, его долг, и ее тепло – только лишь это спасло однажды ему жизнь.

Он вернулся к хозяйке. И дал себе зарок – никогда больше. Никогда больше не подводить ее. Не предавать ее тепла. Ведь если каждый, с кем она поделилась теплом, предаст ее, от нее самой ничего не останется.

Хозяйка-сестра была могущественная, большая, теплая, сильная, совсем как мама-кошка. Она могла защитить, приголубить, согреть, накормить. Но он был уже взрослый, сам способен о себе позаботиться. И он понимал – его очередь быть сильным. Та, первая, мама-кошка ушла, сгинула на просторах необъятного мира, провалилась в червоточину времени. Несмотря на всю свою силу и тепло. И теперь – какой бы непобедимой хозяйка-сестра, новая мама-кошка, ни казалась - это его долг защитить ее, спасти от невзгод.

Поэтому – как бы ему, такому маленькому, тяжело ни было, но – нельзя забывать, нельзя склоняться под гнетом памяти и слов, нельзя давать простым, насущным потребностям одолеть. Он должен помнить, должен плыть в этом бурном потоке времени и событий, и крепко держаться, всеми когтями – за прошедшее и настоящее, примериваясь, как бы половчее, поустойчивее перепрыгнуть в будущее. Он должен следить за этой рассеянной девушкой, глаз с нее не спускать, потому что, как сказала хозяйка-сестра, пазл сошелся. Пазл собран, сказала она, ход сделан, и ничего уже нельзя пере-играть. Все, что сейчас остается, - только внимательно смотреть, следить во все глаза, отвечать за себя, делать, что должно, уповая, что все остальные участники событий тоже делают, что должно и правильно. Остается только исполнить свою партию, не забыв и не упустив ничего важного. Не забыв самого важного – хоть им и кажется это игрой, но играют они в кошки-мышки со смертью. Как существо простое, кот понимал эту последнюю истину лучше прочих, которые были сложны для него. И он пристально следил за девушкой за библиотечной конторкой.

Она уже давно клевала носом и вскоре закемарила окончательно, уронив голову на страницы необъятного гроссбуха. Ей снилось что-то интересное, деятельное, и кот, привлеченный чужим сновидением, неторопливо потянулся, зевнул, и вразвалку, не спеша, направился к девушке. Он стал маленьким и простым в результате какой-то трагедии, он что-то важное потерял, когда стал простым и маленьким. Но он никогда не жаловался, потому что взамен он кое-что получил. Он мог чуять вкусные сновидения. Дотронувшись до спящего, он мог разделить с ним его сон.

Кот запрыгнул девушке на колени, цепляясь чуть выпущенными когтями за плотные стежки ее темно-коричневого закрытого платья. Она спала как убитая, и он спокойно прошел по ее ногам к просвету между ее грудью и столешницей. Втиснувшись в просвет, взобрался на стол.

От книги кисло пахло чернилами, кот поморщился. Лежа одной щекой на раскрытой к тексту ладони, девушка дрыхла, «как сапожник», припомнил кот выражение: из уголка ее полуоткрытого рта тянулась нить слюны. Крутанувшись на месте и отметив, что пара человек хоть и глазеет на него, но вмешиваться не спешит, кот подвинулся к остроносому лицу девушки ближе и сел, небрежно свесив хвост ей на шею. И тут же бурный сон, как водоворот щепку, всосал его в себя. Кот и девушка стали одним – растерянной и горемычной героиней сновидения.

*

Девушка, которая некоторым образом считала, что ее зовут Кора, потерялась. В этом новом месте она поселилась недавно, в весьма растрепанных чувствах. Один галантный местный молодой человек, с которым она сюда приехала, конечно, показал ей все в первый же день. Но на второй она оказалась предоставлена сама себе, и утром, отправившись для работы в библиотеку, видимо, перепутала секции.

Вместо того чтобы спуститься из картотечного зала на один пролет и попасть в придворный архив, она каким-то образом очутилась в подвале, где не было ни окон, ни библиотекарей, а только решетка на пропускном пункте и бесконечные запертые двери. Серьезная сторожиха подняла для Коры решетку, когда та предъявила твердую бирку пропуска с кумачово сияющими свежими печатями, но совершенно загадочным образом испарилась с рабочего места, когда заметившая свою оплошность девушка вернулась к опущенной решетке. Коре не осталось ничего иного как вернуться к исследованию пустого коридора, дергая ручки закрытых дверей.

Вместо того чтобы паниковать и пугаться подземелья, одиночества и жутенькой перспективы оказаться забытой в нем навсегда, Кора методично и несколько апатично пошла по коридору, ища незапертую дверь. Кора была сама не своя: накануне вечером ей в комнату дворцового странноприимного дома доставили срочную телеграмму, и полночи она прорыдала так горько и отчаянно, что утром едва проснулась. Она дергала ручки – одну за другой – вяло и механически, двигаясь как сомнамбула, и слегка оживилась лишь тогда, когда, наконец, одна из самых дальних от входа дверей поддалась под ее напором.

Створка распахнулась необычайно широко, Кора к такому простору не привыкла, и потеря равновесия вывела ее из ступора. В комнате, куда на неловких ногах она ввалилась, было полутемно, лишь в углу, под самым потолком, металось пламя факела, вложенного в железную корзину. В красноватом колышущемся свете глазам Коры предстало длинное пыльное надгробие и сидящая на нем, вполоборота к девушке, женщина в цветастой косынке.

Дверь бесшумно затворилась за спиной Коры. Женщина повернула голову, щурясь здоровым глазом, и Кора узнала старую мудрую плебейской деревни, взявшую на себя вину за совершенное Светлым преступление. Ступор, в котором Кора пребывала с самого утра, послужил ей защитой, и она не испугалась, только слабо подивилась про себя на тот факт, что старуху столь рано освободили.

Старуха кивнула Коре, отвернулась вновь, поднося к губам изогнутый мундштук трубки. Та была не зажжена и краем глаза Кора уловила движение около дальней от входа, где она стояла, стены. Кора повернулась, взглядывая получше, и в это время из тени в круг света от факела выступила высокая молодая девушка, одетая в длинное, с открытыми плечами, вечернее платье и перчатки до локтей. На ее миловидном белом лице чернел ожог, спускаясь, как странная татуировка, по ключице и шее, чтобы сморщить в угольную кляксу кожу на груди; а длинные ячменного цвета волосы были неровно подстрижены и кое-где свисали с обожженного лба редкими прядями. Коротко взглянув на Кору, она наклонилась к старухе и, чиркнув огнивом над трубкой, помогла затеплить табак. Старуха затянулась, раскуривая, с удовольствием выдохнула дым, и девушка выпрямилась над ней, глядя на Кору с искренним сочувствием. И кот, и Кора узнали Лючию, и все вопросы о том, что здесь происходит и куда Кора попала, разом закисли у их героини во рту, а глаза у нее защипало.

- Привет тебе, Кора, - глядя дружелюбно и по касательной, как человек при встрече с диким зверем, хрипловато сказала ей Лючия. Несмотря на уродливый ожог и пострадавшие, обожженные волосы, несмотря на синюшный оттенок лица, впервые за всю историю знакомства их обеих она выглядела и вела себя как самая обыкновенная девушка, ровесница Коры - свободная и никаким непосильным грузом не обремененная.

- Здравствуйте, - сквозь ком в горле глухо ответила та.

И, смаргивая с ресниц слезы, посмотрела на старуху, так и сидящую к ней вполоборота. Пламя факела трепетало над ее покрытой головой, раздраженно гоняя тени по стенам, и Кора сообразила вдруг, что старухина тень отличается от той, которую она видела у нее в прошлый раз, – сейчас она была одноглавая. Не в силах пока разговаривать, Кора перевела взгляд ниже, в надежде разыскать тень Лючии, но ее, как и всегда, не оказалось.

- Поздно нам уже здравствовать, - не поворачивая головы на приветствие, скрипучим голосом отозвалась старая плебейка.

Лючия успокаивающе положила ладонь ей на плечо и поглядела на Кору.

- Помнишь, как мы впервые встретились? – спросила она, чуть улыбаясь.

Кора уставилась на нее, не понимая; Лючия, не переставая улыбаться, объяснила:

- Мы познакомились, когда вам, девочкам, было по шесть. Лета подбила вас с Меланидой пойти в вольеры вопреки правилам, и вы пошли, хотя Меланида всю дорогу твердила, что это глупая затея. Так оно и было, но там, среди клеток, вы первым делом встретили меня и братца, и мы отвели вас назад раньше, чем остальные набрались духу к вам подступиться. А потом Лета стала часто наведываться к нам, и мне с братцем не осталось ничего другого кроме как встречать ее на входе, чтоб другие не обидели. Порой ты составляла ей компанию, а вот Меланида с тех пор – никогда.

- Почему… - начала Кора, и сглотнула: сдерживать слезы, их тугую печаль было уже почти невозможно, - почему ее нет здесь, с вами?

Лючия и старуха переглянулись.

- Знаешь, стало быть, - тяжело сказала плебейка. И выдохнула густую дымную струю.

- Знаю, - тихо согласились и кот, и Кора. – Почему?

- Паразит в ее душе слишком слабый был, - пригорюнившись, но все же не отводя глаз, сообщила ей экс-вампирка. – Вот и сгорел в огне почти целиком, а то, что не сгорело, донна упокоила.

- Что?! – спросила Кора. Даже ее горе, и во сне огромное, отступило от такого известия. – Лючия, да что ты несешь-то?!

- Не все знаешь, стало быть, - хмыкнула старуха.

Лючия покачала головой, глядя на девушку с еще большим сочувствием.

- Откуда бы ей знать о таком-то, бабушка? – примирительно сказала она.

Не чуя под собою ног, Кора сделала шаг, другой, и оказалась с ней лицом к лицу. Лючия взглянула на нее с печальной улыбкой и с таким пониманием в глазах, что занесенная в воздух для крепкой пощечины ладонь Коры дрогнула.

- Не может быть! – сказала она, и, обхватив себя руками за бока, разрыдалась.

Неупокоенные ей не мешали, дожидаясь, пока она выплачется. Наконец, обессилев, Кора села на корточки рядом с надгробием, и, остаточно всхлипывая, принялась вытирать мокрое лицо подолом платья.

- Извини, - обратилась она к Лючии, подняв на нее лицо. – Мертвых нельзя бить, я знаю.

- Ничего, - легким, скорее символическим жестом экс-вампирка коснулась ладонью волос Коры. – Ты же не ударила.

- Сильна в тебе кровь перволюдей, - согласилась плебейская старуха сверху, но Кора не поняла ее. Старуха снова выдохнула свой вонючий дым.

Кора села на пятки возле ее согнутой ноги, расправила подол на коленях.

- Расскажи, что случилось в храме, - обратилась она к присевшей рядом со ней Лючии. И, помедлив, добавила, - пожалуйста.

Та, сквозь ожог, улыбнулась Коре чуть шире. Улыбка ей шла, и зеленые глаза у нее были красивые, хотя и очень уставшие. «Даже мертвая Лючия красивее, чем я», - пришла Коре невпопад мысль, и она покраснела, а коту стало неловко за то, что он подслушивает. Но сон не отпускал их – ни одного, ни другую – и оба вернулись к текущему моменту.

Лючия, словно тоже уловив Корины сетования, улыбнулась еще пуще.

- Времени у нас немного, - сидящая на надгробии старуха недовольно дернула ногой, - но я расскажу. Кому, как не тебе? – старуха фыркнула, но смолчала. Секунду поглядев в ее сторону, Лючия продолжала:

- Ты ведь, наверное, помнишь, что случилось со старшим сыном Мудрой?

- С этим, как его?.. А! Атаманом О’Брайаном! – вспомнила Кора. И ощутила укол совести, когда свисающая с постамента старушечья нога рядом с ней напряглась.

- Да, с ним, с Браном Справедливым, - кивнула Лючия. – Благородным и смелым мужем. В момент гибели ему открылось, где искать Предвечную, и он доверил свою посмертную тайну моему непутевому брату, который пришел в Запретный лес вместе с Мудрой. Ее тварная душа и плоть погибли тогда, растерзанные голодными духами, а мой брат спасся, его не почуяли, и окольными тропами ушел он из Гиблого леса. Бабушка его научила – окольными тропами ходить, да и самому ему эта наука легко далась после того, как он сгорел… Это же мы его на ту решетку под током толкнули… - лицо ее мучительно искривилось, а кулаки сжались: - Я ж братца, душеньку мою драгоценную, два раза сгубила! А ведь чаяла защитить!.. – старуха сверху опустила ладонь ей на макушку, и Лючия, закусив губу, ненадолго замерла, глядя перед собой неподвижным взглядом. Старуха погладила ее, раз, другой, и Лючия немного расслабилась, мотнув головой, взяла себя в руки. – Но он выжил-выкарабкался, а уж как – того неведомо мне, это уж бабушке виднее, - Лючия, а за ней и Кора подняли голову вверх, взглядывая на горбоносый профиль старухи, задумчиво прижавшей к сухим губам изогнутый ствол трубки. – Она его выходила. Бран Справедливый то, что от братца осталось, на свалке нашел, в деревню принес, в дом к бабушке… ну, то есть, к своей матери, и уж вдвоем они как-то вернули его на сторону живых…

- Нет времени объяснять, - скрипнула старуха. – Короче.

- Короче, - невесело улыбнувшись, кивнула Лючия. – Поделился славный муж О’Брайен своим последним откровением с моим братом, и отправил того в Саракис, на поиски Беловолосого. Но братец не спешил исполнить волю мертвого, потому что затаил на Светлого страшную обиду. И в тот раз, когда я по просьбе Соля попыталась с ним связь наладить (а я его Старшая была, и по человечьим годам, и по вампирской иерархии), он, хоть и отозвался на мой зов, но Светлому помочь не захотел. «Пусть своими силами справляется, - так сказал, - и не рассчитывает на других».

Старуха хмыкнула, но девушки не обратили на нее внимания.

- С тем Соль уехал. А мой братец, дождавшись отъезда, отправился к донне. Она будто знала, что он придет, вызвала меня несмотря на поздний час. Спросила… - Лючия наклонила голову, потом мотнула ею. - Впрочем, нет. Это к делу не относится.

Братца приютили у себя экстремисты, а у них были свои люди даже в нашем храме. Впрочем, это и неудивительно: иначе как же еще они получили бы доступ к «живой воде»? Одним из таких двойных агентов оказалась Меланида, она-то и вызвалась самолично провести братца в храм, - Лючия замолчала, глядя на Кору с ожиданием, но та покачала головой: для нее рассказ звучал логично. По крайней мере, принадлежность Меланиды к экстремистам объясняла все, и в первую очередь (Кора сжала зубы, чтоб не зарыдать) ее нелепую гибель, о которой сообщалось во вчерашней телеграмме из Саракиса. – Все шло хорошо, она ловко провела братца в покои донны, и там он открыл, наконец, перед Сиятельной жрицей сбереженною Браном великую тайну о том, что же такое, - последнее слово, «Аласта», она произнесла одними губами, а Кора и кот поежились. – Истина ошеломила всех, даже донна, казалось, на несколько мгновений утратила самообладание. Но быстро возвратила его. «Ты последуешь за мной?» - спросила она братца. Тот кивнул. «Ты мог бы прийти раньше», - упрекнула донна его. Братец покачал головой. «Я ненавижу Светлого всем сердцем», - сказал он. «Но я люблю тебя, Пречистая», - совершенно искренне добавил он. Донна сказала сухо: «Я знаю». Нагнувшись, она подобрала с пола лежащий у ее ног дорожный мешок. Все выглядело так, будто ей было заранее известно, что должно случиться. «Лючия! – обратилась она ко мне. – Тебе есть, что сказать?»

Я посмотрела на братца. Он… чудовищно изменился за то время, пока мы не виделись, но не в худшую сторону, нет. В худшую сторону изменилась я. А он просто стал другим, далеким-предалеким от меня и чужим, совсем не тот… любимый маленький братишка, которого я, старшая, должна была защищать. Он стал… таким взрослым, серьезным, взъерошенным. Как будто бы никто никогда не любил его. И я… я знаю, по чьей вине он стал таким, и я… - она сглотнула, справляясь с собой, - все, что я смогла сказать ему, было: прости. «Прости», сказала я ему и отдала кулон, тот самый, который Беловолосый мне подарил. – Кора расширила на нее глаза, но промолчала. - А брат… - сжав кулаки, Лючия завела глаза к каменному потолку, под которым, мужественно борясь с тьмой, потрескивал искрами одинокий факел. – Брат шагнул ко мне, молча взял кулон и отступил назад, на свое место подле донны. Донна сказала: «Бедное падшее дитя», - но смотрела она при этом не на меня, а на Меланиду. Она стояла ближе всех к выходу, за ней я, за мной братец и донна, и Меланида… ее просто смели, столкнули с дороги вдруг хлынувшие в покои гвардейцы. «Не бойся, бросай!» - приказала донна, а брат сунул руку в карман и сделал ею, этой рукой с какой-то черной штукой в пальцах, широкий жест в сторону входа, в направлении вражеской гущи. Донна тоже взмахнула рукавом, знаете, как дева-лебедь из сказки; а я все это видела, потому что стояла вполоборота и к тем, и к другим. Братец шагнул к донне ближе, их озарило светом, а потом то, что он кинул в сторону входа, взорвалось, и меня, поджаренную, швырнуло прямо на них.

Мгновенно запылал пожар, деревянные перекрытия, ковры, подушки, украшения, - все тут же вспыхнуло так страстно, как будто заждалось огня, засиделось в девках. А я… такие как я, мы ведь огня боимся до жути, ничто другое нас так не пугает, и я на некоторое время перестала соображать, будто лишилась разума вовсе. Еще когда донна, перед тем, как все пришли, вызвала меня к себе и спросила, не жалею ли я о чем-нибудь, уже тогда я подумала, что вот он, настал мой смертный час. Беловолосый дал мне кулон и предупредил, чтоб я не вздумала его снимать, а я… я сразу решила, что отдам его, что не буду больше пытаться выжить, хватит с меня. Ведь я… ведь я родного братца не уберегла!..

Но в тот момент, когда начался пожар, - закрыв глаза, Лючия содрогнулась, - когда почуяла я запах собственной паленой шкуры, то вдруг такая во мне прыть нечеловечья вздыбилась, что я, себя не помня, полезла к ним, в круг света и благодати, рыча, слюнями брызжа, когтями скрежеща… – Старуха сверху цокнула языком неодобрительно, и Лючия, на миг запнувшись, продолжала торопливо. – К делу это не относится, ты права, прости, Мудрая.

Не было мне ходу в круг света и благодати, сколько я ни скулила, ни скрежетала зубами и ни царапалась. Горело бумажное тело мое, кости как свечки, кровь, как смола, впервые за все посмертие теплая по венам закапала. Я и верещала, и визжала, и выла, дергалась, как пиявка на стекле, все присосаться к жизни, спрятавшейся за кругом благодати, норовила. Сама себе чужая была. Страх как помирать не хотела. Был бы за спиной хоть кто живой, не постыдилась бы я, ни пламя, ни огонь, ни сам черт бы меня не остановили! Но никого живого уж не было, только донна и братец, да не добраться до них, не по зубам они мне оказались. Иначе случись – не пощадила бы и их, - вскинув голову, Лючия полоснула по слушателям бешеным, безумным взглядом. Ноздри ее широко раздувались. Но слушатели молчали, не шевелились, ни мускулом не дрогнули – ни мертвая, ни живая, ни кот, душа-призрак, - и вскоре экс-вампирка расслабилась, разжала стиснутые кулаки, упорядочила дыхание. Поникла головой обреченно.

- Это называется инстинкт самосохранения, - неожиданно прокаркала сверху старуха-плебейка. – Силен он в тебе, как и во всех смертных тварях. А страх – так он весь от жадности вашей, от того, что окорачивать сами себя вы разучились. Вот через то мы и смогли вас проклясть, через неуемность вашу бездонную.

- Знаю, бабушка, знаю, - хрипло, все так же глядя вниз, на подол траурно-черного платья, проговорила Лючия. – Все знаю. Но даже сейчас боюсь. Даже сейчас ой как насовсем помирать-то не хочу!

- Потому-то и не стала Она тебя упокаивать, - проскрипела старуха насмешливо. – Потому-то ты и здесь, глупая, под землей среди каменных ящиков, а не там, где Древо Жизни плодоносит.

- Так и Древо-то не плодоносит больше, Мудрая, - подняв голову, невесело усмехнулась Лючия. – А уж коли Светлый добьется, чего хочет, так и вовсе никакой надежды ни для кого из нас не останется.

Старуха вновь цокнула языком.

- Брат твой тоже наломал дров, - сказала она. – Такую свинью Светлому подсунул, о какой и сам-то не мечтал, пожалуй.

- Что случилось, то случилось, - твердо возразила старухе Лючия. – Уж в чем, в чем, а в налете гвардейцев братец уж точно не повинен. Что-то пошло наперекосяк, кто-то почуял неладное, донес, но мы не знаем, кто и почему…

- Я знаю, - сказала Кора, и тут же две женщины скрестили на ней внимательные взгляды и даже кот заинтересовался. Кора сглотнула кислую от невольного страха слюну, вспомнив вдруг, что разговаривает с мертвыми. – Не вините ее. Она сама себя сейчас винит. - Лаконичный текст вчерашней телеграммы не объяснял намерений адресанта, столь срочно пославшего ее, а лишь провоцировал эмоциональный отклик, но после рассказа Лючии все нити соткались в узор. «Если бы я знала, что Мел там будет…» - написала напоследок адресант, и даже раскошелилась на три точки, а ведь телеграммы в столицу – удовольствие не из дешевых. – Это Лета сделала, - сказала Кора вслух. Кот не понял, а Лючия беззвучно ахнула и тут же быстро-быстро закивала.

- Ну да, ну да, она ведь всегда нами интересовалась. А в последнее время так и вовсе как с цепи сорвалась. Вначале, после того как Беловолосого впервые в вампирском обличии увидела, все ходила да справлялась у дежурных жриц, где держат новенького немого. Ну, а потом, когда он на первой лемурийской всенощной себя в качестве Божественного родственника предъявил, тут-то и вовсе любопытство нашу отличницу одолело, - теперь Кора слушала раскрыв рот: таких подробностей из жизни закадычной подруги она не знала. – Все твердила: «Как же так, ведь у него же кожа, как у вампира, холодная!». А мне совершенно не до нее было, я только отмахивалась, а она-то ведь всегда дотошная была, вот, похоже, и занялась собственным расследованием…

- Время, девицы, - качнула головой старуха сверху, и Лючия осеклась.

- Чем дело кончилось? – деликатно спросила Кора. Ей совершенно не хотелось вдаваться в подробности участия одной ее подруги в страшной гибели другой. Она была убеждена, что наверняка Лета действовала из благих побуждений. И отчего-то – коту было непонятно, отчего, но он чувствовал это очень живо – ей было стыдно и неловко осуждать подругу.

- Донна убрала преграду, - поникнув плечами, отвечала Лючия послушно. – Я уже червем расплавленным у ее кромки извиваюсь. Пламя вокруг ревмя ревет. А донна, как ни в чем не бывало, наклонилась ко мне, и даже прическа у нее не испортилась, даже на накидке парчовой ни пятнышка, ни складочки.

«Прими участь», - сказала она мне, глядя сурово. И взгляд этот ее холодный, и голос, как лед, остудили, наконец, мой страх и бешенство голода. Как будто я была смертельно больна, а она дала мне лекарство. Как будто в жарко натопленной, душной бане приоткрыл вдруг кто-то дверцу, впустил свежего, скрипучего, морозного воздуха. Я наконец-то могла думать, смогла увидеть, наконец, то, о чем недавно провозгласил братец. И я подумала: «Приму, Мать. Давно пора». С благодарностью подумала. И Дева шагнула мимо меня, а ревущий огонь расступился перед ней, как своенравный дурной зверь уступает вдруг хозяйской ласке. Я уже… смирилась и увидела все, что суждено мне было увидеть, и готова была провалиться в ад, как вдруг братец преклонил предо мной свое кривое колено и, нагнувшись низко, поцеловал в опаленный лоб. И лето моего детства зацвело вокруг в последний миг моей жизни, и травы, и незабудки, и земляники ягоды, алые, яркие, как бусинки, сладкие-сладкие! Я закрыла глаза и почувствовала на губах спелый земляничный вкус. А потом снаружи, когда донна и братец ушли, вновь взревел огонь и на меня упало стропило, и все-все кончилось. Так я и попала сюда, а бабушка нашла меня и привела в чувство.

- Смерть не выглядит такой уж страшной, - неловко сказала Кора, оглядываясь вокруг. На сей раз усмехнулись обе, и старуха, и Лючия, а кот сморщил морду.

- Смерть дальше по коридору, - сказала экс-вампирка, - куда живым ходу нет. Мы с бабушкой вышли поболтать с тобой в предбанник, видишь, перекур у нас. Но скоро он закончится, и мы вернемся обратно, - она зябко повела голыми плечами.

- Смерть – это камера-одиночка, - добавила старуха, выпуская в воздух новую струю сизого дыма. – По крайней мере, для таких, как я и она.

- Но вы же вместе, - заметила Кора.

- Только лишь благодаря амулетам, которые Светлый нам дал. Но я отдала амулет сыну, и сейчас он свободен от одиночного заключения, а она, - старуха взмахнула рукой в сторону Лючии, - брату, чтобы искупить свою вину перед ним. Но даже тот недолгий срок, пока мы владели ими, позволил нам встретиться здесь, в этом загробном царстве каменных ящиков.

- Ты в опасности, Кора, - продолжила Лючия, как только ее старшая товарка замолчала. – В большой опасности. Поэтому-то Светлый и дал тебе этот амулет. Ни за что не расставайся с ним, слышишь? Что бы ни случилось!

- Я в опасности, потому что ношу этот амулет? – спросила Кора обеспокоенно, невольно дотрагиваясь рукой до цепочки на шее. – Что за опасность?

- Нет времени объяснять, - старуха выпрямилась над ней, а Лючия встала, подавая руку. – Тебе пора уходить, маленькая жрица.

- Но постойте, - растерянно пролепетала Кора, неуверенно поднимаясь на ноги с помощью Лючии. – Ведь вы так и не сказали мне, что же такое…

- Не произноси это имя здесь, когда мы так близко! – выпучив глаза, зашипела на нее Лючия. – Нам не защитить тебя с этой стороны, теперь ты сама должна быть благоразумна!

- Сделай все правильно! Помоги Светлому! Ему и так нелегко придется против всех! – вмешалась старуха, отгоняя девушку от надгробия по направлению к выходу. Лючия тоже тянула ее к двери, но Кора, сделав несколько неуверенных шагов, заупрямилась.

- Что значит - правильно? – воскликнула она, вырывая руку из ослабевших пальцев Лючии. С той творилась какая-то трансформация, она старалась не поворачиваться к Коре всем корпусом и заслоняла лицо рукой в перчатке. – А если неправильно, то что? Да и чем я, мелкая сошка, могу помочь Солю?!

- Нет времени объяснять, - угрожающе зарычала старуха, и Лючия вдруг с силой толкнула Кору в плечо, заставив отшатнуться к двери.

- Убирайся! – прохрипела она, и Кора увидела, как когти пропарывают атласную ткань перчатки, а на месте ожога обнажается череп, открывая взгляду челюсть с неестественно длинными клыками. – Котик, миленький, уводи скорей отсюда эту чертову дуру! – она угловато, изломанно дернулась, и новый ошметок кожи с головы шлепнулся к ее ногам. Лючия, вдруг по-паучьи растопырившись, пала вслед за ним на все четыре конечности. Голова ее под странным углом выгнулась. Выкачанные глаза экс(?)-вампирки зажглись двумя кровавыми огоньками, жуткая черная ухмылка раскроила бледное лицо надвое. Факел под потолком затрещал, зачадил, будто задохнулся в собственном дыму. Кора остолбенела. Из глубины комнаты, от утонувшего во мраке надгробия, донеслось хриплое звериное тявканье с подвыванием, и синими призрачными звездами вспыхнули длинные глаза лисицы-оборотня.

*

Встрепенувшись, кот вскочил на ноги. Стыд и позор! Он проморгал угрозу! Вверенную ему девицу срочно пора спасать!

Кора так и спала, уткнувшись лицом в книгу, рот ее был раскрыт и драгоценные чернила под ним расплылись от лужицы слюны, натекшей за время сна. Кот помнил ее спящее лицо грустным и заплаканным, отрешенным, а сейчас видел его натянутым, как свежая шкура на каркас для будущей маски, костяным от охватившего девушку ужаса. Глаза Коры метались под сомкнутыми веками, брови сложились трагическим домиком, губы дрожали. Глухой стон рокотал в ее глотке, но он был слабый, бессильный разбудить ее, и кот просто со всей силы полоснул Кору по голой руке. Свежие царапины тут же набухли кровью, капли пролились на драгоценные страницы, на которых убористо и скрупулезно перечислялось, сколько коку риса потребила придворная кухня летом позапозапрошлого года.

Кора, ойкнув, наконец-то проснулась, тут же прижав растопыренную ладонь к пострадавшей руке и глядя во все глаза на застывшего, вздыбив короткую шерсть, напротив нее кота. Сонная муть и морок перевернулись в ее глазах, Кора причмокнула губами, сглотнула слюну.

- Котик, миленький? – хрипло со сна сказала она, обращаясь к животному на ее конторке. – Агат, ты?

Успокаиваясь, кот сошел с гроссбуха и сел на стол, обвив ноги хвостом. Покладисто наклонил голову, позволяя Коре погладить его.

- За что ж ты меня так? – невесело усмехнулась она, баюкая раненую руку. Глаза ее, которым вернулась осмысленность, стали задумчивыми.

- Вот тютя, - сказала она, поглядев на раскрытую перед ней книгу и грязную кляксу из промокших чернил вперемешку с кровью. - Что ж я не спросила-то их, где искать эту… - воровато оглядевшись, она захлопнула испорченную книгу и плюхнула на нее остальные тома. Подмигнула коту. – Спасибо, что разбудил. Хорошо, что ты цел, – вдруг разом погрустнев, добавила она. – Как ты вообще здесь оказался?

Кот встал и, выгнув спину, потянулся, с превосходно отрепетированным презрением глядя на девушку. Ее, как ни странно, это взбодрило.

- И вправду, - сказала она, с видимым удовольствием выпрямляясь на стуле, - а не сходить ли нам в столовую, как думаешь? Я сегодня еще даже не завтракала, а ведь Максимиллиан вчера весьма и весьма лестно отзывался о дворцовой кухне. Ты же тоже местный, а, Агат?

Не слушая ее разглагольствований, кот спрыгнул с конторки и заспешил по направлению к выходу из читального зала. Но на середине пути все же остановился и снисходительно оглянулся на девушку. Прижав к груди стопку громоздких книг, она, всклокоченная спросонья, отдуваясь, следовала за ним. Забавная девица. Может быть, все же не зря Светлый и хозяйка-сестра выбрали ее в качестве наперсницы?

«Или в качестве жертвы», - вдруг угрюмо подумал кот словами сложную и нехорошую мысль. Что-то во всей этой истории ему чудилось смутно знакомым: доверчивый человечек-простачок и за его спиной тайный заговор двоих могущественных. Что-то сталось с тем человечком в итоге?..

Кот попытался вспомнить, но для его маленького и простого умишка все эти усилия оказались чрезмерными. В диком поле из слов слишком легко было заблудиться, провалиться в кротовую нору времени, а уж этого он позволить себе никак не мог. Ведь у него было дело. И он предпочел делать свое маленькое, простое дело – следить за девушкой Корой, вести ее, стеречь ее покой, столько, сколько будет нужно, до тех пор, пока хозяйка-сестра, Всеблагая, не велит ему перестать. И тогда он, конечно же, перестанет. Ведь любое живое существо радо служить и угождать желаниям Всевечной.

Месяц сливовых дождей, 8-ой день второй декады, венера

Кора быстро привыкла к коту и впустила его в свое жилище. Ей было одиноко в чужом городе, тоскливо, она горевала по погибшим подругам, и ей нужен был кто-то живой и уютный, чтобы разделить с ней ее скорбь. Дон Торис тоже не забывал о ней и по-своему заботился: на третий день ее пребывания в столице его секретарь пригласил Кору пообедать с ним, а на следующее утро к ней нагрянули грации – сводить девушку по магазинам и красиво приодеть ее – вечером она была приглашена на званый ужин во дворец. Кот вместе с ними по магазинам не пошел – от граций было слишком много шума и эмоций, да и самого его ждало важное поручение от хозяйки-сестры. Дождавшись, когда оживленно щебечущие девушки начнут покидать комнату Коры, он, задрав хвост, выскочил вместе с ними за дверь. Не слушая призывов Коры вернуться (не таких уж, впрочем, настойчивых), он порскнул по коридору к лестнице и оттуда, через просторный холл, на улицу. Он превосходно ориентировался на всей территории дворца – и внутреннего, и публичного, - немного знал лазейки за пределами внешней стены. Но там, куда ему предстояло прийти, он никогда не бывал. А значит – медлить нельзя.

Торопливо пересекая лужайку, затем посыпанную белым песком тропинку, дальше семеня по брусчатой мостовой, кот заставлял себя мыслить. В прошлый раз, в другом городе, он покинул хозяйку-сестру для той же надобности, что и Кору сейчас, - но только в тот раз он потерялся, оказавшись за пределами знакомого ему космоса. И ритм простой жизни захватил его. В тот раз он толком не знал, как отыскать то, ради чего он расстался с любимой хозяйкой-сестрой; у него было лишь смутное предположение (оно оказалось ложным), что он сумеет найти это по схожему запаху. В тот раз у него было мало шансов, но достаточно времени, которое он потратил на мимолетные удовольствия бродячей кошачьей жизни. В тот раз он почти растерял остатки сложности, доставшиеся ему от прошлой жизни. Этой ошибки нельзя повторить. Если он в течение ближайших часов не найдет то, что ищет, и не вернется с этим во дворец обратно, все рухнет. Никакого другого будущего не останется.

Но он не совершит ошибки.

Не сбавляя скорости, кот ловко (главное – не смотреть вниз) взбежал по стволу дерева до ближайшей прочной ветви, набрал на ней разгон и – мощно толкнувшись задними лапами, послал свое тело в полет. Тут не надо было думать, главное – не думать, позволить телу делать то, что оно знает лучше, и кот приземлился на гладкой черепичной крыше наружной стены, отделяющей территорию обитания небожителей от всего остального города. Дворец стоял на холмах, стена шла по их гребням, и сверху коту открылось великолепное зрелище: волны остроконечных крыш, выныривающие из кудрявой пучины зелени, белокаменные храмы, тонконогие и хрупкие как олени, гордо вздевшие ажурные портики-рога над высокими колоннами, ступицы площадей, от которых лучами разбегаются улицы, кучное движение людей и животных, бег облаков и чередование света и тени над городскими кварталами, переливчатое, как в калейдоскопе. Свежий ветер раннего лета играет с флагами многочисленных гильдий, воздетыми над слободками мастеровых, с разноцветными лентами на шестах, и праздничные храмовые фонари и гирлянды выделывают в воздухе кульбиты под его бесплотными легкими касаниями. За городом сверкает река и видны полоски полей, отличающиеся друг от друга оттенками зелени, а за этим за всем, вдалеке – белые облачные ореолы и снежные шапки далеких, призрачных гор дрожат в серебристом мареве Купола. Прекрасный мир, небо цвета первозданной лазури, в нем – отражение праокеана, чьи голубые младенческие глаза наблюдали еще рождение сестрицы-солнца. Хрупкая, трепетная красота, безбрежность, от которой теснит в груди, а в сердце, обливающемся слезами счастья, рождается молчаливая поэзия. Безмятежность, бесконечность, немой восторг – все то, что, следуя своему слепому долгу, Светлый вскоре намерен разрушить.

Набирая новый разбег, кот промчался по верхушке крыши, дыша принесенными ветром в охапке запахами, и, достигнув необходимого предела, прыгнул вновь, растягиваясь в полете, чтобы парить, и собираясь в тугую пружину, чтобы приземлиться. Лапы его гибко коснулись обкатанных камней наружной мостовой, тело заработало для бега, и, лавируя под ногами прохожих и быков, пробегая под днищами повозок, кот помчался дальше – в направлении юго-западных ворот, где располагались дешевые гостиницы для паломников и торговцев из Срединных провинций. Здесь начиналась незнакомая коту территория, куча людей, множество опасностей, за которыми необходимо было следить в оба. Но думать кот не перестал – пока он думает, его связь с хозяйкой-сестрой не ослабевает, и он все еще может помочь ей, все еще может быть ей полезен. Даже если он не понимает, чем. Даже если он недоумевает, как эта попытка помочь Светлому может оказаться полезна его хозяйке. Ведь она же сама приговорила Светлого к поражению. Она сама позаботилась о том, чтобы он обязательно проиграл.

А потом она стала желать ему победы.

Люди и скот шли сплошным потоком, коту пришлось задержаться и, примерившись, проскальзывать мимо ног и колес в открывающиеся промежутки. Когда он думал об этом словами, поведение хозяйки-сестры казалось ему парадоксальным. Но стоило ему отключить поток сознания, чуть пропустить логику простого впереди сложного, и парадокс исчезал, как будто его никогда не существовало. Хозяйка-сестра все делала правильно, только так, как нужно. Она была олицетворением могучей силы, ее источником, она стояла на перекрестке времен и держала в руках ключи от всех направлений. Она была потоком и руслом, причиной и следствием, матерью и дитем одновременно. Она носила маску Януса – хранителя дверей, и была повернута лицом ко всем четырем сторонам света.

Разумеется, при таком раскладе ее левая рука абсолютно не ведала, что творит правая, и наоборот, но это было не важно до тех пор, пока они действовали согласованно и делали только то, что им было нужно. Как коту, чтобы оставаться сложным, приходилось прилагать усилия и думать словами, но нельзя было этого делать, чтобы совершать простые движения, так и хозяйке-сестре полагалось быть непредсказуемой и парадоксальной, чтобы иметь возможность вмещать в себя весь универсум. Так сложно объяснить это себе словами кот не смог бы, сколько ни старался, но именно это он чувствовал подспудно, всеми фибрами своей простой маленькой формы. Чем более простым он становился, тем более понятной делалась ему природа хозяйки, и наоборот - постичь ее рациональным умом было совершенно невозможно. Кот не стал даже и пытаться. Вместо этого он начал думать о Светлом.

Он невзлюбил его с самого начала. Светлый был опасен, он угрожал стабильности, он заставлял хозяйку-сестру страдать и молчаливо мучиться. В конце концов, его появление доставляло неудобства и самому коту: ведь раньше ближе него никого у хозяйки не было, а потом вдруг возник этот Светлый. Он заставил хозяйку-сестру полюбить его, и коту больно было наблюдать, как тщетно она бьется в тенетах неродной ей любви, опутанная ею, будто паутиной, как душно, как тяжко ей быть нелюбимой в ответ. Но постепенно, следя очень ревниво и очень внимательно, кот кое-что стал замечать. Причину, по которой хозяйка полюбила Светлого. Причину, по которой его полюбила та, другая, чья любовь опутала хозяйку тенетами, как паутиной.

Светлый был действительно светлым, в нем сиял свет – яркий, ровный и надежный. В сердце этого света, как и у всех, таился уголек тьмы, но ведь без угля не бывает огня, это всем известно. Сияние души Светлого было мягко, конечно же, ее жар мог обжечь, как жар любого огня, любого Солнца; он мог, этот жар, испепелить города и легионы. Но в нем не было зла, не было безжалостности. В нем было сострадание. И потому – свет этой яркой, упрямой, смелой души так привлекал к себе многих.

И кот простил Светлому все те беды и горести, которые он причинил – и еще причинит – его хозяйке-сестре. Она простила их ему, и полюбила его, и выбрала его сторону, и кот последовал за ней, наконец-то увидев – она сделала это по своей воле. Она доверилась ему, прислонилась к столпу этой дикой, явившейся из-за-грани души, а кот доверился выбору хозяйки, как и всегда, как тогда еще, когда они были только двое друг у друга, вдвоем против целого мира и угрюмой судьбы.

Сейчас их стало трое.

Пусть даже одной рукой хозяйка-сестра пытается погубить, а другой – делает все, чтобы спасти Светлого от той гибели, на которую он – из сострадания и чувства вины ко всем – обрек сам себя. Кот не будет никому из них мешать. Он слишком мал для этого. Но он сделает все, чтобы помочь. И в первую очередь – он найдет на постоялом дворе и проведет во дворец этого странного Нула, нового знакомца хозяйки-сестры. А это значит – кот пролез сквозь живую изгородь на территорию чьих-то владений, и едва не схлопотал сердечный приступ из-за здоровенной псины, молча и неумолимо погнавшейся вдруг за ним до ближайшего дерева, на которое кот взлетел в мгновение ока и, дрожа, прижался к стволу – это значит, что медлить нельзя ни секунды. Хозяйка-сестра счастлива и спокойна лишь до тех пор, пока Светлый жив, как только его не станет, весь мир потеряет любую надежду, поскольку последней надежды лишится Она – Всемировая создательница, единый центр и столп универсума. Если это случится: кот не успеет, Нул заупрямится, или что-то еще неправильное произойдет – Светлый выполнит свою миссию, и все-все разрушится. Наступит конец времен.

Прижимаясь дрожащим телом к шершавой, прогретой солнцем коре раскидистого клена, кот со страхом бросил взгляд вниз, на беззвучно беснующегося у подножия дерева мохнатого кербера. Кот был немой и пес, его стерегущий, по нелепому стечению судьбы тоже оказался лишенным голоса.

«Уходи», - тоскливо подумал ему кот и взобрался слегка повыше, туда, где ствол начинал сужаться и расходиться развилками. Добродушный ветерок налетел, качнул ветки, прошуршал листвой, будто мимолетно погладил клен по растрепанной кудрявой голове.

Денек был диво как хорош. Прищурившись и чувствуя, как колотится по всему телу сердце, кот чуть подвинулся и посмотрел на задравшего лохматую башку к небу пса. А потом, приложив сложное усилие, чтобы порвать стальную цепь инстинкта, намертво припечатавшего его к спасительному дереву, он толкнулся всеми четырьмя лапами и спрыгнул из поднебесья псу на голову.

*

Грации свое дело знали и вечерний наряд мне подобрали сногсшибательный. Черное платье с пышной длинной юбкой, открытыми плечами и газовой накидкой цвета обсидиана. Кокетливая головная повязка с гагатовой брошкой, длинные перчатки с браслетом из серого жемчуга, миниатюрная наручная сумочка и лакированные туфельки на небольшом каблуке. Никогда прежде в своей жизни я не была одета так дорого и с таким вкусом. Любезные грации помогли мне с макияжем и укладкой волос, и Максимилиан, заехавший за мной в паланкине на бал, не смог скрыть восхищенного взора и всю дорогу до дворца рассыпался в комплиментах.

Я чувствовала себя Золушкой из сказки. У вторых дворцовых ворот нам пришлось покинуть паланкин (таковы правила) и идти пешком сквозь следующие двойные ворота. Максимилиан торжественно вел меня под руку, а я не могла сдержать любопытства и вертела головой по сторонам, насколько позволяли приличия. Мы миновали первую внутреннюю прихожую и вышли на открытую галерею вновь, идя мимо ряда почтительно склонившихся слуг в нарядных одеждах. За пределами галереи шелестели ранние столичные сумерки, зеленые и розовые фонарики мягко поблескивали в уютных объятиях наклоняющейся над дворцом ночи, умиротворяюще шуршал водопад в недалеком пруду, раздавался мерный стук коромысла содзу. «Ближе к одиннадцатой страже на острове посреди пруда устроят фейерверк, - посулил мне Максимилиан, - в честь твоего дона, сеньорита Кора».

Я зябко повела плечами, закутываясь в накидку поплотнее.

- С нетерпением жду встречи с ним, сеньор, - соврала я.

- До этого времени будут и танцы, и состязания музыкантов, и катания на лодках, - благородно не заметил моей неловкости спутник. – Не столь уж часто простые смертные, как мы с вами, удостаиваемся удовольствия присутствовать на внутренних дворцовых празднествах. Прошу вас, наслаждайтесь моментом, сеньорита.

- Благодарю, - мы миновали еще одни золоченые ворота (вход в лотосовые покои) и, пройдя по уложенным на песке циновкам, поднялись по ступеням в сам дворец. Паж приоткрыл перед нами двойные створки и, склонившись в глубоком поклоне, мы вместе вошли в священный праздничный зал.

Мы прибыли вовремя и успели рассесться на своих местах на вышитых серебряной нитью подушках лицом к тронному помосту. Гости еще подходили, деликатно семеня обутыми в белые носки ногами, пробирались к своим местам. Нам с Максимилианом, как самым незнатным в честной компании, полагалось сидеть почти у входа, по правую руку от террасами расположенных помостов – на каждом следующем, по мере приближения к трону, располагались все более важные персоны. Всего нас оказалось человек сорок, а такие, как Максимилиан и я, - в меньшинстве. Было много жриц и жрецов в ритуальных одеждах, фрейлин и пажей в затейливо расписанных придворных костюмах: мужчины носили высокие шапки, а женщины длинноволосые парики, и все вокруг блистали изысканностью нарядов.

Зал был погружен в спокойный, мягкий полумрак, вокруг приятно пахло ароматным дымом от многочисленных курильниц. Постепенно все гости собрались, разместились, приняли приличествующие случаю позы и расправили складки длинных одежд. Свет в общем зале, где мы все сидели, стал меркнуть, и возбужденные шепотки присутствующих затихли.

Наконец, свет полностью погас, но зато один за другим стали вспыхивать лучи, направленные на ступени трона, где полагалось сидеть высшим аристократам. Как и любая свободнорожденная девочка, я была с малых лет знакома с устройством императорского трона – этакой пирамиды, чье основание гораздо шире, чем верхушка. На нижних ярусах ее находились места для четверых верховных божеств - плодородия, ремесла, торговли и подземного мира. В отдельных кругах света ярких прожекторов возникли фигуры сидящих, скрестив ноги, аристократов, каждый в ритуальном облачении своего культа.

Максимилиан слегка тронул сложенным веером в темноте мою ладонь, и я кивнула ему, по длинным серьгам из оправленных в червленое серебро аметистов узнав дона Августа, чье лицо было скрыто птичьей маской, а голову венчал пышный головной убор из перьев и засушенных трав. На следующем ярусе снова попарно сидели четверо – двое одинакового телосложения, по одежде и по позам похожие друг на друга, как близнецы, - воплощенные Лучник и Охотница, но только обе как будто девушки: одна с лирой, другая с луком за спиной, - лазоревые и желтые ленты в длинных волосах, легкие сандалии и воздушные туники, маски в цветах весны; и следующие двое – отнюдь не пара, не ровня друг другу: она - изящная атлетка в украшенном алым гребнем шлеме, в бронзовой маске с благородными, безупречными чертами протагониста, в длинной мантии, с коротким копьем в руке; и он – мускулистый, полуобнаженный, одетый в широкие штаны и высокие сапоги из телячьей кожи, на лице – широколицая улыбающаяся маска, и буйство русых кудрей вокруг нее, в правой руке плеть, а в левой – пузатый бочонок хмельного.

Еще выше – оставшиеся трое: справа - гордый и свирепый воин в синих шароварах и огненного цвета накидке, в медных доспехах и с устрашающим косматым париком на голове; слева – юноша в скромной одежде чиновника среднего ранга, с браслетом-змеей на жилистой левой руке; между ними – статная женщина с прекрасными золотистыми косами, одетая в двенадцатислойное платье, поверху – алая накидка с жар-птицей, лицо закрыто до глаз.

И, наконец, на самом верху – Его Верховное Величество, Солнечноликий бог собственной персоной – Император, Божественный, Священный жрец-супруг Безликой матери-жизни. Он был облачен в белоснежные с фиолетовым узором шелковые одежды, на голове – золотая тиара, лицо скрыто накидкой, как у расположившейся рядом женщины, его Первой наложницы, - в одной руке нераскрытый свиток, в другой скипетр. В отличие от всех остальных аристократов, сидящих, как и мы, их подданные, на пятках на подушках, Император восседал на троне с подлокотниками, спинка у которого была красного бархата. Рядом, чуть в глубине, на троне пониже сидела Императрица – в синем закрытом платье, в звездной накидке, белые серебристые локоны красиво рассыпаны по плечам. Я знала и так, что это не донна, но все же несказанно удивилась – насколько вид Ее Священного Величества оказался вдруг неказист и несоразмерен облику моей научной руководительницы. Той не нужно было прилагать усилий, чтобы выглядеть царственно, в самой позе ее, в осанке таились скрытая сила и достоинство. А эта… Императрица выглядела обыденно, как нелепый истукан возле подлинного произведения искусства, Императора. Как подделка рядом с шедевром.

Но тут же я отвлеклась. Потому что луч света высветил у ног Божественного еще одну подушку, черную, и – по залу пронесся вздох изумления – коленопреклоненную фигуру на ней: спиной к нам, лицом к Императору. Одет этот новый персонаж был в черную форму, какую носят уборщики в время богослужений или помощники сцены в театре, когда нужно незаметно сменить реквизит, но по спине – тут сердце у меня екнуло – его змеилась длинная толстая коса, и с бешено заколотившимся пульсом я узнала Соля.

Стукнула колотушка, едва не заставив меня подпрыгнуть на месте от неожиданности. Император взмахнул рукой со свитком в театральном жесте, Соль поднял на него лицо (оно было свободно от маски, но нам, зрителям, не видно), и зазвучала музыка – флейта и кифара. Император сделал еще один жест, нарочитый, чтоб всем собравшимся в зале было видно, и свиток развернулся перед ним, закачавшись нижним концом перед лицом стоящего на коленях Соля. Раздался голос – монотонный, заунывный, он шел со стороны, как в театре, - голос рассказчика, объясняющего зрителям подоплеку происходящих на сцене событий.

- Рескриптом сим провозглашаем мы нашим добрейшим подданным о том, что в оный 18-ый день сезона посадки риса судьбе стало угодно явить всеобщему взору нашего дражайшего родственника, каковой достиг совершеннолетия лишь сегодня, о чем с торжеством и гордостью мы вам возвещаем! Славьте дорогого нашему сердцу Ганимеда, нашего возлюбленного брата и друга, дарующего радость и веселье виночерпия богов! Славьте, славьте, эвоэ, любезнейшие, великий день сегодня во дворце!

Расположившиеся у его ног аристократы и все мы, допущенные к закрытой церемонии, в едином порыве, приподнявшись на подушках, вслед за глашатаем вскричали: «Эвоэ! Слава Божественному отроку, слава!» Музыка бесновалась, а сидящий на троне Император опустил перед Солем руку и вложил свиток в его протянутые над головой в молитвенном жесте ладони. Соль поднял голову и, поднеся свиток к лицу вплотную, кажется, поцеловал, хотя с моего места было видно неточно.

Склонившись ниц перед Императором, Соль положил свиток на низкую подставку перед собой и аккуратно поднял с нее что-то белое. Приложив к лицу, взглянул на Императора вновь. Тот опять взмахнул рукой, привычно и точно, как хищная птица крылом, и Императрица, словно тихая тень, встала за его спиной, чтобы в два скользящих легких шага очутиться перед Солем и, заслонив его от нас своим плотно задрапированным телом, помочь ему завязать маску. Сделав это, Императрица поклонилась своему земному супругу, Соль вновь простерся ниц. Императрица вернулась на свое место, а Император встал с трона и, чуть наклонившись над младшим аристократом, протянул ему свободную руку, помогая встать с колен. Музыка грянула вновь, на сей раз в экстазе, собравшиеся, и я в их числе, вновь закричали «Эвоэ!» и «Многая лет Императору! Банзай Божественной Семье!» Несколько торжественных мгновений базилевс и Соль стояли бок о бок в круге света, держась за руки, как побратимы, а мы скандировали и аплодировали им, экстазируя, будто в финале мистерий. Затем озарявший их свет погас, и все мы на некоторое время остались сидеть в темноте, в которой лишь резко вскрикивала музыка. Но вот свет зажегся вновь, на сей раз по всему залу, оставив неосвещенной лишь пирамиду с аристократами.

- Банкет, - объяснил Максимилиан в ответ на мой недоуменный взгляд, и помог мне сменить местоположение: всем гостям вместе с подушками надлежало переместиться к стене, чтобы дать дорогу слугам, разносящим столики с яствами.

И те, и другие действовали расторопно и слажено, и не прошло и четверти стражи, как все сорок человек чинно расселись вдоль стен перед своими столиками. Общий свет вновь слегка потускнел, опять зазвучала музыка, куда спокойнее, на сей раз, чем раньше, и снова трон-пирамида с небожителями озарился. Теперь каждый из них держал в левой руке веер, сидя перед изысканно сервированными столиками: нам, простым смертным, не полагалось видеть, как аристократы едят, но мы были удостоены чести наблюдать, чем они лакомятся.

Императора и Императрицу закрывала ширма, из-за которой видны были лишь их силуэты. Однако рядом с этой ширмой, с черпаком в руке, стоял на одном колене Соль, которого я сперва не сразу и узнала. Его одежда поменялась – на нем была мышиного цвета туника с короткими рукавами, препоясанная серебристым кушаком, простые штаны до середины голени и позолоченные сандалии. Его маска озорно улыбалась, круглясь румяными щеками, и лишь волосы все так же были собраны в косу, перевитую черным шнурком. Он стоял как часовой подле трона Императора, держа черпак наготове, и выглядел вполне мирным и довольным собой, превосходно вписанным в распорядок торжества. И все же мне стало не по себе, под ложечкой нехорошо засосало.

В зале еще шуршали и шептались гости, пажи и служанки разносили последние столики, аристократы тоже к трапезе пока не приступали, и, наклонившись к Максимилиану, я шепнула ему на ухо:

- Все же странно, что молочное имя младого дона столь сильно не соответствует его новому статусу.

- Что-что, сеньорита, простите? – подался ко мне Максимилиан. Тут до него дошло. – Ах, - сказал он, изящно встряхивая рукой, чтобы открыть веер - все же в закрытом зале было слегка душновато, - это пустяки, любезная Кора, всего лишь промежуточный ранг. Ведь наш общий друг и дон вступил в общественную жизнь только сегодня. Вполне естественно, что Божественный желают держать его подле себя.

- Ах вот как, - я с пониманием кивнула. Что ж, это все объясняло. К тому же личный виночерпий базилевса и впрямь очень интимная должность, которую не доверишь абы кому.

И все же, и все же… Для отвода глаз публике этой уловки, может быть, и достаточно, ведь вон, даже Максимилиан купился. Но он не знает того, что знаю я. Не знает того, что могут знать аристократы. Ведь совершенно точно, что Соль не один из них. Ведь их – вот уже много лет - вполне определенное количество, а новым особям просто неоткуда взяться! После рассказа Соля в поезде и трех дней, проведенных за ковырянием никому не интересных придворных архивов, мне это было совершенно ясно. Соль может водить демос за нос сколько душе угодно, но ему ни за что не обмануть себе подобных. Они уже раскусили его, назвав именем персонажа, который даже не был божеством по рождению, а всего лишь стал таковым благодаря благосклонности Громодержателя. Он даже никакого места в официальной иерархии не занимает, этот отрок Ганимед, - всего лишь служка на подхвате, предмет личного интереса своего патрона. На какое будущее Соль рассчитывает, начав карьеру в столь низком статусе?!..

Музыка затихла, колотушка стукнула вновь. Подле моего столика почтительно присела на колени служанка, наполняя терпко благоухающим вином мой кубок. Закусив губу, я наблюдала за тем, как то же самое проделывает Соль для сидящего за ширмой Императора.

«Ах да, - подумала я, автоматически вздымая кубок вместе со всеми вслед за четким жестом Божественного, - ведь Соль не собирается строить здесь никакую карьеру. Ведь он пожаловал сюда, чтобы все здесь разрушить…»

«Долгих лет Императорскому дому, банзай!» - вскричал глашатай, и наш хор – небожителей и простых смертных – подхватил этот клич. Максимилиан обернулся ко мне, сияя темными глазами, протянул кубок. Мы чокнулись.

- Торжественный день, сеньорита Кора! – с чувством произнес мой добрый спутник и провожатый. – Великий, незабываемый, торжественный день!

- Жду не дождусь увидеть фейерверк, - в тон ему отвечала я и, раздосадованная фальшивостью собственного голоса, опрокинула в себя вино.

«Надраться в стельку, что ли, пока можно? - мрачно подумала я, заедая превосходный, но все же чересчур крепкий для меня вкус виноградиной. – Недолго нам осталось. Раз уж сами божественные не хотят его останавливать, что же нам, жалким смертным, остается?»

*

Надраться в стельку оказалось не самой блестящей моей идеей. От крепких напитков и их смешивания меня быстро развезло и я впала в плаксивость и меланхолию. Максимилиан, как истинный джентльмен, не бросил даму в беде, а продолжал носиться со мной, по непонятной причине не отпуская с торжества домой.

- Это неприлично, - твердил он, как заботливая нянюшка, сопровождая меня – в очередной раз за вечер – в уборную. Меня мутило, пару раз вывернуло, подмывало рыдать. Но добрые грации сделали мне такой несравненный макияж, что размазывать его было жалко. К тому же некая рациональная, хорошо вышколенная матушкой часть меня не теряла еще надежды на удачные знакомства и зарождение связей на будущее. Поэтому, несмотря на весь свой пессимизм и все эти ужасные новости с родины, от которых мне все время хотелось волком выть и невыносимо тянуло домой, я все же была благодарна Максимилиану за его заботу.

Когда пышный пир закончился, он повел меня вслед за всеми гостями во внутренний дворцовый сад, где в прячущихся в укромных уголках беседках проходили всякие конкурсы и состязания. Аристократы тоже были там, некоторые даже участвовали в интересующих их турнирах, и при толике удачи можно было обменяться с кем-нибудь из них парой слов. Мне из-за нетрезвого моего состояния сначала не везло, я чувствовала себя ужасно и предпочитала избегать общения с кем бы то ни было. Конечно, от встречи с Солем судьба меня не уберегла. Хвала богам, что он не стал слушать моих несвязных поздравлений, а, не снимая маски, махнул рукой, тут же развернулся на пятках и ретировался. А я поспешила «попудрить носик еще» раз, и меня снова вырвало.

Наконец, Максимилиан, выведя меня из уборной на воздух и усадив на скамейке на берегу пруда, отправился за мороженым и напитками, надеясь, что это приведет меня в чувство. Откинувшись на спинку скамейки, я утомленно сидела, обмахиваясь его веером, наблюдая, как скользят по темной ровной глади воды изящные длинные лодочки. Вдруг одна из них проплыла совсем недалеко от меня.

- Эй, да ведь это же душечка Кора! – услыхала я добродушный возглас.

Не веря ушам, я выпрямилась на скамейке, пристальнее вглядываясь в пассажиров судна. Один из них махал мне рукой.

- Лучезарный дон Август! – воскликнула я, разглядев его. Тут же, вскочив, присела в глубоком поклоне.

Он, не переставая махать мне, дал отмашку гребцам и те направили лодку к берегу.

- Как ты поживаешь, малышка? – ласково спросил он меня. – Почему сидишь здесь одна-одинешенька?

- О нет, нет, Ваше Высочество, ваш секретарь, сеньор Максимилиан сопровождает меня, - поспешила я заверить благородного дона. – Я… сия негодная послушница очень признательна за то, что он составил ей компанию!

- Чудесно! – проворковал дон.

Лодка, в которой сидел он и еще один благородный пассажир в маске, мягко ткнулась остроконечным носом в прибрежную траву пригорка, на котором я стояла.

- Дождемся его возвращения, и прокатимся под юной луной, - пригласил дон Август. – Мы с моим другом Ониром задумали, как водится, сочинить рэнга, но только лишь нас двоих для этого веселья недостаточно.

- Сочту за величайшую честь, но… - бормоча, я вытаращила на дона глаза в непритворном ужасе. Ведь я же совершенно не умею слагать стихи! О что же, что же придумать?.. – Но сия негодная девица абсолютно не… переносит…

- Мы разомнемся, начав со стихов ста знаменитых поэтов, - прервал меня новый ласковый голос. Он был красив так же, как голос донны, но только звучал выше, мягче и теплее, полный детского любопытства и дружелюбия. – Дурашка Торис, забыл представить меня даме как положено! Меня зовут Нюкта Онирос, милая дева, - аристократ встал и изящно поклонился, даже не качнув лодку. Я узнала его по цветам и лентам – это он олицетворял Лучницу. И… хотя в зале я отчего-то решила, что он девушка, разочарования я ничуть не испытывала. Склонив голову и прижав к сердцу ладонь, я присела в глубоком поклоне перед новым небожителем.

- О, благородные доны, какая удивительная встреча! – услышала я за спиной бодрый голос возвращающегося Максимилиана. – А я-то гадаю, с кем это сеньорита Кора столь оживленно беседует!

Он появился из зарослей кустов, обжавших ведущую к скамейке тропинку. Щелкнув каблуками, отвесил аристократам четкий поклон. На сгибе локтя у него висела накрытая салфеткой корзинка, в обеих руках он сжимал по рожку с мороженым.

- Торис, дурашка, есть ли хоть малейшая вероятность, что твой секретарь захочет служить у меня? – звонким, с легкими переливами зависти голосом спросил дон Онирос.

- Но-уль, - ответил Лучезарный дон игриво. – Но если ты хорошо попросишь, глядишь, Максимилиан отдаст тебе первого щенка из своего будущего помета?

Все трое весело рассмеялись, вероятно, это была какая-то их старая свойская шутка.

- Вижу, вы готовы к небольшому круизу! – провозгласил меж тем дон Август. – Смело на борт, душа моя! – скомандовал он мне, элегантно протягивая руку.

Я оглянулась на Максимилиана, тот с широкой бесшабашной улыбкой, в которой только, пожалуй, глаза не участвовали, пожал плечами, мол, ничего не попишешь.

Сглотнув слюну и надеясь, что на лодке меня не укачает, я вложила свою руку в узкую ладонь Лучезарного дона. Он посторонился, освобождая мне место для маневра, и, второй рукой опершись на трость, которую я по указанию донны преподнесла ему в Саракисе, принял устойчивую позу. Я шагнула в заколебавшуюся на воде под моим весом лодку. Дон Август сжал мою ладонь, удерживая, а дон Онирос слегка похлопал по спине, убеждаясь, что все в порядке. Следом за мной в лодку ловко запрыгнул Максимилиан. Между ним и доном Ониросом тут же произошел короткий безмолвный диалог, в итоге которого, Максимилиан, улыбаясь еще шире и солнечнее, чем прежде, протянул изящному дону свое мороженое.

- Отборнейшие кадры! – звонко пропел тот, и снова все трое засмеялись.

Дон Август меж тем предложил мне сесть, две грации-служанки, колдовавшие над снедью под маленьким навесом на корме, тут же поднесли недостающие стулья. Максимилиан отдал корзинку с закусками девушкам и, наконец, мы все уселись.

Гребцы оттолкнулись шестами от берега, и принялись бережно выводить лодку на глубину, стараясь не совершать резких движений. Максимилиан отдал мне мое мороженое, и – на пару с убравшим на макушку маску доном Ониросом (у него оказалось смазливое, нежное улыбчивое лицо – то ли детское, то ли девичье – с пухлыми губами и прекрасными пушистыми светлыми ресницами, обрамляющими огромные невинные глаза пугливой лани) – я принялась старательно употреблять его, боясь, что оно растает и запачкает мое единственное дорогое и красивое платье, которое так мне шло. Дон Август и его секретарь, любезный Максимилиан, запивали красным вином закуски и весело шутили. Постепенно, глядя, как хлещет хмельное Лучезарный дон, я начала догадываться, отчего он никогда не расстается со своей тростью.

Наконец, дон Онирос и я доели мороженое, и девушки-служанки принесли нам карточки для игры в стихи. За веселым занятием печаль и тошнота меня отпустили, проснулся новый аппетит. Свежий, напоенный запахами камыша и осоки воздух, ясное небо над головой, прекрасная компания, профессионализм гребцов, которые умудрялись вести лодку по воде без малейшей качки, - благодаря этому я сумела, наконец-то, хоть ненадолго позабыть обо всех своих потерях и горестях. Дон Август все норовил подлить мне вина, Максимилиан вежливо останавливал его, дон Онирос хихикал над обоими и одновременно подзуживал меня таки выпить на спор чарочку крепленого.

А потом в ночном темном небе одни за другими стали расцветать гроздья диковинных соцветий, и оба аристократа, сорвав маски, с раскрытыми ртами наблюдали прекрасную картину, восторгаясь, как дети, и возглашая радостные крики. Шутихи трещали, падающие огненные звезды рассыпались за небоскат, дон Онирос нежным голосом запел красивую песню об олененке, потерявшем в зимнем лесу свою маму, я, вспомнив о собственной матушке, расчувствовалась, загрустила, но вдруг оказалось, что я проспорила и юный дон Онирос протягивает мне полную до краев чарку, я пью, пью еще, и вот мы уже все вчетвером, держа друг друга за плечи, поем, стоя у борта, и нам отвечают задорные голоса с соседних лодок; вот мы уже смеемся и пляшем, и сочиняем рэнга; вот надо мной трещит новый фейерверк, и небо почему-то смотрит мне прямо в лицо, покачиваясь, а на фоне звездного неба надо мной склоняется озорное, веснушчатое детское лицо дона Онироса, его ласковые глаза маленького олененка подмигивают мне, а пухлые губы шепчут: «Спи, Кора, глупышка, усни», и я закрываю собственные уставшие глаза. Я вижу мельтешение разноцветных кругов под веками, слышу успокаивающий теплый шепот – спи, засыпай, - и я сплю, сплю, сплю; я лежу, раскинув руки, на летнем поле среди ромашек и блеклых одуванчиков, проросших из песка, и, склонившись надо мной, тянет ко мне свои голые колючие ветви уродливое скорченное дерево.

Месяц сливовых дождей, 9-ый день второй декады, сатурн

Очнулась я полностью разбитой.

В висках стучало, в горле скребло и жгло, вкус стоял невыносимый. Я попробовала открыть глаза, пошевелиться, но все мое существо этому противилось. Смежив веки, я лежала, переживая внутреннюю бурю, пытаясь на слух, по сигналам тела, понять, где нахожусь.

Плоскость, на которой я лежала, слегка покачивалась подо мной, двигаясь с едва заметными рывками. Стараясь не сосредотачивать на этом своего внимания (иначе мне становилось худо), я прислушалась. Плеск. Мерный скрип дерева в пазах. Шелест волн. Сомнений нет, я все еще на лодке. Значит, я вроде как ненадолго отрубилась? Но почему тогда ощущения такие, будто я провалялась в отключке несколько часов, а вот теперь пришла в себя в самом разгаре похмелья?

Я уже снова хотела открыть глаза и попытаться позвать на помощь, когда нежный юный голос невдалеке от меня, методично дыша, произнес:

- А ты уверен, Торис, дурашка, что это поможет?

- Нет, - мрачно отвечал второй собеседник, в котором я с превеликим трудом распознала дона Августа. Так-так, не у одной меня, выходит, похмелье! – Но если и это не поможет, тогда я даже не знаю, что. Только если она собственной персоной явится, чтобы с ним побороться.

- Еще знать бы, где ее персону сейчас носит, - хмыкнул детский голос, который принадлежал – как только что не без труда вспомнила я – прелестному гению дону Ониросу. И он дышал, и говорил так, будто делал какую-то размеренную, постоянную работу. – Но нам было сказано – до сегодня. Было сказано, это поможет, - я почувствовала слабое прикосновение к своей руке и сообразила, что где-то потеряла перчатку. – Усмирит Светлого. Мамочки мои, дурашка Торис, да как же тебя угораздило притащить к нам в дом этакую страхидлу?!

- Это все Гектор виноват, - хриплым голосом возразил дон Август. Он замолк, и я услышала, как он жадно глотает. Во мне тут же вскипела жажда. Молоточки в висках слегка подутихли. – Говорил я ему не рубить сплеча. С этим Светлым надо обращаться аккуратно, как с залетевшей в комнату осой. Не пугать, куда нужно, подвести, и ловко сверху банкой накрыть. Он ведь и сам, пустоголовик, не знает, чего хочет.

- Оса размером с бизона! - саркастически хмыкнул оленеглазый дон. – Как по мне, так все он прекрасно знает. И существенно преуспел в достижении цели.

- Всех вместе нас ему не одолеть, - возразил дон Август. И затяжно прокашлялся.

- Да как сказать… Ему хватило сил раздолбать машину, когда дурашка Гектор умудрился таки его туда запихнуть. А сейчас мы дежурим по трое и, хоть и меняемся каждые четыре часа, но свои смены я без капли сожаления уступил бы кому-нибудь другому!

- Я имел в виду нас всех вместе взятых, - разочаровано и устало проговорил Лучезарный дон. - Твой брат справляется хорошо, Эеки, - мягко добавил он почти прежним своим добродушным тоном. – Уж не знаю, что бы мы без его таланта делали…

- Мой брат на грани истощения, Торис, - сухо парировал Онирос. – Он держится исключительно на чувстве долга. И мы должны освободить его как можно скорее.

- У нас есть средство, - согласился с ним дон Август.

- Ну, по ее словам, это поможет, - вторил ему Онирос. – Должно помочь, по ее словам.

Не выдержав больше бездействия, я застонала.

- О, душечка Кора проснулась! – притворно возликовал дон Август.

Руки моей вновь слабо коснулось нечто жесткое, как будто подошва сандалии.

- Эй, милочка, как ты там? – насмешливо спросил меня дон Онирос. – Гудит, поди, бедовая головушка?

- Пить, - простонала я.

Скрипнули доски, металлически ударил наконечник трости об палубу, и я ощутила, как дон Август, дыша перегаром, наклоняется надо мной. Меня замутило, но он довольно ловко помог мне сесть и сразу сунул в зубы фляжку с водой, даровав тем самым несказанное облегчение. Опустошив флягу наполовину и насладившись, я открыла, наконец, глаза и мутным взором обозрела, где мы находимся.

Неяркий лиловатый свет, уютный и умиротворяющий. Сиреневая гладь безмятежного водоема. Над головой – не небо, а складки камня, как застывшие волны, кругами уходящие за подземный горизонт. Они видны сквозь длинные, белесые, как кости, ветви, на которых дрожат, опадая, продолговатые, похожие на пухлых стрекоз, листья. Ощущение затянувшейся осени, которая все тщится перейти в зиму и переродиться, наконец, удалой весной, но по какой-то причине бессильна это сделать.

С неохотой и легким нарушением координации я повертела головой. Мы трое плыли в маленькой лодке: я, поджав ноги, полулежала на корме, в проходе между скамьями, на средней из которых лицом ко мне сидел оленеглазый дон Онирос и, несмотря на всю свою субтильную внешность, вполне успешно справлялся с греблей. Дон Август стоял надо мной на коленях, бережно придерживая за плечи. Его щегольская трость была прислонена к борту лодки.

- Ну, милая, как ты? – заботливо спросил меня аристократ.

- Похмелье, Ваше Высочество, - созналась я. – Но где мы? Что это за место?

- Мы в море Хаоса, милочка, - значительно и в то же время с едва заметной иронией отвечал мне дон Онирос. – Держим курс к острову Древа Всех Душ.

Я беззвучно ахнула, а дон Август закивал сверху со значением. Борясь со слабостью и тошнотой, я завозилась, пытаясь сесть. Он помог мне прислониться к покатому борту лодки. Вцепившись в борт, я расширенными глазами еще раз обвела окружающее меня медленно струящееся вокруг пространство.

- Но мне же, - сказала я, чувствуя, как дрожит голос и снова хочется пить, - ведь я же… мне же… нельзя здесь быть…

- Ничего, - усевшись на кормовую скамью и по-стариковски тяжко опершись на трость, утешительно сказал мне дон Август. – Ничего, душа моя, не беспокойся. Ты можешь побыть здесь немного, мы разрешаем.

Оленеглазый дон Онирос скептически хмыкнул, но отвернулся, когда я перевела на него ошарашенный взгляд. Во рту было сухо, в животе холодно, сердце билось как будто бы в горле. Так нутряно, до привкуса железа во рту страшно мне еще никогда в жизни не было.

- Ничего, Кора, - снова, пытаясь подбодрить, неестественным тоном сказал мне дон Август. Он не отворачивался и взгляда не отводил, но все равно выглядел раскаивающимся, как нашкодившая собака. – Это для общего блага, ты же знаешь.

И мне, как той собаке, вдруг захотелось забиться под лавку и жалобно оттуда заскулить.

*

Дон Онирос греб без устали, неумолимо, и постепенно в приятных лиловых сумерках стали проявляться очертания острова и исполинского белого дерева, раскинувшегося над ним. Как окаменевший фонтан, дерево извергалось из скудной почвы острова и, расплескавшись об свод пещеры, разбегалось вкруговую изогнутыми волнами-ветками.

Неизведанный доселе ужас сковал меня при виде острова: я не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть, хотя паника накатывала, как прилив, с неумолимой методичностью. Мне хотелось зажмуриться и не открывать глаз; повернуть сегодняшний день вспять; притвориться, что время вообще никуда не идет, ни время, ни пространство не движутся. Но я ощущала их движение всем своим существом, мои подмышки намокли от пота, а живот превратился в ледышку. Я едва могла соображать. Страх твердил мне бежать, броситься в волны и вплавь отправляться на поиски спасения, но я не ориентировалась в этом подземелье, да и плавать не умела. И от бессилия, от безнадежности не могла пошевелить и пальцем.

Наша лодка подплывала к острову все ближе. Собравшись, наконец, с силами, дрожа, я попыталась сесть, опираясь о скамейку, на которой со страдальческой гримасой ссутулился дон Август. Он уже давно был без маски и вымученно улыбнулся мне. После того, как все недоговоренности между нами прояснились, ни он, ни я, ни андрогинно выглядящий дон Онирос не произнесли ни слова.

Усевшись и пережив головокружение, я поискала свои перчатки, но нашла только сумочку – она валялась под скамьей, которую занимал дон Онирос. Я просунула туда руку, нащупала ремень и вытащила сумку из-под скамейки. Порывшись в содержимом, убедилась, что все на месте. Перекинув ремешок сумки через плечо, я свесилась из лодки вниз, стараясь пальцами дотянуться до непрозрачной, густой, как кисель, воды. Дон Август молниеносно поймал меня за руку.

- Не прикасайся! Воды моря Хаоса смертельны для любого живого существа.

Обомлев, я поглядела на него. Он не шутил.

Дон Онирос приглушенно хмыкнул.

- За одним очень редким исключением, – добавил он.

Дон Август перебил его:

- Не проверенным эмпирически.

- Забавно было бы когда-нибудь, но шибко уж чревато концом света, - дон Онирос хмыкнул и приналег на весла.

Страх снова взорвался во мне, как шутиха с фейерверком. Прижавшись спиной к борту лодки, я открыла рот, стараясь дышать диафрагмой – глубоко и ритмично. Постепенно дыхательная гимнастика помогла, и я немного успокоилась. Глядя с жалостью, дон Август наклонился ко мне, протягивая руку в белой перчатке. Он по-прежнему был красив безупречной красотой статуи, но с похмелья и без маски смотрелся гораздо менее празднично, чем обычно. Он помог мне встать и, подвинувшись, освободил место на кормовой скамье, на которой сидел и сам. Сгорбившись, я устроилась рядом с ним, зябко кутаясь в свою поблекшую, резко пахнущую алкоголем газовую накидку.

- Что там на острове Древа Всех Душ? – тихо спросила я.

- Конечная остановка, - мягко отвечал мне дон Август. – Оттуда нам придется пройтись пешком, но уверяю тебя, это не займет много времени.

Я покачала головой. Не то чтобы я беспокоилась опоздать куда-то. Я просто хотела домой, вот и все.

Дон Онирос мерно греб вдоль небольшого, увенчанного могучим белым древом острова. Мы проплыли мимо мощных черных корней, уходящих в воду, в которой в клубах пышных белых и тонких – как показалось мне - растений парили на глубине большие рыбины или осьминоги. Мой взгляд не задержался на них надолго, потому что дон Онирос развернул лодку, направляя ее к узкому галечному берегу, и в несколько энергичных гребков причалил. Подобрав со дна лодки канат, он петлей набросил его на торчащие из прибрежных вод колья, затянул. Резво соскочил со своего места и, ловко перепрыгнув с лодки на берег, стуча сандалиями по гальке, побежал по направлению к дереву.

- Пойдем и мы, - кряхтя, как старый дед, дон Август перелез через борт и, опираясь на трость, подал мне руку.

Я сошла на берег. Прицепив трость на пояс, он взял меня под руку и повел к дереву. У колоссального ствола нетерпеливо переминался в ожидании нас дон Онирос. Когда мы приблизились, он поднял руку вверх, и я увидела веревочную лестницу, спускающуюся из поднебесья кроны. Дон Онирос ухватился двумя руками за перекладины, поставил ногу, и ловко, как обезьяна, начал вскарабкиваться по лестнице вверх.

- Я в платье, - растерянно обернулась я к дону Августу.

- Н-да, - цокнул языком дон.

Я задрала голову вверх, разглядывая перспективу. Ну и ну, дерево и впрямь огромное! На уровне самых нижних ветвей (а это была высота четырех человеческих ростов) я разглядела канат, туго обтянувший ствол. От него, соединенный время от времени веревками с верхними, растущими вдоль свода, ветвями, тянулся над островом и вдаль над водой подземного моря узкий навесной мостик. К нему и вела веревочная лестница.

- Ты лезь первая, а я подстрахую, - предложил дон Август.

Я сглотнула. Рука сама собой двинулась к сумочке, но я побоялась открыть ее. Мне почему-то казалось, что так я сделаю только хуже. Как будто приму правила этой нелепой игры, и тогда пути назад уж точно не будет.

Я перевесила поперек туловища ремень сумки, заправила за него накидку, чтоб не цеплялась. Как могла, подоткнула подол. И полезла по ненадежным, ходящим под ногами ходуном перекладинам вслед за доном Ониросом. Вскоре я ощутила, как снизу ко мне присоединился дон Август.

Лезть было не очень сложно, скованное похмельем тело с удовольствием разогрелось от активных движений. Платье тоже особенно не мешало, а если накидка норовила сползти, то я останавливалась, чтобы поправить ее, и дон Август терпеливо ждал, когда я закончу. Во мне даже зажегся азарт: в конце концов, нечасто выпадает шанс полазать по деревьям в компании двух аристократов. Когда я долезла до навесного мостика, скучавший там дон Онирос присел на корточки и подал мне руку, помогая подняться. Следом взобрался дон Август и, усевшись на краю слегка покачивающегося мостика, снова приложился к фляге. Протянул ее мне.

- Просто вода, - с сожалением прокомментировал он в ответ на мой недоверчивый взгляд.

Я пригубила. Дон Август не соврал – во фляжке действительно оказалась вода. Она приятно освежала.

Сделав несколько глотков, я предложила фляжку дону Ониросу, но он отказался.

- Скорее же, - сказал он. – Я волнуюсь за брата.

И, повернувшись к Древу Душ спиной, зашагал по темным доскам шаткого мостика.

Я отдала почти пустую флягу хозяину и тот с улыбкой кивнул мне. Держась за перила и стараясь не слишком пристально глядеть вниз, я пошла следом за оленеглазым доном. Мостик колебался, как водная гладь, под каждым – моим и спутников - шагом. Пока под нами был остров, идти еще было можно, но едва мы достигли его оконечности, я замерла, как вкопанная.

- Что такое? – обеспокоенно спросил меня дон Август из-за спины.

- Там… - охрипшим голосом проговорила я, вцепившись в перила дрожащими руками, - там, внизу, люди в воде!..

- Ах, это, - дон Август хмыкнул. – Не люди, - успокаивающе сказал он, а дон Онирос оглянулся и, вдруг развернувшись, быстро пошел ко мне навстречу, – а священные плоды Всемирового древа. Оболочки для таких, как Онир и я.

- Чт.., - начала было я, но дон Онирос положил сверху руку на мои намертво сжатые на перилах пальцы.

- Кора, глупышка, - ласково сказал он, обдавая меня теплой волной умиротворения и спокойствия. – Уразумей. Времени копаться и задавать вопросы ну ни секундочки у нас нет. Пойдем, милочка, поторопимся! Сделаем дело и будем спать сладко.

- Спать, - повторила я. Глаза тут же сонно заморгали.

- Ну да, - приятно улыбнулся дон Онирос. – Но сначала – дела.

Я разжала стиснутые на веревочных перилах пальцы, а он взял меня за руку. Повернулся, и повел за собой, беззаботно и легко перешагивая с доски на доску. Я доверчиво пошла за ним, чувствуя тепло от его уверенного прикосновения.

«Если талант дона Онироса – это гипноз и сновидения, - с тяжелой сонной головой медленно подумала я, - то что же, получается, его брат... – мысль уплыла. На смену ей пришла другая. – Почему он служит воплощением Лучницы, неужели не нашлось ни одной донны на эту роль? Как странно…»

Я споткнулась, но идущий следом дон Август поймал меня. А дон Онирос, напротив, отпустил мою ладонь, но я, едва восстановив равновесие, послушно зашагала с ним след в след.

Дон Август неожиданно спросил:

- Почему родители назвали тебя Корой?

- Я в месяце увядания[1] родилась, - не удивляясь на неуместность и праздность вопроса, отвечала я. Реальность вокруг ощущалась как сон.

- Это понятно, - шагающий за спиной дон Август добродушно хмыкнул. – Но почему тебе не выбрали имя в честь любой другой обитательницы Орка?

- Не знаю, - я пожала плечами. Мне никогда прежде не приходилось об этом задумываться. – Моя матушка весьма влиятельная и амбициозная жрица у нас в буколиках, - продолжала я. – Вероятно, ей хотелось, чтобы я добилась выдающихся успехов в карьере.

- А ты считаешь, что Прозерпина добилась? – насмешливо вклинился в беседу дон Онирос.

- Ну, на своем поприще да, - недоумевая на его скептицизм, произнесла я. – В конце концов, она – жена Патрона.

- Не забывай, что изначально ее поприще было совсем другое. Ведь ее мать – богиня жизни и плодородия, - возразил мне дон Август.

Я снова – смиренно – пожала плечами.

- В моей провинции многие праздники проходят в другое время, чем в столице, проводы зимы, например, или, скажем, Сатурналии. В нашей местности в декаду, когда я родилась, люди отмечают праздник урожая. Обычно к этому времени уже наступают холода, иногда и снег, бывает, выпадает. Как раз время, когда Кобылица убедилась, что просто так ей дочь из Дита не вызволить.

- Да ну? – дон Август оживился. Я кивнула. – Ишь ты! – возрадовался он. - То есть, твои родители как бы и мать, и дочь в твоем лице восславили? – резюмировал он.

- Ну, можно сказать и так, - потупилась я. Весь энтузиазм мой остыл.

- Я даже рад, что получилось так символично! – чувствуя мое уныние, воскликнул дон Август нарочито бодрым голосом. – Люблю, знаешь, такие сочетания. Когда и смерть, и жизнь, как две подружки-сестрички, рука об руку ходят. Вот и наш Эеки с братцем – похожего полета птицы, - дон Онирос хмыкнул, но на него не обратили внимания. - Один наделен талантом отправлять живых в мир сладостных грез, а второй дарит милосердный покой навечно.

- Ничего себе! – удивилась я. «Неужели упрямство Соля сильнее смерти?» - Но как же тогда я, Ваши Высочества, могу помочь вам одолеть несговорчивого Светлого?..

- А-а-а, это, - ненатурально спохватился дон Август. – Да нам лишь бы его отвлечь, а больше никого из тех, кого он хорошо знает, поблизости нет. Ты уж… душа Кора, куу’япапунаа, на нас не серчай.

- Он мне сказал, что никого не пощадит, - вдруг, почти проснувшись, охрипшим голосом сказала я. Настаивать было бесполезно, но и сдаться – немыслимо.

- Ну-ну, категоричность – удел юных, - конфузливо хихикнул Лучезарный дон.

Дон Онирос вздохнул.

- Поживем – увидим, - резюмировал он. – Мы, кстати, уже почти на месте.

Он снова взял меня за руку, на сей раз за другую, и кружащая голову дремота тут же отступила, зрение и мысль снова сделались четкими. Только страха больше не было, и я испытала мимолетную благодарность к оленеглазому дону за то, что избавил меня от него. Какой прок бояться неизбежности? Страх все равно не отвратит надвигающегося фатума. Лишь только застит глаза напрасно.

Дон Онирос отпустил меня и зашагал поспешнее, я за ним, не забывая глядеть под ноги и время от времени бросать взгляды вперед, туда, где свод пещеры сходился с внутренним берегом моря. Там ожидала меня финальная сцена этой истории. По крайней мере, той, в которой суждено сыграть персонажу по имени Кора.

Иллюзий на счет дальнейшей – недолгой - моей судьбы у меня не осталось никаких.

*

Дон Онирос ринулся к краю веревочного моста, цеплявшегося ко вбитым в стену пещеры здоровенным металлическим крюкам. Веток над головой больше не было, и лишенный опор мостик штормило от каждого нашего шага. От крюков вниз по стене тянулась лестница – сестра-близнец той, по которой мы взбирались на мост на острове. Недолго думая, дон Онирос подлез под перила, и споро, как паук по паутине, стал спускаться вниз. Я хотела последовать за ним, но дон Август удержал меня за руку.

Стоя на узком, колеблющемся мосту между синим морем и дымчато-лиловым подземным сводом, мы молча наблюдали, как спустившийся на землю дон Онирос, на ходу надевая маску, бежит к скульптурной группе аристократов, замерших на берегу неширокого пляжа. Их было четверо, они не шевелились, и даже не привлекали моего внимания до тех пор, пока дон Онирос не направился к ним. Первым делом взгляд мой обратился к массивной деревянной двери в стене пещеры. Дверь была обшита металлом, приотворена, оттуда лился красноватый колеблющийся свет. Что за дверью, мне было не видно, но ассоциации с геенной огненной напрашивались самыми первыми. Тем более что путь по подземному озеру в лодке, а затем по мосту над бездной мы уже проделали.

Тем временем дон Онирос, торопливо поклонившись стоявшему особняком высокому аристократу в черной маске и в белых одеждах, рухнул на колени перед другим, в золотистой тунике, сидящим на камнях в формальной, неудобной даже на вид, позе. Напротив него пластом лежал аристократ в черном: длинные волосы его были распущены, а сам он, казалось, был мертвецки пьян. Аристократ в золотистом, над которым тут же принялся хлопотать дон Онирос, одной рукой касался щеки спящего собрата, но даже с того расстояния, на котором находилась я от места действа, было видно, что жест этот скорее вынужденный, чем сердечный. И, наконец, четвертый аристократ, который расположился по другую сторону от белого и высокого: широкоплечий, здоровенный, с безупречной выправкой, в военной форме, - он стоял ко мне спиной, прочно расставив ноги, и как будто что-то держал в руках. В фигурах всех троих, не считая хлопочущего дона Онироса и пьяницы, читалась скрытая динамика, как будто они вели какую-то невидимую обычным глазом, но требующую предельной концентрации борьбу. Вмешательство дона Онироса, однако, вывело их из состояния замороженности.

Он, как и другие аристократы на берегу, теперь был в маске и, хлопоча над сидящим на пятках, параллельно о чем-то разговаривал с высоким и белым, сложившим за спиной руки. На том были широкие церемониальные штаны, но вместо пышной верхней накидки и высокого головного убора он носил простую белую рубаху с длинными, обрамленными черной каймой, рукавами и черную маску без каких-либо узоров. Дон Онирос, придерживая за плечи сидящего и активно жестикулируя свободной рукой, что-то горячо объяснял ему, но из-за плохой акустики и дальности расстояния слышно было неразборчиво. Держащий меня под руку дон Август вдруг пошевелился, и я невольно обернулась, взглядывая на него: он с силой тер подбородок.

- Кочевряжится старик, - заметив мой взгляд, он натянуто улыбнулся, отнимая руку от лица. - Совсем в нем не осталось доверия к чужим затеям. Ладно хоть подготавливать все не мешал.

- А кто это? – спросила я недоуменно.

- Верховный наш, - хмыкнул дон Август. – Солнцеликий.

Я открыла рот, вновь взглядывая на аристократов на берегу.

Дону Ониросу, похоже, удалось все же добиться своего. Бережно обнимая собрата в золотистой тунике за талию, он наклонился над пьяным и отнял прижатую к его щеке ладонь побратима. Тот сразу обмяк, тяжело наваливаясь на дона Онироса, который, торопливо ухватив пьяницу за руку, мигом выпрямился, будто кол проглотил. Аристократ-здоровяк в военной форме наклонился над ними и, стащив потерявшего сознание коллегу с дона Онироса, аккуратно уложил его на песок. Когда он присел, опуская золотистого, я успела заметить в его руках толстую цепь, натянувшуюся между ним и пьяным. Военный выпрямился, и тут зашевелился пьяный.

Все аристократы, кроме обеспамятевшего, напряглись, даже дон Август сильнее сжал мою руку. Его волнение передалось и мне, я подвинулась к краю мостика ближе, ухватываясь свободной рукой за перила. Неловко завозившись, пьяный кое-как сел, опираясь о землю свободной рукой. Лицо его было скрыто маской, как и у других, движения нечетки. На шее красовался ошейник, к нему и крепилась цепь, противоположный конец которой держал в руках военный.

Пьяный поднес руку к лицу, лапая маску растопыренной пятерней, и узнавание накрыло меня вместе с волной облегчения. Резким движением он сорвал с головы маску, отбросил ее, и, даже не стоя рядом и толком не видя лица, я по его категоричным, решительным жестам поняла, что это Соль. Оказывается, меня смутили распущенные волосы – я никогда раньше его с ними не видела, он всегда собирал их в косу.

Я оглянулась на дона Августа, едва не воскликнув с восторгом «Глядите, да это же Соль!» Но во взгляде Лучезарного аристократа, обращенном на новоявленного собрата, читались лишь неприязнь и зависть, и мое сердце снова упало. Если уж сам дон Август, которого донна лично просила присмотреть за Солем, против него, то кто же тогда за? Что они собираются с ним сделать? Для чего нужна я?

Тем временем Соль, повертев головой и, видимо, сориентировавшись, нащупал ошейник на шее. Его пальцы обхватили металлическую скобу, но сидящий рядом дон Онирос, по-прежнему держа его за руку, подался к нему и, вероятно, сказал что-то на ухо. Соль замер, его протянутая к ошейнику рука ломко опустилась.

Дон Онирос повернул лицо-маску к Императору, тот нехотя подал руку в черной перчатке. Ухватившись за нее, дон Онирос медленно встал. Соль – как сомнамбула - за ним. Император отнял ладонь, тут же пряча руки за спиной, а дон Онирос медленным шагом направился на берег, ведя Соля за ручку, как маленького. Военный повернулся ко мне лицом и последовал за ними, я наконец-то смогла рассмотреть его маску. Это была рогатая личина гневного воинственного духа: выпученные глаза, широкие насупленные брови, оскаленные клыки, языки пламени, вырывающиеся изо рта. Живое воплощение Шлемоблещущего. Император, как гордая царственная птица, шел за всей компанией чуть в отдалении, а одетый в золотистое брат дона Онироса так и остался лежать на твердых камнях в забытье.

Я потрясенно покачала головой. Похоже, благородные доны не лукавили, когда говорили, что дежурят против Светлого по трое. И все же, чем он их так уделал, до сих пор оставалось непонятным.

Дон Онирос подвел Соля на кромку берега, остановившись на безопасном отдалении от лижущих черные подземные скалы волн. Теперь мне было хорошо видно всех четверых, словно они были актеры на сцене, а я смотрела на них с самых удобных мест в амфитеатре. Акустика тоже значительно улучшилась - голоса аристократов далеко разносились над темной водой. Взмахнув рукой, дон Онирос сказал что-то Солю словами Высокой речи; я, разумеется, не поняла, но отлично расслышала скованность в детском голосе оленеглазого дона. Он собирался добавить что-то еще, но остановившийся на краю прибоя Император величественно перебил его, обращаясь к дону Августу:

- Сколько раз мы напоминали вам, любезный брат, не обнажать лицо в присутствии посторонних?

- Ах, да-да, прости, забыл впопыхах, забегался, - заволновался Лучезарный, убирая из-под моей ладони руку, которую держал все это время для меня как галантный джентльмен. Он завозился, надевая маску, а я поторопилась согнуться в глубоком поклоне, хотя стоять без опоры на раскачивающемся от суеты дона мосту оказалось нелегко. – Готово! – радостно оповестил всех дон Август и, покосившись на него, я увидела безликую маску на месте живого лица.

Император ничего ему не ответил и, опасливо подняв взгляд, я увидела, что он отвлекся от нас. Дон Онирос, все так же не выпуская ладони Соля, оборотился к Божественному лицом, частично заставив сделать то же самое и своего подопечного. Пошатываясь и моргая глазами, как новорожденный теленок, Соль стоял вполоборота к Императору, но при желании мог легко повернуть голову и узреть на веревочном мостке дона Августа и меня. Пока что никаких признаков, что он нас видит и узнает, Соль не подавал. Не реагировал он ни на держащего его на сворке Шлемоблещущего, ни на Базилевса. Тот, выждав длинную паузу, разомкнул сложенные за спиной ладони и, как мне показалось, досадливо взмахнул дланью. Шлемоблещущий тут же расставил ноги и вскинул руки со стиснутой в кулаках цепью к груди. А дон Онирос разжал пальцы на запястье Соля и отошел в сторону.

Преображение произошло мгновенно. Вот только что, порабощенный гипнозом изящного дона, Соль качался, как тростник на ветру, как глядь – он уже собран, владеет собой и решительно шагает навстречу Императору. Шлемоблещущий за его спиной дернул цепь, останавливая Светлого, а недрогнувший (надо отдать ему должное) Базилевс сухо сказал:

- Будь благоразумен, Светлый, охолони, ведь ты же не желаешь зла своей маленькой подруге!

Вскинув обе руки к шее и вцепившись в кольцо ошейника так, что прочный металл заскрипел (а Шлемоблещущий за его спиной замер с цепью наизготовку, чая набросить ее на горло опасному противнику), Соль чуть наклонил к плечу голову.

- Хах, опустились до банального шантажа, братья?! Что еще за подруга?

Император взмахнул рукой в сторону моря и нас с доном Августом на зрительском мостике. Следуя за жестом, Соль повернул голову и на мгновение встретился со мной взглядом. У меня сперло дыхание, а он тут же опустил взгляд ниже, его и без того невеселое лицо помрачнело еще больше. «Амулет! – обливаясь холодным потом, подумала я. – Он амулет высматривает!»

- Она не подруга, - не удостоив дона Августа вниманием, отвернулся от нас Соль. – Так, служанка Инги, – он чуть растопырил локти и встал лицом к озеру, заставив прячущегося у него за спиной Шлемоблещущего снова сменить диспозицию. – С чего бы ей зла желать?

- Ее жизнь в твоих руках, Светлый, – неожиданно подал голос дон Август, заставив меня вздрогнуть. – Подчинись нашим требованиям, и девочка останется жить.

- Ты, кажется, не въехал, дражайший, - Соль поднял лицо на наш мостик, но в мою сторону теперь не глядел. – Вы все приговорены, и эта девочка не исключение. Она сделала свой выбор, придя сюда, - от этих его слов мой рот наполнился горечью, хотя я и понимала, что ничего другого он не смог бы сказать. И все же, все же… Ведь я по-прежнему доверяла ему, я была так рада, увидев его здесь живым и невредимым! До самого последнего момента я была на его стороне!..

Глаза защипало, я заморгала, стыдясь собственной доверчивости.

- Она всего лишь пешка, у нее нет никакой свободы воли, - вновь убирая руки на спину, усмехнулся Император. Я посмотрела на него сквозь щиплющие глаза слезы: он был так строг, так непоколебим в своей правде, как и Соль. Один лишь дон Онирос переминался в сторонке с ноги на ногу, поминутно оглядываясь на оставленного в одиночестве близнеца. Всех остальных его собратьев занимали дебаты. – Смотри, я покажу тебе наглядно.

Повернув скрытое черной маской лицо к нашему мостику, Император спросил:

- Как тебя зовут?

Я не сразу сообразила, что обращаются ко мне.

- Миладинова Кора, - сказала я, наконец, с дрожью в голосе. Сердце, казалось, замерло в груди. – Ваше Величество, - без большого желания, повинуясь лишь въевшейся под кожу вежливости, добавила я.

- Не окажешь ли ты, Миладинова Кора, - бесстрастно повторил за мной Божественный, - нам небольшую услугу?

- С превеликой радостью, Ваше Величество! Но что за услуга требуется от сей негодной девицы? – чувствуя, как пересохло в горле, спросила я. Сердце заколотилось с сумасшедшей скоростью, я не успевала дышать. С отчаянием я ловила взгляд Соля, но он не смотрел на меня.

- Нам нужно, чтоб ты прыгнула в воду, - не меняя безразличного тона, объяснил мне Император.

- О, для сей негодной послушницы это будет большой честью, - изогнув губы в ненатуральной улыбке, поклонилась я. – Когда вы желаете, чтобы сия девица это сделала?

- Немедля, - непререкаемым тоном велел Император.

Одновременно с этой его командой раздался громкий щелчок – это Соль порвал ошейник, а паника моя прошла. Мне стало понятно, каким талантом обладает Базилевс. Я медленно разогнулась из поклона, перед глазами выпукло заколебалась красная пелена. «Интересно, я буду сильно мучиться?» - отстраненно подумала я. Это был даже не гипноз, как у дона Онироса, сна ни в одном глазу, - а лишь простая установка, цель, на которую оказалось вдруг направлено все мое существо. Будто я была деревом, ствол которого дровосеки подрубили и траекторию падения уже прикинули. Мне оставалось только рухнуть.

Время, казалось, замедлилось, звуки и краски исчезли. Я сняла с плеч накидку, сунула ее дону Августу, он расторопно взял, как вышколенный паж. Нащупав на бедре сумочку, я открыла ее, не глядя, запустила внутрь руку. Больше ничего не было понарошку, видимый из глазниц мир дрожал в кровавом мареве, а значит... Значит, поздно уже бежать асфоделевых пустошей, до них осталось рукой подать. Нащупав подаренный мне Солем амулет, я сжала его в кулаке. Умирать было жаль, но ничего не поделаешь. Теперь я лучше понимала историю Соля про хозяев и их командное слово. Теперь, когда и на меня саму нашелся хозяин и такое слово.

Я вытащила руку из сумочки и повела плечом, просто сбрасывая ее на мостик. Кое-как, едва не порвав цепочку, надела амулет на шею через голову. Дон Август шагнул рядом, я ощутила это по колебаниям мостика, но не смогла отвлечься. Сквозь кровавую пелену я увидела, что он любезно приподнял для меня веревочные перила. Я встала на боковом краю мостика, сложила руки по швам. Соль наконец-то взглянул мне в глаза, что-то говорил, но все детали застились в багровом. Я задержала дыхание и прыгнула солдатиком вниз, в смертельные для всего живого воды моря Хаоса.

*

Я погрузилась в тугую воду с головой, вода оказалась теплой и густой. Она вытолкнула меня на поверхность, и там я в шоке забилась, пытаясь нащупать ногами дно. Его не было, не было ничего, и паника вновь накатила, а кровавая пелена спала. Я принялась барахтаться, бить по воде руками, то погружаясь под воду, то выныривая, у меня не было времени сделать нормальный вдох, и пару раз я хлебнула воды. Она была горькой, совсем не кисельной. Кто-то закричал в отдалении, мучительно, будто умирал вместо меня, но вскоре крик оборвался.

Я ныряла и погружалась, ныряла и погружалась, не имея времени осмотреться, не в силах даже выкрикнуть «помогите». Платье намокло и тянуло вниз, туфельки постоянно зачерпывали воду, сковывая движения, наконец, одна из них соскочила с ноги. Постепенно я начала терять силы, воздуха в легких становилось все меньше, в глазах потемнело. Паника больше не кипела в крови, принуждая бороться. Ей на смену пришла апатия. Я опустила руки, вновь погрузившись в воду по макушку, и, снова вынырнув на поверхность, сделала свой последний судорожный вздох. Мимолетно подумала о родителях. И, закрыв глаза, позволила теплым водам заботливо укутать меня с головой, выпуская из ноздрей добытый таким трудом воздух.

Чья-то рука схватила меня за волосы, заставив глотнуть воды от неожиданности, и, больно дернув, вознесла на поверхность. Я закашлялась, сопротивляясь, отбиваясь от непрошенного спасителя, но тот был неумолим, и, держа в захвате за шею, чтоб я больше не тонула, куда-то поплыл со мной на буксире. Закинув голову к сиреневому своду, я дышала, жадно ловя ртом душный, пропитанный запахами гнили и тины воздух подземелья. Голова жутко болела, кровь стучала в висках, но хотя бы я не нахлебалась воды в опасном для здоровья количестве.

Немного придя в себя, я попробовала грести ногами, помогая спасителю, который и сам, похоже, изрядно выбился из сил. Повернувшись в его захвате, уцепившись за спину, я, конечно же, убедилась что это Соль. А потом пребольно стукнулась большим пальцем ноги о подводный камень, и поняла, что мы почти доплыли.

Когда дно отчетливо стало ощущаться под ногами, мы, как ни странно, поменялись ролями. Соль обмяк и лицом вниз упал в воду, всплыв на поверхности, как перегревшаяся на солнышке медуза. Кое-как балансируя на скользких и острых камнях, я подхватила его, переворачивая. Губы у него были синие, из уголков рта текла кровь. Он был без сознания.

С трудом, спотыкаясь и оскальзываясь, я доволокла его до суши, где кучковались аристократы. Дона Онироса не было, но остальные трое с любопытством наблюдали с берега, как я тащу к ним бесчувственного Соля. Никто, конечно, не рвался мне помогать, ну да и я не очень-то на их поддержку рассчитывала. Я выволокла Светлого на песок, за пределы полосы прибоя, и уложила там на бок, головой к себе на колени, убирая с побледневшего лица прилипшие мокрые волосы. Кровь по-прежнему текла у него изо рта, но, неумело нащупав на его запястье пульс, я убедилась, что парень все еще жив. Обращаясь к подошедшим и стоящим кружком вокруг нас аристократам, я сказала:

- Ему требуется медицинская помощь.

- А тебе? – пробуя почву ногой перед каждым шагом, ко мне осторожно приблизился дон Август. – Сама-то ты как, душечка?

- Воды нахлебалась, - удивленная его заботой, сказала я. Лучезарный аристократ опасливо присел рядом со мной на корточки. Сняв перчатку, дотронулся до шеи Соля, считая удары. Потом, оттянув веко, заглянул в закачанный глаз Светлого. Потыкал пальцем в кровь на его подбородке, брезгливо понюхал. Хмыкнул и, задрав маску на макушку, поглядел на Императора.

- Не знаю, как это произошло, но ты видел то же, что и я, - сказал он.

- Маска, - скучным голосом напомнил ему Император.

Дон Август отмахнулся.

- Да ладно тебе, дружище, перед кем мы тут комедию ломаем? Кора все равно никому не расскажет, а остальные все свои.

- Почему ты выжила, Миладинова Кора? – с прямой спиной, будто цапля-педант на охоте, вдруг наклонившись ко мне, гнусавым голосом спросил Император. Я ощутила его глубокое недовольство и как будто бы… растерянность. – Воды Первосубстанции не щадят никого.

- Я думаю, меня защитил этот амулет, - сказала я, рукой дотрагиваясь до теплой деревяшки у себя на шее.

Император нагнулся пониже и тут же, отшатнувшись, отскочил от меня как ужаленный.

- Где твои манеры, девица? – возмущенно воскликнул он.

- Не знаю, - я пожала плечами и краешком мокрого подола принялась вытирать с лица Соля кровь. – Вероятно, воды Первосубстанции их не пощадили.

Дон Август смешливо фыркнул, но вернувший самообладание Император испепелил его взглядом, а Шлемоблещущий грозно набычился.

- Как бы то ни было, - примирительно сказал Лучезарный дон, - но похоже, что весь план сработал без сучка без задоринки. Об амулете, - он, прищурившись, вгляделся в мою подвеску и удовлетворенно кивнул, - конечно, ничего не было сказано, ну да это уже сущие пустяки по сравнению с нашим успехом.

- С каким еще успехом? – процедил Император презрительно.

- Войдя в воды моря Хаоса, Светлый утратил неуязвимые свойства своего организма. Взгляни на него, еле дышит, болезный. А раз так, ничто не мешает нам поместить его под приборы и окончательно нейтрализовать весь его опасный потенциал.

- Почему она ничего не упомянула о том, что девчонка выживет? – не сдавался Император.

- Ну, вероятно потому, что такие мелочи ее не заботили, Гектор, дурашка, - раздался за моей спиной новый голос и вскоре в поле зрения возник дон Онирос. Он тоже был без маски, как и дон Август, и бережно вел под руку усталого юношу в золотистых одеждах, похожего на брата как две капли воды. – Согласись, не то чтобы кто-то из нас так уж беспокоился о судьбе этой милочки, - он весело подмигнул мне, но я насупилась и опустила голову.

- Хм, ну ладно, - неохотно согласился Император. – Но откуда мы можем знать наверняка, что Светлый сейчас и вправду слаб как младенец?

Дон Август снял с пояса трость, повернул за кончик, раскрутив, снял его. Внутри тускло блеснул стальной наконечник остро заточенного узкого клинка. Свободной рукой дон бесцеремонно ухватил Соля за волосы, натянув серебряную прядь, полоснул по ней клинком. Затем, выбрав белоснежный локон из собственной прически, отчекрыжил и его. Начал считать вслух. На числе тридцать его волосы отросли до прежней длины, а вот с отрезанной прядью Соля ничего не произошло. Досчитав до ста двадцати, Лучезарный аристократ бросил трофейные волосы Солю на грудь, спрятал клинок обратно в трость и с улыбкой поднял взгляд на Императора.

- Верь Деве, Венценосный, - похлопал базилевса по спине оленеглазый дон. – Все, что она велела нам сделать, сработало.

Божественный скрестил на груди руки.

- Ну что ж, - произнес он с легким недовольством, - вот и славно, коли так. Муруган, брат, забирай Светлого. Чем скорей мы с этим делом покончим, тем лучше. Торис, пойди скажи мастеру Лаваде, чтоб раскочегаривал свою машину. Эеки, Йоали, марш во дворец, отдыхать и спать. Собрание предлагаю считать закрытым, всем участникам объявлена монаршая благодарность.

- А я? – спросила я, глядя, как Шлемоблещущий дон Муруган поднимает с земли безвольного Соля и бесцеремонно закидывает его себе на плечо. Дон Август, который уже встал, вздохнул, глядя на меня с сочувствием.

- А тебе, девица, придется остаться здесь, - с холодным злорадством сказал мне Император. – Заодно проверим, убережет ли тебя твой амулет от голода и жажды.

С этими словами он, по-военному отточено, развернулся, стукнув пятками, и – прямой и четкий, как журавль на свитках, – зашагал в направлении красноватого света из приоткрытой в стене пещеры двери. Дон Муруган с Солем на плече вразвалку поспешил за ним, а братья-доны Эеки и Йоали, наградив меня виноватыми взглядами, заковыляли следом.

Похлопав ресницами им вслед, я перевела ошарашенный взор на дона Августа. Тот протянул мне накидку и сумку, я автоматически взяла.

- Не надо было тебе ему грубить, наш Гектор неуважения жуть как не любит, - сказал он мне непривычно сердечно. – Был бы я Императором, я б, конечно, пощадил бы тебя, - глядя сверху вниз, он длинно вздохнул. – Уж ты, душечка, не обессудь.

Я сглотнула горькую слюну. Я так часто сегодня балансировала между жизнью и смертью, что все мои эмоции выгорели.

- Я не сержусь на вас, дон Август, - сказала я.

Он невесело кивнул и развернулся, собираясь уходить.

- Но что это за Дева, о которой вы говорили? Та, кто придумала весь план?

Он остановился, глянул через плечо.

- Это Инга, твоя наставница, - просто отвечал он. – У вас с ней, кстати, много общего.

И с этими словами он ушел, оставив меня одну-одинешеньку на берегу чутко дремлющего на своем подземном ложе кисельного моря. Я наблюдала, как, ни разу не оглянувшись, он шагает вслед за братьями в красноватый свет таинственного помещения за дверью. Наблюдала, как тяжелая дверь медленно затворяется, звонко щелкнув напоследок запираемыми изнутри засовами.

И лишь затем, склонив голову к коленям и обхватив их руками, я горько заплакала, всеми покинутая.

[1] Одно из старинных названий третьего месяца осени (прим. сост.).

Вечная невеста. Глава 18. Волк и птица

Полоумный просыпался в горнице на лавке, открывал глаза. За столом, освещенный тусклым огоньком лучины, сидел атаман, жадно пил из ковша воду. Утолив жажду, отнимал от лица ковш, вытирал с подбородка капли тыльной стороной широкой ладони. Приподнявшись на локте, моргая, полоумный глядел на него.

Атаман вздыхал, опирался сильными руками о замызганную столешницу, вставал. В два широких шага пересекал горницу, склонялся над вытянувшимся на лавке полоумным, ласково ерошил волосы у того на макушке. «Бывай, братишка». Уходил прочь из хижины – высокий, плечистый темный силуэт в дрожащем красноватом свете забытой в плошке на столе лучины.

Опираясь на ладонь, полоумный приподымался повыше, силясь встать, проводить атамана. За глинобитной, утепленной соломой стеной хижины по-девичьи пронзительно вскрикивала неведомая лесная птица, хлопала крыльями. У полоумного было дело, какие-то давние обязательства, ради которых он должен был немедленно бросить все и тут же бежать выполнять их. Но он не помнил, какие. Апатия молча, как голодный медведь по весне, наваливалась на него, не давала скинуть с лавки ноги, подминала. Ожесточенно он боролся с ней, то ложась на лавку обратно, то вставая. Наконец, победив, сел, осторожно ставя босые ступни на холодный, застеленный грязным половиком земляной пол.

Поднявшись с лавки, он бесцельно слонялся по пустому тесному темному дому. Ни жены атамана, ни ребятишек, ни Мудрой не было. Почему-то их никогда не было дома, хоть полоумный и знал доподлинно, что уж кто-кто, а старая Мудрая просто обязана быть здесь, караулить пустующую до прихода сына хату. Обув забытые кем-то из малых растоптанные на пятках башмаки, он, зябко ежась, выходил в залитый ополосками предрассветного тумана двор. Ни зги было не различить, лишь кое-где из туманного марева торчали длинные жерди палисадника с нахлобученными на концах дырявыми от ржавчины ведрами. С улицы доносились голоса, брех деревенских пустолаек, скрип колодезного ворота, гулкие удары топора по соседству. Неугомонная птица все покрикивала со стороны невидимого Духова леса, будто предупреждала о чем-то заблудившихся путников. От ее резких, тревожных вскриков на душе делалось неуютно, как на улице.

Полоумному нужно было идти куда-то, но туман клубился и во дворе, и в памяти. Помыкавшись бесплодно, полоумный возвращался в хижину, продрогший и голодный. Ходил, бродил из одной тесной комнаты в другую до тех пор, пока лучина не гасла. Садился тогда, прислонившись спиной к остывшей печке, коротал часы до возвращения атамана. Измученный бездельем, засыпал, где сидел, а уж атаман переносил его, спящего, на лавку, укрывал неподатливым войлочным халатом. Полоумный дивился спросонья, отчего не слышно ни атаманской жены, ни детишек, но дрема была сильнее, забивала ватой глотку, не давала сказать. Атаман ерошил ему волосы напоследок, и сон смыкался, как темные воды над утонувшим в омуте, запирая полоумного в своей темнице.

Проснувшись в горнице на лавке, он смотрел, как атаман, сидя за столом, жадно пьет воду из ковша, как скользят капли по мощному подбородку побратима. Пламя лучины слабо, болезненно дрожало, вороша густые тени по углам и на потолке, зыбкий красноватый круг света напоминал окошко в адскую кухню. Опираясь на ладонь, полоумный привставал, глядя, как атаман вытирает рукою гладко выбритый, как у жениха, рот. За окном призывно вскрикивала птица.

«Бывай, братишка», - лохматил волосы атаман на прощанье и тяжело, вразвалку, будто тащил за собой неподъемный воз, уходил прочь из хаты. Осоловевший, полоумный брел за ним, дивясь на пустоту полутемной хижины. Выйдя в налитый прокисшим молоком тумана двор, не мог уже рассмотреть, куда подевался хозяин. С тяжелой, одурманенной головой слонялся он по двору, ища наощупь калитку, силясь припомнить, куда бы ему было так срочно надо. «А надо ли? – твердила апатия. – Куда ж ты ломишься, ведь ни шиша ж не видать!»

Присев на завалинку, полоумный уронил голову в ладони. Глаза отсырели, мысли в голове набухли и ворочались мокрыми тряпками в тазу с мыльной пеной. Куда ему надо? Зачем? Ведь нет ничего, каждый день – продолжение предыдущего, тупое, бездушное существование, туман, тьма, теснота, кривляющийся круг багрового света. Ведь он проиграл, он повержен, все усилия пали прахом. Ведь он даже имени своего не помнит, ни имени, ни дорогих лиц, ни цели, ради которой жил…

Птица вскрикнула жалобно, как будто совсем близко, и он, вздрогнув, воспрянул. «Отшельник, Сатурналии!» - вспомнил он. Вот что ему нужно. Ему нужен Отшельник, чтобы тот отвел его на Сатурналии.

В этот раз он ходил по двору, как часовой, взад-вперед до тех пор, пока атаман не вернулся. Подошел к нему, выцветшему, усталому, аккуратно взял за заскорузлый рукав робы.

- Отшельник, - сказал он. – К нему нужно.

Атаман остановился – высокий, грузный, похожий в тумане на темную тень, а не на живого человека.

- Вспоминай, братик, - мягко, будто с большой высоты, пророкотал его далекий добрый голос. – Отшельник – дело давнее.

- Сатурналии, - сказал полоумный второе слово из тех, которые вспомнил.

- Отгремели свое, - гулко отозвался свысока побратим. – Вспоминай лучше. Я только тогда смогу помочь, когда ты сам вспомнишь.

Но больше полоумному сказать было нечего, и, взяв за руку, как ребенка, атаман завел его в земляную темноту холодной хижины. И новый тяжкий сон поглотил в ней полоумного. Но даже сквозь этот могильный сон он слышал, как неистово кличет его по имени печальная птица из дикого леса.

*

Когда он проснулся на следующее утро, атамана среди мечущихся по тесной горнице теней уже не было. Медленно полоумный встал, подтащился к столу. Сунулся к ковшу, но тот был пуст и сух. Птица все так же глухо кричала из-за стены, но уже было понятно, что пробраться к ней сквозь туман не получится – нужен проводник.

Положив на замызганную деревянную столешницу локти, полоумный задумался, уронив голову в ладони. Память его была вся дырявая, как застиранная, драная простыня, как снег запоздавшей весны – в прорехах лежалой травы и оставшихся с прошлого года застарелых комков грязи и мусора. Не спеша, он двинулся по этому исхоженному вдоль и поперек, рябому, просевшему снегу вперед, нащупывая каждый шаг, как если бы шел по неверному льду водоема.

Полоумным его прозвали между собой деревенские, уже после того, как его, одержимого духами, подобрал в лесу Отшельник. Как он, калека, в одиночку справился с полоумным, оставалось загадкой для всех – только сам Отшельник, да, пожалуй, еще старая Мудрая знали доподлинно. Каким-то чудом ему удалось привадить безумца и, заперев его в своей лачуге в лесу, послать в деревню гонца за помощью. Мудрая, как узнала, тут же бросила все свои дела и чуть ли не бегом примчалась в отшельнический схрон.

Полоумный не узнавал людей, скалил зубы, порывался встать на четвереньки и наброситься, но Мудрая хитростью и умением заставила его выпить лечебных снадобий, и постепенно разуменье возвратилось к полоумному. Не все, иначе люди прозвали бы как-то по-другому, но постепенно он стал понимать человечью речь и научился ходить на двух ногах, перестал рычать и пытаться напасть на Мудрую и Отшельника. Потом старуха забрала его к себе, и там он впервые повстречался с атаманом. Тот, единственный сын Мудрой и глава деревенской артели, был с полоумным почтителен, вежлив, искренне заботился о болезном. Расспрашивал о житье-бытье, помогал вспоминать. О чем, полоумный из настоящего толком не знал. Это было то важное, ради чего ему нужно было вырваться из этой лачуги, преодолеть туман и откликнуться на призывы невидимой птицы. Но полоумный понимал, что так просто, одним размышлением, ему до самой сути не докопаться. Надо распутывать эту тайну по лоскутку.

У атамана была жена, Дейдре, невысокая, худенькая как девочка, строгая и деловая. Были дети – пятеро или шестеро, от мала до велика, шумливые, любопытные, проказливые. Атаман любил свою семью щедро и искренне, и домашние отвечали ему тем же. Были у него верные друзья, надежные товарищи – и в работе, и в веселье, вечно неразлучные. Все они поначалу особняком от полоумного держались, сторонились его; да и сама Мудрая невольного своего подопечного не шибко жаловала. А вот атаман души не жалел, сразу с диким гостем подружился. Приходил, бывало, после работы и постного ужина, трепал по волосам, звал на крылечко покурить – жаловал сын Мудрой крепкий табачок, сам в палисаднике под окошком выращивал. Сидя на крыльце, под усыпанным небесной мукой небом, любили они вдвоем потолковать о том, о сем.

Полоумный наклонился над столешницей пониже, покрепче обхватил голову руками. «Это важно, - опасливо подумал он, боясь спугнуть робкое воспоминание. – Очень важно». Память, как своенравная, продутая всеми ветрами печка, наконец, раскочегарилась, от нее потянуло теплом пережитого прошлого.

«Почему вы не перекидываетесь?» - спросил одним вечером полоумный, когда вся семья атамана закончила свою нехитрую трапезу и готовилась отойти ко сну.

«Не умеем, - отвечал атаман, сидя плечом к плечу с полоумным на пороге лачуги и забивая трубку душистым самосадом. - Эх, - посетовал он вполголоса, прикуривая трубку, - табачок-то плохонький уродился в этом году».

«Ваша форма – лисы?» - не унимался полоумный.

«Наш тотем. Демон-хранитель. Мы приносим ему в жертву крыс и кроликов, но, видать, наши дары не по нраву ему, и он давно не снисходил к нам».

«Кто научил вас таким словам?» - полоумный глядит искоса, чертит в пыли палкой. На остывшей к зиме земле проступает рисунок лисицы, терзающей кролика.

«Свободные люди. Раньше они повергали наших идолов в пыль, но сейчас позволили приносить им жертвы. Когда идолов повергали, многие были недовольны».

«А теперь?» - полоумный вновь смотрит косо, с насмешкой. Он, из прошлого, знает то, что неведомо ему из настоящего.

«А теперь боги, такие, как ты, позволили нам приносить идолам жертвы. Мы делаем так, как велят нам боги».

«Их много, богов?» - спрашивает полоумный. И ждет. Ничего в пыли не чертит.

«Пожалуй, - соглашается атаман, выдыхая густой и вонючий дым. Бормоча под нос, он жалуется на то, что вот раньше был табак, из него можно было выдувать кольца, но с нынешним – одно только расстройство. – Они все Темные, - добавляет он в полный голос. - Ты – единственный Светлый, бог».

«Не нравится это имя, - полоумный морщит нос, от дыма ли? В сердце его, идущего по поблекшим следам воспоминаний, дрожит туго натянутая струна, вот-вот сорвется. – Зови Солем. – Атаман послушно кивает. Произнесенное вслух имя выпукло звенит в ушах, колебля стены сгустившейся вокруг фантомной темницы. Догорающая в плошке лучина бесстрашно и обреченно борется с подступающим мраком. – Твоей почтенной матушке не по нраву, что пришел. А тебе?»

«Ты не обязан отчитываться, ты – бог. Светлый пришел, чтобы помочь нам, озарить для нас тьму».

«Снова помочь, - полоумный Соль вздыхает. Чертит в пыли лицо. Зачеркивает. – Опять как в прошлый раз? Человек земли О’Брайен, известно ли тебе, что такое Аласта?»

«Аласта! - атаман давится дымом, зажмуривается, кашляет. Вместе с ним мотает головой полоумный в полуозаренной светом лачуге. Слово, жадное слово, терзает в груди и рвет, как голодный волк. Режет по живому белыми звуками. – Аласта!

Ты узнаешь Ее, - шепчет Бран, отдышавшись. Его, здорового крепкого мужика, начинает бить крупная дрожь, – едва увидишь, хоть и не признаешься себе, когда Ее темный свет прольется на тебя. Она причинит тебе зло напоследок, но знай: иного пути у Нее нет».

«Твоя почтенная матушка сказала то же самое, - теперь полоумный Соль смотрит прямо, печален и строг его взгляд. – Это, и еще. “Ты погубишь всех нас”, - сказала она. Не хочу. Избегать прошлого столь долго для того лишь, чтобы снова попасть к нему в лапы? Не хочу, Ярый О’Брайен, сын Мудрой! Что же на это скажешь ты?»

«Ты – бог, Соль, тебе самому и решать, чему быть. Не спасать Аласту, сохранить нам жизнь? – что ж, так тому и быть. Хотя это слово и плачет во мне, как дитятко, брошенное матерью в голодный год в лесу, как ягненок малый под ножом мясника, я говорю тебе: не спасай. Если такова твоя воля. Мы – рабы твои, и повинуемся любому твоему решению».

И тогда полоумный Соль взял Брана за руку и крепко пожал.

«Не рабы, - сказал он. – Вы – Дети земли. Законные дети. Кто он, сидящий перед тобой, кого незаслуженно величаешь ты богом, - неведомо. Но он просит тебя, Ярый О’Брайен, князь среди князей, позволь быть вам другом и братом. Так долго… никого не было. Истосковался по семье…»

«Бог просит… - начал Бран, но полоумный Соль сжал пальцы, сильно, и ярый предводитель переменил намерение. – Будь по-твоему. Соль, отныне ты – мой старший брат».

«Не старший, Яр. Глупый и младший. Воспользовавшийся статусом, чтобы затесаться в твою стаю. Прости. Право называться братом нужно заслужить».

Полоумный Соль разжимает пальцы, сидит, понурив голову. Теперь Бран смотрит на него искоса, дивясь, как будто бы видит впервые. Полоумный тощ, нечесан, тонкокост, из обносков с широкого атаманьего плеча куцо торчат его руки и ноги, тоненькие, как у марионетки. Расставив ноги-спички, полоумный принимается вновь чертить между ними прутиком в пыли: перед Браном и перед ним же, из настоящего, собирается из черточек скуластое, узкое, насмешливое девичье лицо. Лик Дочери земли. Полоумный Соль, наклонившись, ладонью бережно разравнивает пыль, и продолжает сидеть, свесив руки. Слабый ночной ветерок трогает длинные волосы челки.

Неловко, страшась того, что делает, атаман Бран протягивает руку и обнимает полоумного за плечи. Тот вздрагивает, вскидывает голову, в глазах – тоска.

«Братишка, - говорит ему Бран и притискивает к себе под бок. Полоумный Соль смотрит изумленно, недоверчиво, моргает. Бран ждет, и не дождавшись, мимолетно хмурится. Не умеет их бог плакать. Все же он – бог. – Ну-ну, - успокаивающе говорит Бран, и хлопает полоумного Соля по костлявому плечу. – Ничего. Ты привыкнешь, и я тоже. А потом заслужишь свое звание. Лишь бы матушка тебе под горячую руку оплеух не всыпала».

Полоумный хлопает глазами, открыв рот, и Бран, видя это детское удивление, вдруг начинает заразительно смеяться. Соль присоединяется к нему, и на хохот из лачуги выглядывает недовольная Дейдре.

«Чего разгоготались, окаянные? – шепчет она, жмуря сонные глаза на ночной светильник. – Малых разбудите!»

«Прости, мать», - кается Бран перед женой. Дейдре ростиком ему по плечо, тощая как вобла, но суровая, будто медведица, защищающая потомство. Полоумному Солю об этом прекрасно известно, и он, отлепившись от Брана, молча кланяется ей, приложив кулак ко лбу в знак особого почтения. Смерив обоих взглядом, Дейдре уходит.

«Не пожалеешь? – вполголоса спрашивает Бран, заворачивая в платок курительные принадлежности. – Богом быть безопаснее».

«Зато братом твоим, Яр, куда как почетнее», - отвечает полоумный Соль, и Бран снова фыркает, на сей раз от удовольствия.

Они встают на скрипящем крыльце, подбирают лампу. По-дружески толкаясь плечами, подхихикивая, заходят в темную, полную тепла и сонного сопения лачугу, атаман, добродушно посмеиваясь, затворяет за собой дверь. Гасит лампу, и лачуга погружается во мрак. Лишь свет одинокой героической лучины в плошке с водой на столе в горнице освещает им путь к постелям. Густая звездная ночь плывет над плебейской деревней.

Пройдет три недели, просвистят вьюгой холода, наступят разудалые Сатурналии. Отшельник по просьбе Брана сведет полоумного Соля с экстремистами, те расскажут о древних бомбах, хранящихся в запасниках Музея Истории в Саракисе. «Убойной мощи в каждой хватит, чтобы разнести проклятый дворец вдребезги. Надо только разобраться, как устройство взрывается и пронести его вовнутрь». Полоумный Соль не собирается взрывать дворец, но он не знает, где ему искать Аласту. Зато он помнит, откуда пришел в плебейскую деревню сам. Он рассуждает просто: нужно добыть древние бомбы, вернуться в прикупольный институт и взорвать Купол там, в самом уязвимом месте. Ну, а дальше, когда в Империи начнутся паника и переполох, глядишь, и Аласта сама проявится, даст о себе знать перед лицом окончательной гибели. План не самый блестящий, но вполне в духе полудурка-Светлого, разрушителя всего честного мира.

Ему не удастся осуществить этот план из-за досадной случайности: на рейде в Исторический Музей его самого, атамана и всех товарищей весьма профессионально убьют милиционеры, непонятно за какой надобностью нагрянувшие с проверкой в покрытые паутиной и пылью музейные подвалы. И дело сорвется, накрывшись медными пятаками – три ха-ха за удачно подвернувшийся каламбур, смотрите, не надорвите животики.

Подняв лицо из ладоней, невидяще глядя, как умирает, захлебываясь в плошке с жиром, смелая лучина, полоумный Соль слышит скрип половиц со стороны входа. Земляным холодом, как из подпола, веет на него со спины, и, повернувшись на деревянной чурке, служащей здесь стулом, он видит извивающиеся отражения пламени в тусклых невидящих глазах наклоняющегося над ним, как колодезный журавль, атамана.

*

Костяной, негнущейся рукой он схватил Соля за плечо, откинув спиной на замызганную столешницу. Вторую протянул к ковшу, в котором в последних отсветах догорающей лучины Соль успел разглядеть колышащуюся воду. Бран сунул ему под нос ковш, металлические стенки неприятно скребнули по зубам.

- Прости, брат! – пытаясь бороться с неумолимо заламывающим его атаманом, выкрикнул Соль. Вода из ковша плескала в губы, попадала на язык, текла по подбородку. Вкуса у нее не было. – Прости!

- Я не жалею, - хрипло, непослушным ртом сказал ему О’Брайен. – Никогда не жалел. Всегда знал. Что ты. Спасешь нас. Ступай сейчас. Пора. Иди к лесному проводнику. Братишка.

Хватка мертвых пальцев на плече была железная, трещали под ней кости. Но Бран не желал побратиму зла, и в спящем голосе его не было угрозы. Как и всегда, живой или нет, он помогал своему полоумному братишке, поддерживал его, понуждал на действия. Прекратив сопротивление, чувствуя, как давит под лопатки твердый край столешницы, Соль, как мог, расслабился и перестал сжимать зубы. В лачуге сгустилась темнота, как в склепе, и в ней, в этой могильной темноте, сдавленный рукою мертвого друга, Соль ощутил, как проливаются в его горло капли мертвой воды. Чтобы пройти загробное царство насквозь, он должен уподобиться его обитателям. Чтобы спастись, выйти из-под земли, увидеть рассвет вновь, он должен временно умереть, расстаться с грузом воспоминаний и долга. Он должен отбросить прочь свой страх, и гордость, и всякую суетную срочность, и довериться своим проводникам.

Безвкусное питье, как талый снег по скату крыши, пролилось по его пищеводу в желудок. Ухнуло там, растворяясь, как эфир, в крови в мгновение ока, и конечности начали холодеть, терять чувствительность, сознание замерло, становясь оловянным, вдобавок к беспомощному во мраке зрению пропали обоняние и слух. Бран рывком, как щенка, за плечо вздернул его на ноги, взяв за руку, повел за собой, как ожившее пугало. Куда они идут и сколько, Соль не понимал: он был как деревянный болванчик, как петрушка в руках ребенка. Наконец, Бран усадил его на что-то жесткое и деревянное, снова сунул в губы ковшик. Схватив за волосы, откинул голову назад и влил новую порцию воды, все такой же безвкусной и отвратительной. Она вернула Солю разум и часть чувств и, захлебнувшись ею, он закашлялся, вырываясь из жестких рук Брана и вытирая рот. Отдышавшись и придя в себя, понял, что зрение ему не служит. Но он мог слышать скрип деревьев за спиной, шепот ветра в их кронах, мог ощущать сырой запах примороженной первыми холодами земли из глубокой потаенной чащи.

Бран возвышался над ним близко, и Соль наощупь поймал его большую трудовую руку с завитками волос на внешней стороне ладони. Приложил ее, холодную и неживую, к губам, прижал. Бран, помедлив, опустил Солю на макушку ладонь другой руки. Неповоротливыми пальцами взъерошил волосы.

- Бывай, - сказал он своим мертвым, но по-прежнему родным и добродушным голосом, - братишка.

Соль закрыл невидящие глаза, ощущая, как, подождав, атаман осторожно пробует вынуть свою ладонь из его рук. В груди что-то рвалось, ныло, как будто из нее тянули жилы, в горле невыносимо скребло. «Изжога от мертвой воды», - мутно подумал Соль. Он не мог разжать пальцы, стиснутые на широкой ладони побратима. Как будто он зажимал ими артерию, из которой хлещет кровь, и, если разожмет, погибнет тут же, на месте.

- Мой выбор, - пророкотал вдруг Бран, заставив Соля вздрогнуть и распахнуть пустые глаза. – Сам так решил. Всегда хотел младшенького братика. А у мамушки после меня уж не было больше деток. Я-то поздний сын был, здоровый богатырь. Вот и спортил ей лоно. Так мытарствовал все сам по себе. Пока ты не объявился. Рад был, как подарку. И сейчас рад. Всегда. Потому не тужи, братка. Не кори себя. Никто никого. Ни к чему не неволил. Все по взаимному. Выбору было. Зла не держу на тебя. Люблю. Как братца. Но нетерпеньем здесь встретить снова. Не горю. Рано тебе еще сюда. Идти тебе надо. Дело делать. Жинке моей да деткам привет передать. Полно забот у тебя, братик. Некогда нам тут. – Он мягко, ненавязчиво повел рукой и Соль позволил, наконец, Брану вынуть ладонь из его пальцев.

Сгорбившись на пне, он жадно слушал, как ярый атаман, повернувшись, уходит прочь – грузно, тяжко шагая, шаркая по скованной заморозками земле подошвами своих растоптанных башмаков. В груди у Соля горело огнем, но, отравленный мертвой водой, он не чувствовал боли, лишь светлую, зыбкую, осеннюю горечь утраты.

А потом неведомая птица выкликнула его имя вновь, и он, поднявшись с пня и встав спиной к деревне мертвых, шагнул под сень угрожающе шелестящего ветвями над головой леса.

*

Он не знал, куда держит путь, и ослепшими глазами не видел дороги. Идти было боязно – каждый шаг, как вызов неизвестности. Выставив руки, пробуя ногой почву перед собой, он двигался по лесу очень медленно, как боязливая улитка по склону крутой горы. Одолев шагов двадцать и очутившись на кромке оврага, замер. Поблизости кто-то был.

Слепой и беспомощный, Соль мог только стоять, холодея от страха. Всеми фибрами души он ощущал, как нечто движется за спиной, постепенно подбираясь все ближе. Бран напоил его мертвой водой, чтобы сделать неотличимым от местных обитателей, и вода ослепила его, не позволяя мертвецам его разглядеть. Но вот один из них оказался рядом и может случайно наткнуться на него. И тогда добром дело не кончится.

Соль застыл, как почуявшая змею игуана. Мертвец за спиной двигался почти бесшумно, но слабую вибрацию и шорох его шагов можно было различить. Неспешно, он шел прямо на Соля, но оставалась робкая надежда, что они все же разминутся. Если нет – Солю несдобровать. Он не сможет быстро бежать, как игуана, он не знает местности, он слаб и слеп, а мертвец у себя дома. Даже способности «божественной» крови Солю не помогут – мертвецы здесь на законной территории, это он чужак. Если неведомый мертвяк схватит его, Солю суждено будет остаться в этом унылом царстве навеки. И – хотя таковой и была его конечная цель – время для этого еще не наступило.

Он напрягся, готовясь уже, наплевав на все, кубарем скатиться вниз, в овраг, и попытаться удрать от мертвяка по его дну. Как вдруг под его опущенной, со сжатыми в кулак пальцами рукой ощутилась косматая мягкость вздыбленной шерсти, и он услышал сдавленный волчий рык: «Хватайся!»

Мертвяк, реагируя на голос, рванулся к нему, но Соль оседлал спину невидимого спасителя, вцепился в густую шерсть на его пахнущем псиной загривке. В тот же миг зверь-помощник, мощно толкнувшись задними ногами, отпрыгнул с дороги мертвеца и помчался прочь.

Обняв зверя за шею одной рукой, Соль вжал лицо в густую шерсть, вдыхая родной мускусный запах. Зверь пах как старая, забытая в чулане шуба, он тоже был неживым, как и все вокруг, но он был свой, дружественный, надежный, уютный, как любимая старая телогрейка. Он был волк, огромный серый волк, мохнатый проводник и попутчик, один из тех состайников, кто погиб по вине Соля много десятков лет назад.

Волк мчал его на себе довольно долго, и поначалу до прижавшегося к нему Соля доносились звуки суматошной погони, но постепенно они затихли. Лишь мерный шорох ног, перестук лап по укрытой опавшей листвой почве, скрип жил под кожей, шелест заповедного леса, траурный запах отсыревшей, остывшей земли. Кто-то рассказывал ему о своей жизни в пустоте слепоты, о том, как все остальные органы чувств взяли на себя дополнительную нагрузку, чтобы помочь владельцу выжить без зрения. Вот и довелось испытать это состояние на собственной шкуре. Главную скрипку в нем играла беспомощность, необходимость полагаться на других, стыдная от них зависимость.

Соль перехватил руки на мощной шее волка, подвинулся на нем повыше, прижимая колени к его поджарым бокам. Волк недовольно рыкнул, сбавляя шаг. Наконец, он остановился, тяжело дыша, встряхнулся, сбрасывая седока на землю. Разжав руки и ноги, Соль послушно свалился в прелые листья, и волк встал над ним, тяжело упираясь передними лапами в плечи.

- Узнаешь меня? – хрипло спросил он, плохо выговаривая звуки человечьей речи своей горячей, пахнущей сырым мясом волчьей пастью.

- Да, - сказал Соль. – Спасибо, Грозный.

- Совсем отощал, - хмыкнул волк, не делая попыток освободить Соля от своей мохнатой тяжести. – Как выпавший из гнезда птенец! Ни капли прежней спеси не осталось.

- Твоя правда, - покорно согласился Соль.

Грозный Лай вдруг нагнул к нему голову, длинно облизал лицо и шею шершавым горячим языком.

- Помнишь, что я тебе на прощанье сказал? – спросил он.

Соль кивнул. Сейчас он помнил, помнил очень хорошо, воспоминания вливались в него, как вешняя вода в запруду в половодье.

- Слепой как летучая мышь, - фыркнул Грозный. – Наконец-то внешнее обличье выразило убогое содержание. Как ты в таком-то виде собирался спасать всю землю и всех людей?

- Их не спасти, - крепко зажмурившись, покачал головой Соль. – Уж точно не такому, как…

Лай громко щелкнул зубами перед самым его носом.

- Ты старый пень, Светлый! – свирепо воскликнул он. – Не к лицу тебе скулить как малохольному волчонку!

Соль, извиваясь под тяжеленным волком, отвернул лицо от его разъяренной пасти. «Как хорошо, - подумал малодушно, - что зрения нет, и не нужно смотреть Лаю в глаза…»

- Слабак! – выкрикнул волк, клацая зубами у Соля над самым ухом. – Трус!

С трудом Соль поднял к лицу руку, заслонился ею от разгневанного вожака. Голова тупо гудела, в груди едкой кислотой разливалась обида. Как может Лай так говорить? Неужели он забыл, какой неудачей окончилась прошлая попытка Соля спасти всех? Неужели все жертвы, которые он принес до этого, ничего для Грозного Лая не значат?!..

Сжав пальцы поднятой к лицу руки в кулак, Соль стиснул зубы в исступленном, немом страдании. «Что этот волк знает? – с бессильной, скрипящей на зубах горечью подумал он. – Он умер, и все. Ему не пришлось таскать груз своих грехов по континенту целую вечность».

- Хотя, если так покумекать, что я смыслю? – внезапно прозвучали над ухом невнятные слова Грозного Лая. Мягко толкнувшись лапами, он сошел с Соля, освободив его от своей непомерной тяжести. Сел рядом, небрежно мазнув по боку пышным хвостом. – Мякоть мою давно склевали птицы, душа заточена в подземном мире, стаи больше нет. Кто я таков, чтобы обличать бога? Тень волка, стерегущая лесную тропу от случайной угрозы слепому кумиру. Шепот травы. Мои потери не чета его. Я всего-то разменял любое свое будущее на служение ему, Разрушителю.

- Чего ты хочешь, а? – рывком сев, заорал на него Соль вслепую. – Раскаяния?! Ведь вы сами твердили все это время, что Светлый – это другой бог, дурной бог, тот, кто все разрушит! Ведь это ты был тем, кто вечно долбился в уши с этой мантрой!

- Я был! – рыкнул волк, вновь тычась капающей слюной мордой в самое лицо Соля. – И я искупаю вовеки здесь грех своей самонадеянности, неужели не ясно? А, да что тебе ясно, ты как был слепым безмозглым соплежуем, так им и остался! Один, без Мудрой, ни на что не годен!.. – Соль ударил его, волк, лязгнув зубами, зарычал злобно, и вдруг набросился.

Соль ожидал атаки, откинулся наземь, пропуская волка над собой, и пнул его в живот обеими ногами. Взвизгнув от боли, тот отлетел прочь в какие-то кусты, но тут же, утробно рыча, ринулся из них навстречу Солю. Соль откатился, защищая руками лицо и горло, но врезался в выступивший над землей толстый корень дерева и потерял мобильность. Лай наскочил на него, придавив своим весом, сжал мощные челюсти на запястье правой руки, прикрывающей голову. Надавил, отворяя кровь, и до чутких ноздрей Соля донесся ее пряный запах.

- Сдохнешь здесь под моими клыками, обратно уже не выберешься, - сквозь сжатые на руке Соля зубы процедил бывший вождь угрожающе.

Несколько секунд Соль, терпя боль, пытался сопротивляться, но все его попытки лягнуть волка в живот или вывернуться из-под него не приносили плодов. Наконец, скрипя зубами от досады, он сдался, неловко вытянувшись на холодной земле под навалившимся мертвым состайником.

- Твоя взяла, - угасшим голосом сказал он.

Лай разжал челюсти вокруг его руки и, щелкнув зубами над ухом на прощанье, отошел.

Соль полежал немного, приходя в себя, наконец, сел, неловко опираясь на здоровую руку.

- Нельзя спасти всех, - упрямо сказал он, невидяще глядя в ту сторону, куда ушел от него Грозный Лай. – Ну, просто невозможно, и точка. Да и Волчица, когда это говорила, уже… не в себе была. Она умирала, Лай, понимаешь? Как тут правильные слова подберешь?!..

- Она умирала, а ведь нашла же силы донести мысль, - жестко отвечал из отдаления Грозный. – А ты, трусливый бог, расселся тут, как патриарх, живой в царстве мертвецов, и стонешь, стонешь, все тебе не так. Не знаешь, как спасти всех, так и скажи: не могу, мол. Не хочу ли. Ведь никто ж не неволит. Мудрая теперь тоже мертва, да и была бы жива, не осудила бы. Ведь она же любила тебя, окаянного, пуще жизни ты был ей дорог! Но и она, светлая головушка, не пошла на поводу глупого чувства, а выбрала сама, так, как совесть ей велела. Она верила, что ты справишься, ни капли сомнений у нее не было. Потому и сама выбрала свою судьбу, совсем не ту, что Прародительница-Мать ей пророчила. Поступила так, как сочла правильным, а не так, как было ей сказано. А то, что заплатила жизнью своей за выбор, - ну так то совсем другой разговор, так уж мир устроен, что за все платить приходится. Ну, а ты, горемычный божок-с-ноготок, сопли-то подбери. Дело тебе делать пора. Собственной головой думать. Не знаешь, как спасти всех, что ж, не беда, начни с малого. Себе помоги. Кому другому из тех, кто жив еще и дорог. Забудь страх, сомнения, обиды. Пустое это все. После смерти ничего из этого не останется, только сожаления, как гири пудовые, если поступил неправильно. Держат гири, не дают уйти – избываешь грех в неизвестности. Выбрал по совести, выполнил работу, отстрадал, – спишь под сочной травой спокойно, безмятежно. Вот и весь сказ, Светлый. Вот и вся недолга.

Соль, слушая молча и ожесточенно, поднял руку, вытер измазанное слюной волка лицо. «Почему не зовет больше птица? - подумал внезапно. – Как давно уже она не кричит?»

- Акмэ выбрала, - сказал он, вслепую поднимаясь на ноги, - как ей было предсказано. Полюбила того, кого не дозволено. Поплатилась за своеволие. Ты ведь сам так сказал, помнишь? – волк недовольно заворчал. – А теперь поешь иную песню, Грозный. Али откровение тебе явилось в сонме сожалений?.. – волк гневно фыркнул. – Ладно, не о том речь, - махнул Соль рукой. - Распря наша ничего не стоит, да и делить нам нечего. Ответь лучше, серый проводник, как найти птицу? Она звала, звала, пока в деревне Брана был, а теперь не слыхать ее. А ведь надо ее найти. Без нее не выйти из этого царства склочных мертвых.

- Птица, ишь ты! – рыкливо, но на удивление покладисто проговорил Грозный. – Я-то могу и ответить, чего мне стоит? Да только тут в другом загвоздка. Самому тебе ее увидеть надо. А иначе – ничего-то у нас не получится.

- Самому? – тупо переспросил Соль. Но ведь Бран… Он потер переносицу, схваченный, как лужа утренним морозцем, холодком недавнего воспоминания. Бран заставил его испить мертвой воды дважды. Это значит, что власти над ним она больше не имеет. Но почему же тогда?..

- Я же говорил тебе, - сухо произнес из пустоты неприветливый голос Лая, - что ты слепой и под носом у себя не видишь, пока не ткнут тебя. Если некому ткнуть, так и будешь в потемках шариться…

Соль прижал к закрытым глазам пальцы, надавил. Убрав руку, открыл глаза. Ничего. Нет доступа к зрению, как ни пытайся. Что же делать?

- Ткни, - сказал он, поворачивая незрячее лицо в ту сторону, откуда доносился голос Грозного. – Пожалуйста, прошу тебя, помоги.

Лай заворчал снисходительно.

- Тебе уже помог браток твой названый, - глуховато проговорил он своей неприспособленной к замысловатым звукам пастью. – Подумай теперь сам, чего ты ищешь.

- Аласту, - сразу же ответил Соль. Он даже не задумался над ответом.

- Ну, - рыкнул Лай сквозь зубы недовольно.

Соль постарался припомнить, что именно говорил ему Бран. «Ты узнаешь ее сразу же, едва увидишь». Что же это, получается, он не узнал? Но тогда, выходит, он ее все же увидел!..

«…Хоть и не признаешься себе, когда Ее темный свет прольется на тебя», - вспомнил вдогонку он. Покачнулся, почувствовав в ногах внезапную слабость.

У него до сих пор волосы вставали дыбом, стоило лишь вспомнить мощность той вспышки. Тогда, при первом знакомстве с Корой и ее подругой, когда его, все еще слабого после восстановления, озарила своим могуществом Инга. Ничтоже сумняшеся, она явила ему Бездну, тьму настолько абсолютную, что ослепляла она посильнее самого яркого солнца. Он мигом осознал свое ничтожество, беспомощность перед такой грандиозной, щедрой силой, и только лишь скрытая любовь Волчицы, пронесенная им по зараженному не-смертью континенту сквозь десятки лет, оставила ему слабый шанс на продолжение его миссии. Которая заключалась в том, чтобы найти Аласту. Которая все это время – до начала недавних событий, как Бран и сообщил на допросе Коре, - была рядом. И все это время он тайно от самого себя знал об этом, чувствовал нутром. Но просто, как сказал мертвый Бран, не хотел себе признаться. Потому что если он признается себе в том, что знает, в ком воплотилась Предвечная, это значит, что ему неизбежно придется сделать следующий шаг.

- Открой глаза, - сказал ему Грозный Лай почти что с сочувствием, и Соль понял, что прижимает ладонь к плотно зажмуренным глазам. Слабо, сопротивляясь, он помотал головой. – Покорись судьбе, Светлый, будь смелым. Уж мы-то знаем, что никакой ты не трус.

С трудом, будто пальцы прилипли, Соль, повинуясь голосу волка, отодрал ладонь от лица. Открыл глаза, но смотрел вниз. Но даже так видел краешком глаз то, чего не чаял увидеть в этой жизни больше никогда. В груди теснило, стискивало дыхание от стыда и горечи.

Белый ореол мягкого сияния, попадавший в поле его зрения, вдруг качнулся, приблизившись. Соль машинально отступил, вскидывая руку к лицу. Но не стал снова заслоняться, совладал с собой. И поднял обретшие силу глаза на усевшуюся напротив на низкой ветке зимнего дерева белую птицу. Ее ярко-голубые, как лазурные речные камешки, глаза ласково улыбались ему. Прижав к груди ладонь напротив рвущегося на волю сердца, он покаянно опустился перед птицей на колени.

*

- Волчица, - безголосо сказал он. На глаза как будто набегали волны сухого песка – так ветер наметает новые барханы на месте потрескавшегося солончака. Проклятие не-слез в этот раз ощущалось особенно тяжко.

- Здравствуй, Соль, - заботливым голосом отвечала ему птица. Голос был ее, прежний, знакомый до гусиной кожи. За годы скитаний он утратил память об ее облике и тембре ее речей, но тут же узнал этот голос, стоило лишь ему зазвучать. – Вот и свиделись.

Он опустил голову ниже. Она и ее щенки погибли по его вине, попали в царство мертвых, откуда нет возврата, и как после всего этого она может быть так добра к нему?! К нему, который за все эти годы странствий даже не заметил, что хранит при себе ее душу! Который и этой малости, памяти о ней, не смог уберечь!..

Ему хотелось провалиться под землю, в бездну, глубже, чем Дит, мрачнее, чем Тартар. Он на любую пытку был готов, но только не эту – держать ответ перед мертвой Акмэ. Он даже в глаза ей не мог взглянуть.

Сидящий в отдалении Лай презрительно фыркнул, и Соль, запустив пальцы в волосы блеклой травы, стиснул руку в кулак, давя в ней комья холодной земли. Что ему сказать ей? Она любила его и верила ему, погибла, но не отступилась от своей веры. А он… разрушил все ее надежды. Ему даже смелости сразу узнать Аласту не хватило.

- Проиграл, - глядя на свою стиснутую на загривке мертвой земли руку, глухо сказал он. – Все напрасно…

- Посмотри на меня, Соль, - позвала его птица. – Посмотри на нас.

Мотая головой, он прижал к лицу свободную руку, с силой ведя по коже ногтями. Неохотно отворилась кровь, и он испытал облегчение – наконец хоть как-то он может избыть терзающее его страдание. «Сломать себя, - подумал он с мимолетной надеждой, - разбить голову об камень, ведь сейчас никакие установки уже больше не держат…» Установки – нет, а вот безысходность - еще как, ведь если он убьет себя, дорога ему одна - в этот лес, по соседству с погибшей жрицей и бывшим вождем. И будет он вовеки веков обречен на муки совести.

Кажется, слова Лая о посмертных сожалениях начали обретать вполне конкретный смысл.

Мазнув по лицу рукой, размазав кровь, Соль поднял голову, исподлобья взглядывая на мертвую Волчицу. Она развела крылья в стороны, показывая двух прижавшихся к ее бокам деток – оба были в человеческом облике. Светлоголовый худенький черноглазый мальчик, серьезный, тощий, как кузнечик, угловатый, и ладная черноволосая девочка с глазами цвета утреннего неба, с яркими, как румянец заката, губами. Сердце Соля снова кольнуло, но нежность к детям смягчила боль – уж очень они были хороши, спокойны, счастливы близостью к матери. Очень уж они были плоть от плоти ее – звездноокие, худощавые, оба с пышной копной непослушных мягких как тополиный пух, волос. Чьи бы еще они ни были, они были ее, и это обстоятельство все искупало.

- Смотри лучше! – с улыбкой в голосе подначила его птица, и дети, кося пугливыми глазами, как жеребята на чужака, вдруг оба повернулись к нему лицами. Мальчик, поджав ногу, почесал голую измазанную в грязи ступню. Девочка, сложив яркие губки бантиком, разглядывала его с настороженным любопытством. Соль, потеряв дыхание, вскинул голову, пил взглядом свежесть их лиц. Он уже все понял, узнавание, робкое, трепетало в нем. Но сразу поверить, позволить себе увидеть, как оно есть на самом деле – он не мог разрешить себе, не хотел. Ведь если он дрогнет, если допустит хоть малейшую слабину, то он не сможет тогда завершить свою миссию, провалит саму возможность ее завершения. И, впившись глазами, он смотрел, против воли отметая неподходящее, собирая, как пазл, цельную картину.

Дети не были похожи на Косточку, ни на какого другого волка из стаи. Волчица была особенная, единственная Мудрая среди простых людей, лишь она одна всегда в человечьем облике. Дедовские черты в ней были видны, а в младых детках ее – черты самой Волчицы и фамильные, черты всей их породы. Особенно мальчик был копией матери – масть, овал лица, нос, брови, рот, тощие, но крепкие руки и ноги. Но в том, как он глядел, как наклонялся, чтобы почесать нос или ногу, в повадке, в повороте головы Солю чудилось что-то до боли знакомое. В чернокудрой девочке он тоже чуял трудноуловимое сходство – в разрезе глаз, в форме носа, в манере чуть напряженно, высокомерно вскидывать голову. Нечасто, но постоянно он видел все эти детали и жесты, но никак не мог вспомнить их обладателя…

Прижав пухлую маленькую ладошку к белоснежным перьям на груди матери, девочка подняла голову и звонким, смешным голоском спросила Высокой Речью: «Харьим, майья?» (Кто это, мама?) «Папаий» (Отец), - отвечала птица ласково, и Соль сел на пятки, тряся головой, как собака, обалдевшая от противоречивых команд. «Папаий? - переспросил недоверчиво мальчик, склоняя к плечу светловолосую голову. – Дахш?» (Отец? Наш?)

«Дарим» (Ваш), - соглашалась птица, и глядела любимыми озорными глазами в самую душу, как будто приглашая разделить с нею восторг от приятного известия.

«Хуни’ямун’лор, ради» (Идите поздоровайтесь, родные), - велела детям птица, и они соскочили с ветки и, чуть робея, осторожно приблизились к Солю.

«Нурим» (Здравствуй), - вежливо сказала девочка, прикасаясь ко лбу двумя сложенными пальцами, а мальчик помалкивал, меряя Соля взглядом.

«Нурими, - машинально ответил Соль. – Ми валь Дзоннер. Дув у?» (Здравствуйте. Меня зовут Соль. А вас?)

«Мининнья, - ответила девочка. – Мининньо» (Дочка, Сынок), - кивнула она на насупившегося мальчика.

«Ур дуль» (Рад знакомству), - кивнул Соль, неловко улыбнувшись.

«Самхи, - с тихим сочувствием сказала девочка, указывая пальцем на его исцарапанное лицо. – Ду руль?» (У тебя кровь, что случилось?)

«Нира» (Ничего), - прикоснувшись к лицу, Соль улыбнулся вновь, на сей раз утешительно.

От доброты безымянной девочки ему хотелось прикрыть рукой глаза и лечь на спину, глядеть в небо. У него кружилась голова от этой щемящей, пронзительной слабости, которую вызывала в нем любовь к детям. К их детям. Его и Волчицы.

Глядя подозрительно, мальчик взял сестру за руку и потянул ее назад, к матери. Стараясь совладать с собой, Соль перевел взгляд на птицу. Прозрачными глазами Акмэ она смотрела на них мудро, с гордой и веселой заботой. Уравнивая дыхание, успокаиваясь, мирясь с неизбежным, Соль сидел на пятках на поляне посреди леса мертвых и наблюдал за своей маленькой семьей. Мальчик отвел сестру от него подальше, но она все оглядывалась, и, наконец, когда Соль несмело развел руки, приглашая, девочка вырвалась и, подбежав, звонко смеясь, рухнула ему на грудь. Соль обнял ее, крошечную и живую, счастливо хохочущую, погладил по мягким, теплым волосам. Взглянул на мальчика, который с недовольной гримасой, заложив руки за спину, переминался с ноги на ногу. Кивнул ему, как взрослому. Мальчик, помедлив, кивнул в ответ. Он и сестра были одеты в рубахи и штаны из простого небеленого полотна, только кушаки у них были нарядные, с вытканными красной нитью подсолнухами и пышнохвостыми петухами. Обнимая прильнувшую к нему дочку, чьи маленькие ручки обвивали его за шею, а теплое дыхание щекотало кожу, Соль снова поднял взгляд на птицу.

- Вот и свиделись, Акмэ, - мягко сказал он. – Как давно вы здесь, в этой юдоли скорбей?

- Для нас время не движется, Соль, - отвечала ему птица охотно. – И место не имеет значения. Мы сделали свой выбор, выбрали друг друга, и не испытываем сожалений. Мы любим тебя, Соль, и любовь к тебе освещает для нас вечность.

Соль прижался щекой к теплой черноволосой макушке дочери. Дети малы, но все же достаточно взрослые для того, чтобы ходить и разговаривать. А ведь когда Волчица умерла, они были всего лишь зачатком жизни в ее животе.

- Ты держал нас у сердца всю дорогу, бережно хранил, - отвечала ему на незаданный вопрос птица. – Принес сюда, к корням Древа всех душ. Ты сделал для нас все, что только было в твоих силах.

Мальчик, заскучав, отвернулся от Соля и сестры, и направился к дереву, под которым, высунув язык, разлегся Грозный Лай. Бывший вождь взмахнул хвостом, когда серьезный ребенок бесцеремонно сел с ним рядом и привалился спиной к мохнатому боку, - и, роскошно-серым, обвил им босые ступни Волчицыного сына. Тот тут же запустил пальцы в густой мех, обращаясь с могучим волком как с игрушкой. Лай покряхтывал, морщился, прядал ушами, но стоически терпел.

- Скажи ей, что мне говорил, - прорычал он, обращаясь к Солю. – Весь свой скулеж щенячий.

Соль покачал головой. Дочка перебирала застежки черной рубахи у него на груди, играла с длинной, забранной черным шнурком, косой. Теперь, когда не надо было больше отнекиваться, когда нельзя было заслониться от очевидного, он отчетливо мог рассмотреть, как же она похожа на него. Словно он глядел в лукавое зеркало, решившее подшутить над ним и превратившее его в молоденькую девчушку. И все же зеркало не лгало ему. Его не рожденная никогда дочь с ненастоящим именем Дочка была его миниатюрной копией, его и Волчицы, а молчаливый сын, занятый поиском блох в шкуре мертвого Грозного, приходился ему и Акмэ родным и несомненным отпрыском. И перед этим чудесным открытием мерк даже тот факт, что он наконец-то знает, кто же такая Аласта.

«Остаться с ними, - вдруг подумал он, поражаясь, насколько просто отворяется этот ларчик. – Любить. Вечно быть вместе. И никогда, никогда больше не вести счет потерям, не взвешивать малого перед большим, не принимать сомнительных решений. Не отвечать больше ни перед кем и ни за что. Найти утешение в забвении».

Безымянная дочка подняла голову, взмахивая длинными пушистыми ресницами, и Соль улыбнулся ей, гладя по растрепанным черным волосам. Прижав покрепче, он вдохнул ее уютный детский запах. Подросшая в безопасном схроне его сердца, она была совсем как живая, безусловно любимая, дороже руки или ноги, дороже целой жизни, плоть от обливающейся кровью плоти, дитя – его и самой ненаглядной на свете женщины. Которой уже не было в живых. Вместо которой уже была другая.

- Теперь ты видишь, - сказала птица с легкой, грустной усмешкой. Сжимая дочь в объятиях, глядя на играющего с волком сына, Соль кивнул. – Меня искусили тем же. Нет, это был не искус, просто другое будущее, в котором все мы жили бы счастливо в царстве мертвых. Предвечная допустила меня в него, чтобы показать, что я потеряю, если выберу иначе. А я выбрала. Добровольно. Я знала, на что иду и чем рискую. Знала, на что обрекаю тебя. Я верила, что ты справишься. Ведь если бы нет, Соль, я… - она задохнулась. Взмахнула крыльями, вынуждая детей в тревоге вскинуть головы. Соль снова погладил дочку по спине, и она, успокоившись, затихла, а сын незаметно подошел сбоку и положил ладонь ему на плечо. Соль наклонил голову, щекой касаясь гладкой кожи на ручонке мальчика. Тот покровительственно, как взрослый, потрепал Соля по макушке. – Я так хотела прожить с тобой целую жизнь! – продолжала птица страдальчески. – С тобой и с детками, с дедом и стаей. Но… ты же видишь сам, что пир во время чумы невесел. Ты же сам понимаешь, что другого выбора у нас просто нет!

- Понимаю, Акмэ, - сказал Соль.

Дочь, прятавшая лицо у него на груди, подняла голову и взглянула с любопытством. Соль поцеловал ее в черноволосую макушку и пошевелился, чтобы встать. Дочь взяла его за одну руку, сын за другую. С родным ребенком в каждой руке Соль, выпрямившись в полный рост, глядел на закручинившуюся птицу. Все его аргументы, которые он привел Грозному вождю недавно, все эти разумные «нельзя спасти всех» казались теперь ворохом опавших листьев под ногами. «Щенячьим скулежом», как точно подметил Лай.

- Прости дурака, Акмэ, - сказал он, ощущая, как дети с двух сторон прислоняются к нему. Он отнял руки из их маленьких ладошек, погладил по всклокоченным головкам. Дети обняли его за ноги, каждый – за ближнюю к нему, взялись за руки за спиной. Такие смышленые крохи, росточком едва ему по пояс! Как же он будет скучать по ним, как сердце будет ныть по несбывшемуся! Ведь он и их мать так хотели собственных щенят, так мечтали об их появлении! Ведь он и их мать – оба предали самое дорогое, что у них когда-либо могло бы быть! И эту, малую, жертву не соразмерить ни с какой большой. Но чтобы понять эту жестокую истину, малым этим необходимо хоть недолго владеть, а потом навсегда лишиться. Иначе – никакой жертвы не будет.

- Прости меня, Соль, - отвечала ему Волчица печально.

Соль, направляя детей, неуклюже пошел к ней, она распахнула крылья.

- Мы так виноваты, - сказал он, глядя в ее чистые, как хрусталем искрящиеся горючими слезами глаза. – Но, сложись все иначе, мы стали бы отменными родителями, Акмэ.

- Хорошо, что свиделись, - дрожащим голосом, трепеща, сказала ему птица. Дети задрали головы, глядя на мать огромными недоумевающими глазами. Соль присел перед ними на корточки, поглядел по очереди в их встревоженные лица. Поцеловал каждого в лоб.

- Лука, - сказал он сыну, и тот заморгал. – Светланка, - повернулся к дочке, и она зарозовела, моментально, как вишневый сад в пору полного расцвета. – Пусть будет так, - он вскинул голову вверх, глядя на белую птицу на ветке. – Хорошо, что свиделись, родная. Прощай.

Птица наклонила аккуратную головку, из ее круглого грустного глаза выкатилась слеза. Соль, подставив ладонь, поймал ее. Дети, сияя кроткими очами, послушно следили за тем, что он делает.

- Прощай, Грозный! – не глядя, он взмахнул свободной рукой и, под нарочито недовольное ворчание серого волка, слизнул с ладони горькую каплю слезы своей погибшей возлюбленной.

И врата, ведущие прочь из царства мертвых, нехотя отворились перед ним, выпуская на промозглую лестницу безмирья. Теперь ему, лишенному последних утешительных иллюзий, оставалось лишь ждать.

А когда момент истины настал, он выбрал совсем не то, что всю жизнь готовился выбрать. Повиновавшись воле обнажившегося сердца, а не разума и долга, он упустил свой единственный, тот самый шанс, ради которого столь многим пожертвовали и он сам, и другие близкие. Он предпочел жизнь ничтожной девчонки спасению целого мира.

Он потерпел крах.

Темные. Глава 19. Выбирать по совести

Не чуя под собой от усталости ног, тяжело опираясь на трость, Торис ковылял по дворцовому коридору по направлению к собственным покоям. Как же он измучился! Столько времени быть трезвым, страдать от настойчивого желания опохмелиться, слушать занудные разглагольствования недовольного всем и вся Гектора!.. Мало того, что вот уже без малого четыре дня приходится возиться с этим Светлым, так еще и теперь, когда тот повержен, нельзя сразу же взять и расслабиться! Вначале пришлось присутствовать при том, как мастер Лавада подключает Светлого к духовному насосу, следить, как бы чего не вышло. Потом возвращаться по тайному лазу во дворец, разбираться с одурманенными наркотиком «актрисами», изображавшими отсутствующих братьев на церемонии во внутренних покоях, успокаивать слуг, вникать в текущие дела. Потому что Гектору так захотелось. Он, видите ли, не желает, чтобы Дева, которая со дня на день должна появиться в столице, вдруг обнаружила, что он недостаточно старался! Выслужиться пытается, все так, но Торис-то тут при чем?!..

Но они клялись друг перед другом соблюдать субординацию. Они, братья, непорочно рожденные Божьи плоды, - высший в Империи закон, кому, как не им быть не только его буквой, но и духом? Пока Предвечная не проявится, они обязаны соблюдать его, обязаны беречь… И даже если Она уже почти проявилась, самой Девы все еще нет среди них. И обязательства никем не сняты.

Заслышав за спиной шаги и звуки негромкого разговора, Торис оглянулся. Гектор и мастер Лавада шли за ним, вполголоса беседуя, следом громоздко вышагивал могучий брат Муруган, верный пес Императора. Когда-то он охранял и Ториса, но особую верность испытывал все же к нынешнему базилевсу: Гектор понимал в придворном этикете гораздо больше и тоньше, чем неотесанный тюлений барон с края мира. Торис ценил свободу, открытое море, страсть, игру расчета и случая. Стихией Гектора были таблицы, схемы, стратегическое планирование. Неожиданностей он и раньше-то не терпел, а сейчас и вовсе на дух не переносил. И, будь то письмо от любого другого из них, но не от Нее, он на него бы даже не взглянул. Впрочем, он и так взглянул не сразу… Ну, да ладно. Не мытьем, так катаньем Светлый повержен и угрозы больше не представляет.

Император и мастер, меж тем, поравнялись с поспешившем склониться в поклоне Торисом. До него долетел обрывок их разговора. Они толковали об амулетах из ветвей Древа Всех Душ.

- …Да, безусловная защита, - бросив на поднявшего голову Ториса свой проницательный взгляд, согласился Лавада с какой-то ранее высказанной мыслью Гектора. – Спасает владельца от любой насильственной смерти, так я слышал. Но Древо и море суть субстанции одного порядка, абсолютно равносильные и взаимозависимые. Спроси меня в любой другой день, государь, я бы поклялся, что их влияние невозможно противопоставить.

- И все же амулет сделал так, что воды Источника не причинили никакого вреда этой девице, - процедил сквозь зубы Гектор. – Значит, вмешалась третья сила…

Они миновали застывшего в поклоне Ториса, неспешно двигаясь дальше. Выпрямившись, Торис пропустил и здоровяка Муругана, погруженного в глубокие думы. Наверняка досадует, что не получилось поистязать Светлого позаковыристее, ведь старина Муруган даже во вкус войти не успел.

Зашагав вслед за всеми самым последним, Торис мимолетно подумал о Светлом. Надо же, каким пшиком обернулась вся эта история! Так долго запрягал, заставил всех суетиться и нервничать, а в итоге никуда со двора и не уехал. «Неужели, - подумал Торис благоговейно, невольно замедляясь, - вся эта история была затеяна для одной лишь наглядной демонстрации истинного могущества?..» Он отогнал от себя компрометирующую мысль. Теперь, когда долгожданное явление уже столь близко, тем более не стоит дразнить капризницу-судьбу.

Тащась по длинному, загибающемуся бесконечным полукругом дворцовому коридору, Торис невольно вспомнил о маме. Как он лежал подле нее: дрожащий маленький человечек рядом с огромным, теплым, колючим от короткой шерсти моржовым телом, так сладко и уютно пахнущем песком и рыбой. Как они плавали вместе в холодном, прозрачном до скрипа зубовного море, как мама и ее сестры, Торисовы тетки, смеясь, собирались вокруг дымного костра из сушеных плавников, плели друг другу ожерелья для брачного праздника. О маме, которую редко приходивший в их с Торисом уединенную берлогу исполосованный шрамами отец грубо хватал за волосы и уводил куда-то в ночь, чтобы оттуда, из тревожной дали и стылой сырой мглы, заставлять кричать на все стойбище глубоким страдальческим голосом. О маме, ставшей его Мудрой после того, как грозный отец сгинул в океане в смертельной схватке с косатками.

Торис не помнил лиц родителей, ни голосов их, ни привычек – больше никаких подробностей, лишь череду этих запечатлевшихся в памяти разрозненных моментов, да собственные ощущения, в которых он отождествлял их со стихиями: отец, неистовый, грозный и безжалостный, как штормовое море, и мама, как наяда, с сестрами, - долговолосая, ласковая, с пронзительными грустными глазами. «Ты станешь богом, Оки-Куруми, станешь заклинателем стад, мой рыбачок, мой талисман, мой драгоценный голубчик!..» Она сделалась его Мудрой после того, как он сказал ей, что никогда не будет искать себе пару. Она осталась с племенем, обреченным на погибель за пределами Купола. Все их жрицы остались.

«Но, мама, ведь я же не предал тебя, хапо, - подумал Торис с усталой, перегоревшей за столько лет надеждой. – Ведь я же сделал, уну, как ты хотела, правда?»

Он не знал. Мамы больше не было, а Предвечная сокрылась – не у кого спросить совета. Высшей властью и высшей инстанцией в империи сделались они – честные, верные ангелы, брошенные Богиней на произвол судьбы.

«После того как наши несостоявшиеся братья были насильственно закланы Детьми Неба, мы усердно и ежедневно молили Праматерь отомстить за их гибель. Воздать Детям Неба по заслугам. Мы, как и всегда, были единодушны. Лишь Рейнеке-Лис все сомневался, но он – единственный, при ком была Мудрая матерь, - оказался в меньшинстве, и никто не прислушался к его мнению. А искаженные проклятием тварные души Детей Неба пожирали в ловушке беспамятства собственный дух. И воспрянули к бесславной вечной жизни, когда волею Праматери мы воздвигли над архипелагом Купол».

Но и снаружи, и внутри Купола по-прежнему оставались обреченные Дети Неба. Проклятые Богиней, лишенные права на смерть. Купол воздвигся в считанные часы, но сопровождалось его воздвижение крупным землетрясением и поднятием вод в прибрежных районах. Священный архипелаг – место материнской Колыбели, родина Прадрева – испокон веков был сейсмически нестабилен. Лишь после того как Матерь дала перволюдям пастырей и они стали вершить свой суд с Ее попущения, земная твердь стала колебаться значительно реже. Но пришла в волнение вновь, потревоженная рождением духовной Преграды.

Ангелы и перволюди были предупреждены о том, что произойдет, и сумели подготовиться к катаклизму. Сердобольная Мудрая матерь, жрица Рейнеке-Лиса, красавица Эмер, сжалилась над Детьми Неба и рассказала о возможном землетрясении Софии, главе одной из исследовательских лабораторий. Научный городок ученых располагался в столичном городе, вокруг священного озера, где перволюди вынуждены были жить бок-о-бок с пришельцами с континента. София прислушалась к предупреждению и успела принять меры, поэтому ее подчиненные остались целы и невредимы. Всем остальным Детям Неба повезло меньше, и некоторые из них (особенно те, кто обитал на военной базе, запиравшей вход в столичный залив) пострадали во время землетрясения и наводнения. Были и такие, кто погиб.

Купол воздвигся, и связь с материком пропала. Перволюди растерялись. Умом они знали, что Купол отрежет их от покинутых на континенте соплеменников навсегда, но на своей шкуре ощутили всю тяжесть принятого решения лишь постфактум. У многих из них остались родственники, семьи, целые племена на континенте. И только сейчас перволюди поняли, что все они обречены. Месть свершилась, назад ходу нет. Пангею сбросили как ненужный балласт, и она сгинула в клубах защитного тумана, окружившего заповедный архипелаг. Больше уже ни в этой жизни, ни в следующих не увидят перебежчики своих родных и близких.

Ангелам тоже пришлось несладко. Благодаря мудрости Эмер, предупредившей группу Софии об опасности, им удалось сохранить добрые отношения и хотя бы частичный контроль над Детьми Неба. Но первый шок миновал, ученые начали задавать вопросы, которые поставили ангелов и их помощников-перволюдей в тупик. Потому что никакой надежды для проклятых Детей Неба предусмотрено не было. Они были обречены, как и оставленные на материке перволюди, им был вынесен приговор, который не подлежал обжалованию. Все, что могли предложить Детям Неба ангелы, - легкую смерть от их рук. Такой исход поставил бы их самих перед необходимостью убивать. А ведь ангелами среди простых людей становились только праведники, те, кто на протяжении многих перерождений давали клятву служить Праматери и беречь любую жизнь.

«Скажем правду, - решил Рейнеке-Лис. – Мы позволили им зайти далеко, допустили преступление, но теперь мы в одной лодке».

Не все братья, и шаманы, и Мудрые согласились с ним. Но ничего другого предложить они не могли, и Рейнеке-Лис вместе с Эмер, его жрицей, отправился к ученым. Торис хорошо запомнил их в тот день, как они стояли, двое против всех, - статные, златовласые, веснушчатые и рыжеглазые, бесстрашные и прекрасные, как божественные супруги. Все темно было вокруг них в то время, Купол воздвигся и вместе с ним свет и яркие краски покинули лицо мира для Ториса, - Эмер и Рейнеке в тот день стали для него последними лучами солнца перед десятилетиями беспросветной серой тоски. Новый проблеск надежды ему подарила миннья лишь недавно.

Рейнеке-Лис и его бесстрашная жрица сказали Софии и ее людям: «Тех, кто уже родился, и вас, взрослых, мы считать не будем. Для вас спасенья от проклятия нет. А вот для будущего вашего потомства надежда, возможно, забрезжит. Если вы смешаете свою кровь с кровью перволюдей. Если среди перволюдей найдутся те, кто захочет смешать с вами кровь».

Никому их слова не понравились – ни ангелам, ни перволюдям, ни Детям Неба. Но, поразмыслив, собравшиеся поняли, что это единственный выход.

«Кто же из вас захочет смешать с нами кровь?» – спросила София.

Рейнеке предложил спросить об этом у простых людей. Многие из них отказались. «Из-за таких, как эти, мы отрезаны от родной земли, от материнского племени, - сказали люди. – Мы молили Всевечную о суровом наказании для них, так пусть же теперь отбывают они свою каторгу до скончания веков».

Но нашлись и те несколько, кто согласился. Эмер проповедовала страстно, и уговорила с десяток юношей и девушек из лисьего племени вступить с Детьми Неба в союз. Для начала и этого было для Детей Неба достаточно.

София и другие ученые отправились к своим, сообщить обитателям академгородка новости, Эмер и Лис, а с ними младые добровольцы из лисьего племени присоединились к ним. Братья-ангелы опасались, что Дети Неба, оставшись без контроля, по глупости или нарочно, могут учинить какую-нибудь беду – все же они жили рядом со священным источником и обладали разрушительным оружием.

Вскоре от Лиса и Эмер пришла к братьям-ангелам тревожная весть. Хотя почти все ученые поверили словам Софии, Рейнеке и Эмер, и согласились сотрудничать, однако среди военных на базе мнения разделились. Во время землетрясения некоторые из них погибли, восстали и, организовав бунт, сумели захватить вертолетную площадку и склады с оружием. «Они угрожают уничтожить Источник и Древо, если связь с материком не будет восстановлена», - передала София ангелам ультиматум военных.

Удовлетворить их требованиям не было никакой возможности, и все вместе – ученые и перволюди, и ангелы – стали думать, как поступить с военными. Сошлись на том, что к ним необходимо отправить переговорщиков, а в это время Мудрые матери и шаманы переберутся на остров и попробуют возвести над ним духовную преграду, своего рода малый Купол, который, возможно, защитит сокровенное сердце мира от любой атаки. Никто из них не поручился бы сказать, так это или нет, и что случится, вздумай военные поднять в воздух свои вертолеты и засыпать священный остров бомбами или сжечь его напалмом. Между собой Дети Неба не вели войн вот уже несколько столетий, но София и ее коллеги помнили, как несколько веков назад, когда планета была еще разделена на континенты, в результате кровавой мировой войны их народы умудрились создать поистине смертоносное для всего живого оружие. Впоследствии, когда континенты слились в один, а нации объединились, от его использования и производства отказались, придя к выводу, что победителя в войне с применением такого оружия не будет – оно одинаково опасно для всех. И все же в распоряжении Детей Неба оставались ракеты, бомбы, гранатометы и огнеметы, и даже одной единицы из этого арсенала хватило бы на то, чтобы стереть с лица земли и материнский Источник, и отцовское Перводрево. И ни ангелам со всей их силой и сноровкой, ни шаманам с Мудрыми жрицами нечего было противопоставить этой разрушительной мощи оголтелого разума.

Рейнеке остался со своей жрицей охранять священное море и остров, а средний из Ониров, Тельпочтли, Торис и самый близкий ему из всех ангелов Джехути, Серебряный Атон, и с ними София и пара ее коллег-ученых, отправились на берег залива, где располагалась база. Это был первый и единственный раз, когда Торис и другие братья пытались о чем-то договориться с несытыми.

Переговоры плодов не принесли. Началась перепалка, перестрелка, Софию ранили, одного из ученых убили, второй сумел спрятаться. Торису, Тельпочтли и Джехути в тот день впервые пришлось обагрить руки кровью. Для всех троих это оказалось чудовищным шоком. Тельпочтли оправиться от этого так и не сумел, и спустя считанные недели навеки затворился в собственных кошмарах, создавать и насылать которые он был большой мастер. Джехути старался держаться бодрячком, и лишь спустя почти столетие Торис стал замечать и припоминать, сколь разрушающе сказались на его друге совершенные им в тот день убийства. Сам Торис нашел утешение в выпивке, и с тех пор только ею и спасался, ею, да еще сладкими, до ломоты в зубах и слабости в ногах, мечтами о смерти, он тешил себя этими мечтами, как слепец тешится надеждами прозреть, а безрукий грезит о мастерстве жонглера. После того, что случилось позже, когда дееспособных братьев осталось двенадцать, для всех них мечты о смерти сделались несбыточными.

Тогда они упокоили два десятка проклятых Детей Неба, из них шестерых уже лишившихся теней несытых. В гарнизоне числилось полторы сотни солдат и офицеров, плюс обслуживающий персонал, всего человек примерно триста. Из них около сотни быстро сложили оружие, едва убедившись, что ангелы неуязвимы для пуль. Остальные сбежали. Часть отчалила в море на двух кораблях, какие-то умчались на грузовиках, а две группы воспользовались вертолетами. Один из которых, как и было обещано, направился в сторону институтского городка и священного поселения.

Торис и Тельпчтли в дальнейших событиях не участвовали, они и раненая София остались наводить порядок на базе. А Джехути с выжившим ученым поспешили в академгородок, на подмогу тамошним обитателям. София с помощью лояльных военных координировала происходящее по видеосвязи. Камерами в ту пору были увешаны все столбы в столице, электростанции исправно работали, и за всеми перемещениями по городу можно было следить, не выходя из дома.

Вертолет с мятежниками держал курс на материнский Источник, и, хотя ученые попытались его сбить с помощью институтских пушек (такие там имелись на случай бунта перволюдей), но мастерство пилота и черная удача пассажиров уберегли их от падения. Вертолет добрался до заповедного озера и даже попытался обстрелять его и остров из пулемета и ракетных установок. Но усилия жриц и шаманов не пропали втуне: они сумели завесить сердцевину мира защитным туманом. Нечестивцы стреляли вслепую, израсходовали весь боезапас и приземлились на острове. Там их поджидал разъяренный Рейнеке с шаманами. Часть нечестивцев погибла при посадке, остальных хладнокровно умертвил Лис. Отцовское Прадрево и материнская Колыбель оказались спасены: от ракетной атаки мировой ясень почти не пострадал. Красавице Эмер повезло меньше – ее изрешетило пулями от вертолетных пулеметов, и она умерла на руках у своего ангела.

Когда все закончилось, защитный туман над местом битвы рассеялся, а те мертвые, кто был мертв окончательно и бесповоротно, похоронены, Лис сказал братьям, что покидает столицу.

«Нечестивцы уплыли в южную сторону вдоль побережья, - сказал он, - надо присмотреть, как бы они там чего не натворили».

«Но ты обещал Людям Неба, что молодые из твоего племени смешают с ними кровь», - понимая, что возражать бессмысленно, все же напомнили ему братья.

«Я знаю, - безразлично кивнул Лис. Со смертью Эмер он как будто поблек, осунулся, словно постарел. – Бросьте клич еще раз, глядишь, кто другой вызовется».

Те юноши и девушки из его племени, кто изъявил желание вступить в брак с Детьми Неба, после гибели Эмер отозвали свои кандидатуры. Лишь одна девушка-сирота осталась, ей приглянулся старший племянник Софии.

«Пожалуйста, не уходи пока, - заклинали Лиса ангелы, когда выяснилось, что больше никто из перволюдей не соглашается. – Если ты не простишь их, как же люди простят? А на поиски кораблей мы направим отряд во главе с Муруганом».

И Лис, скрепя сердце, прижимая к груди урну с прахом Эмер, согласился. Но попросил отпустить соплеменников, тех, кто не желал долее оставаться в наполненной горькими воспоминаниями столице. На это братья-ангелы дали добро.

Лис передал родителям Эмер урну с прахом их дочери, снарядил уходящих в путь, обнял стариков и всех странников на прощание. Обещал воссоединиться с ними, как только уладит все дела. Отправились лисьи люди скорбной процессией прочь из священного города, к ним примкнули семьи из других племен, и случился великий исход. Путь беженцев лежал в направлении полудиких, хоть и более плодородных земель к юго-востоку от столицы, в которых хозяевами были народы под водительством старшего и младшего Ониров – Йоали и Эеки.

А Торис, Тельпочтли, Джехути-Атон, Лавада и Рейнеке-Лис, а с ними и другие братья остались разгребать дела со своей паствой и Детьми Неба в столице.

Кое-как, по сусекам, наскребли они среди простых людей первых желающих смешать кровь с нечестивцами. Кое-как, потихоньку, уговорами и обманом, стали выселять ученых из их домов, обжавших подходы к сакральному сердцу города. Стали избавляться от вредоносного оружия, затеяли строительство, задумались о том, какой облик придать городу и государству будущего.

Советовались с учеными, поправившаяся под присмотром военных медиков София одной из первых вошла в городской совет. Она была филолог, специалистка по мировому фольклору, она и предложила ангелам опереться на мифологию континентальной Античности.

«Необходимо переписать историю с чистого листа, создать свой собственный вариант истории. Такой, каким все мы – и перволюди, и наши потомки – смогли бы гордиться».

Советуясь с Софией и другими учеными, ангелы создавали летопись младого государства. Они стали называть его империей – пусть им некого было завоевать и не перед кем являть свое величие и превосходство, но все же от самого слова – Империя – веяло чем-то бронзово-грозным, вдохновляющим. Единственный светоч жизни и разума во мраке отданного на откуп не-мертвым мира, последняя наследница сгинувших веков и народов, одна-одинешенька в мире гордая и свободная – Империя живых людей. В которой непримиримые антагонисты наконец-то примирились.

Появилось на свет первое поколение от смешанных браков, и кровь младенцев была чиста от печати проклятия. Это открытие позволило ангелам вздохнуть с облегчением и вселило новую надежду в сердца Детей Неба. А вскоре начались и первые эксперименты с водой из священного источника, которая, как оказалось, способна утихомирить немертвую тварную душу. Постепенно строился столичный город, имя ему сохранили прежнее, из духова языка – Хаканаи, Бренная Красота, но люди Софии предпочитали именовать его на свой лад – Вечный город. Вероятно, для них в этом названии содержался какой-то особый смысл.

Братья и верховные шаманы, и Мудрые матери, и Дети Неба во главе с Софией пытались править коллегиально, советуясь и совещаясь по любому вопросу. Рейнеке-Лис, едва только скрепились первые смешанные союзы, удалился в земли, отданные братьями Онирами в пользование лисьему племени и всем, кто ушел с ним; вскоре его люди основали там город под названием Саракис. Он тоже был близок к побережью, а край богат древесиной, рисом и овощами, и вскоре между ним, другими городами и столицей завязалась оживленная торговля – по морю и по суше, поскольку в тех местах пролегала железная дорога, построенная Детьми Неба для удобства туристов. Вдоль нее располагались постоялые дворы, гостиницы и деревеньки – после того, как братья вычистили всех немногочисленных несытых оттуда, они стали стремительно богатеть и развиваться. Новорожденная Империя приобретала очертания.

Ну, а потом, поскольку сплошь хорошо тоже быть всегда не может, навалилась на племя Рейнеке-Лиса новая напасть. Сбежавшие со столичной базы военные, пытавшиеся удрать на материк, но остановленные Куполом, нашли себе прибежище на соседнем с основным островом куске суши, и несколько месяцев отсиживались там, дичая и все больше лишаясь человеческого облика. Ангелы пробовали разыскать их, с помощью ученых и дружественных военных им даже удалось запеленговать и найти обломки одного корабля, но на нем никого не было. Пробовали они искать и другой, даже поднимались вместе с Детьми Неба на вертолетах в воздух, но нечестивцы ловко замаскировали его в укромной бухте и он так и остался не найден. А потом, однажды ночью, спустя почти два года после Окупливания, на окраину огороженного низкой изгородью, еще полудеревенского Саракиса выбрели два изможденных юноши. Кое-как, поддерживая друг друга, куцешееи, в изношенных, не по росту, армейских робах цвета хаки, подтащились они к первому на улице дому, забарабанили в дверь, крича что-то о набеге. Люди проснулись, встревоженные, выглянули из хат, собрались над пацанами.

«Черный корабль! – твердили те в полубреду от усталости. – Берегитесь черного корабля!»

Заволновались люди, ведь все помнили про сбежавших нечестивцев, кликнули вождей и шаманок, послали за Лисом. Да не успели все собраться и поточнее мальчишек расспросить, как озарилась темная летняя ночь трескучими багровыми сполохами. Словно озверевшие огненные шмели-гиганты летели снаряды на потревоженный спящий город с побережья, словно пробудившийся вдруг вулкан тихой сапой подкрался со стороны моря и наладился извергаться над самыми головами напуганных жителей. Это черный корабль, о котором и предупреждали мальчишки, вероломно пробрался в городскую гавань и палил оттуда по раскинувшемуся на холмах беззащитному Саракису.

Лисье племя брата Рейнеке сократилось в ту страшную ночь на треть. Часть погибла под завалами, под пожарами от корабельных орудий, часть поубивали и пожрали высадившиеся на берег после обстрела мародеры. Рейнеке-Лис вместе с подоспевшими на выручку братьями-Онирами не спали несколько суток кряду, излавливая и уничтожая одного мерзавца за другим, весь экипаж вероломного черного корабля. К утру город выгорел наполовину, порт и складские помещения были уничтожены, люди бродили по дымящимся развалинам, разыскивая обгорелые и искалеченные трупы родственников. Один из мальчишек, принесших в Саракис весть о приближении черного корабля, уцелел (второй лишился тени и сбежал), и Рейнеке явился на встречу с ним тотчас же, как добил последнего мародера.

«Отведи на вашу базу», - приказал он.

Мальчишка, напуганный демоническим видом ангела, дрожа, согласился.

Но когда Лис и его команда прибыли на своей шхуне на соседний остров, оказалось, что тамошние несытые в страхе разбежались. Тогда Рейнеке вернулся назад, приказал прилюдно на площади четвертовать мальчишку-проводника и, хоть братья Ониры и пробовали остановить его, собственноручно вырвал у несчастного сердце.

«Клянусь, - под жуткий вой казненного несытого громко проговорил он и высоко поднял вверх руку со сжатым в кулаке пульсирующим черным сердцем, - именем Матери клянусь, что отныне подобная участь постигнет всякого проклятого из тех, кто попадется мне на глаза, и любого, кто осмелится хоть слово сказать в защиту нечестивцев», - и раздавил в кулаке сердце.

«Клянемся, Князь! Да будет так!» – хором поддержали его стоявшие вокруг насупленные лисьи люди, и братьям Онирам, а также тем, кто пришел с ними на помощь городу из соседних поселений, не осталось ничего иного, как смириться.

Так провинция Кия, бывшая из всех жемчужин в ожерелье на шее новорожденной Империи одной из самых драгоценных, оказалась с изъяном. В ней первой случился мятеж.

Йоали и Эеки, которые сначала оказались заложниками Лиса в разрушенном Саракисе, насилу умудрились унести оттуда ноги. Им понадобилось несколько дней, чтобы на перекладных добраться до столицы (Лис заблокировал движение локомотивов на подконтрольном ему участке железной дороги) и рассказать недоумевающим ангелам, что произошло. Ангелы столкнулись с неразрешимостью. Они не знали, что им делать с обезумевшим собратом, никто не хотел брать на себя ответственность. Поняв, что коллегиальный принцип не работает, они попробовали выбрать главного. По старшинству им должен был быть Лис или Лавада – оба дольше других в качестве стражей Источника жили на заповедных островах. Но Лис сделался отступником, еретиком, а Лавада, который однажды уже был вынужден против воли обрекать братьев на смерть, отказался принимать решение по поводу своего давнего товарища. «Если нет добровольцев, пусть жребий решит», - постановил он.

Подготовили жребий. И лишь тогда поднялся со своего места Джехути и тихим, но твердым голосом сказал: «Я доброволец». Был он родом из редкого племени ибисов, откуда-то из центра засушливых материковых земель, единственный и последний представитель своего оставшегося на континенте народа. Лучший друг Ториса, дивный певец, печальный и хрупкий принц со страстью к коллекционированию.

Лавада оглядел братьев, те кивнули. Многие прятали глаза, но что ж поделаешь, коль доброволец сам вызвался. Должности базилевса тогда еще не было, а позже София назовет это время «эпохой царей, точнее, одного царя, хотя и твоя лепта, Турмс, - со смешком добавит она обиженно надувшему губы Торису, - конечно, тоже считается». Так в первый раз Джехути взвалил на себя бремя великой ответственности. По сравнению с ним, тем временем, все остальные решения расценивались как все-таки менее тяжкие.

Джехути постановил, что мятеж надлежит погасить. За те дни, пока они судили да рядили, как им быть, пламя ереси против проклятых Детей Неба на юго-востоке успело охватить земли Ониров и торговый тракт между Саракисом и столицей. В Саракисе жили семьи из других племен, не только лисьих, их родственники селились поблизости, вокруг плодородной провинции, в области под названием Нарада, и новости там распространялись в мгновение ока. Люди могли прийти или приехать на развалины Саракиса и своими собственными глазами убедиться, какой кошмар наяву учинили там несытые и их приспешники. Выбравшим себе вожака ангелам следовало действовать стремительно, чтобы не дать пламени возмущения распространиться до столицы.

Вначале их план был предельно прост – добраться до Лиса и уговорить его взять опрометчивые слова назад. Если убедить ангела, удастся убедить и всю его паству, так непорочнорожденные побратимы рассуждали. И хоть старший и младший Ониры и намекали на то, что Лис сильно не в себе, насколько именно дела плохи, ангелы узрели лишь воочию.

Лавада, а с ним Бахора, Калев, Юэ Ту и Муруган (последний на случай беспорядков), остались в столице за главных, еще трое (Вахана Агни, Иркуйем и Крон Пали) заправляли в подотчетных им провинциях. Остальные четверо (Тельпочтли к тому времени стал уже недееспособен) во главе с Джехути выдвинулись в Саракис, но гораздо ранее, на подъездах к нему, столкнулись со следами кровавой деятельности еретиков. Город Ацута, уютно расположившийся в седловине гор где-то на полпути между Саракисом и Хаканаи, с большим подозрением отнесся к столичной делегации. В конце концов наместник открыл ворота (возведенные на скорую руку, в большой спешке) и запустил ангелов внутрь острога, где в страшной тесноте и вонище перемогалось большинство жителей города и окрестностей.

«Приезжали отряды во главе с посланцами лисьих, - поведал столичным гостям перепуганный по самую шапку наместник, - требовали выдать им всех Детей Неба, и отпрысков их и даже тех из простых, кто имел с ними сношения. Мы отказались, затворили ворота, а они, дикари, пригрозили вернуться с подкреплением и всех нас тут перерезать».

Ангелы успокоили паству, оставили им для защиты Йоали. Тот не очень-то хотел разлучаться с последним оставшимся у него братом, но Джехути пристыдил его, и младой ангел подчинился.

На протяжении дальнейшего пути Эеки много раз хвалил предусмотрительность «царя», не позволившего его брату-близнецу последовать за ними. Картины им попадались безотрадные: сваленные вдоль дороги трупы разрубленных надвое младенцев и беременных женщин, виселицы на задворках постоялых дворов, на которых качались повешенные со связанными за спиной руками (некоторые, проклятые, дергались в петле, как куклы на нелепом ярмарочном представлении, каким-то удалось сорваться и убежать, и от них еще долго потом пришлось терпеть убытки местным жителям), посаженные на кол несытые на деревенских площадях, дыбы с привязанными к ним останками расчлененных, перволюди в колодках с перерезанными глотками. Бунт отчаявшихся, потерявших родных людей, бессмысленный и беспощадный. И виной этому бунту на сей раз – отнюдь не человек Неба, а свой собственный брат, мудрый ангел, кому на роду написано было повелевать страстями, а не становиться их обезумевшим рабом.

«Знаете ли вы, как остановить его, братья?» - обращался Эеки встревоженно к старшим ангелам, но все они качали головами сокрушенно. Никто не знал. И не у кого было спросить совета.

Это был первый и последний за всю историю Империи случай (не считая катавасии со Светлым, но это уж совершенно особая притча), когда ангел восстал на ангелов. Первый и последний, чудовищный, запечатанный печатью молчания. Редко свидетели той распри обсуждали ее между собой, а для тех, кто при ней не присутствовал, сообщали кратко: уговоры не помогли. Никакие слова ни Лиса, ни свору верных ему людей не убедили. «Я был тем первым, кто подарил этим тварям надежду на искупление. Я был тем первым, кто их простил. Они же в благодарность отняли все дорогое, что еще у меня оставалось». Престарелые родители его жрицы Эмер, погибшей при исполнении, сгорели во время пожара, начавшегося в Саракисе после обстрела: они пробовали успокоить людей, организовать их к спасению, и оказались в огненной ловушке в одном из центральных кварталов. В суматохе той ночи, когда город был атакован, разбилась и сгинула урна с прахом их дочери, - Лис и вправду лишился даже той малости, что имел. И вместе с вождем-шаманом и его женой-Мудрой, родителями его ненаглядной Эмер, и городом, повергнутом в прах, он утратил рассудок.

«Если вы меня не остановите, - с ледяной решимостью в посеревших глазах сказал он братьям, - я не успокоюсь, пока не изничтожу последнего проклятого».

Его люди толпились вокруг него, как живой щит, и глаза у них были одного цвета с его – словно пеплом припорошены. Сострадание в их сердцах, страх перед смертью, верность заветам отцов – все это сгорело вместе с городом, который они построили на новой земле. Они готовы были стоять за своего ангела насмерть.

И тогда Джехути спешился (они все прибыли верхом, так было быстрее и проще всего в тех обстоятельствах), бросил поводья Торису, и – хрупкий, как бокал для вина на тонкой ножке, долгоногий, церемонный, - спокойно пошел навстречу окружившей Лиса толпе.

«Я ангел, как и ты, о брат Рейнеке, - своим суховатым, педантичным голосом сказал он, раздвигая присмиревших под его сероглазым взглядом лисьих сторонников, - и я свидетельствую в пользу проклятых и их потомства, свободного от грехов отцов».

«Кто они тебе, кумовья, братья? – ощерился, отступая, Лис. – Ты сам молил Матерь об их погибели, так с какой это радости вдруг встаешь на их нечестивую сторону?!»

«Не на их сторону, о брат Рейнеке, - войдя в ближний круг и встав с Лисом лицом к лицу тихим, твердым голосом возразил Джехути. У Ториса, глядящего на него с коня, сердце сжалось в стылом ужасе от того, что же могло сейчас произойти. Лис – высокий, крупный, атлетически сложенный, с зажегшейся яростью в раскосых прищуренных глазах, и худощавый, беззащитный Джехути, с птичьей грацией и выразительно протянутой рукой замерший напротив сжавшегося для прыжка противника. – Я стою на стороне справедливости. Там, где и сам ты стоял, пока гнев и печаль утраты не омрачили твой рассудок».

«Что такое твоя справедливость? – прошипел Лис, едва владея собой. Чуя его ярость, лисьи люди расступились, раздались в стороны: никому не хотелось попасть под горячую ангельскую руку. – Всего лишь дым в небе от угасшего на земле пепелища!»

«Справедливость – то, что отличает нас от озверевших подонков, - сухо поправил его Джехути. – Чем иным ты намерен судить собственные и паствы твоей поступки?»

«Правом сильного! – закинув голову вверх, вдруг мощно выкрикнул Лис. – Правом хищника!» – добавил он и захохотал.

Его люди поддержали его одобрительным гулким гоготом. В нем для привставшего на стременах Ториса и других троих ангелов потерялись ответные слова Джехути. А потом Лис набросился на хрупкого ангела-царя, и заварилась кровавая каша.

«Что ты ему тогда сказал? - спросит Торис много позже, после того, как получит, наконец, такую возможность – разговаривать с лучшим другом, не боясь причинить ему слишком сильную боль. – После чего он мигом накинулся».

Друг Ториса, их новый царь-базилевс, по праву заслуживший свое звание, нахмурится, припоминая. Торис будет держать его за руку, заглядывать участливо в глаза, надеясь, что не перегнул палку своим любопытством и не вызвал к жизни слишком сильных воспоминаний.

«Не помню, - скажет, наконец, друг. Помолчит еще, все же силясь припомнить – он страсть как не любит всего неучтенного, всякого головотяпства, забывчивости, непорядка. – Я был взвинчен, как никогда в жизни, - словно бы оправдываясь, объяснит он. Задумается вновь глубоко. – Ах да! – скажет он, наконец, и со слабым, но гордым торжеством улыбнется. – Я сказал ему: рискни судить и меня по этому праву!»

«Вот же артарка-дурак!» - цокнет языком Торис с осуждением.

Друг скосит на него серый глаз лукаво: «Завидуешь?»

«Есть маленько, - сознается Торис. – Поверить не могу, как ты, всегда такой осторожный, способен порой на поистине безумные поступки. Ведь ты и шагу не сделаешь, не составив предварительно расчетной схемы движения!»

«Ответственность, любезный брат, - усмехнется на этот сомнительный комплимент его лучший друг. – Ответственность – чудовищная штука».

Под гнетом этой ответственности, желая преподать Лису страшный урок, он вступил с мятежным ангелом в поединок и дал тому покалечить, избить, втоптать себя в грязь множество раз. Ангелу не убить другого ангела; хоть никто до Лиса и не пытался этого сделать, но то была очевидная для всех них истина – они равнозначные, сравнимые друг с другом величины, как сила и противодействие. Ангела может упокоить лишь море Хаоса - материнский Источник, ни что иное – ни огонь, ни вода, ни камнепад, ни метеорит из космоса, ни самое разрушительное оружие Детей Неба. Возможно, это и не так, опять же, никто не пробовал проверить, но факт остается фактом – один ангел не в силах упокоить другого, сколько ни пытайся. Братец Лис и братец Джехути вдвоем доказали эту теорему, да так наглядно, что никому из оставшихся братьев и в голову никогда не придет хоть сколько-нибудь в этом усомниться. История со Светлым тоже это подтвердила: ни им не под силу было с ним совладать, ни ему – они попали в патовую ситуацию, и хорошо, что Пречистая Дева нашла изящный способ разрешить эту парадоксальную загадку из серии: что будет, если всесокрушающий кулак столкнется с несокрушимой преградой. В случае с Джехути и Рейнеке первыми слабину дали эмоции Лиса.

Выколачивая из братца Джехути дух, он выплеснул весь свой гнев, и желание разрушать, и все свои невыплаканные слезы по погибшим. И, наконец, прозрел. Увидел, что натворил. И, обессилев под тяжестью раскаяния, сдался на милость оставшихся братьев.

Они забрали в столицу мятежного лисьего князя и раскрошенное на куски бездыханное тело Джехути. Торис отправил плененного Рейнеке в сопровождении Эеки (чьи снотворные умения пригодились как нельзя кстати) в Хаканаи, а сам остался в мятежной провинции усмирять лишившуюся собственного ангела паству. Ему пришлось нелегко: хотя узревшие кровавое судилище лисы и подрастеряли весь свой гонор, однако те, кто лично при экзекуции не присутствовали, продолжали стоять на своем и исповедовать внушенную им Рейнеке и собственным горем ересь. Торис рад был бы получить от Джехути-царя какие-либо указания о том, как же следует поступать с воинствующими еретиками, но его друг был разбит и пребывал в беспамятстве под заботливым присмотром Лавады и прочей братии. И Торису пришлось обходиться собственным умом и тем расплывчатым пониманием справедливости, которое попытался Джехути сформулировать перед поединком с Лисом.

Так, в жестких условиях производственной необходимости, как ответ на бессмысленную жестокость и боль обожженных горькой судьбой людей, формулировался уголовный кодекс Империи, постепенно поставивший во главу угла интересы не перволюдей и не проклятых, а их замысловатого гибрида, людей свободных – свободных от пороков Детей Неба, но достаточно близких по крови к простым людям, чтобы оставаться лояльными к их пастырям, ангелам. Благодаря мудрости и уму Рейнеке-Лиса проклятые Дети Неба получили свой шанс избыть проклятие в своих потомках и начать жизнь с чистого листа, из-за его же несдержанности и гнева, к которым привели необдуманные действия всех остальных, чистокровные Дети Земли оказались обречены на вырождение и медленное угасание.

Очаги ереси в дальнейшем вспыхивали в Империи то тут, то там; она оказалась очень живучей, эта ересь, изреченная мятежным ангелом. Лисье племя, в котором он эту ересь впервые провозгласил, так и осталось навсегда при своем мнении: Дети Неба, и их потомки, и потомки тех, кто когда-либо их защищал, - все они прокляты, нечисты и неправедны. Взяв сторону убийц и мерзавцев, сами ангелы запятнали себя, погубили и золотого милосердного Князя, нарушив братскую клятву во имя исторгнутых Праматерью нечестивцев.

Лисы никогда не восставали в открытую против оставшихся ангелов, или имперских законов, или имперских представителей, но они заняли глухую, пассивную оборону, удовольствовались чернейшей работой и – в гордом молчании, не смирившись духом – предпочли тихо, но неотвратимо угасать.

Отыскались в обширной юной Империи и другие племена, кому безмолвное глухое сопротивление лисьих пришлось по душе. И крепчали законы против таких ожесточившихся подспудных еретиков, ширилась пропасть меж придурковатыми, не помнящими родства, но послушными и довольными привилегированной жизнью свободными и всеми остальными: несытые, напуганные страшной расправой, учиненной над ними Рейнеке и его приспешниками, так никогда и не выбрались из подполья, но со временем забыли, против кого они и с кем воюют, сошлись с закаменевшими в своей обиде перволюдьми, пробовали сперва жрать их, но вскоре получили доступ к прошедшей испытания «живой воде». И зажили все более-менее мирно и счастливо, насколько это вообще в их ситуации было осуществимо: в стабильности, под надежным присмотром братьев-ангелов, которые тоже предприняли уйму разнообразных шагов, лишь бы не раскачивать и без того перегруженную лодку сверх меры.

Плененный с помощью безрассудного плана Джехути Рейнеке-Лис в столичном заточении раскаялся в своих злодеяниях и истово молил братьев позволить ему закончить его земной путь.

«Я пуст, - сказал он пришедшим навестить его Торису и Лаваде. Его держали в подвале под ратушей, построенной на месте одного из институтских зданий: под ними, под землей, оказалась разветвленная и обширная сеть подземных коммуникаций. – Высушен до капли. Как будто огромная дыра пробита в груди и сквозь нее свищет ледяной ветер. Я не смогу вернуться в строй вновь, и ни время, ни труд - ничто не поможет мне заткнуть эту дыру. Я боюсь, что только нечто злое, безмерное способно теперь ее заполнить. Ради вашего же будущего, именем Всевечной заклинаю вас, позвольте мне упокоиться в материнских водах с миром».

И хоть братья давали клятву Матери служить до тех пор, пока Она сама не даст им вольную, хоть и не было им никакой охоты создавать подобный прецедент, но резоны Лиса они прекрасно понимали. Они знали, что означает, когда душа пуста, а сердце высохло, - самый верный знак для ангела, что пора отправляться на покой. Им вовсе не хотелось проверять, что же случится, если не дать такому ангелу упокоиться.

И в конце концов они согласились удовлетворить смиренную просьбу Рейнеке-Лиса. Возможно, они согласились еще и потому, что втайне надеялись убедиться, дозволено ли им прекращать свой земной путь по собственной воле. Ведь никому не хотелось влачить жизнь с пробоиной вместо сердца. Ведь каждый из них страшился такого финала.

В сопровождении всех двенадцати братьев, одетый в погребальные одежды Лис перебрался на лодке на берег малого острова, под сень отцовского Древа. Там он попрощался с каждым из братьев, прикоснулся к стволу, встав на колени, поцеловал песок материнского острова на прощание. И шагнул с берега в густые масляные волны моря Хаоса.

Гневные воды закипели. Сгустилась над Куполом гроза, небо потемнело, задрожала земля. Грянул гром и громыхнули подземные недра, становясь на дыбы, полезла Мать-Сыра Земля из подпола, из-под запертого травой и камнями подземелья, будто сама твердь земная превратилась в неупокоенного мертвяка, вдруг очнувшегося в ужасе в своем гробу. Провалилась плоть земли под источником, рухнула вниз вместе с массой воды в подземную котловину, с ней провалился и остров с Древом и всеми ангелами, их спасло лишь то, что остров плюхнулся в воду, а длинные корни Прадрева смягчили падение. Грозно ворочалась в небе и шумела гроза, громыхали и переваливались с боку на бок заповедные острова, как огромные, распростертые на разделочной доске рыбины – живые еще, неукротимые, несогласные стать лакомым блюдом. Бороздили поверхность земли длинные, глубокие трещины, будто жадно дышали острова-рыбины жабрами, задыхаясь в агонии.

Ангелы окружили Перводрево, кружком, как детишки, хороводом, вцепились друг дружке в ладони, взмолились к Матери и к Отцу о милости. «Никогда, - обещали они истово, - никогда больше не нарушим мы данной вам клятвы!»

Через несколько часов прошла гроза, угомонилось землетрясение. Оказалось оно самым сильным на памяти перволюдей. Вся столица и другие новорожденные города лежали в руинах, много погибло жителей, созрел новый урожай несытых. Ну, а братья-ангелы усвоили урок. Сообразили, что трубить им эту смену до победного. И занялись они обустройством имперского быта наново, а первым делом построили над провалившимся под землю Источником и островом с Древом пышный царский дворец.

Ну, а позже София, которая пережила и это страшное землетрясение, предложила мастеру Лаваде создать проект духовного насоса, который позволит ангелам откачивать избыток эмоций и даст им тем самым сил продержаться дольше обычного для ангелов срока.

«Спасибо, конечно, - скажут ей удивленные братья, - но тебе-то какой в том прок?»

«Никакого, - конфузливо пожмет пухлыми плечами она. Она постареет к тому времени, сделается обрюзгшей, грузной. Но останется по-прежнему умной и смелой. – Но ведь и на мне лежит ответственность за то злодеяние, которое в конечном итоге привело вас к этой вечной изоляции, а нас к проклятию. Ведь я была членом той комиссии, которая принимала решение о том, считать ли подобных вам туземцев людьми или животными. И я… могла бы озвучить тогда свои доводы, попытаться убедить коллег поменять вердикт. У меня было достаточно лингвистических данных!.. Но… в ту пору я была неопытна и молода и решила, что старшим коллегам виднее. Хотя, думаю, мы все тогда уже прекрасно знали, кто вы такие, и владели обширнейшей информационной базой. Да только не хотели сами себя ни в чем ограничивать».

«Что было, того уж не воротишь, - натянуто улыбнется ей Джехути. После «победы» над Рейнеке-Лисом он сменил свое старое имя на новое, имперское, разыскав его в каком-то древнем эпосе, Торис так и не прочел источник, удовольствовавшись кратким пересказом. – Пожалуй, нам самим не стоило столь неистово просить Матерь отомстить за все наши обиды».

«Близится мой час, - ответит ему на это София твердо. – Я прожила хорошую жизнь, а благодаря доброте вашего народа у меня есть внуки, свободные от грозного проклятия. И я жду смерти бесстрашно, зная, что ты, рекс Гектор, и братья твои, позаботитесь обо мне, - она перевела взгляд с царя на Ториса, и тот опечаленно кивнул, тут же начиная мечтать о чарочке крепленого. В ту пору он был большим приверженцем красного вина. – Но за вас самих болит душа у меня. Ведь только на вас все здесь и держится. Мир, в котором им, свободным от рока моим потомкам, предстоит жить. Уж вы будьте добры, одарите милостью, позаботьтесь о моих потомках! Сберегите для них этот мир. Не так уж и много его осталось».

Она не успела при жизни довершить проект духовного насоса, который предполагалось подключить к Источнику и Куполу, но осталась с братьями и после смерти, уже в обличии несытой. Добровольно она завещала сама себя науке, и стала первой, на ком тестировалась «живая вода». Ей же в голову пришла идея отлавливать скитающихся по Империи несытых или приглашать их к сотрудничеству с тем, чтобы испытывать на них свойства воды «живой» и «мертвой». На основе ее наблюдений и дневников зародилась в столичном институте новая наука «вампироведение». Ну, а потом из-за Купола через Саракис стал поступать в Империю и новый, «заграничный» материал.

А однажды вместе с ним просочилась в страну и угроза посерьезнее в лице Светлого. Но Сиятельная Дева нашла на него управу.

Дева оказалась Ею, Той самой, Благодательницей, проявления которой вот почти уже два с половиной века терпеливо дожидалось их маленькое, истрепанное невзгодами судьбы братство. Вот-вот Она проявится вновь, подарит радость снова лицезреть Ее пречистый лик, вознаградит своих верных служителей, своих рыбачков, хороших мальчиков, драгоценных голубчиков. Вот-вот Она появится, и снова все будет хорошо, океан вновь зашумит в ушах могучей музыкой, а небо сольется с морем и станет бесконечным, не стесненным рамками никакого Купола.

Все жертвы будут искуплены, все грехи отпущены, а самые лучшие сподобятся лучистой благодати. Осталось-то совсем недолго подождать, а время ожидания вполне поможет скоротать пузатая бутылочка хорошего коньяка…

*

Торис ввалился в гостиную. Ворковавшие там грации тут же вскочили, засуетились вокруг него как сойки, со своей экзальтированной заботой. Он разогнал их, отправив выполнять мелкие поручения: одних послал за закусками, других за свежим бельем, третьих отправил набирать горячую ванну. Все, к чему его душа сейчас стремилась, находилось в укромном баре в спальне, - туда-то Торис и направил стопы.

Он успел только достать из потайного шкафчика бутылку с золотистым коньяком и зажечь свечи. Он предпочитал все делать сам – подготовка к распитию успокаивала, настраивала разум на расслабленную волну.

Но ему помешали.

Колдуя над выстроившимися за барной стойкой бутылками, дозаторами и бокалами, он услышал, как в спальню кто-то торопливо вошел.

- Положите на тумбочку у входа, и ступайте, - распорядился он, даже не взглянув, кто.

- Торис, - услышал он в ответ и обмер. – Отвлекись от житейского, это срочно.

Как игрушечный солдатик на шарнирах, он медленно развернулся ко входу. Там – прямая и стройная на фоне черных бархатных входных занавесок – стояла Фредерика, одетая в простую дорожную одежду. Сжимая в кулачке снятую длинную перчатку, она свободной рукой опустила с макушки капюшон и сейчас поправляла свои пышные волосы, спускающиеся, как лавина по склону горы, по ее изящным плечам. Фредерика была без накидки на лицо, ее васильковые глаза глядели строго, прекрасное чело омрачала тень.

- Я весь внимание, - сглотнув комок, сказал он. – Но что случилось, Пречистая?

- Время перемен настало, - тоном, от которого делалось зябко, сообщила ему Фредерика. – Я дам клятву Древу и Источнику, и вступлю в обязанности в присутствии всех братьев. Ты соберешь их, Торис.

- Так скоро? – изумился тюлений ангел. Фредерика непреклонно кивнула. – Мы только что вернулись из подземелий, миннья… - слово сорвалось, и, ежась и робея под ее беспощадным взглядом, он торопливо продолжил, - братья измотаны, о Дева, Светлый всех нас заставил попотеть.

- Мне понадобится соправитель, он должен быть выбран до того, как Светлый станет окончательно бесполезен. У тебя мало времени, Торис. Поспеши.

- Я… - понимая, что ни выпивки, ни передышки не будет, Торис обреченно засуетился, - конечно, Сиятельная, как скажешь!.. Но что случилось, Фредерика, отчего такая спешка?

- Мой кот умер, - ледяным голосом сказала Дева, и Торис вздрогнул на сей раз вполне ощутимо. «Мой кот». Она произнесла эти слова так равнодушно, словно вместе с котом умерла и сама прежняя маленькая миннья. – Последняя слабость изжита. Настала пора распорядиться силой. Мы будем судить мятежника и на суде увидим, чего каждый из вас стоит. Не медли, Торис, не трать понапрасну драгоценного времени. Собирай братьев! И да – плесни мне немного той отравы, которую собрался принять сам. В горле пересохло с дороги.

Очарованный ее властностью, благоговея, Торис, как было приказано, аккуратно налил коньяка для Фредерики. Почтительно преподнес ей согретый теплом его ладоней бокал, жадно, будто пес за хозяином, следил, как она пригубила. «Вкусно?» - хотелось спросить ему, он чудом удержался. Глядя, как от действия благородного напитка засияли ее драгоценные глаза, он, забыв об усталости и трости, окрыленный, ринулся прочь из уединенной спальни в гостиную. «Новая эпоха! Под эгидой Девы и в соправителях с ней! – с восторженно колотящимся сердцем думал он. – О, как же долго, долго я этого ждал!»

Все существо его ликовало. Впервые за много лет он вспомнил, ради чего стал ангелом и покинул родное племя. Впервые за много лет его переполняла звенящая фанфарами любовь. Осененный присутствием восставшей из небытия Богини, он был счастлив, словно маленький мальчик, которого, потерявшегося в открытом море, нашла, наконец, надежная и горячо любимая мама. Он ощущал, как океан ее грозной и всецелой заботы качает его, будто дитя, на своих волнах.

*

Братья откликались на зов неохотно. Хотя противостояние со Светлым и закончилось фарсом, но все же с момента своего появления во дворце он всем им задал жару. Хоть он и надел маску, как Торис его просил, но после утренней статьи в газете одного этого оказалось мало, чтобы убедить Гектора в добрых намерениях Светлого. Всех дипломатических усилий Ториса хватило лишь на то, чтобы Светлого не повязали прямо на перроне, как только поезд прибыл, а встретили в соответствии со статусом высокопоставленного гостя.

Конечно, сам Торис, прочитав эту чудовищную заметку в газете, ужасно заволновался и запереживал о состоянии здоровья Фредерики, и оттого стал плохо соображать. Светлый тоже был напряжен и подозрителен, точно так же как и Гектор сотоварищи, и разговор между ними и прибывшим во дворец фаворитом Фредерики состоялся натянутый. А, едва кончилась официальная часть, во время которой Торису кое-как удалось убедить всех соблюдать приличия (он все еще надеялся решить это дело миром), как Гектор тут же приказал схватить Светлого и, обезвреженного (как им тогда казалось), его доставили в расположенную на берегу подземного источника аппаратную. Там мастер Лавада поместил Светлого под духовный насос, с помощью которого братья удаляли друг у друга дурные эмоции и некротические эманации. Скороспелый план Гектора был прост: откачать излишки негативной энергии и ослабить чужака достаточно для того, чтобы потом без проблем допросить. Хладнокровный и расчетливый в обычной жизни, на сей раз Гектор допустил ошибку, вероятно, неожиданный теракт в Саракисе и последующее за ним исчезновение Пречистой основательно выбили его из колеи. Он выпустил из виду обстоятельства, при которых Светлый объявился в Империи. А ведь тогда его тоже попытались подключить к духовному насосу, но пронесенной им под Купол вредоносной энергии оказалось так много, что, выпустив ее одномоментно, он разрушил машины, устроил погром в лаборатории и уничтожил всех служивших в ней техников.

Точно та же участь постигла и дворцовый насос. Светлый, будто только того и ждал, не стал пытаться препятствовать машине отнимать его энергию, а, напротив, распахнул для откачки все шлюзы, выражаясь языком простонародной поэзии. И насос захлебнулся мощным потоком отравленных скверной эманаций, которые Светлый (какой бы насмешкой его прозвище ни звучало) умудрился накопить в себе и не свихнуться.

Незадолго до этого во дворец на имя Ториса гонец доставил срочное письмо из Саракиса. Увидав имя адресанта, братец Эеки мигом принес его в подземелье, где во главе с Гектором околачивалось все ангельское общество, наблюдая за работой духовного насоса над зловредным Светлым. Торис быстро прочел письмо и тут же, действуя на свой страх и риск через голову Гектора, скомандовал, чтобы духовную машину отключили. И тем самым спас ее от взрыва, который уничтожил бы не только аппаратную, но, вполне возможно, мог бы нарушить и незыблемость Купола. Еще он успел удержать Муругана от попытки причинить Светлому физический вред – адресант письма категорически советовала этого не делать, пока Светлый подключен к насосу. Затем он велел Эеки погрузить Светлого в сон и распорядился послать за Йоали (онир-младший дежурил во дворце, «на поверхности», на случай появления вестей от Девы). На этом самодеятельность Ториса закончилась, поскольку оторопевший поначалу от его наглости Гектор пришел в себя и ревниво взял контроль в свои руки. Но дело уже было сделано: Светлый временно обуздан, катастрофа предотвращена. Выдержав шквал праведного императорского негодования, Торис безропотно протянул ему письмо из Саракиса.

Истекая семью потами, братья, мучаясь, пытались совладать с нежелающим забываться мертвенным сном Светлым, а Гектор, оттопырив губу и раздраженно цыкая зубом, пробежал глазами подробно составленные провинциальной доброжелательницей инструкции. По всему было видно, что ни единому слову он не верит. Торис попытался увещевать его, но раздраженный его самоуправством базилевс велел Муругану заткнуть разговорчивому собрату рот. Еще в бытность человеком Торис принял решение не делать ставку на физическую силу, его оружием всегда были красноречие и скорость, это Муруган гордился тем, что он тяжелоатлет и силач, и поэтому ничего другого, как покориться, Торису не осталось. С отчаянием он наблюдал, как, не дочитав, Гектор отрывается от письма, чтобы попросить мастера Лаваду немедленно приступить к починке насоса. Он собирался настаивать на проверенном методе усмирения ангелов – несмотря на первую неудачу, его упрямую пластинку заело. Такое с Гектором случалось, увы, в последнее время все чаще.

Это было фиаско.

«Делайте так, как написано, отклонения фатальны», - этими словами, не считая подписи, заканчивалось письмо, которое, хоть и спешил, но все уже сумел целиком проглядеть Торис. И он доверял написавшей его доброжелательнице, доверял так, что поджилки тряслись от страха совершить ошибку. К счастью, убедить Гектора ему помог сам Светлый. Который внезапно воскрес из обморочного состояния, куда его пытались погрузить близнецы (Йоали подоспел на выручку к тому времени), и ринулся голыми руками громить все приборы, какие только были в комнате. Пришлось вмешаться Муругану.

Он кое-как заломал Светлого (несмотря на разницу в размерах, сражались они почти на равных, и нельзя сказать, что преимущество было на стороне слоноподобного собрата) и передал на попечение успевших слегка прийти в себя братцев-ониров. Всем видом изображая раболепное смирение, Торис подкрался к обомлевшему Гектору и, опустившись на колени, почтительно преподнес ему упавшее на землю письмо. Тот, помедлив, взял, нехотя, делая одолжение, вновь заскользил глазами по строчкам. Идолом замерев, Торис взглядом следил, как Гектор, дочитав, подходит к трем ангелам, облепившим непокорного Светлого. По тому, как Солнцеликий держал письмо – на сгибе, а не за край, крепко и бережно, - Торис с облегчением сделал вывод, что до Гектора дошла вся серьезность происходящего.

По приказу базилевса испорченную машину отключили, а Светлого удалили из аппаратной. Попытались увести его наверх, прочь из потайного подземелья, но всякий раз он вырывался и довел близнецов до полного изнеможения. Пришлось звать остальную братию. Они разбились на смены по трое и принялись нести свою нелегкую вахту. В письме говорилось: для того, чтобы окончательно обезвредить Светлого, необходимо соорудить мост над морем Хаоса. Этим и занялись силами свободных от дежурства ангелов. Когда мост был навешан, а мастер Лавада починил поврежденный насос, Гектор послал Ториса и Эеки за этой девочкой, Корой. По словам Фредерики только с помощью этой девочки братьям удалось бы заставить Светлого добровольно войти в Источник, который, лишив сверхчеловеческих сил, сохранил бы ему жизнь.

Так и случилось.

Будучи могущественным ангелом, Светлый, превратив себя в живое хранилище посмертной энергии озлобленных душ, намеревался взорвать сообщающиеся с Куполом машины. Таким варварским способом он хотел удалить Преграду между оставшимися снаружи обреченными перволюдьми и несытыми и созданным ангелами из хаоса королевством свободных людей. Себя он прочил принести в жертву Праматери, отчего-то полагая, будто Она кровно заинтересована в нем; видно, начитался сочиненных учеными умниками мифов.

Он преуспел бы в своих поползновениях рано или поздно, поскольку даже все вместе братья с трудом умудрялись совладать с ним, но Фредерика – кто же еще? - его переиграла. Она втерлась к нему в доверие, узнала его слабые стороны, приставила к нему никчемную, но запавшую в душу девчонку, направила его стопы в столицу. Все это она проделала сама, одна, безо всякой поддержки. Она отдала Светлого в руки ангелов, а им поведала изящный способ, как его обезвредить, не вызвав гнева Праматери. И вот теперь, грозная и прекрасная, Она пожаловала, чтобы явить всем им, ее верным рыцарям, свое столь долгожданное величие. И выбрать среди них соправителя Ей под стать.

…Вдохновленный Девой Торис был столь истов, что сумел заразить братьев своим энтузиазмом. Тюленьему ангелу и самому не терпелось узнать, кого же выберет Дева, да и выпить, не без того, хотелось нестерпимо. Выпить на радостях. Раскупорить свежую бочечку, поднять бокал коньячка за успех Девы и собственных ожиданий.

Он, лихорадочно-взвинченный, с похмельным блеском в глазах, применил все свое красноречие и умудрился собрать братьев в рекордно короткий срок. Лишь до Йоали ему не удалось достучаться – тот вырубился напрочь, и сколько Эеки на пару с Торисом его не трясли, добудиться не сумели. Пришлось им взвалить собрата на плечи и заковылять по уже пройденному сегодня пути назад, к потайному коридору.

Там, нетерпеливо поигрывая снятой перчаткой и небрежно опираясь на Торисову трость, их дожидалась Фредерика в окружении собравшихся ангелов. Вжимая голову в плечи под ее холодным безразличным взглядом, Торис дожидался, пока бархатноголосый братец Бахора откинет гобелен и нажмет комбинацию рычагов, отворяющих скрытую от глаз пажей и фрейлин дверцу. Гектор, горделиво выпрямившись, подал Деве руку, и вдвоем они, словно чета монархов, шагнули в полутемный проем. За ними потянулась вереница братьев. Поддерживая за плечи бесчувственного Йоали, Торис и Эеки шагнули на спускающиеся вниз ступени тайного хода одними из последних, и Бахора за их спинами закрыл прочную дверь. Специальные хитроумные механизмы, придуманные мастером Лавадой, защелкнули засов изнутри и опустили на прежнее место гобелен снаружи, скрыв от досужих глаз секретный путь к подземному дворцовому источнику.

Пыхтя, братья поволокли спящего Йоали вниз по винтовой лестнице. Златовласый Вахана Агни порывался помочь им, но места для четверых в ряд не было, и они пропустили его вперед, чтобы не задерживать.

- Я рад, конечно, что Дева объявилась и Ей нужен муж, - с трудом переводя дух, пожаловался Эеки, - но снова лезть в это вонючее подземелье мне ну ни чуточки не хочется!

- Старания наши окупятся с лихвой, - убежденно проговорил Торис. – И нечто грандиозное нам Дева явит.

*

Когда они добрались до аппаратной, дверь в нее была уже открыта и братья-ангелы толпились вокруг ложа, на котором, прикованный за руки и за ноги, подключенный к насосу, лежал поверженный Светлый. Рукава его черной рубахи были закатаны выше локтей, в вены воткнуты иглы, по которым в кровь поступала «живая вода»: без нее смертное тело едва ли выдержало бы чудовищную нагрузку. Лицо Светлого накрывала бронзовая маска – идея Гектора, помешанного на сохранении инкогнито. Он считал, что свободные люди не должны даже мысли допустить о том, что ими правят существа, близко соприкоснувшиеся с тайной долгожительства.

Торис и Эеки, поддерживая Йоали, кое-как протолкались сквозь стоящих бок-о-бок братьев, подбираясь поближе к ложу Светлого. Тем временем Фредерика кивнула Гектору, и он жестом велел мастеру Лаваде убрать маску с лица пленника. Ангел виртуозно щелкнул какими-то рычажками, и маска открылась, как книга, являя взорам белое, словно чистая страница, лицо мятежника. В рот ему был вставлен загубник и трубка, уходящая по пищеводу в желудок, чтобы максимально близко подобраться к самому средоточию о-хара – энергетического центра, в котором находилась дольняя душа.

- Он в сознании? – спросила Дева у Гектора, а Торис меж тем сглотнул кислую слюну – при одном взгляде на трубку во рту и кишку духовного насоса, нависшую над беспомощным Светлым, на языке появлялся противный привкус. Фредерика была еще слишком молода, ей не довелось испытать действия проклятой трубки на себе, а вот все остальные двенадцать ангелов после трагедии с Лисом проходили процедуру регулярно. Без нее, этой малоприятной процедуры, избыток некротической энергии мог отрицательно сказаться на сохранности вмещенной души – она, в отличие от ангельской оболочки, была человеческой.

- Должен быть, - отвечал Гектор, бросив взгляд на мастера Лаваду. Тот кивнул.

Фредерика взяла в обе руки Торисову трость, раскрутила рукоятку, вынимая из импровизированных ножен остро наточенный клинок. Недолго думая, провела им по бледной щеке Светлого. Мигом отворилась кровь, и Торис машинально втянул ноздрями воздух, но, как и тогда у Источника, сколько ни старался, привычного аромата не уловил.

Светлый не шевелился, и Дева усилила нажим. Лишь тогда его темные брови сморщились и он открыл глаза.

Бесстрастно глядя на пленника сверху вниз, Фредерика собственной перчаткой вытерла с лезвия кровь, с молниеносным изяществом спрятала его в трость и завинтила рукоятку обратно. Оперлась, как и прежде, небрежно на трость, величественно стоя перед лежаком с пленником.

Вытянув шею, Торис разглядывал Светлого, столпившиеся вокруг братья молчали. Тот поморгал, все так же морща брови, видно было, что ему муторно и не по себе. Если даже ангелам терпеть процедуру очищения души было тяжело, что уж говорить об обычном смертном теле? Но взгляд Светлого, каким смотрел он на божественную Деву, оставался острым и непримиримым, и совершенно очевидно было, что он сохраняет трезвой рассудок.

- Светлый повержен, - глядя на него без единой эмоции на чистом, изысканнейшей лепки лице, которым Торис каждый раз, когда видел, невольно любовался, провозгласила Дева, - благодаря нашим совместным усилиям, братья! Теперь он даже не один из нас, он жалок и слаб, и не таит более угрозы созданному нами миропорядку. Но он явился сюда как враг, пришел с недобрыми намерениями и пытался разрушить все, что мы создали, хоть и был с нами одной крови. И сейчас мы должны решить, как поступить с ним по справедливости. Как наказать его так, чтоб впредь никому из нас, пастырей, ни доброму люду, доверившему нам свои жизни и судьбы, не показалась заманчивой сама идея выступить против своих же сородичей. Я настаиваю на том, что участь его должна быть страшна, назидательна и предельно наглядна. Вы согласны со мной, братья?

Торис переглянулся с Эеки, и остальные ангелы повторили их жест. Почти все были в недоумении и растерянности, лишь Гектор, скрестив на груди руки и вскинув голову, горделиво стоял рядом со своей прекрасной спутницей, а верный пес Муруган невозмутимо возвышался за его спиной. Ах да, еще мастер Лавада, занятый показаниями приборов, и спящий, свесив голову, Йоали, которого Торис и его близнец поддерживали с обеих сторон. Все остальные братья были не на шутку озадачены.

- Светлый должен быть наказан, сестричка, спору нет, - осторожно заговорил, наконец, Эеки. – Но какое же именно наказание ты считаешь справедливым для него?

- Мы должны принести его в жертву источнику, - подняв лицо на старшего из сыновей Ночи, сказала Дева.

Братья ахнули и загомонили, а Эеки, обомлев, не нашел слов возражения. Даже Гектор на сей раз не сумел скрыть удивления.

- Жертва должна быть добровольна, о Дева, - озвучил, наконец, Вахана Агни общую недоуменную мысль. – Пусть сейчас Светлый и не ангел больше, но кто знает, что случится, если мы насильно умертвим его…

- Он уже сделал свой выбор, придя сюда, - холодно парировала Дева, и Торис вздрогнул – теми же словами отвечал Императору сам Светлый, когда братья угрожали ему гибелью Коры. – Я предоставила ему выбор. Он мог бы отправиться в Прикупольную лабораторию и попытаться уничтожить Преграду там, как первоначально и планировал. Но он выбрал прийти сюда. И он намеревался принести себя в жертву Богине.

- Это правда? – брезгливо спросил Гектор у Светлого.

Тот, внимательно разглядывая Деву, нахмурился, но все же, помедлив, чуть кивнул. Некоторые из братьев ахнули снова.

- Он знал, на что идет, - подытожила Фредерика. – Но не ожидал, что проиграет.

- Раз так… - проговорил добряк Вахана Агни нерешительно и поглядел на Гектора.

- Раз так, несомненно имеет смысл принести его в жертву, Ясная, - согласился Император величественно. – Но разве такая смерть не слишком легкое наказание для предателя?

- Наш царственный брат прав, - кивнула Фредерика. – Быстрой смерти для назидания недостаточно. Кроме того, - глаза ее сверкнули, и наблюдавшего за ней Ториса словно молнией пронзило – столь неумолимо суровой он свою миннью никогда не видел, - он оскорбил меня, слишком много возомнив о себе, - на этих словах все братья, как один, затаили дыхание, а Торис ощутил, как сердце его оглушительно забилось. – Я хочу, чтобы последние дни его жизни были полны раскаяния и страданий. Хочу, чтобы простые люди узрели его жалкий облик и уяснили себе, что нет никакого другого царства и никакого другого будущего, кроме того, к которому их приведу я. Они получат, о чем просили, но только лишь от меня, а не из рук самозванца. Всякая живая тварь, созданная мною, должна осознать эту простую истину: ключи от времени в моих руках, я прозреваю нити судеб, и ничья воля, никакие глупые надежды, ни псевдочудеса, ни подвиги не смогут противостоять мне. Я привела тебя сюда, - сейчас она обращалась всецело к пристально глядящему на нее, нахмурив брови, Светлому, - только лишь для того, чтобы преподнести всем неразумным детям моим наглядный урок – никакое своеволие не останется безнаказанным, а необратимых поступков изменить нельзя. То, чему быть суждено, случится, а всякий, кто выступит против, будет растоптан и превратиться в прах земной.

Каленым железом мы выжжем ему глаза, - подняв голову и обводя братьев зимним взглядом своих чудесных глаз цвета моря под грозою, буднично продолжала Дева, - оскопим, отрежем язык и уши, сломаем пальцы. Бросим в хлев к свиньям, пускай до самого конца его жалкой жизни жрет помои и спит среди экскрементов. Он будет мечтать о смерти, умолять о ней. Но мы не подарим ему ее до тех пор, пока все его приспешники не понесут равного наказания. Лишь тогда я позволю его душе раствориться в водах моей Колыбели и встретиться в безрадостном аиде с теми, кто верил в него и погиб, питая ложные надежды, – не выдержав, Торис зажмурился, мечтая заткнуть заодно и уши, но, к несчастью, руки были заняты Йоали. С трудом он сдерживал рвущиеся из груди рыдания.

Раздались четкие, сдержанные аплодисменты – наверняка Гектор, радуется чужому несчастью. Остальные стоявшие вокруг братья подавлено молчали. Предвечная, о встрече с которой все они в тайне мечтали два с лишним века, наконец, проявила пред ними свой возвышенный и прекрасный лик, но леденящий ужас ее речей сковал сердца холодом. Они чаяли узреть ее Всемилостивой и Всеблагой, заботливой матерью, верной подругой, сестрой и возлюбленной, а вместо этого она предстала перед ними в образе беспощадной фурии, жестокосердной и хладнокровной убийцы. Она, всемогущая и многоликая Богиня, выбрала на сей раз самую чудовищную свою ипостась – владычицы Преисподии, безжалостной и неумолимой Хозяйки чертогов мертвых.

Не будет у них никакого будущего, никакой новой славной истории они не свершат под ее эгидой. Судьба их предрешена и печальна, как увядающее Древо всех душ, как все густеющие волны моря Хаоса, уж давно на вкус не кисельные, а горькие и ядовитые. Богиня, наконец, откликнулась на отчаянный зов и восстала из небытия, но для того лишь одного, чтобы сказать: надежды на спасение нет. От доброй честной минньи, вместившей Ее, ничего не осталось, вскоре канет в Лету и Светлый, осмелившийся перечить Ее решению, а уж затем, видно, придет черед всех остальных братьев и созданного ими мира.

«Мы проиграли, - подумал Торис и сглотнул сухую слюну – ему жгуче, до звона в ушах, захотелось выпить, - Она нас всех перехитрила».

- Последнее, - сказала Богиня, и Торис, открыв безутешные глаза, не мог не восхититься тому, сколь неотразима Она в своей пугающей и мрачной красоте, - чтобы суд был справедливым. В конце концов, - обращаясь к Светлому, продолжала она, - ты был одним из нас и в преступных деяниях своих ты был благороден: мог бы трусливо сбежать или отказаться выполнять долг, но ты не стал. Если б сбежал, твоя ничтожная жизнь была бы спасена. Но раз ты этого не сделал, а прошел весь путь до края, я дам тебе шанс. Я отпущу тебя на все четыре стороны, - на Светлого она больше не смотрела, ослепительно лазурный взгляд ее был устремлен поверх голов ангелов, - если кто-то из присутствующих здесь пожертвует ради тебя собственной душой и жизнью. Если найдется тот, кто согласится принять уготованную Светлому участь, я пощажу предателя, верну ему ангельскую силу и позволю занять место покинувшего ряды. Есть ли среди вас такой доброволец?

Торис обвел собратьев взглядом. Многие опустили головы, Гектор позы не менял, мастер Лавада, прикрыв глаза, задумался о чем-то нежеланном. «Вот Йоали, - подумал Торис тоскливо, - хорошо устроился – спит себе». От потребности накатить пересохло в глотке.

- Если… - внезапно хрипловато сказал стоящий рядом Эеки, заставив Ториса вздрогнуть от неожиданности, - если такой доброволец вдруг найдется, - он прочистил горло и заговорил звонче, - изменишь ли ты, о Богиня, хоть какое-нибудь из своих решений?

- О чем ты? – спокойно спросила его Дева.

Эеки снова прокашлялся. «Ему страшно, - понял Торис, глядя, как дрожат плечи старшего Онира. – Ну еще бы».

- Ранее Ты сказала, что необратимых поступков изменить нельзя. Но вдруг… если кто-то из нас принесет себя в жертву взамен Светлому, сможет это помочь?

- Нет, - не спуская с изящного ангела взгляда фиалковых глаз, отвечала Фредерика. Тепла в ее студеном, как зимнее море, голосе нисколько не прибавилось, но все равно было видно, что этот разговор ей приятен.

- Зачем же тогда? – озадачился Эеки.

- Затем, что справедливость того требует.

- Какая же тут справедливость? – загомонили братья с видимым облегчением.

Дева отвлеклась от близнеца, и краем глаза Торис увидел, как тот, придерживая брата, вытирает пот со лба. Ангелы меж тем толковали все громче.

- Светлый явился незваным, нарушил все законы гостеприимства, собирался разрушить Купол. Все эти решения он принял самолично, знал, как Ты, о Дева, и сказала, на что идет. Почему же сейчас кто-то из нас должен жертвовать собой ради такого, как он? Мы будем служить Тебе, Пречистая, поступим так, как Ты скажешь. Но по своей воле брать на себя вину преступника, который сознательно пошел на преступление и заранее все спланировал!.. Уволь, но это уж как-то слишком!

Торис, слушая их, понурил голову. Он не хотел, но ему становилось стыдно. Ведь даже простым людям, тем обломкам гордой расы, в которые они превратились за два с половиной века правления ангелов, был известен этот принцип взятия на поруки. Община заступается за преступника, отдает вместо него невиновного, который и несет наказание в полной мере. А преступник остается жить, члены общины прощают ему его грехи, да и сам он, как правило, раскаивается. И возвращается к честной жизни, помня всегда о том, какой ценой она куплена. Простые люди, плебеи, называют этот принцип судопроизводства милосердным. Возможно, так и есть. Но то, что предлагает Дева ангелам, - это другое, это уловка, обманка, хитрый прием. Хотя бы потому, что Светлый не родня им. Хотя бы потому, что для всех для них он – чужак, пришелец, супостат. И за такого, как он, не заступился бы ни один плебей.

- Это нечестно, о Дева! – как шум прибоя, накатил на него гвалт продолжения дебатов. – Ведь мы с ним даже не знакомы! Только Торис и Ты сама, только вы двое провели с ним достаточно времени, чтобы хоть что-то узнать об этом Светлом. За вами и последнее слово!

- Вы хотите, чтобы я принесла себя в жертву себе же в обмен на жизнь Светлого? – Дева расхохоталась, а братья поспешно потупились, качая в замешательстве головами.

- Пусть Торис решает, - рассудил, наконец, Гектор, и Торису послышались нотки ехидства в его брызжущем самодовольством голосе. Ну, еще бы: наконец-то Гектору представилась прекрасная возможность отыграться за долгие годы подколок и ядовитых замечаний от бывшего друга и старого оппонента по спорам. Ведь на заре существования Империи они бессонными ночами спорили о том, что же такое справедливость, до хрипоты. – Достоин ли Светлый того, чтобы кто-то из братьев отдал за него свою жизнь?

Все взгляды скрестились на Торисе. Он сглотнул. Вахана Агни поспешил подставить плечо, и он завозился, освобождаясь от тяжести спящего Йоали. Попытался быть объективным, придумать что-нибудь за мгновения предоставленной передышки. В голову не шло ничего, кроме мыслей о выпивке. Насколько было бы проще, если бы Дева тогда, в спальне, позволила ему опрокинуть стопочку.

Он выступил вперед, оглядывая благородное сборище. Задержал взгляд на распростертом на столе Светлом: растрепанные волосы, не серебристые уже, а какие-то грязно-пегие, бледное лицо, порез на лице в коросте засохшей крови. Опасные, как у дикого зверя, темные глаза с багровым переливом зрачков. «Не держи зла», - мысленно обратился он к этому странному бывшему ангелу. И, выбрав своим слушателем старого друга-противника Гектора, громко сказал ему:

- Я знаю Светлого, это правда. Быть может, не так хорошо, как Пречистая, все же Она провела с ним больше времени, чем я, но и тех нескольких совместных дней в Саракисе мне хватило, чтобы составить об этом индивиде представление. Мне известно, что он был чудесным образом инициирован за пределами Купола, в племени волколюдей, его повитухой была Мудрая одной из тамошних стай. Мне неведомо, как он выжил в отрезанных от Материнского благословения проклятых землях среди обреченных на не-смерть народов, но по своему опыту могу сказать, что он принес на нашу землю много скверны. Он пришел сюда, чтобы уничтожить этот мир, разрушить Купол и пойти вразрез с волей Предвечной.

Простые люди Светлым его именуют и обособляют от нас, Темных пастырей, выделяют его особую, разрушительную роль. Сможет ли такой ангел, как он, стать одним из нас даже в благодатном присутствии Девы? Стоит ли нам на закате наших дней пожертвовать старым проверенным товарищем и принять в свой круг чужака? Не навлечет ли он на нас еще больших бед, чем уже навлек?..

Все эти вопросы задаю я себе, пробуя понять, каков же ответ на них дать, и, знаете, братья, я не могу найти в своем сердце к Светлому сострадания. Потому что почти два месяца он провел вблизи Пречистой Девы, и, хоть Она и была добра к нему, и заботлива, и показала всю красоту созданного нами мира, но принятого им решения все здесь разрушить он не переменил. Вместо того, чтобы очистить скверну и облегчить нам нашу участь пастырей человеческих, он принес под Купол скверну внешнюю, принес ненависть и предательский жар своего нечестивого сердца, опалил им неокрепшие умы местных плебеев, подставил и их под удар. Из-за него нам пришлось поступить некрасиво с девицей из среды свободнорожденных, хоть сама она ни в чем не виновна и принадлежит к заслуженному и уважаемому роду. Его деяния настолько мерзки и богопротивны, что даже Всеблагую Деву он вынудил изречь грозный и ужасный приговор, который все же справедлив по сути.

Будь Светлый обычным преступником, я первым бы отдал за него жизнь, взяв на поруки, но он покусился на основы миропорядка, хотел присвоить себе Деву, которая не принадлежит никому, ибо сама является всевластной Владычицей Земной и Подземной. Он заявился сюда как самоуверенный и полноправный хозяин, убежденный в собственной правоте, он не стал слушать наших причин, не внял добрым советам. Сможем ли мы перевоспитать его, братья, сможем ли доверять? Наш мир движется к гибели, наш мир обречен, и уж не из-за таких ли, как этот Светлый, так получилось? Он не заслуживает второго шанса, он уже получал его и не воспользовался им, был упорен в своих заблуждениях, и потому я выношу свой вердикт, братья: смерть нечестивому Светлому, вечный позор и смерть!

- Смерть! – сияя глазами сквозь прорези маски, радостно подхватил Гектор.

- Смерть! – вторила ему толпа собратьев.

Испытывая непреодолимое желание вжать голову в плечи и ушмыгнуть куда-нибудь в угол, кое-как борясь с ним из последних сил, Торис сделал шаг назад и очутился среди возбужденных его речью ангелов. Вахана Агни одобрительно похлопал его по плечу, Эеки слабо улыбнулся, остальные собратья тоже подходили и кланялись, прижимали кулаки ко лбу, норовили пожать руку. Гектор не подошел, конечно, но отсалютовал, тут же наклоняясь к ушку Фредерики и что-то ей оживленно шепча, а мастер Лавада вновь колдовал над рычагами, опуская бронзовую маску обратно на блестящее от пота, измученное лицо Светлого.

- Умеешь же ты сформулировать, - с восхищением воскликнул Юэ Ту, любимый партнер Ториса по игре в шахматы. – Я ж поначалу-то колебался, ты знаешь, все эти законы взаимовыручки и принципы милосердия просто так из крови-то не выветриваются, но потом, когда ты все по полочкам разложил, понял, что так ведь оно ж и есть!..

- Я что-то пропустил? – сонным голосом пробормотал за спиной проснувшийся Йоали, и Эеки тут же, захлебываясь, принялся ему все объяснять.

Криво улыбаясь, Торис пожал Юэ Ту руку, потрепал по кудрявым макушкам братцев-ониров, и бочком-бочком попятился к выходу. Больше всего ему хотелось тут же слинять из душной аппаратной и оказаться в своей спальне, напиться вдрызг; а менее всего – попасться на глаза Фредерике. К счастью, она, стоя рядом с ложем уже закрытого маской Светлого, была занята увлекательной беседой с Гектором.

- Ох, вот это да! – слабым голосом произнес Йоали брату за спиной у воровато озирающегося Ториса. – Ну, я бы все равно присоединился к мнению большинства, так что ничего страшного в том, что я… Ой-ёй-ёй! Голова просто раскалывается, пойдем-ка на воздух, братишка!

- Я помогу, - мигом обернулся к ним Торис. – Пойдемте. Все равно делать здесь нам больше нечего.

- Дева сказала, что желает, чтобы мы все сопроводили Ее на остров Древа Всех Душ, - подавленно сообщил брату Эеки. – Потерпи еще чуть-чуть, братишка, ладно?

- Ой-ёй-ёй, - сказал Йоали со вздохом, и Торис мысленно всецело с ним согласился. – Потерплю уж, куда деваться.

- Пойдемте хоть вперед, проверим, где там эта горемычная девица Кора бродит, - обратился он к близнецам. – Негоже, если она попадется Пречистой на глаза.

Эеки хмыкнул.

- Это уж точно! Не хватало нам на новом коллективном собрании решать участь еще и этой бесполезной девчонки!

Торис зафыркал, стараясь не рассмеяться в голос. Ничего смешного тут, конечно, не было, но накопившееся напряжение нужно было куда-то выплеснуть. На пару со старшим Ониром он обнял Йоали за талию. Втроем в ногу они зашагали ко внутренней двери аппаратной, той, которая вела на берег моря Хаоса. Исподтишка глядя на Деву, которая, прислонив трость к ложу Светлого, по-прежнему вела разговор с Гектором, Торис снова ощутил, как ему хочется сжаться и втянуть голову в плечи. Словно бы он сделал что-то плохое, не сдержал обещания, напакостил, как шкодливый малыш, и совершенно точно знает, что вскоре его постигнет заслуженная кара от матери. Но в чем он виноват и как, Торис понять не мог, ведь он всегда, сколько себя помнил, старался быть для своей мамы хорошим мальчиком. Ну и что, что врунишкой? Он всего лишь озвучил то, что большинство хотело услышать!.. Пожалуй, только выпивка смогла бы ему помочь разобраться с этим неприятным, сосущим под ложечкой ощущением.

«Поскорее бы уже», - с отчаянной надеждой подумал он, и вставил в запертую изнутри дверь личный ключ с собственными инициалами на рукоятке. Тот мягко (хвала заботе старого мастера Лавады) повернулся в замочной скважине, звонко щелкнула пружина замка. На пару с Эеки Торис распахнул дверь во всю ширь, и, шагнув одновременно, троица ангелов ступила на черный песок подземного пляжа. Девицы Коры в поле зрения видно не было, но, вполне возможно, она где-то спряталась или же перебралась на остров Древа Всех Душ по веревочной лестнице.

Они усадили задремывающего Йоали на обточенную водами озера гальку на берегу, сами разделились в поисках. Торис обнаружил у причала лодку, в которой они приплыли вместе с Корой на остров Древа Душ. Девица времени явно не теряла. Но где же она? И зачем, отыскав лодку, вернулась на ней сюда же, в тупиковую зону? Логичнее уж тогда было бы пытаться найти выход из подземелья с другой стороны.

- Я пойду, сплаваю на остров, - сказал Торис братцам-онирам, когда он и Эеки встретились вновь над уснувшим на камнях Йоали. – Может, она рассудком тронулась или еще чего.

- Не нравится мне все это, - мрачно сморщил милую мордашку Эеки. – Не надо было ее здесь одну оставлять.

- Ничего, утари, дружочек, не кисни. Какая разница теперь? От Светлого мы избавились, Дева проявилась, и что теперь толку накопленное беречь? Утешимся тем, что в мире грядущей мрачной зимы мы всех переживем и будем коротать холода в златых чертогах Пречистой.

- Ну да, мы славно потрудились, - безразлично кивнув, Эеки широко зевнул и сел на камни рядом с братом, по-женски изящно сомкнув колени и подобрав под себя ступни. – И заслужили длинный отпуск. Ступай, я покараулю тут всех.

- Бывай, - Торис потрепал его по мягким волосам, и отправился к привязанной к вбитым в берег кольям лодке.

Ему очень хотелось верить, что все, сказанное им Эеки, – правда. Но на душе все равно было погано. Но, вероятно, просто от того, что хряпнуть рюмочку не представлялось никакой возможности.

Да-да, именно поэтому. Едва ли найдутся другие причины.

Светлый. Глава 20. Предатель

Он сидел на пеньке на опушке леса Загробного мира, дожидаясь знака от запропастившегося куда-то проводника. Стоял погожий теплый денек, золотое бабье лето, немыслимое, казалось бы, в юдоли вечных скорбей. Сколько раз он бывал здесь прежде, никогда такой погоды не помнил.

Коротая время в ожидании, он думал о том, что же будет делать, когда проводник выведет его из загробного царства обратно в бренный мир. Богиня загадала ему загадку, подкинула головоломку, и он во что бы то ни стало должен разгадать ее прежде, чем очутится в краю смертных.

Загвоздка была в том, что загаданная Богиней загадка таковой ему не казалась. Ответ на нее был очевиден. Всеми своими предыдущими решениями и действиями он уже дал на нее ответ.

Или нет?..

У загадки были нюансы. Не столь уж существенные, на его взгляд, но Богиня велела быть честным с самим собой. Ведь если нет, предупредила Она, тогда он не сможет стать Ее мужем. «Ты сказал, что любишь меня, и изъявил тем самым желание войти в число претендентов. Еще ты сказал, что ненавидишь Светлого. Мне нет оснований подвергать сомнению твои слова, но все же задайся вопросом – насколько ты сам можешь себе доверять. Ведь когда придет пора действовать, времени на размышления не останется. На кону судьба целого мира, всех людей, и теперь только от тебя зависит, как она сложится. Чтобы сделать правильный выбор, ты должен быть честен с самим собой».

Быть честным… Но разве он не был? Все время, пока была возможность, он старался быть честным и благородным. Никем другим он и не помышлял быть. Он родился в семье воеводы, ну и что с того, что в роду он оказался самым младшим? Все равно в итоге удел править городом выпал ему. И даже в самые мрачные, безысходные дни он старался быть достойным, честным правителем. По крайней мере ничьего доверия он не предал. В отличие от.

Он поднял голову, обвел взглядом лес, чутко прислушиваясь. Показалось. Прищурившись, он посмотрел на солнце. Удивительно, что оно вообще светит на этом подземном небе мертвых. Всякий раз, когда он попадал сюда прежде, здесь царила стылая ночь в сопровождении бледнолицей фрейлины-луны. Неужели пробуждение Богини добавило красок и этому краю неутолимой печали?

Красное осеннее солнце клонилось к вечеру, почти касалось верхушек сосен. Если проводник в ближайшее время не объявится, придется искать выход самому. Еще не хватало застрять тут. Здешние обитатели едва ли причинят ему вред, скорее примут за своего, но во что бы то ни стало он должен поспеть к условленному сроку. И отыскать ответ на заданную Богиней загадку.

Какие именно свои убеждения он должен подвергнуть сомнению? Почему он не может быть абсолютно уверен, что честен сам с собой?

Он решил, что в собственной любви к Богине сомневаться не станет. Он любил Ее, даже когда не подозревал, кто она такая. Любил во всех трех Ее ипостасях.

Ему был четыре, когда от неизлечимой затяжной болезни умерла мама. И хотя он видел, во что она обратилась после смерти, хоть и помнил отца и старших братьев смертельно напуганными, но все это нисколько его любви к матери не уменьшило. Она отвечала ему взаимной любовью, она пощадила его, когда они в последний раз случайно встретились. Она его спасла. Не тронула. Сохранила ему жизнь. Маленький, он не понимал, как нелегко, наверное, далось маме ее последнее решение, но благодаря ему он выжил и сохранил в сердце нетленной любовь к матери. Он даже не пенял ей никогда за то, что она столь рано умерла. Ведь, повзрослев, он понял, какой огромный подарок мама ему напоследок сделала.

Он любил сестру. Они были погодки, она чуть постарше, он – в семье самый последний, самый младший. Таким и остался, теперь уже навсегда – последним в роду. С сестрой они были не разлей вода, лучшие друзья-приятели, хотя, случалось, и дрались между собой беспощадно. И все же ближе сестры у него никого не было. Они были едины, как мечник и его клинок, как нитка и иголка, как море и волны. Всегда вдвоем – настоящая головная боль для отца и братьев. Он и сестра играли в одни и те же игрушки, вместе бедокурили, вместе получали нагоняй, став постарше и обучившись грамоте, начали читать одни и те же книжки, с восхищением слушать от взрослых одни и те же предания. Кумиры у них были одинаковые. И самый главный среди них – конечно же – Беловолосый.

Сидя на пеньке, зорко озираясь, он невольно поморщился. Казалось бы, ну чего теперь-то, когда уже все счеты сведены и все долги выплачены? Сколько уж с той поры воды утекло? И все же куда ни ткни, за какую нить ни потяни, все равно окажется, что ведет она к Беловолосому. Даже в любви его к Богине – особенно в ней – этого Беловолосого намешано так густо, что не разберешь, где любовь, а где…

«Стоп! – мысленно сказал он себе. – Погоди, Нул, не торопись. Начни с простого».

Он любил сестру. Вначале как часть себя, не делая различий между нею и собой, потом – по мере того, как оба они становились старше и все более не похожи – любовь его к сестре изменилась. Она стала для него соратницей, советчицей, наперсницей по играм. Их обязанности перед семьей и городом со временем разделились: она стала хлопотать по хозяйству вместе с тетками и работницами, он переместился поближе к отцу и братьям. Но по-прежнему все свое свободное время они проводили вместе. В школу тоже ходили в один класс: его отдали пораньше, когда ему еще и семи не исполнилось, ее попозже. Не потому что девчонка, вовсе нет, просто они оба так решили. И за партой всегда сидели рядом, несмотря на все насмешки.

Иной жизни они себе не мыслили. Они были словно близнецы, даже внешне похожи. Одна команда, маленький отряд: бойкие, любопытные, веселые. Им нетрудно было быть вместе, и без друг друга не скучно: у него водились друзья, у нее – подруги, но надолго, больше чем на полдня, брат с сестрой никогда не расставались. Даже когда подросли. Даже когда Светка вдруг, обогнав его в росте на голову, превратилась в писаную красавицу. Волька, их общий закадычный дружок, еще дразнил ее тогда и дергал за косу.

Ну, а потом из дивной вязи легенд, из отголосков преданий, из странной связи со зверолюдьми соткался во плоти он – великий и загадочный Беловолосый.

Нул (в ту пору, конечно, его звали иначе) и сестра моментально в него влюбились. Поначалу в этом не было его заслуги, ведь еще заочно, с детских сказок, рассказанных над колыбелькой, они уже были влюблены в него – каждый на свой лад. Сказки им рассказывала мама, она уже тогда, когда Светка и Нул были маленькими, заболела, и ей самой истории о Беловолосом приносили надежду и утешение. Ни отец, ни братья, как взрослым мужам и положено, в эти волшебные побасенки не верили.

Откуда мама услышала эти сказки? Их уединенный город много лет не сообщался ни с какими чужаками с Большой земли, лишь с тюленьими зверолюдьми поддерживали приморчане постоянный контакт. Неужели от них? Он и появился-то впервые с их стороны, вышел, как подводный богатырь, из морской пучины.

Конечно, Нул не был настолько мал и глуп, чтобы не отличить реальность от вымысла. Он помнил об оборванце, приходившим под стены Удела и просившем пропустить его через земли приморских людей, и об украденной лодке деда Яла, которую потом возвратили городу зверолюди. Он отлично осознавал, что все эпопеи о несметных полчищах несытых, павших от руки Беловолосого, о его походе в терем Красна Солнца, о том, что в жены ему полагается Вечная Невеста, всемировая благая Богиня-Заря, - все это не более чем литературные преувеличения. И хотя сам Нул в детстве, бывало, частенько воображал себя на месте Беловолосого и на пару с верной Светланкой сокрушал змееглазых врагов (в их качестве выступали заросли крапивы, или непролазные кусты в лесной чаще, высокие луговые травы, поленница дров – да что угодно, лишь бы было много и эффектно), но все же он отдавал себе отчет, что в настоящей жизни, а не в игре, так не бывает.

А потом он стал свидетелем бойни, которую устроил среди несытых Беловолосый. Увиденное потрясло его. Никогда прежде он не видел ничего более отвратительного и грязного. Картина случившегося в тот день, когда Беловолосый в одиночку с пустыми руками вышел против армии полуночников, заслонила в памяти Нула даже ту ночь, когда умерла мама. Он не присутствовал при ее сожжении: отец и тетки не пустили, - но слышал из горницы, как истошно она кричит из огня. Потом, несколько лет подряд, он часто слышал ее крик в кошмарах и в испарине испуга просыпался.

Беловолосый и то, что он сотворил, избавили Нула от старого страха. Ну, что ж. Он не стал любить его меньше, не стал меньше боготворить. Потому что тот – хоть и учинил кровавую расправу – но сделал это столь буднично, как будто он был косарь, пришедший очистить поле от сорной травы. Он, среброголовый небожитель, юноша-тритон, вышедший из студеных объятий моря-окияна, как обыкновенный труженик пришел и просто выполнил свою неблагодарную, тяжелую, незавидную работу. И исчез на несколько лет после этого, никакой платы за свой труд не попросив.

И тогда Нул понял, на кого он хочет быть похожим. Храня в сердце любовь к маме и сестре, к бабушкам и теткам, к женскому началу, требующему защиты и нежности, он нашел для себя мужской идеал, воплотивший качества отца, воеводы и лидера, братьев, младых и могучих воинов, и всех городских тружеников, пастухов, земледельцев и подмастерьев, за счет труда которых приморяне умудрились выжить в мире взбесившихся мертвецов. И текуче-переливчатый, как их плащи из рыбьей чешуи, образ зверолюдей тоже воплотил Беловолосый для Нула, ведь это от них он приплыл на защиту городу, ведь это с двумя из них он пришел помогать.

Те несколько лет, что Беловолосого не было, Нул в тайне от себя тосковал по нему, старался стать лучше, честней, справедливей и сильнее, упорно тренировался. Светка тосковала с ним на пару: хоть они никогда этого вслух не обсуждали, похоже, она безответно влюбилась в Беловолосого. Нул был… пожалуй, тоже влюблен, но все же ему было проще: он был очарован идеалом, к которому следовало стремиться, по образу и подобию которого надлежало слепить себя.

Ну, а затем все рухнуло.

Нет, конечно, сперва были годы счастья. Но начались они с нечестной, позорной, совершенно бесполезной гибели старой тюленьей шаманки и Стожара, старшего брата Нула и Светки. Начались они с распри. Со случайной смерти тюленьего звероребенка. С человеческой трусости и подлости. Как могли они закончится чем-то хорошим? Почему он сразу, еще тогда, в прошлой жизни, об этом не подумал?..

Потому что даже если и так, все равно они были годами счастья. К ним вернулся кумир, он был с ними, говорил, чертил на мокром песке палкой, выслушивал их истории. Со зверолюдьми, несмотря на все обиды и раны, наладился мир. Отец был еще жив, и правил справедливо и мудро, прислушиваясь к мнению Беловолосого и Мангэцу, белокожей и дебелой, длинноволосой шаманки зверолюдей. Это были годы гармонии, покоя и тихой, светлой радости, похожей на закаты над морем накануне шторма, когда нежные краски вечерней зари мягко сияют по всему поднебесью. Все рыбаки, все приморские жители знают: чем дольше стоит такая мирная, пастельная пора, чем дольше длится затишье, тем разрушительнее грядет буря. Но что поделать? Моряки, приморчане – стойкий народ, готовый с честью принять любое посланное судьбой испытание. Если только это не предательство. Не предательство того, в кого веришь свято, как в нерушимый закон природы.

Первый гром прогремел, когда умер отец. Тюленья шаманка, Мангэцу, которая лечила его своими волшебными порошками и отварами, предупреждала, что он долго не проживет. И все же стремительная смерть от лихорадки сначала отца, а за ним и второго по старшинству брата Руса подкосили Нула. Но он был молод, полон сил, у него были Светланка, средний брат Ярила, друг Волька, Беловолосый.

Следующей зимой рыжего Ярика, младого воеводу, задавило насмерть груженой бревнами телегой.

Чабан, правая рука воеводы и глава пастухов, подумывал уж взять на себя полномочия правителя, но зверолюди с подачи Беловолосого высказались в пользу Нула. Трагическая история с гибелью тюленьего малыша и Чиэ, их прежней шаманки, и принятое новой шаманкой мудрое решение сблизило оба соседствующих народа как никогда прежде. Наверняка, присутствие легендарного Беловолосого и его дружба с Нулом, Светкой и их сверстниками сыграли в этом не последнюю роль. И горожане, и старейшины во главе с Чабаном прислушались к мнению тюленьих. И в свои неполные двадцать лет Нул заступил на пост городского главы.

Взрослая жизнь, ответственность, обязанности поглотили Нула с головой. Но он был готов к ним, с ним были сестра, друзья и кумир, под влиянием которого он мечтал бросить судьбе вызов. Что ж, судьба не заставила себя ждать.

И разразилась буря.

Когда полчища несытых подступили к Уделу во второй раз, Нул не испугался. Разумеется, ему сделалось не по себе: несытых было больше, чем раньше, да и настроены они были куда серьезнее. Но он знал – он верил – у него есть надежный тыл. Все в городе в это верили, и люди были собраны и спокойны, никто не роптал. А Нул первым делом распорядился отправить гонцов к Беловолосому. Он знал, что тот не откажет. Верил в это как в непреложный уклад, подобный смене дня и ночи.

В тот день, когда, притихшие и растерянные, гонцы во главе с Волькой вернулись с ужасным известием, его мир рухнул. Конечно же, он ушам не поверил – ни он, ни Светка – поначалу они просто отказывались принять то, что Волька и гонцы им говорили. Нул даже спорил, обвинял друга во лжи, горячился. Потом, бросив город, брат и сестра, вопреки увещеваниям стариков, ринулись снаряжать новое посольство. Поплыли сами, не доверяя более посредникам. Но Беловолосый не стал их слушать, даже близко не подошел, а зверолюди велели проваливать. Нул и Светланка валились им в ноги, умоляли помочь, хотя бы беженцев – женщин и детей – принять под защиту чудесной магии тюленьих шаманок. В ответ зверолюди почти насильно выпроводили их с торгового острова, и полдороги плыли вровень с посольской лодкой, подталкивая ее в борта головами, чтобы придать ускорения.

После этого до самой смерти Нул со Светланкой жили будто во сне. Бродили, как сомнамбулы, отдавали распоряжения, выслушивали жалобы горожан, помогали строить баррикады. Когда стало понятно, что город не удержать, Нул отдал приказ о том, чтобы сжечь его, с облегчением. Ему казалось, если он уничтожит что-то родное, дорогое для него, сожжет место, в котором каждый камень напоминал о лжекумире, выскребет его из памяти наждаком, то ему не будет так больно. Он надеялся, что сумеет согреться в пламени пожара. Ведь после того, как Беловолосый равнодушно предал их, после его вероломного отказа, Нулу все время было невыносимо холодно, как будто он стоял на открытом берегу во время вечернего прилива. Холодно и безразлично. Весь мир стал цвета серого, свинцового зимнего моря.

Они подожгли город и, освещенные заревом пожара, погрузившись на три корабля всем миром, бежали.

«Тогда пожар и сейчас», - внезапно подумал Нул с холодком под ложечкой. Предчувствие, предощущение грядущего озарения вспыхнуло в нем, но тут же погасло, вспугнутое, как куропатка шагами охотника, неосторожным приближением. Он идет по верному следу, это точно, но времени у него в обрез.

Они плыли вдоль побережья, высаживались на диких берегах, чтобы найти себе пропитание. Несытые были повсюду, подстерегали, сползались, как черви на падаль. Нужно было плыть прочь от материка, искать другую, дружественную людям землю. Яблочную страну. Волшебный край, в котором нет места змееглазым и предателям.

Нул уже слабо верил, что такая страна существует, но что другое он мог предложить лишившимся приюта людям? Ничего, кроме этой последней надежды, у них не осталось. Тех, кто не хотел плыть на поиски Яблочного Эдема, никто не неволил и каждый мог выбрать судьбу себе по душе. Так случилось, что плыть с Нулом и Светкой на поиски волшебной страны набралось желающих на один корабль, а все остальные решили попытать счастья вдоль материковых берегов.

Бывшие приморцы, плача, простились с земляками, пожелали друг другу счастливого пути. Волька вместе с женой Заряной, Светкиной подружкой, и младенчиком Нежкой остались с большинством. Запасшись, чем можно, корабль Нула и Светки вышел в открытое море.

Потянулись однообразные серые дни. Мучительные. Бессонные. Полные взаимного недоверия и подозрений. Им приходилось следить друг за другом: такой обычай существовал и на суше, но там и народу, и места было больше, а работы на всех – меньше. Здесь же – зимой, на корабле, в сырости, недосыпе и постоянном голоде – люди просто-напросто валились с ног. Начались болезни, от усталости жизнь превратилась в монотонный кошмар. Сохранять рассудок было невыносимо, видения и явь смешались. И однажды Светка, чей мир с отказом Беловолосого и сожжением города тоже был, вероятно, разрушен, решилась не неисправимое. Может быть, она устала бояться или не выдержала душевной боли, или просто перестала отличать бред от реальности. А, может, приняла взвешенное решение. Кто теперь скажет наверняка? Ведь даже в этом мире мертвых сестру ему не суждено встретить. Ведь душа ее на веки вечные в рабстве у прожорливой бездны.

Как бы то ни было, но одной беззвездной и штормовой ночью, запершись с Нулом в уединенной каюте (такая у них, воеводы и его советницы-сестры, была привилегия), Светка убила себя. Дождалась, когда Нул уснет, и вонзила нож себе в сердце. А после, исказившись, укусила брата.

Сон похож на смерть, он даже ничего не почувствовал, просто проснулся другим. Ему по-прежнему было холодно и безразлично, но в довесок к этому в груди разверзлась зияющая от жажды дыра. Казалось, она вопиет «Дааай!» истошным голосом.

Светка сидела с ногами на своей койке, в темноте и качке мерцали ее алые зрачки.

«Все кончено, - сказала она. – Теперь не болит».

Нул не стал спрашивать ее, что не болит, все и так было понятно. Он перенес искажение в забытье и видел во сне бездну. Открыв глаза и глядя на сестру, мог наблюдать эту бездну за ее левым плечом. Бездна величественно вращалась, как водяной столб далекого тайфуна.

Нул вспомнил маму, какой видел ее в последний раз. В длинной, белой, слишком большой для ее истощенного худого тела ночной рубашке. Рубашка была запачкана чем-то темным на воротнике и груди, но чем, ему не особенно бросилось в глаза. Он смотрел на маму, как она идет к нему навстречу по ночному саду, мимо грядок с цветами, редиской и луком, облитая лунным сиянием, легконогая, невесомая, как фея. Он так давно не видел, как она ходит – свободно и легко, будто королева эльфов, - ведь она все больше лежала в своей комнате, в любую погоду укрытая теплым, тяжелым одеялом, с измученным, рано постаревшим лицом, с потухшими печальными глазами. В тот раз – последний, прощальный – глаза ее ярко, багровато сверкали, словно языки пламени вспыхивали в них, а мама улыбалась и выглядела посвежевшей и веселой, точь-в-точь как будет выглядеть потом повзрослевшая Светка на пятничных гуляниях.

Мама подошла, ловко присела перед ним – замершим, открывши рот, позабывшим спросонья подтянуть портки – на корточки. Протянула руку в слишком широком для ее птичьего запястья рукаве и погладила его по встопорщенным волосам.

«Как ты себя чувствуешь, мам? – спросил он ее, неумело копируя заботливые интонации тетки Рябины, маминой сиделки. – Тебе лучше?»

«Лучше, сынок, лучше, - мама улыбнулась острозубо. – А ты чего здесь, Лучик, по нужде вышел?»

«Угу», - тут он вспомнил, что не подтянул штаны, но мамины руки опередили его. Она поправила на нем пижаму, похлопала по попе легонько. Он шагнул к ней, хотел прижаться, но уловил запах. Неприятно свежим, металлически-мясным пахло от того темного, в чем была испачкана ее белая ночная рубашка.

«Ступай в избу, Лучик, - глядя, как он морщится, сказала мама. Она все так же улыбалась, но странно-огненные глаза ее уже наполняла грусть. Крылья узкого носа трепетали. – Позови папу. Только быстро, сыночек, ладно? Люблю тебя, Лучик».

«Я тоже тебя люблю-прелюблю», - шепнул он и, развернувшись под мамиными руками (она как будто не хотела отпускать его, но разжала пальцы в последний миг), побежал к дому. Взмыв на крыльцо, столкнулся в дверях с отцом. Тот держал в руке топор, лицо его было диким, страшным.

«Жив! – отец, пав на колено, схватил Нула в охапку свободной рукой, прижал к груди так, что у мальчика сперло дыхание. – Родный!»

«Папаня, - хватая ртом воздух, попытался выговорить Нул. – Там, в саду, мамка… Она…»

Отец, не слушая его, выпрямился, толкнул сына в сени, где с такими же неживыми, как у отца, лицами толпились старшие братья.

«Там мамка, в саду!» – взвыл Нул, но отец, сжав рукоять топора покрепче, захлопнул за ним дверь.

Больше с тех пор Нул мамы не видел. А перепуганная тетка Рябина, которая должна была караулить маму в ту ночь, но закемарила, позже рассказала, что «у Златушки, видать, ночью кровотечение легочное открылось, да от того она, сталбыть, бедняжка, и померла. Добро и то хоть, что никого с собой не забрала, голубушка, святая душа».

«Никого с собой не забрала», - подумал Нул, новым зрением глядя на облизывающуюся Светку, сидящую на койке с испачканным в крови подбородком.

Мама сохранила ему жизнь, а сестра – нет, но это не означало, что Светка любила его меньше, чем мама. Просто так по-разному эти две главные в его жизни женщины понимали любовь. И ни одну из них он не имел права осуждать.

«Пойдем», - сказал он сестре негромко и взял ее за руку. Она послушалась, пошла и вместе они вышли к людям. «К добыче!» - вскрикнула прожорливая жажда на месте его души, но усилием воли он заставил ее заткнуться. И открыл людям правду о том, кем он и Светланка стали.

Он не учел одного. Сестра убила его: сначала себя, потом его, выпила его старую жизнь досуха – и роли переменились. Он больше не был юным мужем, воином, воеводой. Она перестала быть советницей при нем. Она снова сделалась его старшей. Его Старшей. Именно так. С большой буквы.

Она убила, выпила его и сделалась сильной. Он был слаб. Он был голоден, он разрывался на части в битве с самим собой, с новым собой, кем быть противились все его прежние навыки и воспитание, все его естество. Когда люди надвинулись на него с сестрой, глядя бешено, Светка перехватила его руку и повлекла за борт. Они рухнули в волны, вслед им полетело несколько стрел. Сестра расцепила пальцы и мощными гребками устремилась прочь от корабля. А Нул… Нул начал тонуть.

Так он был воспитан. Таким он сам, подражая Беловолосому, хотел быть. Отважным героем, непоколебимым тружеником, честным, прямым и смелым. Не отвратительным, гнусным змееглазым, одержимым раздирающей на части жадностью к уничтожению, пожиранию всего живого. Не им. Только не им. Никогда.

Никогда не продлилось долго. Несколько секунд он решительно шел на дно, вытянувшись в штык, как будто прыгал с крыши в сугроб. Нечеловеческое, оголтелое желание выплыть, вынырнуть, спастись, жажда к существованию, жадность взвивались в нем, как вихри, с невиданной силой. Он сумел побороть их. А вот другому искушению сил противиться не нашел. Ведь, став ненавистным самому себе существом, взамен он наконец-то обрел знание. То, которым не владел даже Беловолосый. Которому оно не далось. А вот потерявшему человека-себя Нулу открылось доподлинно, что заповедная земля существует. Он чувствовал ее притяжение, оно проходило черную дыру его жажды насквозь и, как прут, вонзалось в мозг. Тихим голосом мамы она звала его, эта земля, обещала надежду. Ее зову он не смог противиться.

Преодолевая давление воды, Нул рванулся вверх, к серому свету, и вынырнул в фарватере корабля. Люди, его бывшие люди, увидев воеводу, закричали от ужаса и отвращения, но он, не слушая их, поплыл в другую сторону, вдогонку сестре. Вдогонку своей Старшей. Навстречу Той, которой еще не знал, но уже безнадежно любил, навстречу третьей Ее ипостаси, Белой Невесте.

Светлый. Глава 21. Лунная госпожа

Сколько они плыли, он не знал. Притяжение Яблочной Земли вело их по строгому курсу, как будто умелый рыболов вываживал «севшую» на крючок рыбу. Нул выбивался из сил, его терзал зверский посмертный голод. Но утопиться он больше не пробовал. Жесткая сворка необходимости, невозможность покончить с собой собственными силами – таков был отныне его удел как любого из несытых. Таково было его проклятие.

Они достигли туманной преграды, но им пришлось долго плыть вдоль, чтобы отыскать кусок суши, выступающий из-за нее. Позже Ефимия поделилась с ними догадками о том, что пересечь Преграду возможно только сухопутным путем. «Море – цепной пес Праматери, квинтэссенция Ее животворяще-смертоносной силы. Поэтому преодолеть Купол по воде никому не под силу, там он слишком прочен». «Откуда вы знаете?» - спросил пожилую вампирку Нул. «Работала вместе с матерью в ведомстве по учету пришлых вампиров, - с кряхтением отвечала Ефимия. В вольере она была старше всех, ровесница самой империи. – Мы фиксировали, откуда они появляются. Так вот, со стороны моря к нам никто никогда не приплывал». «Но, может быть, такие вам просто не попадались? Ведь большую часть моря вокруг архипелага никто не контролирует». «Может быть, - пожала плечами Ефимия. – Но если бы такой вампир появился, нам стало бы известно об этом по вспышке невиданного насилия. В Купол вытесняется вся негативная энергия, которую мы в процессе жизнедеятельности продуцируем, и, накапливаясь, она начинает притягивать к себе некроэманации извне. Нереализованным, неочищенным, им нужен сосуд, влившись в который, они смогут воспроизводить сами себя в еще больших объемах, заражать собою ту ткань реальности, которая еще не больна. Так работает зло в чистом виде, и сейчас я говорю не в метафизическом смысле, а вполне в практическом. Как в организме больные клетки заражают здоровые и те, мутируя, воспроизводят себя уже испорченными… - она скупо улыбнулась, видя его откровенное непонимание. – Некроэманации вливаются во вступившего в пределы Преграды вампира как вода в чайник. Если вампир пуст и достаточно проворен, он сумеет преодолеть Купол прежде, чем энергия переполнится и хлынет через край. Если нет – утратит себя, сольется с Куполом. Так или иначе разрушительной энергии в нем станет во много крат больше, чем было до этого. И если он вынесет ее за пределы Купола – неважно, с какой его стороны, – она сделается активной, среагирует с внешней средой взрывоопасно». «Если не вампир, а кто другой?» - спросил тогда мудрую старицу Нул. Ефимия помолчала, раздумывая. «Смертное тело не выдержит скверны, - сказала, наконец, она. – Все остальные, кто занимают более прочные оболочки, должны в первую очередь беспокоиться о душе».

Тогда Нул ее не очень хорошо понял. В его изнуренном голодом, перепутанном сознании ответ Ефимии ассоциативно связался с образом Беловолосого, но образ Беловолосого был перечеркнут, закрашен дочерна и раскапывать подробности у Нула не хватило бы сил. Тогда он отстал от старицы, погрузившись вместе с остальными вампирами на илистое дно их бездумного существования в подземельях храма. В редкие моменты просветления он обращался мыслью к пути, который привел его туда.

Чутье оголодавших тварей направило их к единственного куску суши, выступающему из-под Купольной преграды, и, наконец, они смогли вылезти из воды и посидеть немного на скалистом берегу, приходя в себя после суток плавания в открытом море. Жрать хотелось невыносимо, в глазах от голода расплывались кровавые пятна. Купольная преграда зловеще клубилась за их спинами (они сидели лицом к морю, не решаясь взглянуть вглубь суши), притягивая обещанием свежей крови, если они преодолеют ее, и пугая невозможностью для них это сделать. От преграды веяло угрозой, безысходностью, отчаянием. Но и Нул, и его сестра понимали, что даже несмотря на страх, который продуцировали их новоприобретенные инстинкты, они все же попытаются пробиться сквозь эту преграду. Ведь иначе дикая жажда сведет их с ума.

И вскоре, собравшись с духом, они встали и, взявшись за руки, решительно зашагали к стене тумана, воздвигшегося перед ними словно дым от лесного пожара, со всполохами жаркого огня в глубине. Добровольно сунуться туда было страшно и Нул невольно замедлил шаг, но сестра лишь крепче сжала его ладонь и повлекла за собой в грязно-серую, белесую, гнилостно воняющую взвесь. Кошмар начался сразу, не успели они сделать и трех шагов. Тогда Нулу не с чем было сравнивать, но потом его тело было сожжено электричеством, и он тревожно маялся на границе живого и мертвого миров, и мучительно воскрес к новой жизни в качестве калеки. И горько, безнадежно полюбил женщину, чье сердце принадлежало самому ненавистному ему на планете существу.

Переход через Купол вполне можно было отнести к категории таких переживаний – болезненных, нежеланных, тягостно-невыносимых. Разум не мог их выносить, и верещал, как свинья на заклании, утрачиваясь в терпеливо-животном. Терпеливо-животное, эта дрожащая, покорная, готовая снести любые унижения, лишь бы выжить, скотина, приняло на себя основной удар некроненависти. И выбрело – Нул уже не помнил, как – вывалилось по узкому тесному проходу в какую-то блестяще-белую, металлическую комнату, где люди в сверкающих латах накинули на него и сестру стальные сети, чтобы обездвижить обезумевших мертвецов. Нул визжал, брызгал голодной слюной, устрашающе скрежетал зубами. Корчился под сетью, как раздавленный, агонизирующий таракан. Потом было жесткое ложе, фиксаторы, в которых заркепили его руки, ноги и голову, специальное устройство для зубов и рта, чтобы держать его раскрытым, и, наконец, по горлу в желудок – трубка. Когда они с сестрой шли сквозь Купол, как будто бы чья-то исполниская рука пыталась набить их опилками, как тряпичных кукол, набить так, чтобы они лопнули. Когда по пищеводу протолкнули трубку, она очутилась в желудке и стала работать как насос, Нул снова ощутил себя тряпичной куклой, которую пытаются вывернуть наизнанку, освободить от всех внутренностей и требухи, сделать плоской и пустой.

Сколько это продолжалось, Нул не знал, но, пожалуй, прошла целая жизнь. Когда трубку из него убрали, он почувствовал себя стеклянным и хрупким, ветхим, как самый дряхлый старик. Переход сквозь Купол сокрушил его разум, трубка-насос, впившаяся в живот, высушила сам стержень его неживой личности, его безропотную, многострадальную, несгибаемую животную основу, оставив вместо нее лишь трясущиеся жалкие поджилки. Нагого, с каким-то деревянным скворечником на лице, чтоб ненароком не цапнул кого, его погрузили в щелястый, занозистый ящик, и в этом ящике, заставляя мучиться и шипеть от каждого прикосновения солнца, повезли куда-то на скрипящей расхлябанной телеге. Поблизости – вероятно, в соседнем ящике – была сестра, их, как живые трупы, везли вместе, и она тоже мучилась и шипела от голода и боли в своей тесной темнице, не понимая, что происходит.

Как они узнают потом, их привезли в храм, и, как были в ящиках, отволокли в подземелье. Занимались этим другие вампиры, их старшие, так сказать, товарищи. Они дали Нулу и его сестре одежду, отвели их, как были, в масках-скворечниках и со скованными за спиной руками, на «регистрацию» к жрице-кастелянше. Та поставила Нулу и его сестре по клейму на плечо (старшие товарищи-вампиры держали их, чтоб не вырывались), вколола в вену какой-то гадости, дала пайку замороженной крови и велела убираться восвояси. В сопровождении старших товарищей Нул и его сестра, изможденные и покорные, кое-как дотащились до вольеров, где их всех заперли за крепкой стальной решеткой, к которой подведено было мощное электрическое напряжение. Нул и Светка в ту пору не знали, что это такое – электричество, но вскоре другие вампиры объяснили им очень доходчиво. Так брат и сестра, Старшая и ее жертва, попали в иерархию мира-под-Куполом и заняли в ней самую низшую ступень, став особыми «храмовыми животными».

*

В таком статусе они просуществовали около тридцати лет. Годом-пятью больше или меньше, Нул точно не знал – первые несколько сезонов он и сестра провели в подземелье, в полубреду от голода и наркотиков, которыми их пичкали, чтобы заглушить голод. Потом оба как-то приноровились к храмовому распорядку, научились функционировать на кромке реальности и сна. Иными словами, тяжело подсели на «живую воду», заменившую им питательную энергию от убийства «горней» души. Освоились и в вампирском коллективе.

Матриархом в нем была Ефимия – самая старая в империи вампирка, дочь легендарной ученой жены Софии. В бытность свою человеком она тоже была ученой, и обладала знаниями как целая библиотека. Но она была уже очень ветха, ее память затуманена голодом, обращена вспять, и в делах настоящего почтенная старица редко принимала участие, предпочитая дремать в своем сухом углу в подземелье. Поэтому ее правой рукой и по сути главным над вампирами сделался ее двоюродный брат, племянник матери, - Теодор. С ним у Нула отношения сразу не задались, в то время как Ефимия – в редкие моменты просветления – откровенно новенькому благоволила.

Нулу тоже было интересно с ней поболтать. Время в храмовом подземелье превратилось в густой, вязкий кисель - не разберешь, когда день, когда ночь, и где грань между явью и видениями. Голод точил постоянно, он был, как нудная зубная боль, которую – благодаря «живой» воде и подачкам в виде замороженной крови – можно было сносить, но в мозгах она свербела неумолчно. От голода и безделья Нула и всех остальных приятелей по несчастью одолевала сонливость, голова соображала с трудом, делать хоть что-то, думать было страшно лень. Лишь беседы со старицей Ефимией немного разгоняли снулую муть, в которую превратилось посмертное существование Нула. От нее он постепенно узнавал, как и по какой причине воздвигся Купол, кто такие аристократы и Предвечная матерь, на каких основаниях устроен миропорядок в империи. Рассуждали они и о вампирах: можно ли им помочь, есть ли надежда у внешнего мира, - и, наконец, Нул рассказал мудрой старице о Беловолосом.

Она припомнила легенду о нем, бытовавшую среди непорочно рожденных аристократов. Задумчиво пожевав губами, предположила, что он во что бы то ни стало попытается проникнуть на территорию империи, что это – всего лишь вопрос времени. «Зачем?» - с холодком под ложечкой спросил ее Нул. «Чтобы все здесь разрушить». Ну да, подумал мрачно Нул, зачем бы еще?..

Теодору и остальным не нравились их разговоры, они их тревожили, заставляли просыпаться из наркотического дурмана. Поначалу Теодор пробовал отвлекать Нула, давая ему и сестре как можно больше поручений в храме, за пределами подземелий. Но потом постепенно переменил тактику. Потому что Нул, попадая в храм, в общество живых людей, внезапно обнаружил в себе странный талант.

Оказалось, что он может петь. Мама с теткой Рябиной в детстве напевали им - ему и Светке, лежащим в колыбельках, - длинные, печальные, удивительно мелодичные песни. Мама любила петь – за прялкой ли, за готовкой, стирая ли белье, или участвуя в посиделках. Ее и тетку Рябину частенько звали на праздники, где женщины в нарядных сарафанах, стоя на озаренном светом факелов помосте, звонкими голосами исполняли прекрасные хоровые песни. Светка, когда подросла, тоже научилась петь, а вот Нул, хоть и любил послушать сестру и наслаждался музыкой, сам все никак времени на пение не находил. И открыл его для себя только после смерти.

Прислуживая во время всенощных, замерев в углу темного молельного зала, слившись с тенями, он с упоением, с щемящим волнением в душе слушал, как медные голоса жриц и послушниц выводят грозные, торжественные мелодии хвалебных гимнов. Звенели под смычками струны, плакали флейты, мерно гудели барабаны – и вся эта величественная музыка дрожью отзывалась в пустом, гулком от голода теле Нула. Мертвое сердце вздрагивало, начинало отсчитывать ритм, в сухой глотке теснился комок, хотелось вдохнуть полной грудью, глубоко-глубоко, как при жизни. Мелодия взлетала под позолоченный купол, волнуясь, как море в шторм, и Нул прищуренными от едких благовоний глазами начинал вдруг видеть в дымном полумраке хрупкую белую фигурку женщины, стоящей напротив него понурив голову. У нее были худые, острые плечи, тонкие лодыжки и запястья, длинные льняные волосы закрывали ее лицо, - она была похожа на маму, какой он видел ее в последний раз, на маму, готовую превратиться в птицу и улететь. Он молитвенно протягивал к ней руки, не желая упускать ее, пробуя привлечь ее внимание, но музыка опадала, как волна, как дышащая женская грудь, и фигура исчезала, оставляя в нем лишь странное томление, лишь тоску по чему-то нездешнему. Растерянный, он возвращался в подземелья и там, в окружении стонущих и бормочущих в полубреду собратьев по несчастью, начинал тихонько петь, перебирая мелодию как путеводную нить, способную вывести его из лабиринта мрака навстречу белой надежде. Понемногу голос его креп, появлялась уверенность, слова и ноты складывались сами собой в гармоничную вязь, но другим вампирам не нравилось, что он делает, и они роптали, жаловались его Старшей и Теодору, а некоторые, особенно чувствительные, даже лезли в драку. И вскоре Теодор запретил Нулу и сестре покидать подземелья. А потом его Старшая (здесь ее стали называть Лючия, а ему самому дали имя Нул – никто, пустышка) устроила ему нагоняй.

«Что ты воешь по ночам, достал», - сказала она неприветливо после того, как Теодор в очередной раз отклонил ее просьбу покинуть вольеры для помощи юным послушницам. Однажды к ним в подземелье забрели три девочки-служки, одна из которых несла на себе печать того же проклятия, что и Нул с Лючией. Всем им повезло, что они встретили именно друг друга, а не кого-нибудь еще: Нул с сестрой умудрились вывести девчушек в безопасное место, под защиту взрослых живых, и ничья кровь не пролилась. Две девочки-неофитки, в свою очередь, прониклись к нему и к сестре дружескими чувствами, и стали часто приходить в вольеры поболтать. Лючия испытывала к ним симпатию, вероятно, они напоминали ей ее подружек из прошлой жизни. Каждый раз при встрече с ними она словно оживала. «Может быть, тоже видит птицу», - думал Нул, но почему-то никогда не спрашивал сестру, так ли это, - настолько сокровенным было для него это переживание.

«Ладно бы еще музыкально, - мстительно добавила сестра, не дождавшись от него реакции. – А то медведь же на ухо наступил!»

«А тебе самой, Старшая, разве не хочется петь?» - тихо спросил ее Нул. За время подземельного существования сестра отдалилась от него, они стали редко разговаривать, у каждого появилась собственная компания и собственные дела. На смену душевной близости двух любящих сиблингов пришел холодный официоз субординации.

«Нет, - нахмурившись, фыркнула Лючия. – И ты это брось! Иначе я позволю Тео тебя сожрать».

Нул вздрогнул. Пожалуй, их негласный вожак мог обладать такими полномочиями, хотя формально всем «храмовым животным» под страхом немедленного уничтожения запрещалось убивать кого бы то ни было. И все же именно о Теодоре среди вампиров ходили разнообразные зловещие слухи. Дескать, много лет назад он убил собственную жену, которая была плебейкой, и лишь благодаря его родству с легендарной Софией Божественные аристократы сохранили ему жизнь.

Нул перестал петь, вновь погрузился в унылое, безрадостное, бездумное коротание дней. Лишь беседы с Ефимией озаряли его, но наступила очередная зима и мудрая старица почти все время проводила в спячке. И все же однажды, когда храму подошло время проводить празднование Сатурналий, Ефимия, в чьи обязанности входило помогать послушницам готовить еду для угощения плебеев, позвала с собой на работы Нула.

«Я слышала, как ты пел, - сказала старица, когда они остались с Нулом наедине. Вокруг хлопотали девушки-служки и дежурные жрицы, но никого из вампиров поблизости не было. – Известно ли тебе, что для таких, как мы, это не характерно?»

«Нет, - удивился Нул. – Что значит, не характерно, о мудрая?»

«Все мы, ныне живущие, - потомки перволюдей, чья животная ипостась была неотделима от человечьей. Размежевание произошло позже, об этом существуют десятки легенд, моя мать в свое время занималась их изучением. Как бы то ни было, но структура души современного человека не отличается от души наших общих предков: она двоична и состоит из «горнего» и «дольнего» элементов. «Горний» - это птица-душа, божественная искра, талант, обитательница небесного царства. «Дольняя душа» - наша телесность, витальность, тень, сила корней, то, что обеспечивает основу для деятельности духа. У перволюдей обе половинки души находились в гармонии и функционировали без сбоев. В их круговороте и претворении одной в другую существовал мир.

Но затем произошло размежевание, и часть людей создала иерархию, презрев душу «дольнюю» в угоду «горней». Способные превращаться в зверей перволюди сделались существами низменными и презренными, а тень, мир корней, откуда черпает силу «дольняя» душа, стал отождествляться со злом и мраком. Люди небесной породы устремили свои взгляды к сияющему царству в воздусях, и перестали заботиться о гигиене телесной души. И она стала паршиветь, наполняться скверной, опускаться до скотского состояния. Ну, а потом грянуло проклятие, и мы, люди небесной породы, сделались обречены вечной жажде, вечной охоте к пожиранию «горней» души, неизбывной тоске об утраченной гармонии.

Когда кто-то из нас умирает первой смертью, его небесная, «горняя» душа отрывается от тела и теряет с ним твердую связь, заслоненная неестественной активностью «телесной» души. Когда один вампир обращает другого, он «выпивает» часть «горней» души обращенного, и связь с ней ослабевает. У нас еще есть слабый шанс эту связь восстановить – в том единственном случае, если мы не пойдем на поводу у дикого голода и не оскверним себя убийством. Но это мало кому удается. А стоит убить, лишь раз отнять чужую жизнь, и связь с «горней» душой оказывается разорвана навсегда, и для таких, как мы, «несытых», уже не остается надежды. Мы утрачиваем божью искру, лишаемся талантов, мечты, связи с небесным. Нам остается лишь копошиться в грязи бесславного, слепого существования, в прахе надежд и в истлевших костях. Мало того, все, что несет в себе такую искру, кажется нам отвратительным, мы жаждем уничтожить его, погубить, потому что знаем, что самим нам никогда больше не суждено владеть и насладиться красотой и гармонией живого мира.

Ты способен петь, способен творить музыку, и это означает, что твоя «горняя» душа по-прежнему жива, по-прежнему хранит связь с душой «дольней». Но твои жадные и жалкие собратья не слышат музыки, которую ты создаешь, для них она – всего лишь какофония, но даже не слыша, они понимают, что ты владеешь чем-то, недоступным им, владеешь божественным даром, и им хочется отнять у тебя этот дар, погасить его, сожрать, уничтожить, присвоив себе. Несмотря на то, что ты вампир, ты все еще жив в глубине души, и ты находишься в страшной опасности, малыш Нул, потому, что не умеешь скрыть этого от других. Пока что мой авторитет и страх перед неизбежным наказанием останавливает других от попыток сожрать тебя, но долго это продолжаться не сможет – ни один из них, жалких рабов алчности, не в силах систематически сопротивляться искушению. Ни один, и твоя старшая сестра здесь не исключение. Ты должен подумать о том, как защитить свою душу от них».

«Откуда же вы знаете, что мои песни – это не просто вой, а настоящая музыка?» – спросил Нул, невольно ежась при упоминании сестры. Ему не хотелось верить тому, что сказала Ефимия, но и откровением ее слова для него не стали: он уже некоторое время сам подозревал нечто подобное. Ему сделалось горько от того, что для его сестры спасения нет.

«Моя «горняя» душа жива, как и твоя, - улыбнулась ему в ответ Ефимия неожиданно молодо и озорно, он даже оторопел. – Я, как и ты, не омрачила души грехом убийства».

«Почему же, - Нул сглотнул, - почему же вы здесь все это время?..»

«Федька, мой бестолковый брат, - криво усмехнулась она одними тонкими губами, - натворил в свое время делов, засранец. Загрыз свою жену, Асю, первочеловечицу. А ведь она была первой из всех, кто согласился смешать с нами кровь. Первой, кто поклялась своему Князю простить черный грех нашего племени и сдержала клятву. – Ефимия понурила седую голову. – Мне нелегко об этом говорить, – призналась она, не глядя на Нула. – Никто уж, кроме меня, Федьки, да братьев-ангелов и не помнит той давней истории. Он совершил непростительный грех, за такое и вечных мук ада будет мало!..

Но он был любимым племянником матери, единственной памятью от оставшейся на континенте сестры. Мать не желала ему собачьей смерти. Поэтому я взяла Федьку на поруки, знаешь, как это у перволюдей принято, разделила с ним тяготы посмертного бытия. Я надеялась, что за столько-то лет он хотя бы раскается в том, что сотворил, но, как ты и сам видишь, этого не произошло. А я устала, малыш Нул, устала тянуть с ним эту бессмертную лямку, сил моих больше нет.

Каждый год я подаю прошение на имя Божественной братии о том, чтобы меня и Федьку, нас обоих, упокоили наконец-то с миром. И каждый год нам говорят, чтоб мы потерпели еще, мол, у дворцовой канцелярии и своих дел хватает. Федька и рад, как дурак, всей этой волоките, и с каждым годом все больше чванится и важничает, полагая, будто при дворе у меня не осталось никакого влияния.

Может, так оно и есть, малыш Нул, кто ж его знает? Братья-ангелы там, под сенью вечного Древа, правят Поднебесной, а мы здесь, запертые, как марионетки, в сундуке кукольника. Поэтому-то я и предупреждаю тебя, малыш: поберегись моего глупого брата, своей сестры и всех прочих «несытых». Пока я в каком-никаком авторитете, они тебя, глядишь, и не тронут, но стоит лишь им почуять слабину, и не тот, так другая отыщут способ тебя изничтожить. А уж мне не хотелось бы этого. Уж и так довольно с меня смертей».

Она тяжело вздохнула. Нул смущенно переминался с ноги на ногу, не зная, как выразить старице свою симпатию – прикосновения между вампирами были не приняты. «Спасибо, я постараюсь», - хотел сказать он, но не успел, к ним подбежала дежурная жрица и отправила мыть котлы из-под похлебки.

«Спасибо вам за добрые слова, - наконец, сказал он, когда они со старицей очутились на кипящей деятельностью храмовой кухне, где на огромных плитах полыхал веселый огонь и бодро и твердо стучали по доскам ножи искусных поварих. – Но как же все-таки я могу спасти свою живую душу, если сам я мертв и обречен на безнадежное существование?»

«Если бы я знала ответ на твой вопрос, - повела полными плечами пожилая вампирка, без труда ворочая в наполненной мыльной водой раковине огромный и неуклюжий котел, - я бы давно уже опубликовала монографию на эту тему».

*

Унылые дни потянулись дальше. Конечно, рассказ Ефимии расшевелил в нем интерес, заставив задуматься, уж не «горнюю» ли душу он видит в облике похожей на маму белой женщины-птицы. Нул попробовал войти с ней в контакт, но у него не получилось. Перестав петь и слышать музыку, он начал редко видеть ее, а когда видел и пытался приблизиться, она всегда отступала. Он пробовал заговорить с ней, рисковал даже запеть несколько раз. От этого только ухудшились отношения с сестрой, но ничего другого не произошло. Ему хотелось расспросить Ефимию, может быть, она знает способ, как дозваться до белой женщины-птицы, но случая поговорить со старицей наедине никак не выпадало.

Шло время, менялись сезоны, сестра отчуждалась все больше. Ее подруги-послушницы подросли, стали заняты (хотя одна, по имени Лета, по-прежнему посещала вольеры в свободное время и много толковала с Лючией), но зато у сестры появились другие обязанности в храме: среди жриц и послушниц она числилась на хорошем счету. Понемногу вошла она в доверие и к Теодору, смеялась его плоским шуткам, выполняла мелкие поручения, делилась сплетнями. Нул все чаще оставался в одиночестве. Поначалу у него образовалось несколько приятелей среди вампиров (из-за его непопулярности они все отвалились вскоре), особенно к нему почему-то привязался один замухрышка по кличке Бельчонок (его прозвали так из-за стоящих торчком рыжих вихров и выступающих передних зубов). Родом он был из самого сердца континента, из распавшегося прайда Молоха, величайшего господаря, умудрившегося разорить даже скрытые под Зыбкой Преградой земли перволюдей. «Как же так вышло, что прайд столь могущественного господаря распался?» - спросил Нул Бельчонка при случае. Тот шмыгнул носом горестно. «Сам я толком не знаю, примкнул к прайду уже перед самым падением, но Старшие поговаривали, что господаря погубил его волшебный слуга-предатель, стакнувшийся со зверолюдинами». Неужто еще какой-то аристократ? – подумал тогда Нул. От Ефимии и прочих местных он знал, что аристократы могут умертвить вампиров при помощи дарованных им Праматерью чудесных способностей. Умели это и жрицы-шаманки зверолюдей, обладающие мощной духовной силой, но для них поединок со старым и опытным, держащим в своем подчинении несметное множество младших вампиром мог оказаться смертельным. А прайд этого самого Молоха, принадлежностью к которому Бельчонок, кажется, до сих пор гордился, похоже, был довольно крупным.

«А ты как сюда попал?» - спросил его в свою очередь Бельчонок.

«Да вот, - криво усмехнувшись, пожал плечами Нул, - тоже с легкой руки одного предателя».

Иногда, даже если ему не хотелось, он размышлял о Беловолосом. Подземельные часы тянулись длинно, праздного времени было предостаточно, а событий, которыми можно было бы занять ум, - не столь уж и много. И рано или поздно мысли Нула обращались к бывшему кумиру, он пробовал разобраться, почему же с ним так все получилось. Сначала помог прибрежному городу, хотя никто не ждал от него защиты и не просил о ней. Потом пропал на несколько лет, снова вернулся, наладил дружбу приморских людей с тюленьими, учил Нула и Светку, и всю их задорную ватагу уму-разуму. «За вами – будущее», - так говорил. А потом, когда пришла суровая беда, хладнокровно предал их, вышвырнул прочь, как надоевших котят. Но почему, почему?! Он никогда не казался Нулу безумцем, не выглядел малодушным, не способным сдержать собственное слово. Он был как отец, он был лучше отца, потому что отец был смертен и проклят старостью, немощью и позорным посмертием, а Беловолосый был могуч, вечно юн, чист, светел и благороден. Беловолосый был как бог, как божий вестник, как солнце, всегда встающее из океана навстречу новому дню, он был безупречен, прекрасен, как ясное небо, и столь же милостив. Так почему же, черти его дери, он тогда предал Нула?!..

Никак нельзя было узнать. Проживи еще хоть сто лет, хоть триста, не найдешь ответа. Беловолосый оказался не тем, кем Нул мнил его, не благим чистосердечным героем, а предательским врагом-разрушителем, злобным волком, пришедшим сожрать солнце. Сам Нул оказался не тем, кем мечтал стать – честным и дальновидным правителем, мудрым мужем и любящим братом. Он потерял не только власть, он утратил и жизнь, и сестру, и свободу. Даже петь он не мог, как птичка в клетке, а на живую «горнюю» душу его зарились алчные твари. Все оказалось не тем, чем представлялось, а антиподом, угрюмой насмешкой, нечестным трюком. Все пошло не так по вине Беловолосого.

«Ефимия сказала, что он придет в империю, - думал Нул, сжимая кулаки. – Вот бы встретить его, взглянуть в его лживые глаза!..»

Никогда он не думал, что это возможно. Он был заперт в храмовом подземелье, как марионетка в сундуке кукольника, он был мертв, его птица-душа заживо погребена в склепе немертвой плоти, и печальный исход его недожизни был лишь делом времени.

Как вдруг белая женщина-птица сама заговорила с ним.

Это случилось в середине третьего осеннего месяца: тогда как раз кололи свиней к зиме и вампирские вольеры переходили на рацион из свиной крови. В том году сменилось и еще кое-что – вкус «живой воды», он сделался терпок и свеж, словно вкус самой отборной человечьей души. Нул никогда этого вкуса не пробовал, сравнением поделилась с ним сестра. Для него самого новая «живая вода» оказалась поистине бодрящим напитком.

Отведав ее однажды, он прилег на подстилку подремать – другого способа скоротать скуку и безделье, и вялость, которую влекло за собой употребление «живой воды», не было. Незаметно и быстро, он погрузился в сон и увидел вдруг, что стоит в коридоре отчего дома. Вокруг было темно, лишь в самом конце коридора, где располагалась спальня мамы, была открыта дверь в ее комнату. В нее, видно, из не закрытого ставнями окна, вливался лунный свет, и дверной проем в спальню отчетливо темнел на фоне заполнившего комнату серебристого света. Нул моргнул, и в следующий миг увидел, что в проеме стоит женщина – в белой, длинной до пят сорочке, с опущенной, скрытой волосами головой. «Горняя» душа-птица.

Он хотел сделать к ней шаг, но во сне не мог пошевелиться. Хотел протянуть руку, что-то сказать, но сон не позволял ему. Он мог только молча стоять и смотреть.

Женщина-птица медленно подняла голову. Ее белоснежные, посеребренные луной волосы мягко рассыпались по узким худым плечам. Лицо было скрыто в тени, видно плохо, но все равно уже было понятно, что это не мама. Похожа на нее, но не она.

- Способ есть, - произнесла женщина-птица холодным хрустальным голосом.

Нул вздрогнул, разрушая сковавшее его оцепенение.

- Есть способ, как сохранить твою живую душу, - продолжала женщина, поднимая голову выше. Черты ее кукольного лица оказались безупречны, но высокомерный взгляд вносил изъян в совершенную красоту. – Хочешь ли ты знать, как?

- Хочу, - отвечал Нул пересохшим ртом.

- Тогда приготовься принять муку.

Она ухмыльнулась хищно, в ярко-синих глазах вспыхнул безжалостный звездный огонь. Нул рывком проснулся, садясь на бамбуковой циновке, больно стукнулся макушкой обо что-то и увидел, как отшатывается от него опасная тварь, наклонившаяся над ним, пока он спал. Нул отпрянул, впечатываясь спиной в угол своей каморки, и лишь затем разглядел в опасной твари сестру. С недовольной гримасой она потирала подбородок.

- Прости, - сказал ей Нул непослушным спросонья ртом.

- Чего такой нервный? – буркнула сестра, поправляя «солнечные» очки на носу. В полутемных вольерах многие вампиры не носили необходимых им для защиты от наружного солнца очков, но Теодор носил и Лючия – в подражание ему – тоже. – Своих не узнаешь?

- Да нет, - садясь порасслабленнее, Нул криво усмехнулся. – Просто кошмар приснился. А ты чего тут, Старшая? Дело какое-то ко мне?

- Да, - кивнула сестра. – Ты, может, слышал, на прошлой неделе из столицы приехала новая жрица. Нужны помощники, чтобы обставить ее покои. Жрицы порекомендовали меня, а Тео позволил мне взять тебя с собой. Идем.

- Столичная жрица? – Нул нащупал узелок с одеждой, поспешно вытащил оттуда перчатки и очки. Давненько сестра никуда не звала его, негоже возиться. – Но почему в Саракис?

- Говорят, направлена избывать грех непослушания. Она придворная особа, выше всех здесь по рангу. Вроде как вчерашняя порция воды освящена ею.

Нул округлил глаза, но ничего не сказал. Облачившись в защитный костюм, он встал, протягивая сестре руку. Та, проигнорировав жест, поднялась на ноги самостоятельно и, не глядя на брата, решительно зашагала к выходу из вольеров.

Крошечная девочка-послушница, на вид совсем еще малышка, дожидалась их вместе с дежурной жрицей за дверью в каморке смотрителей. Дежурный сторож записал учетные номера Нула и Лючии, выжженные на их предплечьях, и передал жрице пропускную бирку. Гуськом, по узкому, пахнущему плесенью коридору все четверо во главе с жрицей и послушницей проследовали к выходу из подземелий.

- Фейно, дальше сама. Сбегаешь за мной, когда закончите, - обратилась жрица к малышке. – Я отведу «животных» назад.

Юная послушница присела в милом поклоне, Лючия и Нул опустили головы, прощаясь со жрицей. Та махнула рукой, отпуская всех троих, и вампиры послушно пошли вслед за Фейно во внутренние храмовые покои. Было туманное осеннее утро, шелестел по крыше дождь, воздух был влажен, густ и щедро напоен золотым ароматом османтуса, таким нежным и сладким, что от него звенело в голове. Идя на шаг позади сестры по гладким половицам внешней галереи, Нул вдыхал его полной грудью, наслаждаясь редкими минутами пребывания на поверхности. Как же прекрасен и заполнен был внешний мир! – заросшие мхом каменные фонари, распушенные усиками лепестки ликориса, алеющие в высокой траве, серебряное кружево паутины, на котором качаются крупные дождевые капли, задравший длиннющий хвост трубой кот, спешащий по своим делам по лужам под кухонным карнизом. Целая царская сокровищница повседневных чудес, на которые живые люди, погруженные в свою рутину, не обращают никакого внимания! Обычно Нул тоже не обращал, пребывая в плену своего личного несчастья, но в это утро как будто кто-то протер чистой тряпицей все его чувства, и восприятие сделалось свежее, острее, чище. Как будто бы он сам ожил и помолодел, вернулся во времена своей незамутненной заботами юности.

Прошагав по деревянной галерее, они очутились в пространстве внутреннего дома. Здесь жили старшие жрицы-иерофантессы и их ближайшая прислуга. Никогда прежде в этой святая святых храма Нулу бывать не приходилось.

Малышка Фейно решительно дотопала до входа в одну из обширных комнат и, подняв занавеску над дверным проемом, приглашающе махнула рукой. Согнувшись, Лючия и Нул прокрались в гостиную и пали ниц перед – как они думали - хозяйкой покоев.

- Лу, да это ж я, Яхе, - услышал Нул восторженный детский голос и, подняв голову, увидел сидящую перед изящным трюмо другую малышку – ровесницу Фейно.

- Младая госпожа, - поднимаясь с колен, казенным голосом прошелестела сестра. – Но где же Сиятельная?

- Сказали, придут попозже, пока пошли кота выгуливать. У них кот, представь себе, плюшевый-преплюшевый и с во-от таким вот хвостищем!

Лючия, пихнув брата сандалией в бок, чтоб не копался, подошла к сидящей у трюмо девчушке поближе. За спиной у вставшего Нула затопала пяточками Фейно, входя в комнату.

- Каковы наши обязанности? – спросила Лючия у Яхе.

Та, болтая ножками на высоковатом для нее пуфе, беспечно пожала плечами.

- Хозяйка придут и расскажут. А пока покажи-ка мне, как наносить румяна.

Фейно взвизгнула и поспешила к трюмо.

- И мне, и мне покажи!

Нул обменялся взглядом с сестрой и замер у двери, почтительно сложив руки по швам. Лючия присела рядом с Яхе на корточки, девочки наперебой стали хватать с трюмо коробочки, совать под нос Лючии, а она рассказывала им, для чего та или иная косметическая вещь предназначена. Вскоре малышки уже измазали лица в помаде и румянах, без стеснения пользуясь кистями столичной госпожи. Лючия вежливо увещевала их отнестись к чужим вещам с пиететом, но хорошо знавшему ее брату было видно, что сама она вовсю наслаждается моментом. В это время занавески на входе раздвинулась и в комнату вошла изящная белокурая женщина в дорогой одежде и газовой накидке на лице. На руках она несла того самого кота, которого Нул видел спешащим куда-то, пока проходил по галерее.

В покоях приятно пахло – воскуренными благовонными травами, не такими приторными, как в молельных залах, а с нотками соли и приморского ветра. От самой госпожи тоже исходил чудесный аромат – ясный и свежий, чистый, как от бегущего с гор ручья, пробирающегося в первом снегу. Имел этот аромат и вкус – вчерашней «живой воды», пробудившей в Нуле воспоминания о человеческом детстве.

Упиваясь ностальгическим запахом, Нул склонился в почтительном поклоне, успевая краем глаза заметить, как окаменели у трюмо девочки и Лючия.

- Госпожа, - тоненько пролепетала Фейно (или, может быть, Яхе), и в ответ ей раздался мелодичный смех.

- Не слишком ли рано вам, мои дорогие, расцвечивать ваши хорошенькие личики косметикой? – лукаво вопросила столичная госпожа.

Нул узнал ее голос – это его он слышал во сне от женщины-птицы. По сердцу словно трещина пробежала. Не владея собой, он выпрямился, взглядывая на Сиятельную гостью, а она, плавно прошагав на середину комнаты, позволила коту спрыгнуть с ее ладоней на подушки и, подняв руки к голове, буднично сняла с лица газовую накидку.

В глазах у Нула потемнело, рот наполнился горячей слюной. Такая лакомая, сдобная госпожа, урча от жадности, резюмировала его «тварная» душа. Вот бы попробовать кусочек. Со страшной, неодолимой силой ему захотелось отведать, какова она на вкус, в то же время он испытывал перед ней раболепство: как псу при виде доброй хозяйки, ему захотелось подползти к ней на брюхе и, если она позволит, блаженно лечь на пол у ее ног. Лежать так вечность. Ему хотелось рвать ее на части и самозабвенно служить, и все это – одновременно, аж голова кругом.

Его «горняя» душа – если, как предполагала Ефимия, таковая у него была – его «горняя» душа трепетала в восторге, вот-вот разрыдается от счастья. «Горняя» душа его нашла, наконец, свой небесный идеал, который до этого пыталась воплотить в Беловолосом, - но тот был мужчиной, тот оказался предателем и попрал, тем самым, этот идеал, казалось, навсегда. И вот он снова воскрес в образе женщины.

Нул влюбился. Сиятельная госпожа провела с ними немного времени: переменила накидку, надушнилась фруктовой водой и, отдав распоряжения, отбыла по делам. Но и за этот малый срок она покорила обе части его смятенной души, покорила навеки, без права на вольную, да и не захотел бы Нул этим правом воспользоваться. Как ни стыдно, но в бытность свою сыном и братом воеводы он так и не успел познать женщину, а потом и вовсе стало не до того. Как ни неприятно признавать, но, похоже, виной тому снова был Беловолосый. Потому что Нул – бессознательно, не ведая того сам – искал среди девушек кого-то, кто был бы похож на его кумира. Но таких не находилось, Беловолосый был уникален в своем роде там, на материке, один-единственный сошедший с поднебесья бог среди провалившихся в варварство и скотство людишек. А вот здесь, на заповедных островах, в волшебной Яблочной стране оказалось, что подобные Беловолосому небожители существуют и среди них – о чудо, о хвала небесам! – среди них есть прекрасная госпожа. Похожая на маму белая женщина-птица. Та, которую, как и сестру, хотелось одновременно оберегать и растерзать, впиться зубами в горло и – уже только ее одну - целовать, взахлеб, благоговейно, пить, как ключевую воду в знойный полдень.

Девочки, поняв, что взбучки не будет, повскакивали со своих мест, смеясь, подбежали к приветливо распахнувшей объятия столичной жрице. Лючия, распростершись ниц, докладывала госпоже, по какой надобности она и Нул прибыли. Кот, принявшись вылизывать пышную шерстку, иногда замирал, презрительно меряя взглядом застывшего у порога Нула и его услужливую сестру, а Сиятельная гостья милостиво улыбалась пухлыми земляничными губами, поглядывала таинственно из-под длиннющих ресниц на растерявшегося Нула своими бархатными, глубокими, звездно мерцающими глазами. Рассказав Лючии, что делать, она вскоре покинула их и больше до их ухода не возвратилась. Управившись с уборкой и расстановкой вещей, Нул и Лючия поздним вечером вслед за дежурной жрицей шли обратно в подземелья. Догнав сестру, независимо шагавшую впереди, Нул, находясь под впечатлением от встречи с прекрасной дамой, шепнул ей на ухо:

- Ты когда-нибудь влюблялась, Свет?

Сестра фыркнула, ускоряя шаг:

- Нет, с чего бы?..

- А как же Беловолосый? – задал Нул ей в спину неосторожный вопрос.

Сестра, резко остановившись, развернулась и с ходу залепила ему полновесную пощечину, сбив с лица очки.

- Эй, эй, Лу, ты чего это? – спохватилась жрица-дежурная. – Очки целы? Учтите, никто вам новые выдавать в этом квартале не собирается!

Нул нагнулся и безропотно поднял упавшие на пол темные очки. Дужки погнулись и слегка покосились, но стекла остались целыми.

- Мы сами починим, о госпожа, - почтительно склонилась перед жрицей Лючия. – Простите.

Жрица хмыкнула и, развернувшись, зашагала дальше как ни в чем не бывало.

- Это была не любовь, - сквозь зубы прошипела сестра и поспешила за конвоиршей. Когда Нул догнал ее, по привычке идя по пятам след в след, она добавила: - если в следующий раз не найдешь управы на свой поганый язык, пну ногой.

Но Нул был так поглощен новым чувством, расцветшим в нем, что пропустил эту угрозу мимо ушей.

*

Поначалу он словно бы ожил, любовь окрылила его. Прекрасная госпожа как будто все время была рядом: он закрывал глаза, и видел ее белое, с мягко сияющей кожей лицо, тень на щеках от длинных густых ресниц, ее красные влажные губы, за которыми перламутрово поблескивали ровные жемчужные зубы, ее изогнутые брови, нежный румянец на чуть выступающих скулах. Он пил «живую воду», и ощущал на губах вкус Сиятельной жрицы – ее чистоту, ее сладость, ее целомудрие. Он вспоминал хрустальный звон ее голоса – так снежинки на вершинах высоких гор переговариваются друг с другом на пике заморозков – в каждой ноте, изреченной ею, содержалась вся гармония небесных сфер. Ему стало не хватать времени в сутках на сладостные грезы, он жаждал еще – тешиться фантазиями, упиваться сновидениями, в которых он и столичная дева обнимали и бережно ласкали друг друга.

Но вскоре блаженство кончилось, и подступила любовная мука. Снов и фантазмов ему показалось мало, Нул захотел вновь оказаться подле прекрасной госпожи. С этой просьбой он обратился к сестре, вхожей в Сиятельные покои.

- Возьми меня с собой, пожалуйста, - взмолился он к Лючии.

Она нахмурилась.

- Я спрошу у Тео, можно ли это устроить, - сказала она и, толкнув брата в плечо, зашагала от него прочь к развеселой компании местных авторитетов во главе с Теодором.

Нул догнал ее, схватил за руку.

- Пойдем сейчас, - сказал он, твердо выдержав ее гнев, - и спросим.

Сестра смерила его недовольным взглядом, но, вероятно, решимость брата убедила ее.

- Что ж, - хмыкнула она, - ну, пойдем.

Компания сидела в просторной клети около дальней от опасной входной двери стены – этот сектор вольеров был самым сухим и уютным. По соседству, укрытая черным плащом, спала на циновке Ефимия, этой осенью она проснулась всего раз или два, и бывалые вампиры поговаривали, что старица в шаге от того, чтобы впасть в каталепсию.

Собравшись в кружок вокруг плавающих в миске с водой затепленных свечек (вампиры ужасно боялись огня и принимали все возможные меры, чтобы пожара не случилось), «несытые» во главе с Теодором делились хвалебными историями о своих подвигах на континенте.

Всего в вольерах их было двадцать один, из них лишь семеро местных. Раньше местных было больше, но их упокоили аристократы и остались лишь те, кто «натворил делов», как выражалась Ефимия, либо обладал какими-то былыми заслугами, и Божественные братья их не тронули. Ефимия и Теодор принадлежали к первому поколению «проклятых», а остальные пятеро были детьми ученых, прибывших когда-то на острова с континента для изучения аборигенов. Их родители тоже были прокляты, но всем им выпала честь – или несчастье, тут уж каждый оценивал сам, – быть умерщвленными ангелами. Остальные четырнадцать, включая и Нула с сестрой, относились к числу пришлых. Ровесников местным среди них не было, все были помоложе и поплоше, но зато в загашнике почти у каждого имелась погубленная душа, а то и не одна. И вот их-то количеством и способом душегубства сливки местного вольерного общества любили померяться.

Когда Нул и Лючия присоединились к компании, очередь хвастаться как раз дошла до Бельчонка.

- Сам-то я, как милостивым господам известно, немного преуспел на поприще чревоугодия, всего двумя младшими успел обзавестись, да и те издохли во время славного похода господаря на земли непокорных волколюдей. Это грустная история, трагическая, и сегодня я хочу поведать уважаемому обществу о другом. Это будет сказ о моем выдающемся патроне, великом герое Тиме, одном из верных советников господаря Молоха. Он был первым из тех, кто пал от вероломной руки лживого слуги-предателя, ставшего в итоге причиной гибели великого господаря, который создал самое могущественное царство змееглазых на всей земле.

Вампиры внимательно слушали, мерцая алыми в колеблющемся свете свечей отблесками в зрачках, Теодор или Римма, его наперсница из местных, изредка одобрительно ухали, цокали языком, восхищаясь рассказом о могучем и грозном господаре. Нул поначалу не особенно прислушивался: он уже знал эту историю, Бельчонок прожужжал ему все уши со своим господарем, но вдруг на заключительном моменте включился в повествование. Бельчонок аккурат рассказывал, как вероломный слуга-предатель Молоха убивал его патрона Тима с помощью своей отравленной крови и все младшие Тима претерпевали эту страшную смерть вместе с патроном.

«Это был Беловолосый, - с холодом в животе подумал Нул, вспоминая увиденную со стены Удела картину бойни, которую учинил над змееглазыми его бывший кумир-защитник. – Потом нам еще про его победу над королем несытых мама спела целую балладу! Так вот кого он одолел, господаря Молоха!»

Лючия, до которой, как до Старшей, видно, донеслись его мысли и волнение, вздрогнула.

Бельчонок окончил свой драматический рассказ и после некоторого молчания седовласый Теодор, сладко потянувшись, прищуренными глазами (очки в этот раз он надевать не стал, демонстрируя благодушие) поглядел на сидящих особняком брата и сестру.

- Хороша сказка, - поблагодарил он обрадовавшегося Бельчонка. – Глянь-ка, даже редкую птицу к нам твоя сага подманила! Али твоему брату тоже есть, чем наш слух усладить, а, Лючия?

Сестра натянуто хихикнула, глядя на заводилу вампиров настороженно.

- Мы по делу пришли, Старший, - почтительно сказала она. – Наедине шепнуть.

- Чего это – наедине? – хохотнул Теодор значительно. – Какие среди своих тайны? И потом – у нас тут вечер откровений, дружеских побасенок, так и ты сделай милость, похвались чем-нибудь занятным!

- Да я уж, вроде, в прошлый раз хвалилась, - смутилась Лючия. Нул сообразил, что, вероятно, делилась она подвигом о том, как укусила его. Ему стало неловко.

- Ты-то да, а вот братуля твой, экий скромняга, так за все годы и не потешил нас ни единой прибауткой, - пристально глядя Нулу в глаза своим холодным рыбьим взглядом, протянул Теодор.

- Да чего его, пустышку, слушать, - пренебрежительно махнула рукой Лючия, но по ее напряженной позе Нулу было видно, как ей не по себе.

- Нет, пусть расскажет, паря, а ежели его байка нам по сердцу придется, мы уж, так и быть, выслушаем ваше дельце наедине, - по-акульи широко, клыкасто ухмыльнувшись, вынес вердикт Теодор.

Римма и все приспешники значительно закивали, соглашаясь.

Лючия через плечо оглянулась на брата, в глазах ее, не заслоненных из уважения к старожилам темными очками, мелькнул испуг.

- Я расскажу, - решительно сказал Нул, подвигаясь ближе в круг неверного света.

Вампиры, довольно бормоча, раздались в стороны, уступая ему место. Сестра устроилась рядом, изловчившись больно ткнуть его в плечо. Бросив взгляд на сестру, он успел заметить в лице ее упрямство и собственническую ревность.

- Валяй, - сделал ленивую отмашку Теодор, откидываясь на пышной груди своей наперсницы Риммы и разваливаясь там поудобнее. Она тут же по-свойски обняла его, поигрывая на его плече своими бледными пальцами с длинными неровными ногтями.

- Я расскажу вам как однажды, когда я и сестра моя еще были живы, мы стали свидетелями битвы между змееглазыми и одиночкой.

Лючия ахнула, но отдать брату приказ заткнуться не посмела – это означало бы пойти вразрез с волей Теодора. И – в полном гробовом молчании всех собравшихся – Нул поведал вампирам историю о том, как под стенами отеческого Удела были умерщвлены несытые воины неприятельской армии.

Под конец его рассказа Бельчонок зашмыгал носом и запричитал:

- Это он, сомнений нет, тот самый гад, убивший моего патрона и господаря.

- Полагаю, что да, - согласился с ним Нул и замолчал, выжидающе глядя на Теодора.

Тот расслабил нахмурившееся за время рассказа лицо, подвигал челюстью, разминая ее, и лениво сказал:

- Что ж, пусть и не по теме, но байка складная, как думаете?

Вампиры закивали. По лицам некоторых, из пришлых, было видно, что сказ напугал их, но местные признаков беспокойства не выказывали – им история Нула пришлась скорее по нраву.

- Ладно, так уж и быть, - развалясь в объятиях верной Риммы вновь, резюмировал Теодор, - ползите сюда со своей просьбой, а общество пусть пока развеется.

Собравшиеся в кружок вампиры послушно поднялись на ноги и разошлись по клетям, делясь по дороге впечатлениями об услышанном. Римма, Теодор, Лючия и Нул остались наедине.

- Позволь моему брату присоединиться ко мне в следующий раз, когда меня призовут во внутренние покои, - дождавшись отмашки от Старшего, произнесла Лючия.

- Было распоряжение не допускать туда особей мужского пола, - лениво качнул головой Теодор. Римма вынула из кармана робы ушную палочку и принялась сосредоточенно ковырять ею в ухе у своего господина. Они не были повязаны кровью, не состояли в естественной иерархии, но заменили это недоразумение искусственно созданными отношениями главный-подчиненный. Будь они живыми людьми, их можно было бы назвать семейной парой.

- Да, но если будет на то твое позволение, я сделаю так, что братца никто не заподозрит, - торопливо объяснила Лючия.

- Хм-м, - Теодор притворно задумался, из-под полуопущенных век наблюдая за ней и Нулом. – А ну-ка, - поманил он их ближе, выкручиваясь из объятий Риммы.

Когда они подвинулись, он, склонившись к их лицам и обдавая запахом несвежего дыхания, сказал:

- Я разрешу, но сначала твоему брату нужно будет оказать мне кое-какую услугу. Если сделает, я позволю ему сопровождать тебя в покои Снежной королевны.

- Какую услугу? – спросил Нул, потому что Лючия отчего-то промедлила с ответом.

- Ты должен уговорить мою почтенную кузину написать в столицу рапорт о том, что я раскаялся в совершенном злодеянии и не нуждаюсь более в ее поруках, - глядя из-под полуопущенных век по-земноводному холодно и гипнотизирующе, произнес Теодор.

*

Сидящий на пеньке под теплым солнышком подземного мира Нул вздохнул. Ему не удалось выполнить поручение Теодора. Едва ли тот давал ему это поручение, чтобы выполнить, ведь за столько-то лет совместного сосуществования он знал свою кузину как облупленную. Теодор был хитрой змеей и вынашивал гораздо дальше идущие планы. В случае успеха он смог бы избавиться от Ефимии, и тогда ему больше бы не угрожало быть упокоенным по ее наущению или немощи. Возможно, негласный лидер вампиров мечтал и о том, чтобы отведать Нуловой «горней» души, и все это время искал способы безопасно к ней подобраться. А потом сам Нул пришел к нему с просьбой, и события ускорились.

Лючия обозвала брата «дурачиной» и строго-настрого запретила идти к Ефимии с поручением Теодора. Но Нул не смог долго терпеть разлуки с прекрасной Лунной госпожой и вскоре накопил в себе достаточно отчаянной решимости, чтобы нарушить запрет Старшей. Дождавшись, пока сестра отлучится из вольеров по храмовым делам, он отправился в клеть Ефимии, где она спала, укрывшись плащом с головой. Среди вампиров не принято было будить друг друга, это считалось грубостью, но Нулу уже было все равно и он упорно тряс старую вампирицу до тех пор, пока, наконец, она, всхрапнув, не проснулась. В качестве извинения Нул протянул ей свою пайку крови, старица взяла и машинально выпила. А затем Нул передал ей просьбу Теодора.

Вечером сестра нашла его безучастно лежащим в их общей клети, лицом к стене. Он часто так лежал в первые годы заточения, но постепенно «ожил», особенно после встречи с прекрасной столичной жрицей. Лючию встревожила новая апатичная веха в «жизни» брата: все вольерные вампиры так или иначе опасались хандры собратьев по несчастью, ведь в таком состоянии те могли натворить глупостей. Кое-как Лючия растолкала брата и добилась от него признания в том, что он нарушил ее запрет. «Она отказала тебе, это ясно, - держа брата за грудки, сквозь зубы прошипела Лючия, - но ведь и козе было понятно, что она откажет». «Да, но старица рассказала мне, что Теодор сделал со своей звероженой, прежде чем убить ее», - мертвым голосом возразил ей Нул.

Лючия разжала кулаки и брат кулем плюхнулся на каменный пол подле нее.

«Он посадил ее на цепь, - сказала она. – Запер в клетке во дворе и кормил протухшим мясом. А когда соседи забили тревогу, убил себя, загрыз ее, и в качестве оправдания на суде сказал, что никогда не совершал преступления против человека, а всего лишь навсего распорядился судьбой прикормленной им дикой лисицы так, как счел нужным».

Нул повернул голову, впервые за вечер взглядывая на сестру осмысленно.

«Ты знала?» - спросил он пораженно.

«Тут все знают, - хмыкнула сестра снисходительно. – Тео этим своим поступком хвастается каждый год, и если бы ты не витал в облацех с видом грустного паяца, то тоже смог бы давно привыкнуть к этой истории».

«Привыкнуть? – Нул горестно скривил рот. – Да как же к этому зверству можно привыкнуть?!»

Лючия безразлично пожала плечами.

«Слишком уж ты тонкокожий, братец, - сказала она с тенью грубоватого сочувствия. – Поберегись, как бы твою цыплячью кожицу какой хищник не прокусил».

На том разговор их завершился. А вот опрометчивая беседа с Ефимией имела последствия: вскоре по вольерам пронесся слух, что старица хочет требовать для своего кузена ужесточения приговора. Останавливало ее от немедленных действий только то, что сама она практически погрузилась в спячку.

Теодор рвал и метал и немедленно потребовал Лючии с братом явиться к нему.

«Твоих рук дело, паря, - со зловещим шипением сказал он Нулу. – Загубить меня вздумал?»

Лючии пришлось вмешаться и сказать, что нет, ее непутевый братец никакого зла против Теодора не держит, а просто-напросто дурачок.

«Слышь ты, дурачок, - на удивление быстро успокоившись и развалясь на просторной груди у Риммы, сказал Теодор, - если исправишь свою ошибку перед нами, так уж и быть, пощадим тебя».

«Что нужно сделать?» - спросила Лючия, потому что Нул молчал, никакой вины за собой перед этим душегубом не чувствуя.

«Это для братца твоего испытание, не для тебя, но ты уж, как его Старшая, проследи, чтоб он все сделал на совесть, - сказал Теодор Лючии покровительственно. – Сеструха моя твердолобая скоро насовсем отрубится, а уж тогда и по мою шкуру придут. Поэтому мне надо, чтоб твой придурковатый братец пошел к ней, да и съел ее в одну из темных ночек, скажем, сегодня-завтра. Тогда разбирательство начнется, что да кого, глядишь, и про ее со мной поруки забудут. А не сделаете, так я сам твоего братца сожру, мне терять нечего».

«Но ведь если он съест старицу, его казнят!» - воскликнула Лючия.

«Не боись, - сморщил в ухмылке свою жабью морду Теодор, - отмажем. Он же тихоня у тебя, никто на него не подумает, а уж мы сами укажем следакам, кого слить».

«Но…» - попробовала еще возразить сестра.

«Вы эту кашу заварили, вам и расхлебывать», - безразличным тоном сказал ей Теодор и, облизав губы своим длинным, как у змеи, тонким серым языком, махнул им рукой, чтоб проваливали.

*

Времени на все про все у них оставалось мало, действовать нужно было быстро.

«Лучше сделать, как Тео сказал, - прошептала ему сестра, когда они остались в клети вдвоем. – По-другому ты от него никак не отмажешься, а Ефимия и впрямь удачная жертва – старая и безобидная. Благоволит к тебе. Да если ты ее хорошенько попросишь, она, глядишь, и добровольно тебе свою печень отдаст. А там, чем черт не шутит, и Тео под трибунал подвести получится».

«Если за него возьмутся, он ведь выдаст, что это я его сестру сожрал», - сказал Нул безразлично. Слишком много вызовов и откровений свалилось на него за столь короткий срок, он не успевал на них реагировать.

«Да кто ж ему поверит? – кровожадно ухмыльнулась Лючия. – У него и мотив есть, и время идеальное, а у тебя что? Тебе старица как мать».

«Вот поэтому-то я и не стану ее жрать», - опустив голову, тихо проговорил Нул.

Сестра подвинулась к нему, не расслышав:

«Чего?»

«Ничего, Старшая, давай спать. Утро вечера мудренее».

«Поспи, ага, - хмыкнула сестра неожиданно мягко. – Последнюю мирную ночь перед убийством».

Они улеглись на циновки, прижались друг к другу спинами. Нул спать не собирался, хотел подумать, как быть ему в той ситуации, в которой он оказался, но постепенно мысли его обратились к образу Пречистой дамы. К ней взмывала, просилась душа, по ней тосковала, по ней, по небу, по звездам, по вольному ветру над дышащим в ночи морем. Напоенный солеными запахами простор, уютные сумерки взморья, драгоценной искоркой сияющий огонь маяка, свобода, планета, полукруг небосвода, мир и покой, и красота, глубокое дыхание вечности. Неужели скоро всего этого не станет? Неужели путь его, бессмысленный, прервется здесь, в этом душном проплесневевшем подполе, среди стонов и звуков мясной отрыжки? В чем же тогда был смысл?..

«Я хотел бы отвести ее на наше взморье, - подумал Нул безнадежно, складывая перед грудью ладони, как в молитве. – Показать красоту моей родины. Но ведь невозможно, ничего невозможно сделать! Ведь город сожжен, путь заперт Куполом, а на побережье сейчас только жадные чайки кричат под слепыми звездами!..»

Какой у него был выход из этой западни? Не жрать Ефимию, сразиться с Теодором? Тогда придется жрать его или быть сожранным им. Обратиться к живым за помощью? Послушают ли они каких-то новеньких «храмовых животных»? О злодеянии Теодора здесь никто не помнит, он здесь на хорошем счету, а Нул с Лючией – кто такие? За непослушание их могут и казнить, не разобравшись.

Что еще оставалось? Попытаться обратиться к прекрасной госпоже, отдать свою судьбу в ее милостивые руки? Но как же дозваться до нее, когда он здесь, заперт в подполе, а она там, как луна, сияет одиноко в недосягаемом поднебесье?!

«Сестру, - подумал тогда Нул. – Сестру надо попросить».

*

Дождавшись, когда она проснется, он пригласил ее на безмолвный разговор. Они были в кровной связке, она – его Старшая, он – ее подчиненный, при желании они могли обмениваться мыслями, не облекая их в звуки речи. Они редко прибегали к этому способу: особенно не о чем им было шептаться, но в этот раз иного пути убедить сестру Нул не видел. Он рассказал ей о безнадежном выборе, который предоставил им Теодор, и предложил попытать счастья, обратившись за помощью к столичной госпоже. «Уж к ее-то слову прислушаются», - закончил он свою безмолвную речь.

Сестра отодвинулась от него, скользя по полу вместе с циновкой, на которой сидела, прислонилась спиной к стене. Откинув на стену голову, прикрыла глаза, помолчала.

- Сегодня у меня никаких дел в храме нет, - сказала она, наконец, вслух.

- Но ты же можешь немного слукавить, сказать, что тебе назначено.

- Смотри, - сказала ему сестра и, открыв глаза, наклонилась в его сторону, - ты, похоже, не догоняешь. Опять втрюхался по уши в того, кому до тебя ни малейшего дела нет, - Нул отшатнулся, готовый возражать, но Лючия властно мотнула головой, запрещая ему вмешиваться, и он замер. – Твоя Лунная госпожа, столичная гостья, - родня нашему Беловолосому, - Нул сглотнул. – Ты всего один раз ее видел, и тут же втрюхался, а уж я-то много времени при ней провела, и вот что я тебе скажу, братец. Мы им не ровня. Они на таких, как мы с тобой, да и все здешнее общество, свысока смотрят.

Отчего, ты думаешь, Теодор и свора его по-прежнему потолок коптят, а? - хоть старуха Ефимия уже столько кляуз на них в столицу накалякала? Да оттого, тупая башка, что всем аристократам плевать на нас. Мы для них никто, так, червяки какие-то, в грязи у ног копошащиеся. Для них мы – проклятые, третий сорт, чего с нами церемониться. Ты вспомни-ка, когда Беловолосый к нам в город со своими подпевалами тюленьими приплыл, что он отцу сказал? Неужто помочь хотел? Не-ет, братец, ему уже тогда плевать на нас было с высокой крепостной стены, он уже тогда на нас иначе, как на будущих мертвяков, и не смотрел.

«Умереть достойно!» - с издевкой, брызгая слюной, передразнила она. – Легко ему говорить! Сам-то он ни смерти, ни посмертию не обречен, ходит по свету, исполненный очей, как эльф по росе, следов не оставляя! А мы-то ведь с тобой не таковы, просто люди, просто курочки, в ощип попавшие. Что за достойная смерть, для чего она? Все так или иначе сдохнем, а уж достойно или нет, какая разница? Папка достойно жил, и умер, души не осквернив, но чем в итоге все кончилось? Мамочка, братцы, - где они теперь все, даже погоста, где прах лежит, даже надгробных камней не осталось! Умрешь, сгинешь безвозвратно, никто костей не защитит, никто не позаботиться.

Не-ет, братишка, со всем нам придется своими силами справляться, нельзя рассчитывать на других, не интересны мы другим, не любы. Не поможет нам твоя Лунная госпожа, не склонит слуха к нашим мольбам, да я даже унижаться не хочу, просить ее.

Никто нам не нужен, ничья помощь, - есть у нас самих сила, есть жизнь бесконечная, ну и что, что на мертвой стороне, ну и пусть! И во мраке можно жить, и червем, лишь бы жить, слышишь, ты, лишь бы всем им, небоглазым и легконогим, носы утереть в конечном итоге. Потому что за нами, за такими, как ты, я, как Тео и вся свора его, - за нами будущее! Где твой Беловолосый? – сгинул. И Лунная госпожа твоя за ним туда же, в небытие, провалится. Одни лишь мы, ничтожные червяки, останемся и сглодаем их нетленную плоть, утешимся остывшим нашим ужином, местью. Ведь пережить всех, сплясать на костях – это ли не самая сладкая, самая стоящая месть?! Забудь ты свою мягкотелость, отбрось иллюзии, перестань колебаться на пороге! Сожри Ефимию, вкуси, каково это, - не жертвой быть, а самому стать хищником! Стань мне соратником и другом, как прежде, хватит уже киснуть по былым идеалам!

Сверкая глазами, Лючия вскочила, распаленная, дрожащая от жажды действовать. Схватила Нула за плечо, с невиданной силой вздернула на ноги.

- Пойдем! – прошипела она. – Довольно медлить!

Нул сопротивлялся, но сестра была сильнее, ее воля довлела над ним. Ее доводы… в них была правда, они многое объясняли. Поступок Беловолосого, например, объясняли они.

Ступая между спящих и стонущих (вероятно, дело было на рассвете – одной из самых мутных пор в «жизни» вампира) брат и сестра пробирались к клети Ефимии.

- «Не убий», говорят они, - шептала сестра, - «не отними» - утратишь человечность. Как будто людям, чтобы жить, не приходится никого убивать! Даже мы, третий сорт, а и то пьем кровь свиней, кур и крыс, питаемся падалью. А уж о живых-то и говорить нечего, сколько жизней они отняли, чтобы самим прокормиться! Таков непреложный закон, братец, - одни жрут других, а те, кто сожрать не сумел, - умирают. Таков закон, на его неостановимом верчении вся наша жизнь построена.

Сестра доволокла его до клети Ефимии и остановилась, тяжело дыша. Нул согнулся с ней рядом, упираясь ладонями в колени. В полумраке вольеров, озаренном только дальними светильниками со стороны каморки дежурного, он смотрел на черный, громоздкий куль плаща, под которым спала старица. Смотрел, ощущая, как, потрескивая каленым электричеством под кожей, движется по позвоночному столбу волнующая дрожь предвкушения. И вдруг, подняв глаза, увидел между спящей на полу Ефимией и стеной, ограничивающей ее клеть, белую фигуру женщины-птицы. Уставив ему в лицо свои дикие, прекрасные и жестокие ледяные глаза Лунной госпожи, она сказала холодным грозовым голосом:

«Оступишься сейчас, и никогда уже больше меня не увидишь».

«Я мертв, о Дева, - сказал ей Нул. – Я обречен».

«Твоя душа жива, - как строгая судья, непримиримо, отвечала она ему. – И все еще способна любить. Сохрани ее, и сможешь надеяться на взаимность. Утрать, и свет любой надежды для тебя навеки погаснет».

- Что ты там бормочешь? Не тупи! - сестра больно пихнула его в спину, заставляя сделать шаг к спящей Ефимии. Нул моргнул и белая женщина-птица с пронзительным кинжальным взглядом пропала.

- Действуй! – приказала ему сестра и снова толкнула так мощно, что он не удержался и упал на колени перед старицей.

Он подполз к старой вампирице поближе, заботливо поправил на ней плащ, отвернул уголок, обнажая спящее лицо. Полноватое, морщинистое и обрюзгшее, серое, как и у всех них – обитателей подземельного мира. Лицо доброй бабушки, которой у Нула и его сестры не было, - они родились слишком поздно, а мало кто из стариков проживал полный срок, чтобы увидеть младших внуков. В основном они старались уходить из жизни добровольно, под присмотром родных. Некрасивой, грязной и опасной случайной смерти они предпочитали церемониальный и достойный финал. Финал для слабаков и неудачников, если классифицировать его согласно сестриному табели о рангах.

Нул наклонился к старице и нежно, бережно поцеловал ее в сморщенную щеку.

«Желаю тебе сохранить твою душу, о мудрая», - шепнул он.

И, выпрямившись, оглянулся через плечо на нетерпеливо топчущуюся на пороге клети Лючию.

- Я не стану жрать ее, Старшая.

У сестры отпала челюсть, от удивления и неожиданности несколько секунд она не знала, что сказать. Затем глаза ее зло вспыхнули.

- Жри, - угрожающе растопырившись, она шагнула в клеть. – Не хочешь мараться сам, так я тебя заставлю!

Она подступила к брату, схватила его за волосы, принялась тыкать носом, как нашкодившего щенка, в горло Ефимии. Упершись одной рукой в пол, другой - в грузное тело старицы, Нул отбивался от сестры, пробуя вырваться, высвободиться. Кое-как ему удалось, и пятясь задом, он, порвав тунику, выскользнул из рук сестры и отскочил к выходу из клети.

- Жри! – взъярившись, завизжала сестра в полный голос, разбудив ошарашенную Ефимию. – А не станешь, так я сама тебя сожру!

Она погналась за ним, он – от нее, топчась по рукам и телам спящих. Не зная, куда бежать, он направился сперва в направлении их с сестрой клети, но оттуда с глумливым гоготом вдруг выскочили Теодор и Римма.

- Ух ты на, - визжали они с упоением, - погоня!

Петляя, как заяц, уворачиваясь от протянутых к нему жадных рук, Нул помчался по центральному коридору к входной двери и конторке дежурного за ней. Ему ничего другого не оставалось, кроме как уповать на милость живых людей и храмового начальства. Но, когда он добежал до перерезанного решетчатой дверью выхода, то увидел, что место дежурного пустует.

- Помогите! – закричал он, и, замерев в шаге от гудящей от мощного напряжения двери, оглянулся на своих преследователей.

Хищно ухмыляясь, они шли на него, как псы на кролика, полукругом, отрезая любые пути к отступлению. Да и куда здесь было отступать в ограниченном решетками и каменными стенами пространстве вольеров? Спасения не было. Свою никчемную человеческую жизнь он прожил с гаком, теперь не оставалось ничего иного, как только умереть достойно. Он знал, что сможет это сделать. Ведь «горняя» душа его жива, а значит – свобода распоряжаться собственной жизнью и смертью по-прежнему в его руках.

Он взглянул на сестру – растрепанную, с горящими на искаженном жадностью лице глазами, тянущую к нему руки со скрюченными пальцами с обглоданными до мяса ногтями. Нашел в себе силы улыбнуться ей: «Дальше сама». Плюнув на ладони, растерев, повернулся к озверевшим мертвецам спиной, шагнул к отделяющей вольеры от остального мира двери. И крепко сомкнул пальцы на ее металлических прутьях.

*

Нул встал с пенька, размялся, побродил вокруг, загребая башмаками опавшие листья. Н-да, в тот раз он выбрал для себя ужасную смерть, сестра была куда милостивее. Сестра… Все это время, оставшись без нее, он думал, что она тоже предала его, позарилась на его «горнюю» душу. А потом, в последнюю ночь в храме, она, не колеблясь, отдала ему защитную подвеску. Попросила прощения. Выбрала, в итоге, умереть с достоинством. Даже зная, что уж ей-то посмертного спасения не видать как своих ушей, пусть Нул – ее единственная жертва – и простил ее. Но неужели же новая встреча и двухмесячное общение с Беловолосым подвигли ей на раскаяние и переоценку ценностей? Два месяца в обществе Беловолосого – да, а тридцать лет в компании с братом – нет, так, что ли, получается?..

Нул помотал головой, потер лоб. Кого сейчас он ревнует – сестру к Беловолосому? Они оба принадлежат истории, оба - заложники прошлого, уже не могут постоять за себя. Не то, что он. Так кто кого переиграл в итоге?

Итак, он умер. Сгорел дотла под воздействием мощного тока, на секунду ощутил себя молнией. Это было безумно больно, нервы ослепительно лопались в мозгу, зубы выскакивали, все кости трясло, как камешки в детской погремушке. Будь он живым, не пришлось бы ему испытать всей этой пытки, умер бы от шока в первую же секунду, но он не был живым, и прошел путь искупления до края. Ну, а потом – дрожащий, полубезумный, обессилевший – он очнулся в сером лесу подземного мира, под его каменным, мрачным, беззвездным небосводом. Птица-душа, его суровая спутница и проводница, стояла рядом, поникнув.

- Где я? – спросил ее Нул. – Я умер?

- Нет, - безжалостно отвечала ему «горняя» птица. – Подземное царство не принимает тебя. Почему?

- Потому что я проклят? – пожал плечами Нул.

- Таких ждет Тартар. Но тебя и Тартар не принимает.

- Потому что… - в смущении он помолчал, роясь, как бездомный, в лохмотьях оставшихся от прошлой жизни воспоминаний. Что-то ценное было в них, ради чего он принял муку, что же, что? Да вот же... - Я хочу вновь увидеть Лунную госпожу!

Белая женщина шагнула к нему ближе, заглядывая в лицо своими беспощадными, острыми, как клинки, металлически-синими глазами.

- Любишь Лунную госпожу? – спросила она со змеиным, зловещим присвистом.

- Люблю, - покорно отвечал ей опустошенный Нул.

- Тогда убирайся!

И новый поток невыносимого бытия подхватил его.

Светлый. Глава 22. Душа и хищник

Его обгоревшие кости, выброшенные, как хлам, на помойку, по мерцанию искры «горней» души нашли плебеи-мусорщики, собрали в узелок. Заботливо принесли их в Лисью деревню и отдали тамошней Мудрой. За мертвяка она не стала бы браться, как позже объяснит она Нулу, но обречь живую душу на погибель не поднялась у нее рука. Смешав глину, из которой изготавливали горшки, с чудотворными травами и ключевой водой, она на пару с сыном вылепила куклу ростом с человека и поместила ее в деревенскую печь для обжига. В печи от жара из костей вытопилась живая вода, которой убитого потчевали в загоне для «храмовых животных». Так ожило тело, в которое, не принятая подземным миром из-за любви к Лунной госпоже, возвратилась неприкаянная Нулова душа.

Деревенская Мудрая заботилась о нем, пока он заново привыкал к дареной жизни, учила его говорить, ходить, соблюдать гигиену. Слепленное из глины и родниковой воды тело слушалось плохо, правая сторона почти не двигалась, лицо стянула уродливая гримаса. «Не в теле дело, в душе, - говорила ему Мудрая, когда находила его поутру тихо стонущим от бессилия на жесткой постели в его холодной отшельнической землянке. – Душе ты воли не даешь».

Может и так, но он не знал, как дать душе волю. Заплатив за упрямство страданием, он вырвался из подземного узилища, но угодил лишь в новый капкан. Лунная госпожа сделалась недосягаема для него, а сам он превратился в ничтожного калеку, даже не в проклятого не-смертью, но все же человека, а в жалкую глиняную куклу! Даже смерть оказалась для него запретна, даже в ней не смог он обрести милосердного забвения. Он ждал встречи с безжалостной, как фурия, душой-птицей, хотел спросить ее: зачем я здесь, для чего? – пробовал петь, чтобы приманить ее, но ни во сне, ни наяву она его более не посещала.

А потом злой шутник-случай свел его с Беловолосым.

Клонилась к закату зима, которая здесь, на закрытых Куполом островах, была куда мягче, чем на человечьей родине Нула. Добрые плебеи-зверолюдины, прозвав Отшельником, помогли ему соорудить хижину в лесу, примыкавшему к Лисьей деревне, - роскоши держать у себя неучтенного чужака, бывшего вампира, они себе позволить не могли. Атаман О’Брайен, сын старой Мудрой, и побратимы из его артели день через день приходили проведать калеку, приносили ему травы и мази, изготовленные Мудрой для глиняного тела. В пище оно не нуждалось, лишь в питье (молоко, вода или кисель), но требовало постоянного технического ухода, как дрезина или мельничное колесо. Еще иногда Нул собирал ягоды или толок в ступке мятные листья, чтобы прополоскать рот и вымыть тело в ароматной воде, - старался, как мог, поддерживать себя в чистоте. Но ни в зеркало, ни в гладь водоемов смотреть не решался – не выдерживали нервы.

В тот ясный погожий денек он отправился к протекавшему поблизости ручейку, чтобы набрать воды для стирки. Жена атамана О’Брайена, почтенная Дейдре, сшила для него добротную одежду, как будто он был настоящим человеком, и Нул очень берег подарок, следил и ухаживал.

Наслаждаясь погодой и ласковыми лучами пока еще робкого, но набирающего силу солнышка, Нул не спеша шел привычным лесным маршрутом, неся в коромысле на плечах пустые ведра. С его колченогостью ходить с коромыслом было делом нелегким, но он старался тренировать себя и никогда не набирал воду доверху, боясь расплескать. Как вдруг блеск солнца в серебре прядей (паутина?) привлек его внимание.

Нул обошел кусты и, беззвучно ахнув, остановился. Осторожно, боясь зашуметь, снял с шеи коромысло с ведрами и поставил их на пожухлую за зиму траву. Выпрямившись, взглянул, не веря, вновь. Прижал ладонь к груди, словно у него заболело сердце. И смотрел, смотрел, не отрываясь.

Прислонившись спиной к стволу криптомерии, сидел Беловолосый. Одежда на нем была грязная, в лохмотьях, длинные волосы в нечесаной косе свалялись, из них торчали веточки и сухие листья. Лицо было измазано в подсохшей грязи, но безмятежно и мирно, как у сказочного ангелочка. Беловолосый спал, грудь его мерно вздымалась, руки безвольно раскинулись вдоль туловища. Несмотря на весь свой дикий, неухоженный вид он, сладко спящий, удивительно похож был на Пречистую столичную деву.

Нул сухо сглотнул, сделал шаг навстречу спящему Беловолосому. Глиняное тело не было человеческим, не переживало волнения, но все же каким-то образом Нул ощущал, как сквозь него проходят волны музыки. Она словно наполняла его до краев.

Колченого, дошагал он до спящего, нагнувшись к нему, уставился в лицо. Разводы глины вокруг рта и закрытых глаз, изгвазданная в засохшей крови рубашка и проглядывающая в ее вырезе безволосая грудь и разлохмаченный уголок тетради, серые от грязи ладони. От одежды бывшего кумира воняло, но Нул не обращал внимания на запах. Не видел он и изъянов. Пропитанный внутренней музыкой, приоткрыв от любопытства и удивления рот, как несмышленый малыш, он просто смотрел. Не мог насмотреться.

А потом протянул здоровую руку и осторожно коснулся пальцами чумазой щеки спящего.

Тот распахнул глаза, мгновенно, как встрепенувшаяся в засаде змея. Клубящиеся мглой чужого безумия зрачки шевельнулись в глазницах, слепо и страшно уставились Нулу в лицо. Миг – и Беловолосый очутился у самого носа, накинулся, повалил, вцепился в горло. Тело, хоть и неродное, искусственное, сжалось, музыка зазвенела на тревожной ноте. Но Нул хладнокровно подумал: глиняную куклу нельзя задушить, да и смерть меня не примет, - и тело расслабилось, смиряясь.

Лежа под одичавшим Беловолосым, Нул с отвращением следил, как капает ему на лицо горячая слюна из его оскаленного рта. Презрение, злорадство, торжество сплелись в душе в цепкий клубок. Они и – жалость, глубокая жалость, горькая скорбь при виде исказившейся в уродстве красоты. Увиденное им только что лицо спящего было прекрасно, как дивный лик Лунной госпожи, как будто она и Беловолосый были едины - одно небесное андрогинное существо, - и наблюдать на лице этого существа бешеный волчий оскал Нулу было невыносимо. Вся его природа восставала против этого зрелища, вздымалась в отчаянном протесте. Музыка взвилась до хриплой резкой ноты, оборвалась, и Нул вдруг ощутил, как будто его костями наружу разламывают на две части, задохнулся от боли, выпучил взорвавшиеся искрами глаза. И – с благодарностью, с облегчением – он увидел собственную душу, рванувшуюся из него навстречу наклонившемуся над ним Беловолосому: как волна прибоя сквозь растянутую на берегу рыбацкую сеть, она прошла сквозь того, заставив оторопело вытаращить зенки, и, оказавшись за спиной, развернулась, чтобы успокаивающе положить на плечо ладонь. Ревность, испуг полоснули Нула. Беловолосый вскинулся от прикосновения, угрожающе рыкнул, капая слюной, повел головой, как почуявший кровь несытый. Но вот его взгляд изменился, зверь уступил место человеку. Лицо осунулось, на нем отразилась горечь, и он, как от чумного, отшатнулся от поверженного им Нула.

Нул рывком сел, кашляя, потирая измятое крепкой рукой горло. Исподлобья уставился на собственную душу-птицу, с насупленным видом стоящую за спиной чутко замершего на корточках Беловолосого. Смотреть на ее хрупкую ладошку, лежащую на плече предателя, было больно. Реагируя на калеку, тот зарычал, кося глазами в сторону кустов. Не желая испытывать судьбу и проверять, за кем последует душа, Нул с надрывом просипел:

- Стой, полудурок!

Беловолосый замер. Наклонил к плечу голову, недоверчиво, как одичавший пес, прислушиваясь к звукам забытого хозяйского голоса.

- Вернись, - хрипло сказал Нул, глядя душе в глаза.

Она молча покачала головой. Беловолосый не обращал на нее внимания, но ее прикосновения явно усмиряли его.

Нул вздохнул. Он так давно не видел свою «горнюю» душу, так скучал без нее, и вот – она появилась только для того, чтобы заступиться за ненавистного ему кумира! Откуда он вообще взялся здесь, в империи?..

Но, как ни странно, Нул не мог найти в себе досады на предателя. Ни удивления, ни гнева, ни желания поквитаться. Лишь странное, нелепое желание еще раз взглянуть на безмятежное лицо Беловолосого, когда тот заснет. Еще один лишь раз, просто чтобы убедиться, что тот не похож. Просто не может быть похож на Лунную деву.

Нул дополз на четвереньках до ближайшего дерева, поднялся, цепляясь за ствол. Оглянувшись, обнаружил, что Беловолосый бочком, по-крабьи, пятится от него в сторону зарослей, несмотря на все усилия птицы-души. Делать нечего, пришлось заговорить с ним. Заклиная его, будто кобру, Нул вернулся на тропу, подобрал ведра с коромыслом и, в компании завороженного полоумного и прикипевшей к нему птицы-души, заковылял к своей землянке. Там как раз ошивался Дано, один из богатырей атамана О’Брайена, сына деревенской Мудрой. Беловолосый зарычал на парня, попробовал вырваться из рук души, чтобы напасть, но Нул крикнул богатырю не связываться и бежать в деревню, привести Мудрую. Ему необходима была ее лекарская помощь, а Беловолосому – ее мудрость.

Мать атамана явилась тот час же. При виде Беловолосого и стоящей над ним призрачной птицы-души глаза ее расширились, но Мудрая ничего не сказала. Она подошла к сидящему на корточках Беловолосому, он нахохлился, зарычал, но душа Нула вновь урезонила его, положив руку на плечо. А потом Мудрая опустила сверху ладонь, накрывая бестелесные девичьи пальцы своей сморщенной, как кора дерева, иссохшей старческой лапкой. И поза Беловолосого расслабилась, выражение лица смягчилось, а сам он сделался послушен. «Горняя» душа Нула подняла голову, встретилась взглядом с хозяином. «Вернись», - снова беззвучно позвал он ее, но она лишь покачала головой. Мудрая распахнула полог землянки перед Беловолосым, приглашая его внутрь. Птица-душа отвернулась и, бережно поддерживая за плечо, завела преступного кумира в неуютное жилище Нула. Старая Мудрая, шагнув следом, опустила за ними полог.

Осиротевший Нул, которого не пустили в собственный дом, переглянулся с молодым Дано. Тот развел руками, сочувствуя. Заметив коромысло на плечах калеки, сказал с застенчивой заботой:

- Пойдем, подсоблю.

Нулу не осталось ничего другого, как согласиться.

*

Деревенской Мудрой понадобилось все ее терпение и мастерство, чтоб дозваться до потерявшегося в лабиринте чужих посмертных страданий Беловолосого. Она невзлюбила Беловолосого с первого же дня, но ничем отношения своего не выдала: ходила за ним, как за маленьким, как и за Нулом до этого, пестовала, словно родное чахлое дитя. Нул, держась особняком, наблюдал за ними. Его «горняя» душа, дева-птица, была подле Беловолосого, не отходила от него ни на шаг, смотрела со скорбью и любовью. «Почему?» - хотел спросить ее Нул, но не решался потревожить, а сама она не обращала на калеку внимания. «Почему?» - думал Нул, и горевал, страдал от ревности и раздирающего сердце гнева, но, тщась понять, привык, сам не замечая, заглядывать в лицо бывшего кумира, когда тот спал. Заглядывал, встречаясь взглядом со склонившейся напротив птицей-душой, и слышал музыку, чувствовал ее, пронзающую глиняное тело трепетную мелодию. «Что это? – спрашивал Нул душу. – Почему?»

«Помоги ему, - отвечала душа. – Дай шанс».

«Он пришел, чтобы все здесь разрушить, - возражал Нул упрямо. – Предать меня, как тогда».

«Прости обиду», - шептала душа, и звездными любящими глазами вглядывалась в спокойное лицо спящего Беловолосого.

Нул хмурился, мучился ревностью, роптал… Но, стоило опустить на спящего взгляд, и глаз уж не мог оторвать, не мог налюбоваться, узнавая в совершенных чертах возлюбленный лунный лик.

«Будь по-твоему, - смирившись, сказал он душе. – Я дам ему шанс – только один. Помогу, как ты просишь».

Глядя в глаза пристально, душа кивнула и, наклонившись над Нулом по-лебединому, возвратилась в глиняное тело, согрев его своим теплом. А Беловолосый с той ночи пошел на поправку быстрее, чем прежде, и вскоре уже стал вместе с Нулом наведываться в Лисью деревню к зверолюдям, ночевал под кровом атамана, учился быть полезным им по хозяйству, под опекой калеки и Мудрой обретал из деревенского полудурка прежнего себя. Нул-Отшельник присматривал за ним и помогал, куда уж деваться. И с каждым днем все больше недоумевал, не понимая, за что же его «горняя» душа так прикипела к этому супостату.

*

После того как полудурок-Беловолосый вернул себе разум, вспомнил собственное имя (такое безобидное, немужественное на первый взгляд) и побратался с атаманом, он стал демонстрировать нетерпение. «Нельзя сидеть на одном месте, - твердил он как заведенный. – Нужно отыскать Аласту».

Наслушавшись его речей и насмотревшись на беспокойство, зверолюдины посовещались между собой и решили отрядить «посольство» к подпольщикам: в Саракисе, по словам лисьих людей, их тайная община была одной из самых многочисленных в империи. «С Темными богами они дела не имеют, - сказал атаман Бран. – Ненавидят их лютой, закостеневшей за столетия ненавистью. Но ты, братишка, – Светлый, от нас они знают легенду о тебе и, глядишь, через эту легенду ты сможешь завоевать их доверие. Нужно подготовить их к твоему появлению. Младой Дано, я выставлю для нас свободный день на следующей неделе. Отшельник, ты пойдешь с нами».

«А я-то зачем?» - удивился Нул, с собственнической ревностью отмечая это «братишка» в адрес Беловолосого.

«Братишка – ходячая легенда, но все-таки чужой, из стана врагов. А ты – родня повстанцам, из таких же, как и они сами, проклятых Темными богами. Если ты расскажешь им свою историю и они поверят, то сможешь и за братика поручиться».

Сидя на деревянной колоде для колки дров, которую зверолюди использовали вместо стульев, Нул втиснул ладонь между ляжками и уставился на свои колени, закрылся. Он не готов был нести ответственность за Беловолосого. Пусть душа его тянулась к бывшему кумиру, стремилась беречь и защищать, но сам он был отнюдь не на стороне Светлого. Еще пока не против, нет, - скорее из тех, кто колеблется, но только лишь потому, что тот похож был на Ясную деву и обожаем душой. Наверное, потому и обожаем, что похож. Ведь Нул так любил ее, что готов был принять всех ее, пусть даже отдаленных и неверных, родственников.

«Что ж, - неохотно сказал он, поднимая взгляд на артельных атамана. Мельком глянул и на выжидательно застывшего Беловолосого, - посчитайте меня, я в деле».

Через неделю Бран, атаман артели, выставил себе и молодому Дано общий выходной день и вместе с Нулом они трое тайно отправились в Саракис, на встречу с местными подпольщиками. Эти люди называли себя повстанцами и чем-то неуловимо напоминали Нулу жителей города из первой, прежней жизни. Как Нул и его сестра, и все их оставшиеся за пределами Купола друзья, соседи и знакомые, они были отравлены ядом не-смерти. Они жили в Империи, воруя из аптек и со складов в храмах Эскулапа и Подземных богов «живую воду», которая помогала им преодолеть силу проклятия. Они ненавидели аристократов и всю созданную ими систему каст и посмертных наказаний, радели за равенство плебеев со свободнорожденными гражданами. К Нулу они поначалу отнеслись настороженно, но с ним был сам атаман Лисьей деревни, который поручился за него, да и при первой встрече повстанцы сочли Нула безобидным. А уж после того как он рассказал свою историю, и вовсе загорелись к нему неподдельным интересом.

«Так значит, - спрашивали они, с позволения Нула осторожно трогая его негнущуюся правую руку, - так значит, мы можем избавиться от проклятия?»

«Как сказать, - криво пожимал плечами Нул. – Не самый достойный подражания способ».

«Но есть другой, с помощью которого все вы сумеете спастись», - вмешался Бран, многозначительно поводя бровями на Нула.

Лидеры повстанцев скрестили на нем внимательные взгляды.

«Бытует у зверолюдей легенда, - отодвинувшись от общего стола, неохотно отвечал им Нул. – О некоем светлом боге, который явится, чтобы разрушить царство неправедных».

Повстанцы закивали – им доводилось слышать эту легенду от плебеев.

«Он здесь, - сказал Нул, борясь с собой, чтобы не опустить стыдливо голову. – Явился. И нуждается в вашей поддержке».

Начались переговоры. Подпольщики расспрашивали его, Брана, молодого Дано. Сомневались, колебались. Никак не могли поверить, что хоть кто-то из божьего племени может быть на их стороне. Нул, боясь подвести атамана, убеждал их, какой Беловолосый замечательный, даже поведал о подвиге кумира, спасшего приморский город от несытых. Второй раз рассказывал эту историю перед потенциальными жертвами. И – таки убедил. А, возвращаясь со зверолюдьми обратно в деревню, поразился сам себе: да как он мог? Как у него язык повернулся? Что он, вообще, наделал?!..

«Почему ты помогаешь ему, ярый? – не удержавшись, спросил он атамана, пока втроем поздним вечером, под месяцем, они шагали по рельсам к укромному пролазу в городской стене. – Ведь твоя матушка не рада Светлому».

«Она – из породы охранительниц порядка, такие не бывают рады, когда кто-то хочет разрушить то, что они с терпеливой любовью создавали, - рассудительно, как и всегда, отвечал Бран. – Но иногда кто-то должен прийти и все здесь перетряхнуть. Просто даже чтоб пыль не скапливалась. Даже если самому того не хочется. Мамушка это понимает, знает умом. Но сердцем принять еще не готова. Да и братка тоже… не готов сердцем принять. То-то и ожесточается все больше, вместо того чтобы смириться. Но это путь такой у него. Нелегкий. Который он должен пройти до самого конца. Мы не можем пройти за него. Вот и стараемся хотя бы не мешать. Помогаем. Ты же и сам, Отшельник, свой путь прошел. Вспомни, всегда ли тебе были по душе места или люди, к которым тебя судьба забрасывала».

«Не всегда», - покачал головой Нул. Но я никого не предавал, добавил он мысленно. Ни одной души не загубил из прихоти.

«Ну и вот, - подытожил меж тем Бран. Молодой Дано одобрительно посопел. – Вы похожи с братиком», - добавил атаман великодушно, видимо, желая подбодрить загрустившего Нула.

Тот поежился. Не приведи боги. Не приведи боги ему оказаться похожим на этого душегубца.

*

И все же были у него с Беловолосым и славные мгновения. Узнав об успехе переговоров и о том, что красноречие Нула сыграло в них решающую роль, Беловолосый проникся к калеке заметным расположением. Он и без того выделял его особо среди прочих деревенских, вероятно, помнил подспудно о прикосновениях птицы-души. Мудрую он уважал и немного побаивался, может быть, чувствуя, что в глубине души она его не жалует. С атаманом Браном и его ватагой держал себя раскованно и свободно, как с братьями или дядьями-ровесниками, но те сами немного все же благоговели перед ним, как дружинники перед сыном воеводы. Вроде все равны, все удалы да языкаты, но все же сын воеводы чуть-чуть да равнее. И только с Нулом, с которым никакая субординация Беловолосого не связывала, тот вел себя непринужденно и открыто. Совсем как тогда, в озаренной блеском волн под лучами солнца беззаботной юности Нула. Нул и сам, испытывая сильную ностальгию по тем временам и благодарность к Беловолосому за возможность хоть ненадолго туда вернуться, иногда позволял себе расслабиться в присутствии бывшего кумира. Позволял себе забыть обо всех обидах, что тот ему нанес. И оба просто проводили время в обществе друг друга.

Чтобы не подставлять деревенских, Беловолосый поселился в хижине Нула и вместе они вели нехитрое хозяйство: ходили за водой, собирали пахучие листья, травы и целебные корешки, удили рыбу для зверолюдей, собирали для них хворост. Валялись в жухлой холодной траве, глядя в начинающее наполняться весенней синевой небо, обсуждали бег облаков и их причудливую форму, смеялись, дурачились. Беловолосый так и не узнал его, не разглядел в нем прежнего звонкоголосого мальчика, любившего слушать героические легенды и стегать хворостиной по верхушкам высокой травы. Не узнал, но сказал однажды, когда оба разлеглись на облюбованной ими лесной опушке, недалеко от того места, где Нул впервые заметил Беловолосого: «Был друг за Куполом, похожий на тебя».

Нул, который разглядывал небо, заслонившись ладонью от солнышка, скосил на Беловолосого глаза.

«Давно?» - спросил ровно.

«Давненько, - пожал Беловолосый плечами. Когда-то он казался Нулу-мальчику огромным и статным - настоящий герой, но потом Нул подрос и сам, возмужал, стал копией отца и братьев – добрых молодцев и, хоть был сейчас в теле калеки, все же мог сравнить габариты. И посетовать на детскую наивность себя-прежнего: бывший кумир-то выглядел точь-в-точь как тонкошеий подросток. – Он погиб, наверное. Или стал змееглазым», - в голосе его прозвучала печаль.

«Ну, я не стану», - хмыкнул Нул, проглатывая неожиданно появившийся в горле ком.

«Не станешь, - согласился Беловолосый мягко. – Это хорошо».

Развивать тему дальше они не стали. Это был единственный раз, когда Беловолосый в присутствии Нула вспомнил о нем в прошлой жизни. Назвал другом. Если это вообще был он, Нул. Если речь шла о нем. Он не задавал наводящих вопросов, не пытался вызнать у Беловолосого его мотивы. Объяснений сестры и зверолюдей ему вполне хватало для понимания. И ничего нового он узнавать о бывшем кумире не хотел. Достаточно и того, что его душа-птица по-прежнему им очарована.

Но только лишь потому, что видит в нем сходство с Лунной девой, думал Нул. Только лишь поэтому.

*

Когда Беловолосый окончательно оклемался, Нул и атаман О’Брайен свели его с повстанцами. Смотрины состоялись во время Сатурналий – шестидневных празднеств в Саракисе. В это время город открывал свои ворота для жителей окрестных плебейских слободок, и потомки зверолюдей могли беспрепятственно бродить по кварталам свободнорожденных, вкушая выставленное для них угощение и вино. В эти шесть дней свободным людям позволялось нарушить запрет на общение и прикосновение к париям-плебеям, и все вместе горожане пили, веселились, носили ковчеги с храмовыми божками, орали песни и плясали с ночи до утра в красочном и диком карнавале, заполнившем улицы раскрепостившегося города.

Нул, атаман и Беловолосый, одетые в яркие маскарадные костюмы, в пышных париках, с блестящими масками на лице, дожидались делегатов от повстанческой общины в кабаке «Затмение» в Нижнем городе. Было шумно, многолюдно, пахло здоровым трудовым потом, табаком и крепким алкоголем. Бран подбадривал неразговорчивого «братишку», Нул высматривал в скучковавшейся вокруг толпе знакомые лица. К тому моменту Беловолосый отчасти рассказал им свою историю, как он проник под Купол и почему отказался убивать змееглазых за его пределами. Это запоздалое откровение ничего уже не меняло, но все же Нул был рад, что узнал. Теперь ему из первых уст хотелось услышать, как именно Беловолосый намерен перетряхнуть застоявшуюся под Куполом пыль. Есть ли у него план. Насколько последователен он в своих действиях.

И вот встреча с повстанцами состоялась. Настороженно приглядываясь к Беловолосому, они выпили с ним по кружке пива, потолковали о погоде и последних городских новостях. Они явно не доверяли Беловолосому и побаивались его, но Бран из кожи вон лез, чтобы разрядить обстановку. Наконец, глава повстанческой общины по имени Кай сказал: «Перволюди все, как один, называют тебя Светлым, никогда ни мне, ни отцу, ни кому другому из старших не приходилось слышать, чтоб так именовали аристократа. А ты, по всему видно, и впрямь один из них, из тех, настоящих. Не робкого, знать, десятка, раз не побоялся самолично явиться. Да и вообще, много слухов о тебе нынче ходит, уж и не знаешь, чему верить».

«Верь правде, уважаемый, а не слухам, - миролюбиво отвечал Беловолосый. За прошедшие со встречи в родном городе Нула годы он хотя и нисколько не изменился внешне, но стал посдержаннее в манерах. – Хоть других аристократов видеть еще и не приходилось, - на этих словах повстанцы переглянулись, - но могу вас уверить, - он обвел лица собравшихся своим недобрым взглядом хищника в засаде, - что отличие от них есть, и существенное. По крайней мере Светлый, - резким жестом он показал на себя, - не забыл о своих обязательствах перед перволюдьми».

«О чем ты говоришь?» – наклонился к нему Кай.

«Они влачат здесь жалкое существование, низведены до уровня рабочего скота, выполняют всю самую грязную, неблагодарную работу. А ведь изначально это их земля, - повстанцы согласно закивали. – Этот мир принадлежит им по праву».

«Что же ты предлагаешь?» - нахмурившись под гримом, деловито спросил его глава общины.

«Дать перволюдям надежду, - отвечал Беловолосый. - Разрушить на корню несправедливую систему. Выполнить предназначение».

Он произвел на повстанцев впечатление. Они поверили ему и предложили сотрудничество. Нул чуял подвох, но убей боги, не мог понять, в чем именно Беловолосый лукавит на сей раз. Да и хотелось ему обмануться, поверить. Хоть Нул и ревновал Мудрую, атамана Брана и собственную душу-птицу к Беловолосому, хоть и точил на него зуб, но в то же время эта ревность и конкуренция были для него делом привычным, ведь у него были в прошлой жизни старшие братья и сестра. У истории с предательством города, в котором воеводил Нул, тоже появилось разумное объяснение от самого непосредственного участника: оказалось, что за ним стояла благородная цель. Какие средства хороши на пути к этой цели? – этот вопрос был следующим на повестке дня, ответ на него им всем еще только предстояло отыскать. А пока Нул безропотно и споро продолжал помогать Беловолосому и повстанцам в их совместной теперь уже террористической деятельности.

Они наводили справки, собирали данные, искали способы нанести режиму максимальный вред. Потом кто-то из повстанцев обмолвился о провинциальном историческом музее. Беловолосый и Нул отправились туда, долго и придирчиво бродили по пустынным полутемным залам.

«Вот оно, - сказал вдруг Беловолосый взволнованным голосом, - глазам не верю! Да это же термитные гранаты!»

«Что, прости?» - не понял Нул.

Но Беловолосый его не слушал.

«Какая древность! – бормотал он, едва не тыкаясь носом в предохранительную решетку. – Чеки, конечно, нет, но, вероятно, виной тому – техника безопасности, хотя черт его разберет… Но если они сохранили это старье, кто знает, какие сокровища ждут своего часа в музейных запасниках!»

После этого Беловолосый приходил в музей еще несколько раз, толковал с музейными работниками, которые рады были редкой возможности поделиться знаниями с заинтересованным собеседником. Ну, а потом он начал раздумывать над тем, как проникнуть на музейный склад. Удивительно, но этих своих планов он повстанцам не раскрывал. Нул спросил его, почему.

«Незачем им знать», - отвечал Беловолосый.

«Знать о чем?»

«Необходимо разрушить целостность Купола», - после долгого молчания признался Беловолосый, пристально глядя на Нула. Они сидели вдвоем перед входом в его укромную землянку, кутаясь в тряпье и греясь у крошечного костра, разведенного снаружи. Синевела над головой холодная ночь новорожденного года, небо было ясное, высокое, дышалось под ним полной грудью.

Услыхав новость, Нул не повел и бровью. Только внутренне собрался, надеясь, что душа не покинет его в этот час, покоренная чарами Беловолосого.

«А как же освобождение перволюдей, о котором ты говорил повстанцам?»

«О нем и речь, - коротко усмехнулся Беловолосый. Поворошил веткой угли в костре, засунул ее в пламя поглубже. – Даже не знаю, поймешь ли ты», - он неуверенно повел плечом.

Нул рассудительно сказал: «Я постараюсь».

Беловолосый бросил на него косой взгляд. Темные глаза его в свете костра казались цвета запекшейся крови. Нулу этот цвет был хорошо знаком.

«Там, за Куполом, - махнул рукой Беловолосый, - тоже живут перволюди. Они, и такие же, как эти… повстанцы. Только там эти повстанцы вовсе не столь молочны и безобидны. Там, за Куполом, они убивают и жрут друг друга, и охотятся на перволюдей, их самую лакомую добычу. И все это длится вот уже… очень давно. И перволюди там, снаружи, верят, что здесь, под Куполом, об их беде не знают и только поэтому не приходят на помощь. Они снарядили Светлого, - брезгливым нервным жестом он показал на себя, - чтобы тот прошел за Купол и донес до слуха власть предержащих весть о том, как все плохо там, снаружи. Но, оказалось, что здесь некому услышать крик о помощи. Оказалось, что никакой надежды для перволюдей нет и здесь, лишь все то же самое, что и там. И тогда единственное, что остается, - это только разрушить Купол. Может быть, тогда те, кто все это устроил, наконец, отзовутся?»

«Для чего же тебе нужны повстанцы?» - спокойно спросил его Нул, глядя в огонь. Он знал, думал он, кто таков этот Беловолосый на самом деле. Он это уже знал. Так почему же так хочется взвыть от безнадежности утраты?!

«В лаборатории на краю мира, откуда пришел, - тот снова с отвращением показал на себя, - есть машина, подключенная напрямую к Куполу. Если пробиться к ней и устроить там… не знаю, взрыв? погром? – то, может быть, удастся повредить целостность Преграды достаточно, чтобы в трещину проникла внешняя энергия. И тогда под ее давлением Купол рухнет. Преграды не станет, понимаешь, и все эти чины и привилегии перестанут быть важны. В мире снова воцарится равновесие».

«В Империю ворвется неконтролируемая скверна, только и всего!» - не выдержав, запыльчиво возразил Нул.

Беловолосый оскалил зубы.

«Верно мыслишь. Но хотя бы все перед нею будут равны, и каждому воздастся по заслугам. Хотя бы люди вспомнят, каково это – делать верный выбор и самим нести ответственность за свою жизнь».

«Ты собираешься разрушить Купол, о каком выборе для людей ты говоришь?»

Беловолосый ткнул в сердце пламени новой палкой, взметнув целый каскад искр.

«Но как иначе дозваться?– с непонятной горечью сказал он. – Может быть, этот Купол - темница? И поэтому нет никакого отклика… В любом случае, дело Светлого – ломать, не строить, понимаешь?»

Той ночью, впервые не стерпев, Нул отправился в лесную чащу и попытался воззвать к душе-птице.

«Пожалуйста, - молился он, - ну почему я? Я не хочу, я просто не могу помогать безумцу, давать ему какой-то шанс! Ведь он не просто безумец, нет, он – самый настоящий маньяк, убийца, предатель и клятвопреступник. Я думал, хоть каплю человечности в нем отыщу, хоть что-то такое, из-за чего ты защищаешь его и хочешь быть рядом, но… Я не знаю, я не вижу, не могу увидеть в нем ничего, чему я мог бы посочувствовать! Пожалуйста, давай оставим его, уйдем, пусть творит свои преступления в одиночестве! Ведь я даже… я даже сестру свою оставил и ушел, так почему же я должен терпеть его, этого проклятого Беловолосого, презренного демона в обличии человека, лживого недокумира!»

Он стенал и умолял, стоя скрипящими коленями на покрытой зимней патиной опавшей хвое, заклинал собственную душу сжалиться над ним. А потом пошел слабый дождь и в шорохе капель птица сурово сказала ему: «Ты сможешь остановить его, только если будешь с ним рядом».

Он вытер лицо, встал, держась за ствол клена. Вернулся в свою хижину, где Беловолосый сидел, при свете лучины рассматривая набросанные им по рассказам музейных работников чертежи планировки музейного здания.

«Возьми меня с собой на дело», - сказал он Беловолосому.

Тот, не поднимая от записок лица, покачал головой.

«Возьми, - Нул подошел ближе и настойчиво дернул его за плечо. – Я вам пригожусь».

И он пригодился, хотя никто из вызвавшихся участвовать в краже богатырей не одобрил его кандидатуру. Ну, а потом они все оказались убиты милиционерами, и только незаметный калека-Отшельник, самый бесполезный из них, умудрился сбежать, прихватив с собой добытые столь дорогой ценой трофеи. Триумф и скорбь, и звенящее, всеохватное, словно Купол, изумление, неверие владели им, когда, как крыса, тайными тропами, пробирался он по погруженному в потусторонние сумерки Саракису к городской стене и дальше, за ее пределы. Выйдя из онемевшего города на человечью сторону и бредя под темным небосводом мимо Гиблого леса, он целиком предался горю.

Неужели мертвы? Бран Справедливый, могучий Туар, младой Дано… Благородные и честные работники, любящие сыновья и мужья, доблестные воины. Лучшие люди из всех, кого он встречал, принявшие его в общину безропотно, обращавшиеся с ним как с равным, не таящие камня за пазухой. Беловолосый, проклятый божок, злобный юродивый, единокровный брат Лунной госпожи, одного с ней облика и стати. Как он стоял тогда, зимой, на пронизанном ветром открытом пляже: прямой, стройный, с играющими под белой кожей мускулами, облитый пурпурными лучами восхода, с летящей по ветру серебристой косой. Их первый кумир – его и Светки, их первая – фантастическая, восторженная, невозможная – любовь. Нет, это немыслимо, как он может быть мертв, если без него целый мир перестанет вращаться! Как он, Нул, сможет теперь жить без него?..

Он оплакал бы погибших, если б смог. Но глиняное тело не знало слез, и ничем не могло помочь безутешной душе избыть поглотившую ее, как черный илистый омут, скорбь.

А потом он добрался до Лисьей деревни и рассказал посеревшей от ужасного предчувствия Мудрой о том, что случилось.

«Он не умер, твой Светлый», - сказала она, в один миг постарев от чудовищной новости. Вот только что перед Нулом стояла крепкая женщина преклонных лет: сметливая хозяйка, умелая целительница, умудренная годами глава деревни с большим и добрым сердцем; и вдруг – превратилась в старую каргу, в уродливую, беззубую, высохшую развалину. Будто вся жизненная сила внезапно покинула ее.

Нул ощутил, как скорбь в его глиняной груди сворачивается в холодный гнев. Так вот каков был план действий.

«Он бог, - монотонно продолжала Мудрая, ненадолго переведя дух, - что ему, проклятому, сделается? Погоди, снова сюда заявится, доломать то, что еще не доломано».

«Ты знала, что так будет, Мать?» - спросил ее Нул.

«Все всё знали, - отвечала она невнятно. Она стояла у печи, опираясь на нее спиной, сухую руку прижала ко рту. В глазах ее, золотисто-карих, не было ни слезинки, только мрачное, упрямое ожесточение. В комнате, за занавесками, сопели носами ее внуки, дети О’Брайена, да тихонько скулила в подушку Дейдре, новоиспеченная вдова, подслушавшая страшную весть. – Светлый проявился, чтобы все здесь разрушить».

«Я не позволю ему! - сказал Нул. Мать глядела на него, не понимая. Обливающаяся горючим горем душа ее была сейчас не здесь. – Не позволю!»

Этим утром он принес безрадостные вести еще в две семьи. В Лисьей деревне, состоявшей дворов из тридцати, наступил траур. Не в силах выносить его, Нул удалился в лес, затворился в своей хижине. Но сидеть в ней, наблюдая повсюду следы обитания душегубца, было невозможно. Да и с трофеями надо было что-то делать, спрятать их от Светлого, который непременно припрется, чтобы забрать их.

Вещи Светлого, кроме его замызганной тетрадки, которая осталась в доме у Мудрой, Нул сжег в жарком костре, а трофеи закопал в чаще.

«Взорвать бы их все об твою голову, - гневно думал он. – На куски б тебя разорвать, ненавистного!»

«Ну что, довольна теперь? – обратился он к оцепеневшей от потрясений душе. – Достаточно мы помогли ему, или надо еще, может быть?»

Душа не отвечала.

Дни шли, глухи, одинаковы и безрадостны. И вскоре Светлый притопал к Нулу на порог.

«Убирайся, - сказал ему Нул. – Не о чем нам разговаривать. Ты от меня ничего больше не получишь».

«Где бомбы, гранаты? – спросил его непривычно пришибленный Светлый. – Товарищи жизни отдали за них».

«Они неисправны, - ответил Нул. – А значит - по твоей вине лучшие люди погибли зря».

Светлый, который, не входя в лачугу, стоял в дверном проеме, при этих словах опустился на корточки, прикрыл ладонью глаза.

«Поеду в столицу, - сказал он, взглядом побитой собаки посматривая из-под руки. – Может быть, там Аласта…»

Как и всегда, при звуках этого имени, душа встрепенулась в Нуле, он вздрогнул, как от тока. В краткой вспышке памяти мелькнул перед ним кинжальный взгляд синих глаз. Светлый его реакции не заметил.

«Инга думает, может быть, она там».

«Зачем ты мне все это говоришь? – спросил Нул. – Мне твои бесчестные речи неинтересны. Убирайся в столицу, если так тебе хочется, взберись на Великий вулкан, сигани в океанскую пучину. Что хочешь делай, только сгинь, наконец, долой с моих глаз!»

«Прости, - ухватившись за косяк, Светлый с трудом поднялся. Нул непримиримо покачал головой. Светлый устало усмехнулся. – Даже если и нет. Спасибо тебе. Ты очень помог, хоть и не знаю, почему, - Нул, нахмурившись, закусил губу. Ему хотелось ответить, что, если бы он мог, он убил бы Светлого тут же, голыми руками, не колеблясь. Но он не мог, а значит, и говорить об этом было незачем. – Распорядись оружием с умом, не дай ему попасть в злые руки. Прощай», - он развернулся, чтобы уходить.

«Пропади ты пропадом!» - крикнул Нул ему в спину бессильно. Будь под рукой камень, он бросил бы. Но камня не было.

Светлый на секунду застыл, потом, пожав плечами, зашагал от землянки прочь.

*

Даже того зла, что он уже причинил, ему оказалось мало. Вечером следующего дня, когда, не дождавшись гонцов, Нул сам пришел в Лисью деревню пополнить запасы лекарственных трав, из которых Мудрая научила его делать мази для его негнущихся конечностей, он застал старуху посреди огромного беспорядка.

«Вон твое, бери, - она кивнула на полку, где дожидался знакомый узелок. – В следующий раз, - добавила она, проворно сортируя какие-то сушеные корешки, - обращайся к Дейдре, она тебе поможет».

«А ты чего же, матушка?» – встревожился Нул.

«Нечестивец Светлый по дороге сюда отвязал души младого Дано и Туара, - затягивая бечевой стопку кореньев, сквозь зубы процедила Мудрая. Нул ахнул. – Кулин его попросил, не подумав. Клянет сейчас себя за длинный язык».

«Атаман?» - спросил Нул осторожно.

Старуха покачала головой.

«Ответа все равно спросят со всей деревни, - мрачно сказала она. – Глядишь, смогу взять вину на себя».

«Но ведь… это Светлого рук дело…»

Мудрая взглянула тяжело, пронзительно.

«Светлый – бог для нас, мил-человечек, - сказала она. – Простые люди не делят: Темный, Светлый. Его решения – закон. Тебе-то, чужаку, и не понять, пожалуй».

«Пожалуй», - опустив низко голову, согласился Нул.

Мудрая подошла ближе, тепло похлопала его по покосившемуся плечу своей невесомой старческой рукой-веточкой.

«Светлый тоже чужак, - сказала она мягко. – И ему невдомек многое».

Нул, шмыгнув носом, кивнул, принимая утешение. Хоть и было оно… странным. Снова его сравнивали с душегубом.

«Позволь помочь тебе, - попросил он. – Я ведь тоже… виноват».

…До полуночи они возились над наследством Мудрой, проверяли его и перекладывали. Вернулась с колхозной службы Дейдре, накормила детей, уложила спать и тоже присоединилась к Отшельнику и свекрови. В полночь они втроем, клюя носами, пили знаменитый матушкин чай.

«Ступайте спать, - велела им Мудрая. – Я здесь доделаю и тоже приду».

Дейдре постелила Нулу на лавке, раньше на ней спал Бран. В теплой, влажной темноте наполненного посапыванием спящих домика Нул лежал под стеганым атамановым халатом, так уютно сохранившим Бранов запах. Как будто снова в отцовском доме, рядом с натопленной печкой, с сестрой под боком, укрытые на двоих батюшкиной телогрейкой. Ностальгия не резала по сердцу, как обычно, а была мягка и светла, умиротворяла. Незаметно для себя Нул, который вообще-то не собирался спускать со старой Мудрой глаз, провалился в сон.

Проснулся рывком от того, будто кто-то трогает его за плечо. Разлепил непослушные веки, дезориентированный в темноте, сел. Переглянулся с мерцающей в темноте хибары птицей-душой. Захныкала неподалеку Грайне, младшенькая из атаманских детей, а старшенький братец Ниалл принялся утешать ее сонным голосом. Душа, прижав палец к призрачным губам, кивнула в сторону стола и вернулась в тело Нула.

Тихо, стараясь не потревожить малышей, он свесил с лавки ноги. Темно, хоть глаз выколи, неужто Мудрая уже легла? Просто на всякий случай он наощупь добрел до стола, затеплил лучину, поднял ее здоровой рукой повыше, осматривая комнату. Дейдре и ребятишки здесь, спят, намаявшись. Мудрой нет, но она, бывало, оставалась спать на кухне.

Нул заковылял туда, добрался до кадки, зачерпнул ковшом воды, жадно выпил. Оглядел озаренную слабым огоньком крошечную кухню-закуток. Нет Мудрой. И накидки ее нет, и трубки, и кисета с табаком. Ушла. Но куда?

Торопясь, он вышел во двор, заслоняя лучину ладонью от ветра. Ясная ночь, темная, безлунная. Куда могла пойти Мудрая, решившая взять вину Светлого на себя? Куда могла пойти мать невинно осужденного сына?..

Чертыхнувшись, Нул выскочил на единственную деревенскую улицу и заковылял по ней до околицы. По здешнему небу он ориентировался плохо, Купол мешал четко разглядеть звезды, но раз так темно, значит, ночь еще в самом разгаре. Значит, спал он, растяпа, недолго. Мудрая не могла уйти далеко.

*

Он нагнал ее на полпути к Гиблому лесу. Почуял знакомый запах табака, разглядел затем и тлеющие в темноте угли в трубке. Мудрая курила на ходу, пыхтела, скрипела суставами, но шла упорно, не останавливаясь. Не задержалась и тогда, когда Нул поравнялся с ней.

«Топал бы ты домой, неугомонный», - проворчала она беззлобно.

«Нет уж, матушка, ни за что. Кто ж другой тебя по лесу-то проведет целую да невредимую?»

«Я - Мудрая, касатик, - сжав оставшимися зубами мундштук трубки, она горделиво ощерилась. – Уж что-нибудь и сама могу».

«Верю. Но побереги силы для встречи с атаманом».

Он взял ее за руку, холодную, морщинистую, хрупкую. Помедлив, она сжала его пальцы.

«Закрой глаза, матушка», - сказал он ей.

И, тоже зажмурившись, шагнул на одну ступень лестницы вниз.

Она сама научила его этому трюку, поведала, что он может бродить. «Такое умение мало кому доступно, ведь ради него нужно двойной смертью умереть или части души лишиться. Кто выдюжит – обретет способность бродить по кромке миров – между миром людей и подземным, вотчиной мертвых. Чем большую муку отстрадал, тем ниже по лестнице сможет спуститься. Кого другого с собой провести, коли тот не забоится. Но если оба бдительности не проявят, сойдут в дит глубже, чем положено, уж по своей воле не выберутся оттуда во веки веков. Так и останутся скитаться безмолвными тенями среди прочих несчастных».

Нул был бдителен, а Мудрая уже заходила с ним в межмирье, когда обучала его азам. Как и тогда, вначале он ощутил рывок за руку, которой держал Мудрую, но тут же почувствовал, как она становится рядом. Выдохнув с облегчением, не открывая глаз, он зрением души увидел, как протягивается из его груди тонкая нить паутинки, серебряно светящаяся в темноте. Свободный конец нити извилисто петлял впереди, образуя путеводный маршрут, и Нул пошел, следуя этим маршрутом, ведя за руку доверившуюся ему Мудрую.

Как тени, они шли в промежутке между миром мертвых и миром живых, предусмотрительно обходя материальные объекты, обозначенные слабым свечением одухотворенности. В растениях ее было побольше, вплетались в нее зеленые нити пульсации тварной жизни, в камнях и скалах поменьше, лишь ровное биение пульса вселенной. Паутинка вела их в обход всех опасностей, только на периферии обзора видны были кровавые сполохи чужих неизбытых страданий. Когда ощутимо похолодало, а общий фон поменялся с нейтрально-серого на зыбко-багровый, Нул сообразил, что они пересекли границу Леса.

«Где он, мать?» - шепнул он аккуратно ступающей след в след за ним Мудрой.

Она замедлила шаг, подошла ближе, приобняла слегка за талию. Вторая паутинка, тоньше и как будто бы желтее, чем у него, пронизала болотный сумрак преддверия загробного мира. Изумленными глазами души Нул наблюдал, как ловкими стежками ткет она узор на траурной драпировке реальности. Достигнув крупного огненно пылающего пятна, она сделала на нем завершающую петлю и остановилась.

Нул и Мудрая зашагали, куда было указано.

Он не собирался выходить из межмирья, опасаясь, что приговоренный к посмертию Бран может не узнать их и напасть. Но у Мудрой были свои соображения. Достигнув местоположения сына, она вырвала руку из пальцев Нула и ловко, как девочка, запрыгнула по ступеньке наверх, возвращаясь в тварный мир. Испуганный, Нул поспешил за ней.

Выйдя в мир, он увидел, как Мудрая, бросив трубку, опускается на колени над изуродованным телом сына, сидящего, прислонившись спиной к чахлой сосне. Разлагающееся мертвое тело Брана невыносимо смердело, остатки кожи висели на нем лохмотьями, в гниющих мышцах копошились опарыши. Но Мудрую это не смутило. Наклонившись над сыном, она осторожно обняла его, прижала его голову с остатками грязных черных волос на макушке к своей иссохшей впалой груди. А мертвый сын поднял опухшую сизую руку с прорехами темной полопавшейся кожи и – Нул подобрался, готовый защищать Мудрую даже ценой жизни глиняного тела – неловко похлопал мать по спине.

- Сыночка, - прошептала старая мать, и Нул, не в силах более наблюдать душераздирающую картину, отвернулся. Отошел от них, оставив мать и умершего сына наедине.

Занимался безрадостный, серый рассвет. В его рассеянном, хмуром свете Нул бродил по унылой поляне, разыскивая взглядом следы тайника. Где-то здесь, насколько он знал, должен был быть закопан горшочек с «кугуцу», куклой-ургаланом, к которой привязана «горняя» душа атамана. Вымоченная в «живой воде» подвздошная кость Брана вложена в эту куклу, залита сургучом, запечатана в горшочке, который обычно закапывают под трупом, притащив его на каторгу в Гиблый Лес. Сам мертвец найти такой клад не может, ведь «дольняя» душа его мертва, а без ее помощи нельзя осуществлять мыслительную деятельность. Он слоняется в мертвом теле вокруг, не в силах уйти от клада далеко, страдает, мучается, теряет рассудок от ужаса. Душе хочется вырваться и лететь, но она не может, привязанная к разлагающемуся костяку. Через время душа лишается любых четких представлений о том, что с ней происходит, она забывает, что мертва, начинает считать, что ей нужно воплотиться. И душа начинает лихорадочно искать, в кого бы ей воплотиться. Именно в этот момент она становится опасна для живых. Но живые в Гиблый Лес забредают редко.

Обнаружив притоптанную кучку свежей земли в корнях дерева, под которым с другой стороны сидел умерший Бран, Нул попробовал копать. Но хорошо его слушалась только одна рука, да и голой ладонью много не накопаешь. Он стоял на коленях над закопанным тайником, злился на себя, горевал. Услышал, как Мудрая позвала его.

«Оставь это, не надо. Иди к нам, мил-человечек».

Откликнувшись на зов, Нул обошел дерево и почтительно, хоть и неловко, опустился на одно колено перед безвольно раскинутыми ногами мертвого Брана.

«Я нашел, где закопан горшок с печатью», - сказал он.

«Не надо, - бережно обнимая сына за плечи, отвечала Мудрая. Голова мертвого атамана лежала у нее на груди, но туда Нул не хотел смотреть, ведь лицо богатыря было обезображено до неузнаваемости. Нул не хотел запомнить его таким. – Я сама освобожу его. А ты послушай пока, что он скажет. Он братика ждал, но и ты сойдешь. Скажи-ка ему, сыночек».

С состраданием и болью Нул смотрел, как шевелятся черные губы на опущенном к материнской груди лице Брана.

«Скажи братику, что Аласта рядом…» - прочел по губам он.

Поднял на Мудрую помутившийся взгляд.

«Я не могу…» - начал он, ощущая, как в душе образуется ноющий, болезненный разлом, но Мудрая свирепо перебила его: «Тшшш!»

Бран с трудом продолжал:

«…луноликая синеглазая жрица из храма – Аласта. Скажи… передай братику, пусть… не отнекивается, полюбит ее в ответ…»

Нул отшатнулся, будто в лицо ему бросилась гадюка. Замотал головой. Он не хотел здесь быть, не хотел слушать, ну почему всегда – он?! Да что же такого он сделал этому Светлому, что тот готов отнять у него вообще все, что есть?!

«Спаси… братика», - произнес напоследок Бран и голова его безвольно свесилась на чахлую грудь старой Мудрой. Та, нежно гладя сына по облысевшему, обнажившемуся черепу, не глядя на Нула, сказала:

«Теперь ступай, мил-человечек, не место тебе тут. Все, что надо было, ты услышал».

«Я ничего Светлому не скажу!» - вскрикнул Нул пронзительно.

Она досадливо махнула свободной рукой.

«Дело твое, поступай, как знаешь. Не мне тебя судить, касатик. Топай восвояси. То, что я сейчас буду делать, не для человечьих глаз. Ты и без того насмотрелся достаточно».

Нул кое-как выпрямился над ними, потупив взор, низко поклонился. Повернулся, чтобы уходить, но недосказанное не пускало. Не глядя на Мудрую и атамана, он через плечо спросил:

«Где сейчас Светлый? Он, вроде, с кем-то приходил?»

«С ним была послушница из храма подземных богов», - невнятно, будто бы с набитым ртом, отвечала ему Мудрая.

Нул прижал ладонь к груди и, кивнув старухе напоследок, поспешно заковылял прочь от оставшихся в Гиблом лесу матери с сыном.

*

Ужаленный гневом, ревностью, досадой на собственную доверчивость, он, как мог, быстро, ковылял прочь от Гиблого леса. Яд ненависти постепенно впитывался в текущую по глиняным жилам лимфу, отравлял скверной душу. Впервые в жизни он ненавидел кого-то столь сильно и столь самозабвенно, наслаждался черно-маслянистыми переливами ненависти, сжимавшей его, как огромная змея, в тугом мускулистом кольце.

Он ненавидел себя, клял за доверчивость и наивность. Как он мог быть настолько слеп и глух? Как мог не замечать, к чему все идет? Беловолосый упоминал при нем Аласту, а он, Нул, даже спрашивал потом зверолюдей, что это такое. «Богиня, - отвечали те ему, - Всеблагая Предвечная дева. Та, что создала весь мир». Каждый раз при упоминании Ее запретного имени внутренний экран его памяти полосовал ледяной синий взгляд, такой знакомый и такой любимый. Его собственная душа смотрела на него этим взглядом, он наделил ее им, взглядом той, кого любил больше жизни, больше всего на свете. И... если подумать, ведь он же знал, как зовут Лунную госпожу. Но даже когда Светлый безо всякого почтения произнес ее имя, когда фамильярно огласил не дворцовую, публичную его часть, а приватную личную, даже тогда наивный Нул ничего не заподозрил. А ведь мог хотя бы попытаться уничтожить Светлого уже тогда. Ведь у него уже были эти гранаты, за которые Бран и богатыри отдали свои драгоценные жизни.

Но он не стал. Не сделал. Наивный, добрый дурак! Неужели он и выжил-то только затем, чтобы помочь Светлому осуществить, что тот задумал? Неужели его - простофили-добряка - усилиями мир будет разрушен, а Лунная дева... нет, это невыносимо! - Лунная дева полюбит врага?! Уже полюбила...

«Глупый добряк! – обливаясь парализующим стыдом, угрюмо думал Нул. - Лопух! Тряпка! К чему привела тебя твоя мягкотелость?» Он делал добро, потому что, глядя с юных лет на Беловолосого, вбил себе в голову, что нужно помогать людям. Делал добро, потому что думал, что сам того хочет. Надеялся, что, поступая с другими по совести и справедливости, получит равное отношение и к себе.

Но что же в итоге получил он? Ничего. Он все потерял. Власть, жизнь, сестру, тело. Последнее, что было у него, - душу, и ту едва не похитил прельстивый душегубец. Он покусился на святое - на любовь Пресветлой девы, вероломно украл ее, и уж этого злодеяния Нул ему ни за что не простит.

Доброта ни к чему не приводит. Лишь к потере себя и всего, что любил. Права была сестра: в выигрыше лишь тот, кто сам о себе заботиться, тот, кто вгрызается в шею первым. Тонкокожим не место в этой глупой и жестокой игре под названием жизнь. Что ж, больше Нул не будет тонкокожим. Он выучил правила, зазубрил их намертво. Теперь он - тот, кто владеет важной тайной. И он обернет это знание себе на пользу, сделает все, чтобы Светлому ничего не досталось.

Нул сам станет хищником.

Светлый. Глава 23. Предназначение

Он вернулся в свое уединенное обиталище в лесу, собрал немудреные пожитки и разорил хижину, забросав следы жилища опавшей листвой и ветками. Эмоции после страшного откровения в Гиблом лесу схлынули, он смог холодно и трезво все взвесить. Откопав тайник с оружием, в ранних сумерках он отправился в Лисью деревню на свидание с Дейдре. Нужно было успеть переговорить с новой Мудрой до того, как к нарушившим запрет плебеям заявятся каратели.

Вернувшаяся с колхозных работ Дейдре, кутаясь в поношенную свекровью шаль, вышла с ним за деревенскую околицу. В черном траурном платье, в платке на тяжелых, рано поседевших волосах, она стала выглядеть еще тоньше, чем прежде – иссохшая, как скелет, аскетически суровая, постаревшая.

- Аласта, - сказал ей Нул, кособоко шагая вровень с вдовой атамана вдоль составленной из разнокалиберных досок изгороди крайнего деревенского дома. – Расскажи мне о ней все, что знаешь, о Мудрая.

Дейдре зябко повела худыми плечами.

- Не к ночи будь помянута, - шепнула она.

- Но ведь это же ваша благая богиня! - удивился Нул. – Та, что родила весь мир.

- У Нее множество ипостасей, - мрачно покачав головой, отвечала Дейдре. – Она многолика. Она родила мир и всех людей, всех птиц и зверей для радости, но Она же – та, кто забирает дыхание жизни. Она та, кто прядет нить и обрезает ее, когда срок подходит. Поэтому будет лучше, если ты не станешь всуе поминать Ее запретного имени.

- Но ведь Богиня – это персона? – не понял Нул. – Ну, я хочу сказать, некая конкретная личность, наподобие аристократов.

- Темные – такие же Ее дети, как и все мы. Их облик, как и наш, примерно неизменен, а срок жизни конечен. Но Богиня и Небесный отец, ее супруг, не таковы. Они существуют вне пространства и времени, и не имеют постоянного телесного выражения. Лишь изредка они, если захотят, проявляются для кого-то из нас в виде голоса, или знамения, или сна. Их средоточиями являются Древо душ и Великий столичный источник. Но мне не приходилось слышать, чтобы Прародители проявлялись в человеческом облике.

- Это невозможно?

- Мы говорим о божествах, которые сотворили весь мир, как может быть в нем что-то невозможное для них? Скорее им едва ли была в том надобность. Но в предании моего народа есть упоминание о том, что Праматерь проявилась, когда проситель Эйёрн пришел к ней молить дать людям мудрых богов. В нем самом, в просителе, воплотился Небесный Отец, и вместе со Всевечной они дали жизнь роду Темных богов. Получается, Прародители могут воплотиться, когда это необходимо.

- Воплотиться?

- Прародители слишком велики и могучи, чтобы быть стиснутыми рамками одного смертного существования. Да и не выдержит смертное тело их присутствия. Поэтому чаще они являют свою волю во снах или в видениях, нашептывают нам голосом травы, пишут в небе облаками. Так безопаснее для нас, тех, кто внемлет.

- Как насчет аристократов?

Дейдре покачала головой.

- Возможно, Небесный отец мог бы воплотиться в ком-то из них, но если нет Праматери, то и Отцу нет причины проявляться. И потом, все Темные – это сыновья Предвечной, а для создания чего-то нового Ей потребен супруг, а не сын.

- Светлый.., - охрипшим голосом проговорил Нул, - тоже сын?

Горько усмехнувшись тонкими бескровными губами, Дейдре отвечала без тени сомнения:

- Светлый мог бы стать Праматери супругом, он – идеальный кандидат. Мудрая матушка в это верила. Но, - она скользнула по закаменевшему лицу Нула своим безразличным от горя взглядом, - тот Светлый, который к нам проявился, опасен для Праматери, он пугает Ее. Ведь он Ее не любит. И Она, даже если проявится, предпочтет избавиться от него, нежели сделает своим супругом.

- Ей удастся? – с замиранием сердца спросил Нул.

- Конечно, ведь Праматерь сильнее любого из рожденных Ею существ. Она всемогуща. Равен Ей по силам только Небесный отец, но Он не проявится, если Праматерь не признает Его как супруга. Этот мир и загробный – Ее владения, Небесный Отец не приходит в них без приглашения.

- А сама Праматерь проявляется только для того, чтобы породить нечто новое?

- Предания упоминают об этом лишь однажды, но да, там она проявилась в ответ на мольбу просителя о том, чтобы Она дала миру новую надежду.

- А в самом просителе в тот момент проявился Небесный Отец?

- Истинно так, - кивнула Дейдре.

- Что же стало с этим просителем после?

- Он возродился первым Темным богом и до конца жизни почитал Праматерь на заповедном острове под сенью Древа душ.

- Он нашел ее, потому что знал, кто она такая и где ее искать?

- Истинно так.

- Что же он сказал ей, едва увидел?

- Не знаю, - Дейдре развела руками. Бледное маленькое лицо ее в траурной рамке платка выглядело осунувшимся, усталым и несчастным. – Наверное, он сказал Ей, что любит Ее. Ведь это то, что любая женщина рада услышать...

- Мудрая, - Нул потянулся, чтобы обнять ее, но по вампирской привычке застеснялся. Неловко опустил руку. – Спасибо тебе, - сказал он. – Ты, правда, очень помогла. Я... больше не могу оставаться в деревне, мне нужно идти. Куда, сказать не могу. Возможно, это наша последняя встреча. Прощай.

- Ты изменился, - туманно глядя на него из глубины своего горя темными миндалевидными глазами, спокойно сказала Дейдре. Собравшийся уходить Нул замер, оглянулся на нее.

- Это правда, - ответил он. – Мы все изменились после того, что случилось.

- Ты тоже мог бы стать супругом для Праматери, - сказала ему Дейдре, плотнее закутываясь в поношенную шаль старой Мудрой и становясь в ней совсем крошечной, как куколка в коконе. – Но вначале ты должен разобраться с собой. Любишь ли ты Ее всецело? Готов ли чем угодно поступиться ради Нее - жизнью, душой? Обмана и фальши Она не потерпит.

- Спасибо за совет, Мудрая, - кивнул Нул. – Спасибо! Прости за то, что привел зло в твою жизнь.

- Такова судьба, - отвечала Дейдре и раскрыла узкую ладонь, чтобы помахать ему на прощание. – Я хотела бы, как и ты, винить Светлого в том, что с нами произошло. Но во имя всех моих умерших я должна быть честна с собой.

Нул, пожав плечами, отвернулся. «У нее беда, - подумал он, - она не ведает, о чем говорит».

...Он отправился в Саракис, размышляя по дороге о том, что помнил и узнал. По всему выходило, что Лунная госпожа не открыла Светлому тайны о том, что Аласта – это она. Но почему? Боялась, что он причинит ей вред? Но она могущественнее его, как сказала Мудрая Дейдре. И она... любит его (Нул скрипнул зубами, думая об этом), любит и помогает. Помогает тому, кто опасен для нее, любит его, хотя сам он в ответ – нет. Как же это вяжется с рассказом Дейдре? Разве возможно такое? Неужели...

Застигнутый догадкой, Нул остановился. Может ли быть так, что Лунная госпожа не знает о том, что она – богиня? Ведь лучше всего спрятано то, что на виду. Лунная госпожа способна стать вместилищем богини, но пока кто-нибудь не придет к ней и не назовет в ней богиню по имени, она так и останется – ни больше, ни меньше – Лунной госпожой! Светлый не разглядел в ней богини, не назвал ее. Вот она ему и не открылась. И она помогает ему как Лунная госпожа – прекрасная дева-ангелица, влюбленная в демона-разрушителя. Но если Нул поведает ей тайну о том, кем она является на самом деле, ее любовь к предателю всего честного мира исчезнет. И, обретя могущество, она растопчет Светлого как ничтожного червяка.

А потом...

«Богиня проявится, чтобы создать новую жизнь, - сглотнув, подумал Нул. – Для этого ей понадобится супруг. Светлый и братья-аристократы не подходят, зато... – он задержал дыхание и зашагал по шпалам, проложенным для мусорной дрезины, очень медленно и осторожно, будто хромой уличный кот, вышедший на незнакомую помойку для охоты. – Зато».

«Я должен попасть в храм, - понял он, испытывая нерешительный, но все же самый настоящий азарт, предчувствие поживы. – Попасть туда, когда Светлый уберется в столицу, как задумал».

Перехватив на плече тяжелый мешок с оружием поудобнее, он ускорил шаги. Очертания плана дальнейших действий медленно вызревали в его воображении по мере того, как он приближался к городу.

*

Ему нужно было проникнуть в храм, пробраться к Лунной госпоже. Возможно, он сумел бы прокрасться по межмирью, но ведь и время требовалось подгадать точное – аккурат тогда, когда Светлый избавит от своего присутствия Саракис. Как же узнать, когда он это сделает? Связаться с сестрой и спросить у нее? Нет, Нул предпочел бы без необходимости не прибегать к этому способу получить информацию. Что же оставалось? Пройти, как лазутчик, по межмирью и сориентироваться, что делать дальше, уже на территории храма? Если сестра, или Светлый, или даже Лунная госпожа почуют его, миссия будет провалена. Он ведь не просто хотел насолить Светлому, он задумал его переиграть. Нельзя допустить, чтобы из-за какой-то досадной оплошности, случайности, недоработки весь его замысел провалился. А это означает, что ему потребуется надежный союзник в храме. Кто же это может быть?..

Нул перебрался в Саракис, спрятал оружие в надежном месте, ночевал на крышах домов и на сеновалах. Глиняное тело не боялось холода так, как настоящее, а собаки не могли его унюхать и шума не поднимали. Запас трав, из которых он делал смягчающую мазь для своих негнущихся конечностей, у него имелся при себе, воду для настоев он по ночам набирал в колодцах. И все это время думал, кого же он может использовать. И, наконец, додумался.

Вечером третьего дня своего пребывания в Саракисе он направился в «Затмение» - тот самый кабак, в котором во время сатурналий Светлый с подачи Нула и Брана впервые встретился с повстанцами. Хозяин узнал его, кивнул, как знакомому, выставил кружку дешевого пива. Потягивая его и не чувствуя вкуса, Нул коротал время в темном уголке заведения, дожидаясь появления связного. Он ни о чем с повстанцами не договаривался и, вполне возможно, после гибели атамана и богатырей в музее они не рискнут больше иметь с ним дела. С другой стороны, им ведь наверняка любопытно, куда подевался Светлый. Кого и спрашивать об этом, как не Нула.

Его расчет оправдался. Повстанцы явились на следующий день, ближе к закрытию, когда в кабаке остались только закемарившие в подпитии завсегдатаи. Кай – Нул опознал его по подтянутой фигуре – и с ним двое телохранителей вошли внутрь, обменялись кивками с хозяином и прямиком направились к погруженному в полумрак краю стойки, где с выдохшимся за вечер пивом притулился Нул. Повстанцы технично обсели его, загораживая от любопытных глаз, и Кай спокойно поинтересовался, что побудило «их доброго друга Отшельника» искать с ними встречи после череды недавних драматических событий.

«Светлый обманул нас, - в тон лидеру повстанцев отвечал Нул, - переиграл. Но время пока не вышло и у нас еще есть шанс воспользоваться ситуацией. Для этого мне понадобится твоя помощь, Кай».

«Подробнее», - не меняясь в лице спросил его Кай. Он еще проживал свою первую жизнь, следил за собой, держал тело в форме. Нул не решился бы сказать, сколько Каю лет, под пятьдесят, может, но выглядел тот значительно моложе. У него были густые рыжие волосы, кожа в золотистом загаре, выразительные серые глаза, и с самого начала Нулу все казалось, будто он встречал кого-то, похожего на Кая. Он силился сообразить, кого, и, наконец, недавно, думая о том, как проникнуть в храм, вспомнил.

«Смотри, - сказал ему на это Нул. – Мы все знаем, что беды нашего народа от аристократов. Зверолюди прокляли нас несмертием, но угрозу представляют не они, а аристократы с их бессмертием и ядовитой кровью. Именно они загнали вас в подполье, верно? – Кай и телохранители угрюмо кивнули. – Под предлогом защиты зверолюдей они создали систему, в которой самим зверолюдям тоже не нашлось места, их положение немногим лучше нашего, если здесь вообще применимо слово «лучше», - он криво усмехнулся. – Свободнорожденные рождаются и умирают в неведении, но даже их жизни не стоят и обола в пересчете на интересы аристократов. По прихоти какого-нибудь судьи-самодура любой из этих так называемых свободных граждан рискует лишиться жизни и души, обречь весь свой род на позор и страдания. Как же так получилось, почему? В чем же логика? Ведь зверолюди почитают своих аристократов в качестве благих богов, но я не вижу благодати в той системе отношений, которую они установили в обществе. Может быть, потому что ее нет? И аристократы руководствуются какими-то своими собственными, недоступными нам, простым смертным, соображениями? А зверолюди… ну, мы видим и сами, они честны и благородны, они великодушны, но у них как у народа нет никаких амбиций, они склонны к фатализму и пессимизму, готовы покорно умереть по прихоти аристократа. Как погибли Бран и богатыри. Ведь они знали, что Светлый позвал их на верную смерть. Знали, и все равно последовали за ним».

«Я слышал, рейд милиции на музей в ту ночь был чистой случайностью», - сухо возразил Кай.

«Возможно, - повел плечом Нул. – Но рано или поздно эта случайность превратилась бы в закономерность. Светлый намеревался разрушить Купол, можете представить, как много зверолюдей погибло бы в этом случае?»

«Разрушить Купол?! – изумился Кай. Телохранители переглянулись. – Но как? И… зачем?»

«Он говорил, что хочет спасти зверолюдей от участи рабов».

Кай, закусив губу, побарабанил пальцами по затертой столешнице барной стойки.

«Странная логика», - пробормотал он.

«Странная, - согласился Нул. – Я был там, - продолжал он, вновь завладевая вниманием собеседников. Хотя поначалу они и были настроены скептически, но слушали его с жадным интересом. Им хотелось узнать, каких дел натворил так поразивший всех Светлый. – В музее. Когда нагрянул патруль и всех покрошили. Я… не совсем живой, как видите, мне удалось затаиться так, что меня не обнаружили. Только поэтому я спасся. - (Он не врал, просто недоговаривал. На самом деле он соскочил в межмирье и оттуда, оцепенев от ужаса и горя, наблюдал, как Брана сотоварищи убивают). – Я видел, как Светлого тоже… смертельно ранили и он упал, но знаете, что я вам скажу? – слушатели покачали головой. – Ведь Светлый знал, что он неуязвим. Просто не мог не знать об этом. Знал он и о том, что Бран с богатырями смертны. И все же в легкую разменял их жизни на какой-то неведомый нам результат».

«Что ты имеешь в виду?» – нахмурился Кай.

«Светлый сейчас в храме подземных богов, готовится переместиться в Столицу. О своих планах все здесь разрушить и восстановить справедливость он больше не заикается».

«Ты встречался с ним?»

«Несколько дней назад он имел наглость заявиться в Лисью деревню, толковал со старой Мудрой. Упокоил по дороге Туарега и Дано, чем наверняка навлек гнев властей на слободку».

Кай досадливо цокнул языком. На лицах телохранителей, отчетливое, читалось неодобрение.

«Ты знаешь, чего он хотел?» - спросил Кай.

«Он приходил за трофейным оружием из музея, - кивнул Нул. – Но я ему его не отдал. Тогда он сказал, что поедет в столицу».

«Зачем?»

«Он все талдычил о разрушении Купола, но знаешь, Кай, как по мне, так цель его совсем другая».

«Какая же?» - подавшись к Нулу, спросил сквозь зубы Кай.

«Как по мне, так он просто хочет встроиться в здешнюю иерархию и стать одним из так называемых небожителей, чтобы наслаждаться своей безраздельной властью над жизнями и смертями подданных», - вновь поведя здоровым плечом, веско отвечал Нул.

Кай задумался. Телохранители молчали. Хозяин кабака с невозмутимым видом протирал кружки сухой тряпицей. Парочка завсегдатаев у ближнего ко входу стола вяло перекидывалась какими-то избитыми пьяными репликами.

«Зачем же ему было нужно оружие?» - спросил, наконец, Кай.

«Подкрепить свою заявку на власть убедительным аргументом, - предположил Нул. – Возможно, он собирался шантажировать столичную верхушку тем, что разрушит Купол в случае, если они не примут его условий. Накануне газеты писали, что аристократы намерены послать сюда брата Императора, значит, к появлению Светлого они отнеслись серьезно», - о предстоящем визите Лучезарного дона и в городе, и в кабаке гудели все, кому не лень. Обычно никому не интересный «Глашатай Саракиса» в минувшую луну собрал целые толпы вокруг стендов, на которых вывешивали объявления и новые выпуски газет, а глашатаи охрипли, второй день читая передовицу для всех желающих послушать последние известия.

«Странный какой-то способ завоевать доверие будущих коллег», - хмыкнул Кай, по виду которого было ясно, что он тоже знаком со взбудоражившей горожан новостью.

«Кто поймет, по каким законам движется нечеловеческая мысль? – повторил Нул свой тезис, и на сей раз увидел в лицах слушателей согласие. – Как бы то ни было, в скором времени Светлый отправится в столицу и, вполне возможно, там начнется суматоха и передел власти. Мы можем воспользоваться этим с выгодой для себя».

Кай ничего не ответил, но взглядом велел – продолжай.

Глубоко, одними ноздрями вдохнув, Нул заговорил.

«Какую перспективу для себя и своих детей вы видите в здешнем обществе? Именно вы, со всем своим бессмертным потенциалом, - Кай и телохранители сардонически усмехнулись. – Даже если дети ваших детей сумеют найти себе не оскверненных проклятием партнеров и у них родится здоровое потомство, как это поможет непосредственно вам и вашим детям? Никак. Ни перволюди, ни аристократы не в силах снять с вас этого проклятия. Желая стать обычными людьми, вы можете, как и я, пройти дорогой страданий и поставить на кон все, но в итоге самым большим, что вы получите, окажется поддельное тело калеки, - он криво развел руки, демонстрируя себя. Телохранители нахмурились, задумавшись, Кай буравил Нула неотрывным взглядом. – Все возможности, все пути, предусмотренные для нас в этом построенном не нами мире, ведут в тупик. В нем нет для нас места. Аристократам наши чаяния и беды неинтересны. Никто не позаботится о нас, кроме нас самих. Не окажет помощи, не скажет слова поддержки. Для них, всех остальных, мы – проклятые, третий сорт, человеческий мусор. Но так ли это?

Я с сестрой пришел из-за Купола, и там вампиры, такие, как мы, правят миром, а все остальные люди у них служат кормовым подспорьем, - слушатели покривились, но Нул знал, на что шел. – Все остальные люди мечтают умереть в молодом и сильном возрасте, чтобы потом, став, наконец, полноценными, наслаждаться несмертной жизнью вечно. Потому что единственной угрозой существованию таких, как мы, за Куполом был Светлый, но он сейчас здесь, занят придворными интригами и едва ли ему удастся попасть назад на материк. Прочие аристократы тем более не питают никакого интереса к внешним землям».

«Что же ты предлагаешь?» - озвучил вопрос Кай, хотя по виду его было понятно, что он начал догадываться о том, куда Нул клонит.

«У меня есть оружие, достаточно, чтобы прорваться сквозь Купол в его и без того уязвимом месте. При наличии лодки мы – те, кто захочет присоединиться, - могли бы достигнуть материка, а там, дальше, я знаю, куда идти, ведь я же местный. Там мы сможем жить по своим правилам, и ничей язык не повернется назвать нас третьим сортом или проклятыми. Мы сможем жить там веками – и мы, и наши близкие – наслаждаясь свободой и властью, всеми привилегиями, которые дарует несмертная жизнь и которых здесь мы – по воле других несмертных – насильственно лишены».

«А от нас ты чего хочешь?» - после долгого молчания спросил, наконец, Кай.

«Мне нужно попасть в храм, - глядя ему в глаза, ровно отвечал Нул. – У меня там сестра. Я хочу забрать ее из вольеров и вернуться назад, в земли, на которых мы станем сами себе хозяевами».

«Что ж вам там с самого начала не сиделось?» - недоверчиво усмехнулся Кай. Он сохранял невозмутимость, но по взгляду было видно, что мысль его лихорадочно работает.

«Мы были молоды, наивны и глупы, идеалистичны. За что и поплатились, - криво улыбнувшись, Нул показал на себя. – Я слишком большую цену заплатил за науку. Жаль, что рядом не нашлось никого из старших, кто смог бы объяснить мне, что к чему, еще при жизни. Ведь попытки притвориться человеком напрасны. Куда разумнее и честнее признать, что мы не люди, и никогда ими не были. Наша судьба – другая. Может быть, не лучше, но и ничуть не хуже человеческой. И уж точно мы заслуживаем того, чтобы быть хозяевами собственной судьбы».

«Ты можешь проникнуть в храм и без нашей помощи, - осторожно сказал Кай, не спуская с Нула пристального взгляда. Речь калеки произвела на него впечатление, но все же что-то останавливало его порыв дать немедленную реакцию на предложение. – Ведь, как ты говоришь, у тебя есть оружие, украденное из музея Светлым».

«Есть, - не моргнув глазом, согласился Нул. К этому вопросу он был готов. – Но оно обладает разрушительным эффектом. А я, в отличие от Светлого, не собираюсь разбрасываться жизнями людей, которые дороги мне и моим друзьям. Тех, кто так же, как и я, вынужден избывать не заслуженное нами проклятие».

Кай продолжал молча буравить его потяжелевшим взглядом, и Нул слегка улыбнулся, надеясь, что выглядит в полной мере простодушно и безобидно.

«Мы с сестрой встречали ее в вольерах еще малышкой, - сказал он, как мог, доброжелательно, но прозрачные глаза Кая все равно потемнели от внезапного страха. – Помню ее и повзрослевшей. Такая необычная красота, и цвет глаз, и волосы, - твоя порода, не спутаешь. Я хотел бы, чтобы она оставалась молодой и красивой как можно дольше. Хотел бы этого и для собственной сестры, но, увы, получилось иначе».

«Как давно ты понял?..» - глухим голосом спросил его Кай. Лежащие на столешнице крупные руки его сжались в кулаки.

«Когда увидел тебя, вспомнил… - немного слукавил Нул, но запнулся, поняв, что лидер повстанцев спрашивал не об этом. – При первой встрече, - сказал он, глядя в исказившееся от досады лицо Кая. – По форме ее души сразу было видно, что она одна из нас, - Кай вздрогнул, а один из телохранителей скорчил мимолетную гримасу. - Мы ничего ей не сказали. Просто вывели ее и подружек из вольеров, находиться в которых для них было смертельно опасно».

Неосознанно надвинувшийся, нависший над ним Кай слегка расслабился после этих слов, чуть откинулся на низкую спинку стула. Побарабанив пальцами по потемневшему лаку на дереве столешницы, сказал:

«На днях в храме были упокоены трое вампиров, слыхал об этом?»

Нул, не сдержавшись, приоткрыл рот.

«Нет, - с похолодевшим сердцем отвечал он, пытаясь справиться с готовой немедля заголосить паникой. Нет, это не может быть сестра, он бы почувствовал?!.. – Кто?»

«Вот и мы думаем, кто бы это мог быть?» - протянул Кай.

«Светлый, кто же еще! – не стал подыгрывать Нул. Он едва сохранял спокойствие. - Кто из вампиров был уничтожен?» - расширил он вопрос. Голос его интонировал не очень, был вял и неуклюж, как и глиняное тело, и всего смятения передать не смог. Поэтому Каю и телохранителям его реакция показалась убедительной.

«Местный заправила, как я понял, а с ним какая-то древняя вампирица и одна из его шестерок».

«Римма? - уточнил Нул, пытаясь одновременно взять себя в руки и понять, чувствует он все еще сестру или нет. Но нарастающий ужас гасил любые попытки соображать связно. – Такая пышногрудая, бледноволосая матрона», - добавил он в ответ на недоуменный взгляд Кая.

Тот безразлично пожал плечами.

«Да, вроде она».

«Светлому видно то же, что и нам, - желая отплатить Каю за страх, вызванный внезапной шокирующей новостью, жестко сказал Нул. – Зародыш черной души. Пусть даже у твоей дочери есть прижизненная тень, а сама она не пробовала ничего крепче «живой воды», ей никогда не быть в безопасности в мире, в котором заправляют похожие на Светлого аристократы. А мы, братья и отцы наших сестер и дочерей, всегда будем испытывать обжигающий ужас от известия о том, что где-то поблизости какой-то из вампиров упокоен. Ужас и отвращение перед той участью, которую для всех нас уготовили эти безжалостные монстры. Ведь они тоже жрут наши души. Но никто не судит их за те бесчинства, что они творят».

Телохранители кивнули, соглашаясь, а Кай, потемнев лицом, сгорбился на стуле, упершись в ляжки локтями.

«Мне нужно время, чтобы все обдумать, - сказал он после длинной паузы. – Я дам тебе знать о своем решении через Зервана», - он мотнул головой в сторону хозяина. Тот, заметив, кивнул.

«Хорошо», - сказал на это Нул и протянул здоровую руку для рукопожатия.

Кай встал и, помедлив, пожал протянутую калекой руку. Развернувшись, пошел к выходу. Телохранители, оглядываясь на Нула, последовали за ним. Нул дождался, когда за их широкими спинами закроется дверь и, не выдержав напряжения, уронил голову на столешницу, упираясь лбом в иззубренное дерево стойки.

«Ефимия, - зажмуривая глаза и видя возникающее в памяти морщинистое лицо мудрой старицы, с щемящей душу тоской подумал он. – Да будь же ты проклят, Светлый, во веки веков, ты и твоя ненасытность! Будь же ты проклят, душегубец!»

*

Помотав головой, Нул снова встал с пенька, заходил по поляне кругами в беспокойстве. Задерживается его проводник, уж не случилось ли чего? Не пора ли самому поискать выход отсюда?

Он понимал, что выход искать не нужно. Он уже приходил сюда и сумел покинуть это место, хоть и натерпелся в последний раз страху. Проводник ему нужен вовсе не для этого, чтобы сбежать из желтой страны. Проводник должен отвести его в такое место, откуда он сможет быстро и оперативно проникнуть во дворец и оказаться пред очами Богини. Она сказала, что времени нет. «Ты слишком рано призвал меня, - сказала она, когда они сели в купе на двоих и поезд тронулся, оставляя позади озаренный заревом храмового пожара Саракис. – Я не смогу долго пребывать в этом теле».

У него мало времени. Сколько он уже сидит здесь в бесплодном ожидании? Он ведь даже не додумался ни до чего путного. Он полюбил Лунную госпожу, преисполнился к ней еще большего благоговения и почтения, когда Богиня воплотилась в ней. Он любит Ее безусловно. Он ненавидит Светлого. Все это так понятно и просто, но почему он должен сомневаться в своих чувствах?!..

Заслышав вдалеке отзвук волчьего воя, Нул замер. Опять этот волк! Не из-за него ли задержался проводник? Пожалуй, стоит проверить. Все равно усидеть спокойно на месте уже совершенно невозможно.

Нул заковылял в ту сторону, откуда ему послышался волчий вой. Проводник, если понадобится, найдет его по запаху – пусть тело у него неживое, но оно принадлежит человечьему миру и все равно привлекает внимание местных обитателей. Любые вещи из мира живых начинают рано или поздно привлекать внимание мертвых. Пока сами со временем не становятся частью подземного царства. В любом случае, дольше бездействовать смысла никакого нет. А ответ на загадку Богини он попробует отыскать по дороге, может быть, физические упражнения наведут его на нужную мысль? При жизни он любил размышлять на ходу.

…Кай согласился на его предложение в первую ночь Лемурий, когда Нул уже отчаялся получить от него весточку. К этой ночи до Нула успела достучаться сестра, погрузив его заново в пучину зависти и саморазрушения. Она посмела помогать Светлому, она сотрудничала с ним, по ее наводке он упокоил Ефимию, Теодора и Римму! В то время Нул не понимал, как она могла стать на сторону душегубца, она, та, кто наговорила ему столько обидных, ядовитых слов про Светлого, которая готова была сожрать душу собственного брата только за то, что тот полюбил кого-то, похожего на Беловолосого! Злость, досада и пронзительная до дрожи в губах обида овладели Нулом, и, лежа на чужом сеновале в бледных лучах луны, он провалился по межмирью настолько глубоко, что пересек нечаянно границу сумеречного царства преисподней.

Там, на усыпанной блеклыми опавшими листьями серой поляне под хмурым каменным небом он провел два дня, покрываясь, как слизью, ненавистью к себе и к другим. Перепуганная душа едва дозвалась до него, напомнив о том, что он рискует пропустить утренний выезд Лунной госпожи, собравшейся встречать на вокзале Саракиса своего Лучезарного родственника. С огромным трудом Нул заставил себя вернуться назад, на человечью сторону, и оказался в одеревеневшем теле, которое без движения остыло и почти потеряло подвижность. Страх остаться навеки парализованным помог ему вернуть контроль над членами: извиваясь, как червяк, он добрался до приставной лестницы и почти скатился по ней на землю, чудом не свернув шею, еле-еле встав, добрел, борясь за каждый шаг, до колодца, набрал воды в ведро, смешал в нем травяной настой в жидкую мазь, с помощью которой оживлялись суставы и сочленения его ненастоящей плоти. Запас трав, полученный им от старой Мудрой, подходил к концу, без него, если с Дейдре что-то случится, участи Нула никто не позавидует: его птица-душа окажется заточена в саркофаге неподвижного тела и провалится в ад нескончаемого безумия.

Но пока чудодейственная мазь подарила тепло его неживым конечностям, и на следующее утро Нул уже стоял в скоплении людей, заполонивших обочины узких улочек Саракиса по пути следования храмовой процессии. Когда наступил рассвет и мимо застывшей толпы проплыла, как дева-Заря на золотой колеснице, столичная дева, Нул, глядя на нее, испытал сильнейшее желание бросить в толпу одну из двух рабочих «гранат», которые он выискал среди трофейного оружия и спрятал в кармане теплых стеганых штанов. Ему вдруг захотелось, чтобы «граната» взорвалась - ярко, как комета, как фонтан огня, - так он чаял привлечь внимание луноликой, ночеглазой госпожи к своей персоне, прокричать ей, что он один знает, кто она такая на самом деле. При виде ее он словно опьянел. Такой беспомощности и такого всемогущества по отношению к кому бы то ни было он никогда не испытывал, эти переживания были слишком велики для него, непомерны.

Вечером, так и не получив весточки от повстанцев (кабак «Затмение» оказался закрыт, хозяин с домочадцами отправились на первую лемурийскую всенощную), Нул в числе прочих многочисленных зевак поехал на трамвае на северо-запад, в квартал гробовщиков и изготовителей поминальной утвари. Там находился храм подземных богов, к которому его тянуло непреодолимо, и ночью в нем – впервые за всю современную историю города - Божественный дон Август собирался самолично отправлять заупокойную службу поминовения душ предков.

Нул шел туда в слабой надежде увидеть вновь Лунную госпожу, испытывая по пути сложные чувства. Как он мечтал когда-то вырваться из храма, сбежать, поставил ради этого на кон все, что имел! Теперь почти на что угодно готов, лишь бы проникнуть внутрь. Он чувствовал себя глупым, нелепым перевертышем: как тот, кто всю жизнь хотел быть похожим на кого-то другого, а в итоге не сумел стать даже самим собой. В толпе празднично наряженных, надушенных парфюмом людей он взобрался по узкой улочке, увешанной электрическими гирляндами фонариков, заставленной пестрыми палатками торговцев снедью, спиртным и амулетами, вверх по холму к распахнутым настежь внешним воротам храма. На входе румяная девушка-грация, за спиной которой возвышался суровый и статный гвардеец с алебардой, протянула ему чарочку со священным питьем. С изумлением он узнал в девушке дочь Кая, помедлил, пробуя подобрать разбежавшиеся от неожиданности слова, но заговорить с ней не рискнул. Вместо этого, глядя в грустные серые глаза прелестной грации, взял предложенную ему чарку, пригубил и тут же ощутил, как тепло заструилось по глиняному телу. Незабываемый вкус «живой воды», с явным добавлением которой было сделано крепленое храмовое вино, взбудоражил воспоминания о его пребывании под крышей этой громады. С трепещущей как пламя свечи на ветру в груди душой он шагнул в открытые створки высоких ворот, и очутился на территории храма.

Там вовсю разворачивалось праздничное действо. Гремели барабаны, ритмично вскрикивали танцоры, народ толпился вокруг столиков предсказателей судьбы и продавцов священных реликвий. В чаше с углями дымились благовония. Оглянувшись на ворота, возле которых, фальшиво улыбаясь, приветствовала других входящих посетителей дочь Кая, Нул, вздохнув, направился к следующим воротам, за которыми начиналась территория храмового святилища. Тут тоже было тесно от столпившегося на площади перед главным молельным зданием народа. Впереди, укрытые на случай непогоды разноцветными тентами, располагались сидячие места для знати и высшего жречества. Дальше за ними зеваки поплоше заполнили все пространство, лишь изредка над морем голов покачивались высокие, отороченные собачьим мехом шапки храмовых гвардейцев, призванных не допустить беспорядков. Нул попытался протолкаться в толпу поглубже, но не преуспел, и остался стоять почти в дверях, дожидаясь начала богослужения. Он вертел по сторонам головой, присматриваясь, нельзя ли затаиться где-то в уголке и, воспользовавшись праздничной суматохой, прошмыгнуть во внутренние храмовые ворота, а заодно разыскивал взглядом лица знакомых. Едва ли Кай сотоварищи рискнут заявиться в храм, но раз его дочь здесь… все возможно. Но постепенно внимание Нула переключилось на то, что происходило в глубине молельного дома.

Грянула полночь, и мерный, как прибой в скалах, грохот барабанов во внешнем саду стих. Толпа уплотнилась от горожан, желающих взглянуть на небывалое зрелище, Нул даже обрадовался, что не стал отдаляться от выхода, иначе его наверняка затиснули бы куда-нибудь в угол, из которого ничего не увидишь. Ударил гонг, и к украшенному цветами и благовонными свечами алтарю в глубине молельного зала церемонной семенящей походкой вышли одетые в темные платья девушки-послушницы, неся в черных лакированных шкатулках дары. Они поклонились статуям Подземных божеств, стоящим в углублении молельного зала, и, возложив дары на алтарь перед ними, бесшумно удалились.

Гонг ударил во второй раз. Толпа затаила дыхание. Нул и сам невольно проникся торжественностью момента, когда из скрытых за алтарем покоев вышел Лучезарный дон, одетый в украшенную перьями маску и пышные одежды первосвященника. Они были белоснежного цвета – длинные парчовые туфли с помпонами на носках, пышные шелковые штаны, в которые была заправлена широкого кроя белая туника с длинными рукавами, поверх туники светло-серая, расшитая жемчугом, накидка, подпоясанная черным поясом. Лицо маски было белым и бесстрастным, ничем не украшено, но вдоль нее, скрывая волосы, пышной гривой спускались перья и меховая оторочка, в которой сверкали капли горного хрусталя. Дон был среднего роста, под всеми слоями церемониальной одежды трудно было разглядеть, какого он телосложения, но двигался он, словно молодой хищник, гибко и плавно. Остановившись перед алтарем слева, не доходя трех шагов до середины площадки, он отточенным движением повернулся спиной к публике, отвесил низкий поклон статуям божеств и, опустившись на колени на заранее подготовленную для него черную подушку, сложив перед грудью ладони, громким жреческим голосом принялся нараспев читать гимн, восхваляющий владык Преисподней. Верующие, повторив его молельный жест, опустили головы, внимая речам первосвященника. Действо заняло какое-то время, а потом с новым ударом гонга одетые в черное служки вынесли дону бубен и он встал со своего места, высоко поднимая его. Началась священная пляска.

Нул смотрел с неудовольствием на то, как аристократ двигается. На закрытых всенощных в храме ему доводилось видеть, как эти пляски исполняют люди – послушницы-хористки пели, молодые жрецы подыгрывали им на флейтах и барабанах, танцоры выплетали в фигурах танца сложный красочный узор. Зрелище было величественное и завораживающее. Но оно ни в какое сравнение не шло с тем, что проделывал на возвышении молельного зала один-единственный дон, чьим музыкальным аккомпанементом были только редкие, гулкие звуки туго натянутой кожи бубна. Его движения, его комканная, нечеловеческая пластика, его прыжки похитили все внимание публики.

Нул следил за ним, испытывая мучительное чувство восхищения и зависти к чужому искусству, и еще – как будто бы ностальгию, узнавание, словно он уже когда-то видел этот танец. Нахмурившись, он силился припомнить, где же, как такое вообще возможно. И в миг, когда дон особенно сильно и пружинисто подпрыгнул, трескуче вскрикивая из-под своей косматой маски, вокруг Нула вдруг с ослепительной правдоподобностью разлилось прозрачное весеннее море. Он увидал острый нос отцовой лодки, плывущей по бритвенно-синей голубизне воды, услыхал скрип уключин, куски талых льдин толклись в струящихся волнах, их мокро-холодный запах, крики и гомон чаек на камнях далеких островов донеслись до него, а среди них – трубные рыки тюленей, резвящихся на берегу, мимо которого отец крохи-Лучика почтительно греб на своей лодке. Сам Нул-Лучик, опершись подбородком на борт лодки и свесив из овечьего тулупа к воде руку так, что висящая на пристежке рукавичка почти касалась дышащей морозным паром воды, прикипел взглядом к огромным серым тушам, ворочающимся на покрытой чаячьим пометом гальке – на суше тюлени казались ему беззащитными, смешными, несуразными. Он видел, как, отталкиваясь ластами, какие-то из них пытались передвигаться с место на место, и фыркал носом пренебрежительно, наблюдая комичные, похожие на бессильные конвульсии, перемещения толстяков. Отец пристыдил его за невежливость, а вскоре Лука и сам убедился в том, насколько был неправ насчет ловкости тюленьего народа. Однажды он увидел их плавающих в волнах, легко и стремительно они совершали кульбиты сквозь упруго-текучую плоть океана, и, засмотревшись, он чуть не кувыркнулся вниз головой с лодки, настолько заворожила его красота подводного тюленьего танца. А, наблюдая за Лучезарным доном, он узрел этот танец вновь, только дон плясал его не в воде, а на суше, и никого из его покинутых на материке собратьев вокруг и в помине не было.

«Собратьев», - споткнулся Нул на этом невольно подвернувшемся слове. Вспахивая пласты памяти, обнажались воспоминания: рыжий чубчик Бельчонка, которым он встряхивал, как петушок гребешком, когда говорил, блеск его потешно выступающих передних зубов в полумраке вольера, чуть шепелявый речитатив: «…и вот в тот год, когда премудрый господарь Молох затеял великое наступление на земли зверолюдей, с волчьей стороны, из-за стены Тумана, явился нечестивец, его бывший слуга, явился, чтобы свершить свое злейшее дело…» На материке Светлый водил дружбу с волками, стал другом и покровителем тюленьим людям, здесь, в Империи, прибился к лисьим. В каждом племени зверолюдей его почитали как бога. Понятно, почему здесь, где по-прежнему живут и царствуют аристократы, рожденные на свет от союза самой Праматери с воплощенным Небесным отцом. Но откуда о них известно за пределами Купола, где прошло уже почти два века изоляции? Неужели когда-то у каждого материкового племени зверолюдей был собственный бог, хорошо знавший повадки своего народа? Неужели когда-то Лучезарный дон Август на самом деле принадлежал к тюленьему роду?..

Он не успел заострить на этой догадке внимание, потому что нечеловеческий танец дона закончился. Сложив руки по швам и вытянувшись во фрунт, аристократ замер. Служки в черном подбежали и почтительно забрали у него бубен. Дон стоял не шевелясь, пышная маска на его лицо не двигалась, но вдруг из-под нее раздался громкий голос:

- Возлюбленные граждане Саракиса, благодарю вас за то, что собрались здесь сегодня в эту первую праздничную ночь Лемурий! Я счастлив и горд вместе с вами почтить славную память предков и отцов-основателей этого города, воздать дань уважения и хвалы священной Матери-земле и всем трем Ее ипостасям: Деве-невесте, Мудрой жене и Старухе-душеводительнице. А еще я счастлив и горд донести до вас восторженную весть о том, что среди нас, ваших скромных правителей, появился новый младой Божественный родственник, близкий по духу и крови мне, вашему покорному слуге, и моей племяннице, донне Фредерике Сиятельной! Позвольте же мне представить его вам!

Открыв рот, совершенно растерянный, Нул наблюдал, как на подмостки молельного зала перед алтарем выходит Светлый собственной персоной под руку с Лунной госпожой. У всей толпы занялось дыхание при виде двух аристократов – несравненной Девы-лебеди в вуали и длинном бархатном синем платье и приглаженного, лощеного Беловолосого - в белой полумаске, скрывающей лишь верхнюю часть лица, с самодовольной улыбкой на губах, в черных с серебром одеждах. Дева вывела его к публике за руку, как жениха, встав по одну сторону от алтаря, дон Август по другую. Лучезарный аристократ расширил приветственную речь, представляя новенького народу и называя его «молочным именем», данном ему в честь божества-покровителя. Светлый тоже что-то говорил, общаясь с толпой легко и непринужденно, как будто только это и было всегда его основной обязанностью. Нул не слушал. В голове его было пусто, лишь гулко звенело изумление на собственную прозорливость – а ведь он и не предполагал, что окажется настолько прав, сочиняя для Кая сотоварищи байку про намерение Светлого влиться в Императорский ближний круг. А потом Лунная дева подошла к Светлому, оба повернулись лицом друг к другу, боком к толпе. Светлый сдернул маску, наклонил голову, а дева, приподняв скрывавшую ее лицо плотную газовую вуаль, привстала на цыпочки и запечатлела поцелуй на лбу новопровозглашенного родственника.

Толпа ахнула, растроганная и покоренная очарованием жеста, а Нул от обуявшего его гнева едва не провалился вновь на мертвую сторону. Аристократы закрыли лица и, взявшись за руки, повернулись к толпе, поклонились ей, будто актеры на бис. Удалились, вместо них на сцену выпорхнули грации в легких прозрачных одеждах, хрупкие и трепетные, словно живые цветы на сквозняке. Не задерживаясь дольше, Нул протолкался сквозь плотно стоящих людей, выбравшись на пустое место, остановился, задыхаясь. Ему хотелось плакать и выть, или повернуться и швырнуть в столпившуюся в храмовом дворе толпу «гранату». Желание разрушать было настолько сильным, что Нул обхватил себя здоровой рукой за шею, крепко закусив губу, согнулся, борясь с собой. Как же ему хотелось кого-то убить, разорвать на части, выпустить кишки и кровь! «Кого-то?!» - Нул глухо, как зверь, усмехнулся. Кое-кого одного. Единственного, для кого простой и легкой смерти никогда не будет достаточно. Не-ет, он должен сполна вкусить унижения и горечи поражения! Он должен пройти все круги ада перед тем, как умереть самой жалкой, распоследней собачьей смертью! И никто иной как Нул позаботиться об этом, уж будьте спокойны!

Приступ ненависти миновал, Нул с трудом выпрямился, зашагал кособоко прочь из храма. Увидев дочь Кая на входе в храм, он намеревался подкараулить ее, когда она сменится, и попробовать потолковать с ней, но, завороженный действом в святилище, упустил свой шанс. В воротах никого уже не было. Опустошенный, он вышел из храма, зашагал по притихшей и обезлюдевшей торговой улочке. Через два дня он придет сюда еще раз, попытается прошмыгнуть во внутренние храмовые пределы. Раз уж повстанцы не хотят помогать ему, он сделает все сам, не впервой. Вдруг он ощутил, что кто-то следует за ним по пятам. Замедлив ход, оглянулся. Шагах в десяти от него с сосредоточенным видом спускался по холму Кай, заметив, что Нул остановился и смотрит на него, он тоже настороженно замер. Потом, скупо улыбнувшись, приблизился.

- Мои люди увидели тебя в толпе, - сказал он, кивнув вместо приветствия, - доложили, что ты уходишь.

- Нездоровится, - хрипло сказал Нул. После борьбы с собой он чувствовал невыразимую усталость, хотелось найти где-то первый попавшийся безопасный уголок и лечь там, спрятаться в норку, забиться в нее, как больному ослабевшему животному. – Я встретил твою дочь у ворот, - добавил он, припомнив.

- Ты оказался прав, - перебил Нула Кай, подходя к нему вплотную. Калека разглядел, что лицо того взволновано, глаза недобро сверкают. – Светлый предал нас, а аристократы, как и вампиры, способны видеть проклятую душу даже в живом человеке. Надеюсь, твои слова о побеге тоже не ложь.

- Нет, - глядя снизу вверх и с трудом выдерживая интенсивный взгляд Кая, ответил Нул. – Но вначале я должен вызволить сестру из плена.

- Моя дочь поможет тебе, - сказал Кай решительно и угрюмо. – Проведет в храм, когда дон и Светлый уберутся оттуда. А взамен ты и твоя сестра выведете ее за пределы Купола. – Нул кивнул, ни о чем не спрашивая. – Еще я хочу, чтобы ты передал мне часть оружия, которое вынес из музея. Показал, на что оно способно. От старейшин я слышал, что оно едва ли исправно.

- Я покажу и ты убедишься, - без колебаний отвечал Нул. – Когда?

- Завтра, - Кай посмотрел на светлеющее небо, улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. – Сегодня, - поправил он сам себя. – Вечером, в четвертую стражу. Встретимся в «Затмении».

Нул кивнул, они пожали друг другу руки и разошлись, каждый в свою сторону.

*

Просьба Кая отдать ему оружие смутила Нула. Из возбужденного бормотания Светлого, когда тот впервые обнаружил «гранаты», он помнил, что они бывают разного функционала и степени убойности, а те, что лежали в витрине музея, Светлый счел бесполезными, у них не было «чеки». Чтобы привести «гранату» в действие, эту «чеку» нужно было вырвать, а саму «гранату» швырнуть в ту сторону, откуда исходит угроза. В зависимости от типа, «граната» могла взорваться и нанести врагам увечья, или воспламениться и тогда пламя получилось бы очень настырное, способное, по словам Светлого, прожечь металл. Его нельзя погасить водой и лучше держаться от него подальше, пока оно само не выгорит.

Из всего набора «гранат» и «бомб», которые Бран сотоварищи, не глядя, нагребли в мешок из музейных запасников и позже сумел умыкнуть Нул, только две, отличные друг от друга по форме и весу, имели нечто, похожее на «чеку», с точки зрения калеки. Это могла быть и вовсе не «чека», или сами «гранаты» не «гранаты», а что-то другое – Нул толком не знал, а все чертежи, если и содержались в них полезные сведения, он в сердцах уничтожил после последнего визита Светлого. Поэтому он просто закопал мешок с трофейным оружием в сене облюбованного им сеновала, а позже, найдя дорогу в вечно осеннее царство преисподней, перепрятал добычу там, в корнях дерева в лесу мертвых. С собой он забрал две «гранаты», у которых, по его представлениям, была «чека». Ему очень хотелось испытать хотя бы одну в деле, но на человечьей стороне он сделать этого не решался, боясь привлечь внимание милиции, а проводить эксперименты в преисподней ему мешало опасение стать заметным для тамошних владык – все же это была территория мертвых, к каковым он по-прежнему не относился. Поэтому, уговаривая Кая сотрудничать, он понимал, что – скорее всего – блефует, ссылаясь на разрушительную силу оружия.

И все же, раз Кай поставил такое условие, нужно выкручиваться. С мыслью о том, что для начала нужно забрать из загробной страны все припрятанное там оружие, Нул спускался по лестнице межмирья до тех пор, пока не ощутил стылый холод потустороннего приграничья. Душа всякий раз трепетала в нем, когда, шагнув вслепую, он оказывался под низким, каменным, угрюмым небом края бесконечных утрат. Старая Мудрая говорила ему, что главный вход в загробное царство охраняет жуткая многоглавая псина, мимо которой ни одна душа не выскользнет на волю незамеченной. Но вдоль периферии стражи попадаются редко. Живую заблудшую душу, если ей не посчастливится попасть в желтую страну, уничтожат сами мертвяки, ее обитатели, или она заблудится и навеки сгинет в ядовитых туманах и бескрайних пустошах. И лишь неприкаянная душа дважды умершего – величина настолько незначительная, что против нее нет даже никакой защиты, она здесь ничему не угрожает и, коль скоро сумела выжить после двух смертей, способна беспрепятственно бродить из одного мира в другой, и обратно.

Однако стоило Нулу с зажмуренными глазами шагнуть на усыпанную поблекшими листьями скудную землю поляны, на кромке которой он спрятал оружие, как до слуха его донеслось глухое фырканье и ворчание. Похолодев от ужаса, Нул распахнул веки и увидел, что в корнях приметного дерева, куда он сунул мешок, засыпав его листьями, возится, стоя к нему спиной мохнатый серый волк, не слишком уступающий размерами самому Нулу. Почуяв появление пришельца, волк оглянулся через плечо, его злобный желтый глаз недобро уставился на замершего калеку. Волк обнажил зубы – превосходно белые в обрамлении красных десен и черных губ, глухо зарычал. В следующий миг он развернулся, набычиваясь, пригибаясь пушистой грудью к земле, чтоб наброситься, и Нул, закрыв глаза ладонью, задним ходом вскочил на первую ступеньку межмирья, едва не соскользнув с нее.

Душа в нем, как испуганный птенец, трепетала, пока он с трудом взбирался по крутым ступенькам наверх, к миру людей. Ууу, злобный волчок, непомерно твое любопытство! Что ж не бродится тебе в мирном забвении среди седых стволов загробного леса? Али запах человечий приманил к вещам твой беспокойный призрак?..

Думы о волке почему-то повлекли за собой воспоминания о Светлом, о его звероватых повадках, об убийственном, беспощадном взгляде, с каким в пору своего безумия он склонялся, не помня себя, над глиняным лицом Нула, чая перервать калеке глотку. Душегубец и вор, такой же беспощадный жадный хищник, как и тот, что попался ему в загробном лесу. Эти ни перед чем не остановятся, коль уж явились отнимать. Не важно, имущество или жизнь. Самую желанную, самую прекрасную в мире женщину. Несравненную. Ее он не уступит никому, ни стае волков, ни самому нечестивому Светлому!

Вспугнутый волком, Нул возвратился в человечий мир и в условленное время пришел в «Затмение», где, сидя за стойкой в одиночестве, его дожидался Кай. Вдвоем они вышли из кабака и под покровом теплой ранней ночи отправились на прилегающий к внутренней городской стене пустырь. Там Нул здоровой рукой достал из кармана одну из сохраненных им «гранат» и протянул ее Каю.

- Я принес две, остальные спрятаны в лесу близ Лисьей деревни, - сказал он. - Испытывать их в городе сейчас, когда все на ушах стоят из-за присутствия здесь Светлого и дона, слишком рискованно, поднимется ненужный шум. Но я отдам тебе эту и ты сможешь показать ее старейшинам, если захочешь. А уж те из них, кто застал прежние времена, глядишь, смогут подсказать тебе, исправна она или нет.

Кай, скрестив на груди руки, некоторое время с холодным любопытством разглядывал «гранату». Наконец, произнес:

- Насколько я могу судить по внешним признакам, она исправна, - Нул повел плечом. – Ты не боишься носить ее с собой?

- Нет, - с удивлением отвечал ему Нул. Чуть позже до него дошел смысл вопроса. – Что ж, раньше меня устрашила бы вероятность мучительной и неожиданной смерти, но после всего, что произошло, я стал меньше времени уделять такого рода опасениям, - он криво, как только и умел, усмехнулся.

Кай, непроницаемо глядя на него, кивнул.

- Когда же ты намерен передать мне остальное оружие?

- Твоя дочь поможет мне вывести из храма сестру и, по пути к границе Купола, мы возьмем с собой столько оружия, сколько понадобиться. Устроит?

Кай, подумав, отвечал:

- Аристократы отбывают в столицу вечером следующего после последней лемурийской всенощной дня, мы дождемся, когда вызванная их отъездом суматоха уляжется, и дочь проведет тебя в храм. Я и верные мне люди будем ждать снаружи, и без промедления покинем город. Но нам понадобится фора, чтоб опередить возможных преследователей. Хватит ли нам времени плутать по Лисьему лесу в поисках твоего тайника?

- Не беспокойся, - сказал Нул, улыбаясь шире от только что пришедшей ему на ум идеи. – Я выиграю для нас время. Да так, что всему Саракису станет не до нас.

- О чем ты говоришь? – напрягся Кай.

Нул показал ему сжатую в кулаке «гранату».

- Ты хотел посмотреть, на что способна эта красотка? – спросил он, видя, как в глазах лидера повстанцев вспыхивает огонек понимания. – Я покажу тебе. Устрою переполох в храме перед уходом.

*

Пробираясь по лесу мертвых на звуки волчьего воя, Нул вздохнул. Нет, он не собирался всерьез осуществлять свою угрозу, и в мыслях у него не было использовать «гранату» в месте, в котором полным-полно никакого зла ему не причинивших живых людей. Все, что ему было нужно, - это убедить Кая в серьезности своих намерений, заставить его купиться на ложь. Все, что было нужно, - только встретиться с Лунной госпожой. Но в итоге он швырнул эту несчастную «гранату» и устроил в храме такой переполох, какого не ожидал и сам.

Он долго думал о том, почему так поступил. Приехав с Богиней в столицу и оставшись в одиночестве, сидя в дешевом номере общежития для провинциальных паломников, остановиться в котором наказала ему Богиня, он только и делал, что думал об этом. Душа с горестным, заплаканным лицом тихо стояла напротив, не смотрела в глаза. По указанию Богини он сходил на почту, забрал там Ее письмо «до востребования», отнес его во дворец, отдал секретарю, попросив немедленно передать его дону Августу от донны Фредерики. Вернувшись в общежитие, ждал появления вестника, проводника, - и думал, думал вновь.

На душу глядеть избегал. Его глодало чувство вины. Когда в покои Лунной госпожи, нежданные, нагрянули гвардейцы, он растерялся, испугался, решил, что план провален и больше Богиню он не увидит. Он испугался… за Нее?.. за себя? А пальцы его сами собой сжались на ребристой округлости «гранаты», потянули ее из кармана. Богиня крикнула: «Не бойся, бросай!» - и он бросил, словно бы получив индульгенцию на исполнение. Но ведь это не было слепым подчинением приказу. Но ведь Богиня ничего не приказывала ему. Она как будто бы… услышала, как ему хочется устроить этот взрыв, погрузить упорядоченность и красоту материи в хаос и уродство разрушения, и просто подбодрила его, дала импульс к действию. Подстрекнула?.. Но нет. Скорее искусила безнаказанностью.

Но безнаказанным он не остался. Ковры, циновки, гобелены, деревянные конструкции храма загорелись жарко и податливо, веселое радушное пламя приняло в свои объятия и гвардейцев, и раскаявшуюся сестру, и рыжеволосую красавицу-дочку Кая. Нул с Богиней шли в сердце ревущего огня – как актеры по «тропе цветов» идут на бис среди бурных оваций поклонников – а гибнущие люди мелькали в багровых извивах пламени, словно тени грешников на глубоких уровнях преисподней. Тогда Нул чувствовал восторг, эйфорию, всемогущество, шагая след в след за той, чью силу сам пробудил. Она была прекрасна и величественна, исполнена превосходства, и он был ее раб, готовый последовать за ней, Богиней, хоть на край света; Она стала таковой после его слов, обращенных к Ней, и он ощущал себя Ее патроном и покровителем, благодетелем, даровавшим все добродетели Той, кто более всего их заслуживала. Но торжество его не продлилось долго.

Они вышли из храма сквозь заднюю, ведущую на древнее кладбище дверь, прошли меж дремлющих в высокой траве молчаливых каменных надгробий – Ефимия говорила, что в этих могилах лежат, зарытые в землю, останки зверолюдей, основателей Саракиса, но ей никто, даже другие вампиры-долгожители, не верили. Миновали они и более «свежие» могилы – хоть и было им на поверку более полутора сотен лет, но они ничем не отличались от современных, в которых покоился только прах усопших. Храм, как факел проходящих раз в четыре года всеимперских спортивных состязаний, полыхал на холме, тревожным заревом озаряя теплую ночь подступающего лета. Нещадно колотя в гонг, неслись к нему повозки с пожарными и милиционерами, спешили кареты лекарей из храма Асклепия, возбужденно гомоня, стекались зеваки.

Богиня поманила рикшу, который как раз подвез очередного желающего поглазеть на пожар и стоял теперь возле своей коляски, открыв рот. Помогая Богине взойти в экипаж, Нул вертел головой, высматривая Кая и повстанцев: хоть они и условились встретиться в другом месте, почему-то ему казалось, что они здесь, столпились за спиной и глядят осуждающе на него из темноты. Пока они ехал на вокзал и шли по перрону к ожидающему поезду, пока Богиня предъявляла проводницам билеты (они оказались у нее с собой в небольшом изящном саквояже), пока они рассаживались на своих местах в купе на двоих, Нул продолжал упиваться своим положением, какое даровала ему близость к Богине. Он словно возвышался над всем человеческим, что лежало в прахе у его ног, он был далек, оторван от людских страстей, горестей и страданий, словно бы вместе с Луной взирал из бездны неба на крошечный мир с суетящимися в нем букашками.

Но вдруг поезд тронулся и Богиня, расположившись по ходу движения и сосредоточенно глядя в отражение дорогого ручного зеркальца своими лучистыми синими глазами, спокойно сказала: «Ты поспешил, Нул. Слишком рано призвал меня в это тело, я не смогу пробыть в нем долго», - и весь воздвигнутый его воображением мир иллюзорного могущества в один миг рухнул, рассыпался, как карточный домик. Сидя спиной к движению поезда и провожая взглядом словно бы в страхе отшатывающийся от него Саракис, чей обычно безмятежный, в кудрявых завитках зелени лик был, как в горячке, озарен инфернальными отсветами храмового пожара, Нул вдруг понял, что натворил. Широко распахнутыми, остекленевшими от ужаса глазами он воззрился на Богиню.

«Я поджег город, - едва слышно сказал он, - снова поджег. Я обманул и убил тех, кто мне доверился…»

«Ты сказал, что любишь меня, - Богиня холодно улыбнулась одними губами. Звездные глаза ее, вглядывающиеся в зеркальное отражение, оставались ледяными, как стужа зимней ночью. – Призвал, и я откликнулась. Неужели же ты не знал, что под силу это лишь тому, кого малые люди называют Светлым, Разрушителем судеб и клятв? Никто иной не способен дозваться до меня и пробудить интерес. Никто иной не сможет стать моим мужем».

…Я Светлый, с горечью подумал Нул, шагая, насколько возможно, быстро по мягкой, пружинящей под ногами, усыпанной сосновыми иглами почве мертвого леса. Прежде здесь было серо и уныло, земля под ногами лежала сухая, потрескавшаяся, бесплодная. Сейчас неярко, но тепло и уютно сияли сумерки – золотисто-багряные лучи солнца, как струны, дрожали в просвете темно-бурых стволов. Волчий вой раздался вновь, на сей раз значительно ближе, - он не звучал угрожающе или тоскливо, скорее призывал собратьев разделить с ним радость от полноты бытия. Сообразив, что старается все больше ускорить шаг, Нул смущенно засмеялся и остановился.

- Куда же я так бегу? – спросил он сам себя вслух. – Ведь я-то этому волку не брат.

И все же его с неудержимой силой влекло навстречу этому вою.

Чему он так радуется в этом лесу? – возобновляя движение, подумал Нул. И тут же мысли его вновь обратились к невеселому предмету. Он – Светлый. Сама Богиня назвала его так. Признала претендентом на роль Ее супруга. Он должен был бы плясать в восторге от невероятной новости. Но вместо этого лишь слышал глухие рыдания души.

«Чего ты ревешь? – не стерпев, в сердцах сказал он ей однажды, коротая мучительное время ожидания вестей от Богини в общежитии. – Ну, чего? Когда-то я хотел быть как он, через столько прошел, разве я не заслужил награду?!»

Душа, спрятав лицо в ладони, не отвечала. Хрупкие плечи ее вздрагивали от плача.

«Сейчас уже ничего не попишешь, - сказал ей Нул, садясь обратно на низкий топчан, заменявший кровать в дешевом номере. – Беловолосый выбыл из игры, он обречен, и только я один остался из тех, кто может что-то изменить. Мне нужно пройти этот путь до конца и попытаться спасти мир вместе с Богиней. Я… не хотел, чтобы так получилось. Я… хотел быть лучше него, но… Сейчас уже ничего не попишешь».

Душа, наконец, отняла ладони от припухшего, мокрого от слез лица.

«Ты не понимаешь, - сказала она печально. – Ты все испортишь».

Нул в гневе стукнул кулаком по колену.

«Пусть так, - сказал он упрямо, - пускай. Но я хотя бы попытался не упустить шанса, в отличие от этого размазни, который сам не знает, чего хочет».

«Ты все еще состязаешься с ним, хотя скоро он будет повержен и уничтожен. Своими руками ты добился для него этой участи. И получил свою награду. Богиня благоволит тебе, как ты и хотел. Ты получил все, о чем мечтал. Отчего же не рад ты?»

«Я? – Нул изумился. – Ты спрашиваешь меня об этом? – душа сокрушенно кивнула. – Ты рыдаешь и стонешь дни и ночи напролет, и ты спрашиваешь меня, почему я несчастен?»

«Я рыдаю и плачу, потому что сердце твое рыдает и плачет, но ты не хочешь этого признавать. Ты в смятении и лжешь себе, а я горюю, потому что мы не вместе. Это же так просто, Лука. Но даже это простое ты разучился замечать».

«Замолчи! – вскочив кособоко и едва не рухнув на колени, прикрикнул на нее Нул. Пол-лица у него задергалось в нервном тике. – Заткнись, ты!.. Не соображаешь, о чем болтаешь!»

Душа, не ответив, согнулась, заслонила глаза ладонью. Сквозь пелену ярости и гнева Нул увидел, как она снова плачет. Сострадание шевельнулось в нем, но он сжал его в мысленном кулаке. Сколько раз он шел на поводу у души и куда привело это его в итоге? Он стал Светлым, таким, каким быть ни за что не хотел, обрек на гибель и страдания всех, кого любил и кто доверял ему. Стоит ли сожалеть об этом на пороге надвигающейся развязки? У него есть Богиня, он любит только Ее и ради Нее он готов на то, на что даже у его соперника оказалась кишка тонка, - он готов поступиться душой.

…Такое решение он принял, дожидаясь вестника в тесной каморке странноприимного общежития. А потом к нему на порог приполз смертельно раненый кот Лунной госпожи и испустил дух на руках у пораженного Нула. Этот же кот, у которого вдруг обнаружилась человечья душа, оказался проводником и привел его на памятную опушку в заповедном лесу мертвых. Привел, посадил там на пенек, наказал ждать от него знака и легконого умчался. А Нул остался сидеть и вспоминать всю свою жизнь, ломая голову над очевидным, а потом, привлеченный воем новоприобретенного недруга, бездумно сорвался с места и поспешил на волчий зов.

И все эти действия казались ему абсолютно естественными и правильными.

«Все равно, - упрямо думал он, продираясь сквозь густые заросли и отводя от лица ветки, так и норовящие сунуться в глаза, - если Богиня убедится, что моя любовь к ней настоящая, Она выберет меня своим супругом и вместе мы сможем подарить этому миру надежду. Даже если душа моя останется безутешной, скорбя по тем, кого я предал, и оплакивая того, кем мне уже никогда не стать. Все равно наш с Богиней союз спасет мир, и одного только этого будет достаточно мне для радости».

Волчий вой зазвучал вновь, на сей раз куда громче и ближе, чем прежде, и вместе с ним до слуха Нула донесся заливистый смех ребенка. Нет, замедлив шаг, он прислушался, двух детей. Волк и человеческие дети? Заволновавшись, Нул прибавил ходу. Но почему они звучат так, будто счастливы обществу друг друга?..

Вдалеке показался просвет в кустах, оттуда и раздавался детский смех и звериное добродушное порыкивание. Невольно стараясь ступать по ковру опавших листьев и сосновых иголок тише, Нул раздвинул очередные кусты и, пройдя сквозь них полубоком, замер, обнаружив своего проводника, прячущегося за стволом ближайшего к волчьей поляне дерева. На появление Нула он повернул голову и, нахмурившись, приложил палец к губам. Нул замер, слушая, как, лепеча что-то на непонятном тягучем языке, дети возятся на поляне. Волк тоже изредка подавал голос, и интонации его напоминали беззлобное ворчание деда, присматривающего за ненаглядными внуками-сорванцами.

Проводник махнул Нулу рукой, подзывая. Стараясь ступать осторожно, чтоб ни один листик не зашуршал под ногами, Нул приблизился. Придерживаясь рукой за ствол, проводник осторожно выглядывал из-за него, рассматривая что-то на поляне. Нул остановился рядом, тоже прячась за стволом и высовываясь из-за голого плеча проводника.

На покрытом густой травой лугу играли мальчик и девочка лет пяти, а чуть в стороне от них, подобрав под грудь мощные лапы, лежал здоровенный волк, по всем признакам тот самый, которого встретил Нул на своей поляне. Время от времени девочка, которая плела венок из асфоделевых цветов, подходила к волку и примеривала свое творение на его широкую лобастую голову. Волк фыркал, жмурился, но выглядел вполне довольным, казалось, на его крупной свирепой морде играет улыбка. Сидящий к Нулу спиной мальчик сооружал что-то из палочек и корешков; в отличие от девочки, он ни на что не отвлекался. Картина выглядела до боли мирно и по-семейному уютно, Нул даже сглотнул появившийся в горле ком. Проводник дернул его за рукав, указывая на что-то вдали, и Нул, переведя взгляд с детей и волка, обомлел – там, где раздолье луга упиралось в низкий горизонт, из каменного свода вырастали огромные древесные корни, больше похожие на колоссальные штормовые воронки. Извивисто закручиваясь, сужаясь к земле, где-то на грани видимости они, как щупальца гигантского кальмара, впивались в землю мертвой страны.

«Так вот почему зверолюди называют преисподнюю царством подземных корней!» - подумал, впечатленный увиденным, Нул. И вздрогнул, когда волк задрал вдруг морду к небу и издал новый, вибрирующий гулкий вой. Вблизи он прозвучал особенно внушительно.

Девочка встала с травы и, подбежав к волку, хозяйским жестом обняла его за мохнатую шею. Сказала что-то своим детским тоненьким голоском. Волк грубовато-ласково прорычал в ответ.

«Они разговаривают!» - поразился Нул очевидному, а в это время проводник снова потянул его за рукав.

Нул наклонился к нему сбоку, морща нос от щекочущих кожу пышных пепельных волос, и проводник, глядя вдаль, шепнул, по-кошачьи щуря свои золотистые глаза в обрамлении пушистых светлых ресниц:

- Молодец, что догадался прийти, но будь осторожен, нехорошо выйдет, если этот бугай тебя заметит, - он мотнул головой в сторону волка. – Нам надо туда, - он взмахнул рукой в направлении корней-воронок. – Но так, чтобы жар-птица не увидела.

- Жар-птица? – вполголоса удивился Нул.

- Местная владычица, - кивнул проводник.

- Но разве не Богиня правит преисподней?

Проводник с неудовольствием скосил на него глаз.

- Она, - согласился он. – Но сейчас Она в мире людей.

Нул ничего не понял.

- Как же мы собираемся незаметно пробраться к этим корням? – спросил он.

- Дождемся, когда жар-птица прилетит кормить своих деток, и попытаемся проскользнуть.

- Деток? – Нул вгляделся в играющих детей попристальнее. Темнокудрая девочка с до странности знакомыми чертами лица блаженно привалилась к боку волка, а мальчик, опустив светловолосую голову, самозабвенно продолжал что-то мастерить в траве. – Они совсем не выглядят мертвыми.

- Они и не мертвы, - снисходительно хмыкнул проводник.

- Как так? – удивился Нул.

- Не мертвы и не живы, - пожал веснушчатыми плечами проводник. Из всей одежды на нем была лишь короткая юбка послушника-неофита и легкие сандалии из плетеной кожи. Увидев его впервые, Нул решил, что, возможно, таков гардероб всех местных обитателей. – Они – дети Светлого, и собственную судьбу вольны выбирать сами, когда подрастут…

- Дети Светлого?! – воскликнул Нул.

Проводник предостерегающе вскинул к губам руку, но было поздно – волк услышал и поднял с лап голову, чутко поводя ушами.

- Ни звука! – шикнул на Нула проводник и, дернув его на себя, крепко впечатал в ствол дерева. Закрыв ладонью рот оторопевшему Нулу, проводник прижался к нему вплотную, стараясь заслонить всем телом.

В воцарившейся, полной угрожающего напряжения тишине прозвучал беспечный детский голосок:

- Мамай ярр’йа! – и тут же шорох исполинских крыл, заполонил собой, казалось, полмира.

Втиснутый поджарым и мускулистым телом проводника в ствол дерева, щекой в сухую, пахнущую смолой кору, Нул краем глаза успел уловить яркое сияние, пролившееся на них из поднебесья, и тут же крепко зажмурился, ослепнув.

Шорох крыльев затих неподалеку, наперебой загомонили дети. Волк тоже что-то низко проворчал. В ответ ему раздался ласковый, удивительно радушный женский голос:

- Благодарю за бдительность, Грозный Лай, но я не чую поблизости никакого человечьего духа. Лишь запах маленькой души-беглянки доносится до меня из-за ближайших кустов.

Проводник убрал со рта Нула ладонь, пружинисто подобрался.

- Я отвлеку их, - шепнул он. – А ты беги, что есть мочи, к корням и постарайся вскочить на один из них.

- Но.., - начал Нул растерянно, не в силах взять в толк, как это он побежит в своем скованном уродством искусственном теле.

- Беги! – свирепо прошипел ему на ухо проводник и, резко оттолкнувшись, отпрыгнул от калеки в сторону.

- Эгей! – закричал он и, топоча крепкими ногами, помчался в лес, откуда Нул пришел. – Я здесь! Поймай меня, если сможешь, волчище!

Уязвленный хищник угрожающе взвыл и Нул услышал, как тяжелое тело неподалеку от него проломило кусты в стремительном броске. Вновь, уже гораздо дальше, зазвучал озорной голос проводника и удаляющееся рычание. Озадаченный, Нул отлепился от ствола. Взглядывая в сторону растущих из каменного свода корней, к которым ему предстояло бежать (хотя «ковылять» тут подошло бы куда лучше), он увидел светлоголового мальчика, с серьезным видом смотрящего на него с границы луга. За спиной ребенка струилось мягкое, жемчужно-серебристое сияние, источник которого находился вне поля зрения Нула. Обомлев, он машинально поднес к губам палец, отмечая, что проводник не солгал – мальчик и впрямь был похож на Беловолосого. Без страха или отвращения он молча и внимательно разглядывал Нула.

- Лучик, - раздался с поляны, откуда-то из невидимого средоточия сияния, добрый женский голос. Мальчик моргнул, а Нул ощутимо вздрогнул, - что там, милый?

Ребенок уставился Нулу в лицо, взглядом спрашивая ответа. Глядя на негаданного тезку со всей возможной проникновенностью, Нул покачал головой. Отчего-то щемило в груди, может, проводник слишком сильно приложил его об дерево?

Смерив калеку непроницаемым взглядом, так остро напомнившим повадку его отца, мальчик обернулся и что-то звонко отвечал женщине своим смешным игрушечным голосочком.

- Лука, Светушка, - снова нежно позвала женщина, - идите ко мне, мои хорошие. Отведайте, каких я вам яблочек принесла.

Потеряв к Нулу всякий интерес, мальчик развернулся и убежал на зов, куда, Нул точно не видел – в глазах у него помутилось. «Наверное, сияние слишком яркое», - привычно нашел объяснение он. И обходя обширную луговину, зашагал по направлению к исполинским отросткам.

Он ни о чем не думал. Сердце болело, но боль была желанна и светла, целительна. Как будто он стоял на пороге очень важного откровения, после которого ему уже никогда не быть прежним. И боль была – как печаль по тому, что готово вот-вот уйти навсегда. Как будто его покидало беспечное и беззаботное детство. И, как ни странно, он понимал, что только так - правильно. Пришло время взрослеть.

*

Он ковылял по краю луга, глядя на выкручивающиеся из небосвода корни, похожие на окаменевшие шеи огромных сказочных змеев. Он был от первого из них еще далеко, когда услышал из глубины леса торжествующий волчий вой, подстегнувший чувство тревоги. Он ускорил шаги, потом колченого побежал, подволакивая негнущуюся ногу. Гигантский корень приближался, величественно зависнув над куцыми стволами как столб тайфуна над водной гладью. Был он сверху донизу окутан каким-то плотным облаком угольно-черного цвета и облако это медленно, неостановимо, угрожающе вращалось.

Все человеческие чувства, инстинкты бывшего приморского жителя в Нуле протестовали против приближения к этому непомерно большому, зловещему проявлению Тартара, в который проваливаются лишь самые отъявленные грешники. Нулу там было бы самое место за все, что он совершил, но добровольно соваться в вечно алчущую адскую воронку смелости у него не находилось. Что он должен сделать, достигнув протянутого в подземный мир корня? Уж не желал ли ему проводник зла, отправляя сюда?..

Нул не успел прийти ни к какому выводу. За спиной, откуда он недавно пришел, раздался новый вой – в нем звучали азарт погони и радость преследования. Сообразив, что явились на сей раз по его душу, Нул ускорил свой колченогий бег, стараясь выжать из глиняного тела максимум, на который оно было способно.

Он вырвался из-под покрова леса и, одолев пригорок, трусцой побежал по чистому полю, на котором не осталось ни травы, ни кустов, ни деревьев, лишь кое-где попадались вросшие в землю камни. Исполинский корень высился над головой, заслоняя небо, от черных вихрей, клубящихся вдоль него, сделалось темно, как во время сильной грозы. Беспросветно-черные то ли тучи, то ли смерчи кружились у самого подножия, по спирали взвиваясь ввысь, и Нулу не видно было просвета, сквозь который он мог бы прорваться к самому корню. Времени выискивать его тоже не осталось – волк догонял его и несся гигантскими прыжками по пятам, сокращая дистанцию с каждым мгновением.

«Не успеть!» - понял Нул, чувствуя, как хрустят от напряжения бега его глиняные сочленения.

Клубящаяся тьма воронки, коконом обхватившая подземельный корень, вращалась уже над самой макушкой, когда волк прыгнул, настигая, и всем своим могучим весом навалился на спину бегущего Нула, вминая его в пыль мертвого поля. От удара у Нула потемнело в глазах и выбило дух, он ощутил, что душа воспарила над телом, ее тут же повлекло в черную воронку. Выпростав руку, он уцепился за запястье души, и на мгновение стал с ней единым целым. Где-то вовне волк смачно клацнул зубами, с керамическим хрустом вгрызаясь в глиняный затылок своей добычи, и, не дожидаясь смертельной отдачи, Нул снял себя с якоря поддельной плоти, чтобы, в обнимку с душой, устремиться навстречу грозному вихрю, вращающемуся вокруг корня великого Древа, соединяющего вместе всю вертикаль существующих миров.

«Я люблю, - подумал Нул, крепко сжимая в объятиях прильнувшую к нему душу, чувствуя, как отделяющая их друг от друга преграда лжи, обид и самообмана тает, - я прощаю. И сожалений у меня нет».

*

Он и его душа слились в одно, и мощный водоворот тьмы поглотил их, проворачивая вдоль черного ствола раз за разом, стирая память, лишая разума. Они, став едины, сделались легче перышка, и потоки ветра вздымали их все выше и выше, протискивая все дальше вглубь, и в какой-то момент бесконечного круговерчения фактически ставшего ничем Нула швырнуло на корень у самого поднебесья и древесная плоть вобрала без остатка его очищенную до эфира самость. В потоке древесного сока, мощно циркулирующего под корой, он пронесся наверх, сквозь защитную мембрану подземельного царства и, как вода из ушата, оказался влит в некую идеальную емкость.

Очутившись в ней, он пришел себя, обнаружив себя парящим под водой в какой-то густой, удивительно плотной жидкости. Барахтаясь, силясь всплыть, он испытал мимолетный дискомфорт в затылке, как будто хрустнул позвонок или оборвалась прядка волос – боль была электрической и яркой, но мгновенной, он тут же забыл о ней, выныривая из душных волн на поверхность и заново пытаясь вспомнить, как дышать. Всплыв лицом кверху, отплевываясь от лезущих в рот волос, он бил по неподатливой воде руками, пока, наконец, не сориентировался и, разглядев в лиловом полумраке близкий берег, не направился к нему. С берега свисали в воду черные толстые древесные корни, тянулись куда-то на недосягаемое дно, Нул попробовал, держась за них, вскарабкаться на сушу. Но корни были мокрые и руки постоянно скользили, пока, наконец, кто-то сверху, изумленно восклицая, не помог ему выбраться на берег.

Нул и его спаситель сидели на берегу, пытаясь отдышаться. Удивляясь легкости движений и в то же время необходимости снова постоянно дышать, Нул попробовал ощупать и оглядеть себя. Он был наг, белокож (в лиловом свете мокрая ровная кожа отливала синевой), руки и ноги у него двигались без усилий и на вид выглядели соразмерными друг другу. Когда прошел первый шок и от всего пережитого его начала бить дрожь, он обнаружил также, что обладает густой шевелюрой – мокрые темные волосы тяжелой волной струились по плечам и ниже, до середины спины. Его спаситель, который пришел в себя чуть раньше, чем Нул, заметив, как его колотит, протянул Нулу черную полупрозрачную накидку. Она выглядела женской (да и сам спаситель оказался девушкой), едва ли способной согреть, но Нул с благодарностью принял дар и завернулся в него. От накидки слегка заметно пахло вином.

- Спасибо, - сказал он непослушным дребезжащим голосом и поперхнулся.

- Пожалуйста, - отвечала девушка, с настороженным любопытством разглядывая его. Она была молода, одета элегантно, хоть и слегка помято, на ее подвижном остроносом лице виднелись следы косметики, усталости и слез. Он даже узнал ее, она была послушницей при храме в Саракисе, в подвалах которого он когда-то влачил жалкое вампирское существование. – Я Кора, а ты кто?

- Луций, - стараясь контролировать процесс говорения, отвечал Нул. На сей раз получилось естественнее, лучше. – Где мы?

- На острове Древа всех душ, - охотно отвечала Кора. – Посреди моря Хаоса.

- Аласта? – Нул огляделся, но никаких других людей поблизости не обнаружил. И все же место было почти то самое, о котором говорила Богиня.

И без того узкое лицо Коры вытянулось от испуга еще больше.

- Не упоминай этого имени! – расширив глаза, в благоговейном ужасе прошептала она.

- Хорошо, хорошо, - махнул на нее рукой Нул. Жест получился вялый, но вполне непринужденный. Он подумал, что будет, если он попытается встать.

- Помоги мне, - попросил он девушку, протягивая ей руку.

Она поднялась на ноги, отряхнув подол длинного пышного платья, подошла к нему, осторожно ступая босыми ногами по черным корням. Подала ему руку, чтобы помочь подняться, и, когда их ладони соприкоснулись, словно электрическая искра проскочила между ними.

- Что это? – отпрянув, испуганно спросила Кора.

- Не знаю, - тряся ладонью, Нул покачал головой.

- Передо мной как будто вся жизнь промелькнула, - задумчиво проговорила Кора. – Не моя, - добавила она и опасливо уставилась на Нула.

- Передо мной тоже, - подумав, согласился он. – Мне кажется, твоя. Но я не понял толком.

- Ты аристократ? – спросила Кора. Нул уловил надлом в ее голосе, как будто ей неприятно было произносить этот вопрос вслух.

- Не думаю, - сказал он, стараясь прислушаться к себе. Дрожь в теле прекратилась и он ощутил, как в нем пробуждаются силы.

- Ты похож, - продолжала настаивать Кора с непонятным Нулу осуждением.

Не отвечая, он взглянул на себя с новым вниманием.

Крепкие и стройные ноги и руки, мускулистый сухой живот, ровная гладкая кожа. Он ощупал лицо, провел пальцами по волосам – здоровые на ощупь, каштановые на вид, ладонь скользит приятно и плавно. Сидя на земле, вытянув ноги, он повернулся – направо, налево. Тело двигалось охотно, ладно, в мышцах кипела энергия и удаль.

- Я возродился в теле бога! – пронзенный догадкой, воскликнул он.

Кора, хмурясь, кивнула с явным неудовольствием. Предлагать ему помощь она больше не пыталась.

Нул подобрал ноги, попробовал, опираясь на ладонь, встать с земли. Сумел выпрямиться, но, потеряв равновесие на подломившихся ногах, едва не ухнул с берега обратно в мерно плещущую у подножия острова воду. Кора, изменившись в лице, поспешила подхватить его. На сей раз электрического разряда между ними не возникло.

- Упадешь в озеро - погибнешь, - предупредила его девушка.

Повиснув на ее плече, Нул огляделся. Небольшой песчаный остров под сенью широченного величественного дерева, чьи ветви достигают каменного потолка («Снова каменный потолок», - Нул поморщился) и расходятся по нему в разные стороны, как корни наоборот. Спокойные воды озера вокруг, насколько хватает глаз, лиловатый сумрак, разлитый, кажется, в воздухе.

- Мы в преисподней? – спросил он.

Кора фыркнула.

- Ну, почти, - с тенью юмора сказала она. – Достойное сравнение. На самом деле мы все еще в срединном мире, в подземелье под столичным дворцом.

- Что со Светлым? – невольно спросил Нул, тут же обругав себя за длинный язык.

Кора, повернув голову, с удивлением уставилась на него.

- В последний раз, когда я его видела, он был без сознания, - откровенно сказала она. – Император приказал дону Августу и другим донам забрать его с собой, наверное, чтобы судить. Донна Фредерика предала его, а меня он спас от смерти и лишился.., - она помолчала, справляясь с эмоциями, - лишился всех своих божественных сил.

- Спас тебя? – переспросил Нул, стараясь, чтобы голос его не выдал. – Что ж, это вполне в его духе, - Кора кивнула, а Нул задержал взгляд на лодке, покачивающейся на волнах на приколе у берега. Он мотнул туда головой:

- Твоя?

- Нет, но я приплыла на ней, - Кора послушно сменила тему, словно говорить о Светлом ей было так же неприятно, как и Нулу.

- Пойдем, - вспомнив о свесившейся с плеча накидке, Нул перевязал ее на бедрах, прикрывая тайное, и сделал шаг в направлении лодки.

Заботливо поддерживая его за талию, Кора повторила движение.

- Знаешь, где выход отсюда? – спросил ее Нул, когда с грехом пополам они наконец-то забрались и уместились в лодке.

- Я знаю только дверь, через которую ушли все аристократы, - неуверенно кладя руки на весла, отвечала Кора смущенно. – Я думаю, за ней они и держат Соля. Но дверь заперта изнутри… Э-э-э, Луций, а ты умеешь грести?

- Да, - Нул улыбнулся. – Как же ты приплыла сюда, не умея грести?

- Я приплыла сюда с доном Августом, а дон Онирос сидел на веслах, - возразила Кора. – Я не знаю, откуда, - объяснила она в ответ на вопросительный взгляд Нула. – А сама я сюда пришла по мосту, - она ткнула пальцем вверх и Нул, задрав голову, разглядел уходящий в полумрак веревочный мостик, подвешенный к одной из ветвей дерева. – Но он ведет только в одну сторону.

- Туда, где запертая дверь, - сообразил Нул.

Кора кивнула. Сделав ей знак, чтоб пересела, он поменялся с ней местами. Опустил ладони на весла, шевельнул их в уключинах. Сколько лет он не плавал на лодке? Целую вечность. До чего же приятно попробовать вновь!

- Отчаливаем, - скомандовал он и Кора послушно повернулась, чтобы открепить швартов от причала. – Поплывем к этой закрытой двери. А по дороге, Кора, будь добра, расскажи мне подробнее, что тут произошло. И мы вместе подумаем, как нам поступить.

Небесный супруг. Глава 24. Три камешка

Солю никак не удавалось найти компромисс с болью. Лучезарный балабол огласил наущенный Богиней приговор, общество благородных баранов одобрило, а тот из аристократов, кто следил за машинерией, к которой подключили прыткого Светлого, хоть и уменьшил мощность, с какой насос избавлял пленника от всего тлетворного и вредоносного, что скопилось в нем за годы жизни, но сделал это явно не от широты души. Нутро по-прежнему выворачивало в жадную трубу наизнанку, глаза под плотно опущенной на лицо маской щипало и жгло, из них лилась какая-то вода, соленая, как пот, с ней хоть немного уходил избыток страдания. Трубка во рту и в пищеводе все так же мешала дышать, вызывая спазмы и немедленное желание вынуть ее, вынуться из нее, но, как Соль ни трепыхался в оковах, подобно полураздавленной гусенице, избавления от муки не наступало. Поступающая в организм из воткнутых в вены медицинских игл «живая вода» не давала сознанию соскользнуть в спасительную прорубь обморока, и в измученном пыткой мозгу ярко вспыхивали островки осмысленности, по которым, как обезьяна по веткам в охваченном пожаром лесу, скакал его мятущийся ум, пытаясь спастись от неминуемо надвигающейся гибели.

Обманула! – думал он, и в голове звенело от горькой досады и нежеланного мазохистского восхищения. – Обхитрила, как щенка! Аласта! Вот же хитрая тварь! Да и сам он хорош, простачок с периферии, притопал в Вечный город со своим дикарским прямодушием, по любезно развешанным указателям забрался в самую пасть ко льву. По чьему же такому наставлению? Кто же его, дурачка, надоумил?

Инга. Мудрая подруга-советчица. Белолицая дева-лебедь. Ослепила погибельной своей заботой, подкупила лицемерным сочувствием, прикрылась чужой любовью, спрятала за нею, ярко горящей, свой чудовищный горгоний облик. Такой – неприглядной, демонической - она предстала перед ним в аппаратной, когда пришла торжествовать свою победу – бесчувственно-жестокая, наполненная мрачным огнем разрушения, с глубоко запавшими глазами, холодными и острыми, как ледяные клинки, с лицом окаменевшим и суровым, как у древней статуи, тысячи лет простоявшей в глухом подземелье. Она явилась к нему покрасоваться в облике юной очаровательной девы, той, кто стала Солю любимой в тайне от него самого; гордо выставляла себя напоказ – грудь колесом, трость в изящной руке, - словно буколическая пастушка в окружении хлопающей овечьими глазами ангельской братии, и рекла злые речи, а на деле была - злобная старуха-колдунья, черная ядовитая змея в сочной траве, смертоносный скорпион на берегу единственного в пустыне оазиса. Эта темная, ведьминская, изнаночная суть сквозила в ней всегда, с самого дня их встречи, но тогда, впервые узрев, он не понял, кому из них двоих принадлежит этот кромешный мрак, ошибочно приписал его бездне-спутнице, таскавшейся за ним повсюду, как верная собачонка. А потом – привык, присмотрелся, перестал замечать, ведь внешний облик нежной девы был столь сладостен взору, столь отраден. Облик нежной девы, в которой от искры неугасимой Волчицыной любви вспыхнул костер искренней привязанности к нему. Ей, этой робкой, но сильной любви благодаря, он и прикипел душой к Инге, потерял рядом с ней бдительность. Н-да, полюбить пленительную деву оказалось ошибкой, фатальной для всего предприятия.

Но кого же винить в этой ошибке? – только себя. Собственную доверчивость женщинам, столь часто безвозмездно помогавшим ему согласно неписаным скрижалям заведенного порядка. Недоверие к самому себе, который отчего-то из всех простых и понятных определений своего официально известного статуса выбрал только отдельные атрибуты. Почему он так зациклился на разрушении, но наплевательски отнесся к тому факту, что весь честной народ величает его Светлым? Ведь свет – это антипод тьмы. Ведь Темными здесь называли адептов Аласты.

Аласта – бело-синий, пронзительный цвет. Как лед высокогорного озера, припорошенный свежевыпавшим снегом. Как таинственный ноктюрный взгляд сквозь волнистые пряди белокурых волос. Стремительный росчерк падающей звезды на глубоком небе новолуния. Аласта. Слепая безжалостная фортуна, ненавистная губительница, ненаглядная ночная пряха с серебряным веретеном нитей жизни в трогательно хрупких руках. Ненавистная – ненаглядная. Для чего ты устроила весь этот балаган – и спасение Коры, и плен, и суд – для чего воззвала к обветшавшей справедливости? Знала то, о чем знать не могла. Устрашала суровыми карами. Тратила время на него, беспомощного червяка, ничтожного настолько, что в торжестве победы над ним уже не было никакой ценности. Ведь вместо этого она, Аласта, должна бы искать себе жениха. Ее время коротко – раз уж она проявилась как Богиня, ей нужно поспешить, найти подходящего кандидата, чтобы вместе с ним зачать новую надежду для ее единственного детища, человечьего мира. Не очень-то похоже, чтобы она была озабочена его судьбой. Ведь на суде она только и делала, что говорила о смерти.

Она толковала о жертве, вспомнил Соль. О жертве, об убийстве, о том, что необратимого поступка ничего не изменит. Ни словом об искуплении не обмолвилась. Даже когда кто-то из ангелов спросил у нее, помогут ли их поруки спасти ситуацию, Аласта отвечала отрицательно. Она… - Соль похолодел, - не собирается спасать свое детище. Из всех возможных ипостасей Богини в человечий мир проявилась та, что отвечает не за спасение, не за рождение мира и не за надежду. В мир проявилась владычица Преисподней, грозная и убийственная мстительница, и все, что она намерена сделать - это жестоко отомстить своим обидчикам, тем, кто заточил ее под Куполом почти на две сотни лет.

Да, теперь все сходится.

В подземном царстве царит жена-Птица, спустившаяся туда с небес в отсутствие главной хозяйки, чтобы защитить своего возлюбленного, Соля, от козней ее же собственной мрачной ипостаси. Тем временем бесплодная мать неживых, синелицая белоглазая Аласта, проявляется в тварном мире, потеснив оттуда Ингу, робкую деву жизни. Но куда? – Соль, не находя себе места, вытянулся на жестком лежаке. - Туда, где никому до нее не добраться. Уж точно не ему, пропащему. Его душе, отягощенной Бездной, дорога на небеса заказана. А ангельские братья, подпевалы подземной Владычицы, конечно же, помогать не станут. Как-то не похоже со всем этим противостоянием, судилищем, кишкою насоса в глотке на то, что хоть кто-то из них горит желанием оказать ему содействие. Может, кому-то из них и хотелось бы, ведь едва ли по нутру всем им то, что мстительная Богиня задумала, но они не могут перечить ей, точно так же как перволюди и их потомки не способны перечить им самим, достаточно вспомнить самоубийственный прыжок Коры в море Хаоса.

Кто же остается? Кора? Смешно, ее роль – девушки в беде, беспечной жертвы, похищенной владыками и владычицами смерти. Все они тут заодно. Остальные соратники давно схвачены Темной Богиней, затворены в темнице преисподней. Один Отшельник остался на свободе, но ведь он… никакой больше Солю не друг. Пусть душа его и прикипела к Солю, и хлопотала вокруг него с тихим обожанием в ясных очах, но сам-то Отшельник Солю отнюдь не благоволил, и понять его было можно. Особенно памятуя о том, кто таков Отшельник на самом деле.

Скорее всего и его претензию к Солю Аласта использовала, чтобы воплотиться, раз он знал тайну Брана о том, кто она такая. Отшельник ее и воплотил, кто ж еще, от него она и узнала о планах Соля взорвать Прикупольную лабораторию, больше он ими ни с кем не делился. Всех использовала эта всемогущая гадина! Всех вокруг пальца обвела, чтобы его нейтрализовать! И воротит сейчас, что хочет, в его отсутствие! Уверенной рукой правит этот корабль простачков на смертельные рифы!..

Исполненный жгучих сожалений, нежелания умирать, Соль рванулся, напрягая руки в наручниках, но лишь причинил телу напрасную боль. Втекающая в вены по протянутым из невидимой наружи трубкам «живая вода» не давала смертной плоти погибнуть, держала на плаву наспех связанный скрипящими от натуги веревками воли плот его потрепанной штормами невзгод психики. Но от физических страданий, от нравственных мук она никакой защиты не давала. А насос монотонно, без устали трудился, не разбираясь, свой, чужой, капля за каплей вытягивал из подвздошья Соля – средоточия всех его жизненных сил – скверну и самость, чужую черную присосавшуюся, как пиявка, злобу, обиду, ненависть, а с ними - исконную душу самого Соля, какого бы цвета она ни была. Насос, не ведающая милосердия безупречная машина, в подобных тонкостях не разбирался.

И, чувствуя, как начинает тоненько трещать по швам соединяющая его естество с тремя мирами хрупкая ткань бытия, Соль что есть мочи застонал сквозь затыкающую ему рот трубку насоса, скрипя зубами по металлу загубника. Никак он сейчас умирать не хотел, в кои-то веки упорствовал, но силы смертного тела были уже на самом исходе.

*

Но вдруг насос затих, колесование души прекратилось. Сквозь туман в голове и забившую уши вату Соль услышал, как рядом с лежаком, к которому его приковали, кто-то грузно ходит. Разобрал бормотание:

- Эва как быстро вычистило порченную ману, обычно ж по полсуток маемся.

Под маску к мокрому от испарины Солю сунулись бесцеремонные пальцы, нащупывая яремную вену, в которой, как бешеный, бился пульс. Соль замычал, пытаясь донести до тюремщика, что дело сделано, он чист, но тот лишь вздохнул, убирая от горла жертвы руку.

- Я-то, положим, с приговором не согласен, - сказал он рассудительным, слегка блеющим тенором. – Считаю, Турмс наговорил лишнего. Подластиться ко Всевечной захотел, - аристократ попыхтел, раздумывая. – Я ведь самый старший из них, из братии нашей тутошней. Я да Рейнеке, ныне покойный, состояли при Источнике стражами. Он помоложе был, зеленый еще совсем, красавица-жрица с ним… А мне, как старшему, выпал тот несчастный жребий жертв среди своих выбирать.

Ну, когда высоколобые эти, ученые, вблизи Священного источника поселившиеся, любопытства ради шаманов наших решили пред Древом заклать. Лис с девицей своей в ногах у них валялись, отговаривали, да только ни один к мольбам не прислушался. А мне Мудрые матери сказали – неминуемо невинная кровь прольется, и лишь ты, Самилданах, козлотур Лавада, сможешь спасти своим справедливым решением чьи-то души от горькой участи. Я и сказал, да, спасу, но откуда ж мне было знать, сколь безнадежно это – спасать тех, кто обречен злой погибели? Я и обратился к высоколобым с просьбой позволить мне одному отобрать годных к закланию кандидатов. Высоколобые мне доверились, союзником сочтя, дали добро, чтобы два дня и две ночи я мог говорить с указанными ими людьми. Половину из них я волен был забраковать, вторую половину – приговорить к бесславному умерщвлению.

Без передышки и отдыха я толковал с ними две ночи и два дня, а решения выносил с тяжелым сердцем. Их лица я помню до сих пор, каждого из них, особенно тех, чьи жизни не смог спасти. По ночам их лица проступают на стенах пещеры памяти и смотрят на меня, безмолвно и неотрывно, в их взглядах, как в черных коридорах глубокого подземелья, плутает, заблудившись, моя совесть. И каждую ночь я спрашиваю себя – было ли мое решение верным? Тех ли я спас? Прав ли был я, пойдя на поводу у высоколобых и выбрав меньшее – как мне тогда казалось – из зол? Смог ли я сохранить целое, пожертвовав ничтожной его частью?

Ты знаешь, каков ответ на все эти вопросы?.. – аристократ помолчал, слушая, как, бессильный донести мысль, Соль стонет из-под закрывающей его маски. - Недолго я считал, что поступил правильно. Но вскоре стал сомневаться. Я утешал себя тем, что у меня не было выбора, рано или поздно нам все равно пришлось бы столкнуться с вторжением детей Неба и принимать судьбоносные решения. Мы, ангелы, миролюбивы, нам не позволено проливать кровь сотворенных Матерью и Отцом живых существ, находящихся под нашей защитой и покровительством. Мы не можем допускать кровопролития.

Поэтому мы ничего, кроме слов, не могли противопоставить детям Неба, когда они пробрались на священные острова и захотели узнать тайну появления на свет ангелов. Они объявили перволюдей животными, низкими тварями, противопоставили их и себя, хотя были – и те, и эти – единоутробными братьями и сестрами. Они объявили, что дознаются – так или иначе – заповедной тайны, будут убивать по полусотне перволюдей в день, если мы откажемся сотрудничать с ними. Полусотня в день и семеро, каких обрек я на смерть, - я думал, мой выбор очевиден. Я думал, спасение многих жизней искупит малую жертву. Но это оказалось не так. И долгие годы после того, как мы воздвигли Купол и затворились в пределах священных владений, - день за днем, неделя за неделей, за месяцем месяц – я думал о том, что совершил. Неотступно, час за часом. Я сходил с ума, мысли жрали меня, как черви протухшее мясо. Я места себе не находил, а эти семеро – смотрели на меня со стен пещеры памяти, смотрели и – молчали. Неумолимо молчали.

А потом появился ты. Светлый, разрушитель. Мы знали про тебя все – Фредерика, в ком суждено оказалось воплотиться Предвечной, предвидела твое появление. Шаг за шагом она зрила твой путь. Просчитала каждый ход. Использовала против тебя эту смертную девочку, фрейлину. И ты спас ее. Ты, которого сама Извечная Матерь трепетала. Ты, о котором каждый из нас помнил древнюю легенду – явится из-за грани миров озлобленный волк и разорит весь стройный космос, который мы упорядочили. А ты… спас никчемную девчонку. И лишился демонических своих сил.

Ты… нашел ответ на вопрос, что терзал меня все это время. Нисколько не колебался. И я… подумал тогда, что да – ты и есть Светлый, огонь небесного Отца. Того, против которого Матерь ополчилась. Чьи дети своим беспечным любопытством вынудили всех нас пойти на тяжкие преступления и обречь мир на погибель. Ты – тот Светлый, кому по силам искупить наши грехи. Умиротворить Матерь. Только ты сможешь это сделать, больше никому не под силу. Она разгневана сейчас, пылает жаждой мести. Но тебе Она сохранила жизнь – хотя, представляй ты опасность для Нее, Ее провидческий дар подсказал бы Ей об этом. Но Она приберегла тебя для чего-то другого, - он щелкнул каким-то рычажком и маска над лицом начала медленно подниматься. Соль заморгал на мутный красный свет, сквозь набегающие слезы узрел скорбный лик стоящего над ним ангела. – Я не знаю, для чего, - дождавшись, когда маска полностью откинется вбок, аристократ наклонился над Солем, одной крепкой рукой упираясь в лежак рядом с его головой. Вторую руку он уверенно положил на заныривающую Солю в рот блестящую кишку насоса, протянутую из недр нависающей из-под потолка машинерии. Поняв, что сейчас произойдет, Соль попытался выдохнуть, расслабиться, но не успел, в глазах потемнело от боли, а весь организм словно вывернуло наизнанку – это ангел принялся вынимать из Соля свой насос. Мучительно, невыносимо, тошнотворно! – пытка длилась, казалось, вечность, но вот окончилась, кончик насосной трубки напоследок больно шкрябнул по нёбу. Брызнули слезы. Часто и жадно, с облегчением дыша, Соль ощутил привкус крови на языке, и, повернув голову на бок, выплюнул загубник. Ангел отодвинулся от него, отвинчивая тонкую трубку от блестящего начищенным металлом внешнего шланга. Отошел со всем этим добром к верстаку, а Соль закашлялся, чувствуя, как скребет израненное горло жажда. Вскоре ангел вернулся к нему с фляжкой в руке, помог поднять голову и позволил сделать из фляжки несколько глотков. Стало полегче.

- Насос этой духовной машины соединен с материнскими водами моря Хаоса, которое является источником мощи Купола, - сказал ему аристократ, выпрямляясь над лежаком и тщательно завинчивая пробку. - Вся скверна, которую насос выкачивает, попадает в воды этого изначального моря и в них очищается под воздействием могущества Праматери. В последнее время источник стал очищаться медленнее – то ли скверны стало больше, то ли силы Праматери ослабли. Но беспокоиться об этом тебе нечего. Твоя душа сейчас чиста от скверны, а живая вода предохранила смертное тело от чрезмерных нагрузок, - положив флягу на лежак, он методично и сноровисто выдернул иглы из вен Соля. – Но больше она тебе не нужна. В случае передозировки станет опасна, не вздумай пить. Я оставлю здесь эту флягу. А ключ от наручников положу сюда, - он снова отступил к верстаку и приборной доске за ним, вынув из кармана, показал Солю тонкий металлический ключ. – Я не могу освободить тебя сам, - ответил он на незаданный вопрос. – Богиня приговорила тебя к плену и мучениям, и абсолютно пойти вразрез с Ее волей я не могу. Независимо от того, чего бы мне самому хотелось. Здесь я, как и ты, сам по себе бессилен, могу лишь уповать на судьбу. Если она будет к тебе благосклонна, ты получишь освобождение. Если же нет… ну что ж, все мы окажемся обречены. Но все же тогда, перед лицом неминуемой смерти, я хотя бы буду знать, что сделал все правильно.

- Спасибо, - хрипло отвечал ему Соль и снова закашлялся. Так себе, конечно, помощь, но для аристократа и это-то уже подвиг. Эх, хоть кого-то он впечатлил своим импульсивным спасением простодушной Коры!

Ангел кивнул ему и, попереключав еще какие-то кнопки и рычажки, удалился, притушив и красный свет. После его ухода Соль снова попробовал наручники на прочность – без кишки насоса во внутренностях извиваться было гораздо сподручнее. Однако сил разорвать оковы не хватало, и вообще тело ощущалось каким-то странным, как будто не разношенным, что ли? Ломило в висках, ныли натертые нагубником губы, болели плечи и раны от игл на руках, подташнивало, горло саднило, от голода тоскливо сосало под ложечкой. Беспомощным и слабым Солю и раньше доводилось себя ощущать, но впервые вдобавок к этому он оказался еще и страшно занят. Все тело его, как сообщающиеся друг с другом реторты алхимика, взаимодействовало с воздухом, нагревалось, выделяло тепло, трепетало от дрожи, содрогалось и булькало, участвуя в каком-то неведомом владельцу увлекательном процессе.

Когда остаточная эйфория от действия живой воды прошла, Соль почувствовал чудовищную усталость, ему страшно захотелось спать. Такое тоже было в новинку. Он уронил голову на бок, моргая слипающимися веками. «Надо спешить», - вяло подумал он и сквозь наваливающуюся дремоту увидел, как материализуется из красновато подсвеченного воздуха одетая в пышное бальное платье девушка, а следом за ней – полуголый молодой парень с распущенными, как у нимфы, темными волосами и вызовом во взоре, устремленном на него, Соля.

«Отшельник и его душа», - невпопад подумал Соль и не сдержался, камнем рухнул в стремительный глубокий сон.

*

Нисколько не отдохнувший, Соль проснулся как от толчка. Над ним, распростертым на жестком и неуютном лежаке, кипел жаркий спор.

- Ну какая Богиня, Луций? Нам бы ноги унести отсюда поскорее, а без твоей помощи мне и Солю никак не обойтись, ну, сам посуди! – женский, удивительно знакомый, увещевательный голос.

- Короче, Кора, смотри: я освободил твоего драгоценного приятеля, и на этом все мои дела с ним окончены. Теперь ты и он вольны делать, что вздумается, топать на все четыре стороны. А мне надо назад, на остров, ты же слышала, что сказал тот аристократ? Богиню нужно умиротворить и сделать это под силу только Светлому. То есть, мне, понимаешь?! – прежде неслыханный мужской голос, не совсем уверенно звучащий, но не от осознания своей неправоты, а скорее по какой-то иной причине. Возможно, тоже не разношенный.

Соль, неловко пошевельнувшись, застонал. Его тот час коснулись теплые заботливые руки, помогая принять удобную позу. Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним старушку Кору.

- Как ты себя чувствуешь, Соль? – захлопотала она. – Пить хочешь?

Он кивнул. Она помогла ему сесть (руки и ноги уже были свободны от наручников), подала фляжку. Вода была теплая, с привкусом затхлости, но ничего вкуснее он в жизни не пробовал. С трудом ему удалось удержать себя от того, чтобы не опустошить фляжку залпом.

Он отнял флягу от губ, передал ее Коре. Завозился на лежаке, выпрямляясь и свешивая ноги на пол. Он был бос, как и все остальные собравшиеся в комнате – Кора в помятом черном вечернем платье и полуобнаженный юноша в самодельной набедренной повязке. Он выглядел как аристократ – идеально юное лицо, выразительные светлые глаза, длинные волосы, телосложение античного атлета, - но Соль не помнил, чтобы видел его в толпе собравшихся на судилище ангелов. Впрочем, целиком полагаться на то, что осталось от его памяти, он бы не стал.

- Это вы отомкнули наручники? – спросил он у юноши, который, скрестив на голой груди руки, бросал на Соля сердитые взгляды.

- Мы, - отвечала Кора, подставляя плечо, и, обняв за пояс, помогла ему спуститься на холодный каменный пол.

- Спасибо, - поблагодарил Соль, борясь со слабостью и головокружением, когда из горизонтального состояния он резко оказался в вертикальном.

Юноша с недовольной гримасой отвернулся, а Кора смущенно засопела.

- Тебе спасибо, - сказала, наконец, она.

Юноша, не глядя на них, решительным шагом направился к приоткрытой двери в углу аппаратной комнаты.

- Луций! – вскрикнула Кора испуганно.

Он, дернув плечом, остановился.

- Я должен поспешить к Богине, - не оборачиваясь, сказал он непреклонно.

- Ты должен помочь нам, мне и Солю! – с непривычно властными нотками в голосе возразила ему послушница.

Соль с удивлением поглядел в ее нахмуренное лицо и примирительно сказал:

- Он прав, нужно идти к Инге, Кора.

Она досадливо цокнула языком, но в пререкания вступать не стала.

- Тогда пойдемте все вместе, - решила она.

Колченого, опираясь друг на друга, они зашагали к выходу из комнаты вслед за фыркающим от негодования Луцием.

*

Очутившись на берегу подземного озера, аристократ тут же разразился бранью, а Кора заохала. Соль поводил глазами, пытаясь отыскать причину их сокрушений, но ничего существенного не обнаружил. Все тот же серебристо-лиловый сумрак, глубокие чернильные тени, скрадывающие перспективу пещеры, похожие на костяные пальцы ветви великого древа под потолком, густо-соленый маслянистый запах влаги в воздухе. Луций тем временем пробежался вдоль берега и, разочарованный, возвратился назад, разводя руками. На Соля он демонстративно не обращал внимания.

- Дон Август как уплыл на нашей лодке, - воскликнула Кора, - так назад и не вернул!

- Может, вернул, пока мы в межмирье торчали, - мрачно буркнул Луций. - И Богиня со свитой уплыла на ней.

Кора пригорюнилась.

- Мостик, - сказал Соль, показывая слабой рукой на прилепившийся к ветви веревочный мосток. - Нельзя ли по нему?..

- Можно, - не глядя на него, отвечал Луций с великолепным пренебрежением. Голос его звучал уже вполне разношено, обогатился интонациями. - Мне или ей, - он кивнул на Кору. - Не знаю, как тебе.

- Есть веревочная лестница, - вмешалась Кора. - Сможешь залезть?

Соль неуверенно кивнул и послушница, взяв за руку, поволокла его вправо от двери, туда, где своды пещеры смыкались с берегом. Луций, фыркая, шел следом.

Вдоль стены, у которой, прикрепленный к металлическим крюкам, заканчивался мостик, свисала веревочная лестница. Для Соля из прошлого взобраться по ней не составило бы никакого труда, но нынешний мог об этом только мечтать. Он, тем не менее, попробовал - ухватился за верхнюю перекладину, попытался подтянуться.

- Подсажу, - тут же подлезла под руку Кора.

- Давай, - пыхтя, согласился Соль.

Луций, скрестив на груди руки, молча наблюдал за их стараниями. Когда Соль при поддержке Коры на подламывающихся руках взобрался по ступенькам метра на два и, не выдержав, сорвался с лестницы вниз, крепко плюхнувшись на задницу, он раздраженно сказал:

- Назойливый, гад! Делать нечего, придется затаскивать тебя наверх на спине.

- Спасибо, - прохрипел Соль, неловко переваливаясь на бок.

Луций подошел к нему, присел на корточки, дожидаясь, пока Соль обхватит его за плечи. Кора, поглядывая на аристократа с благодарностью, хлопотала вокруг, оказывая моральную поддержку.

- Лезь первая, - сказал ей Луций. - Не хватало, чтоб этот на тебя сверху свалился. А ты держись крепче, - велел он Солю, когда Кора принялась протестовать, не согласная, чтоб ее подопечного роняли.

Разобравшись и убедившись, что тот, кому нужно, держится надежно, они принялись карабкаться по лесенке. Первой сноровисто взбиралась Кора, привычным жестом подоткнувшая подол своего пышного платья. Следом, дивясь легкости, с какой он это проделывал, лез Луций с Солем на спине. Для Соля процедура была мучительной, сил едва хватало на то, чтобы не соскользнуть с голой спины аристократа. Тот иногда придерживал его - по обыкновению бесцеремонно, но все же надежно. Эта грубоватая, ничем не объяснимая забота незнакомца располагала к себе и вселяла уверенность. Постепенно Соль приноровился.

Вскоре Луций достиг кромки мостика. Подтянувшись на руках, с Солем на закорках, он уселся на досках. Соль отцепился от него, посидел, переводя дух. Сверху открывался красивый, хотя и навевающий меланхолию вид – неподвижная гладь похожего на медное, неровной плавки зеркало озера с сиреневой водой, стиснутого низкими замкнутыми сводами пещеры, напоминающей склеп. Источник тысячи вещей, море Хаоса, колыбель Праматери. Неудивительно, что до нее так трудно было дозваться. Немудрено, что, когда это получилось, она оказалась донельзя разгневанной. Посиди-ка двести с лишком лет в подземном одиночном заточении!

Луций и Кора нетерпеливо топтались над ним, аристократ снова порывался пойти на встречу с Богиней в одиночку. Ранее, в перепалке с Корой, он назвал себя Светлым, нетипичное заявление для обыкновенного ангела.

Ухватываясь за веревочные перильца, Соль поднялся на ноги, подстраиваясь под колебания мостика. Он по-прежнему чувствовал себя… немолодо, можно и так сказать, - слишком уж смертным, уязвимым, немощным. Но постепенно смирялся с этим ощущением, привыкал к нему. Жить с ним было можно, организм работал исправно и вроде бы без сбоев. Только есть хотелось зверски, в животе бурчало (желудок Коры охотно бурчал в ответ), снова мучила жажда. Но в остальном неудобств почти не было, не считая слабости и скованности. Держась за веревочные перильца, Соль осторожно зашагал по мостку, Кора и Луций последовали за ним.

- Прости за любопытство, Луций, - войдя в ритм ходьбы, разогревшись, Соль почувствовал себя лучше и приступил расспросам, - но… как давно ты стал богом?

- Стражу назад, - отвечала за аристократа Кора. – Доны оставили меня одну на берегу и, делать нечего, я пошла на остров всех душ. Я думала, может, смогу уплыть на лодке. Но я… не умею грести, и пока я стояла там под Деревом и думала, вода в его корнях, с той стороны, где плавали священные тела непорочно рожденных, забурлила, как будто кто-то барахтался в ней. Я подбежала и увидела, что это Луций… Ну, тогда я не знала его имени… В общем, я помогла ему выбраться из озера и он представился. А потом оказалось, что он знает тебя и умеет грести, и мы поплыли на лодке назад, чтобы попытаться спасти тебя.

- Стражу назад? – Соль оглянулся на идущего позади Луция. Тот смотрел с вызовом. – Наслышан, что аристократу нужно больше времени, чтобы освоиться в новом теле. И жрица… У тебя просто обязана быть жрица.

- Я думаю, Кора моя жрица, - негромко и вполне покладисто отвечал Луций. Кора хмыкнула, но без особого скепсиса в голосе. – У меня уже был опыт пребывания в чужом теле, - добавил Луций со значением. Поравнявшись с ним, Соль снова посмотрел на него – тот ответил прямым, требовательным взглядом. Настал черед Солю пошевелить мозгами.

- Отшельник? – осторожно предположил Соль.

Луций, не опуская глаз, кивнул.

Некоторое время они шагали молча, Соль старался восстановить пресекшееся дыхание.

- Не узнал тебя тогда, прости, - наконец, повинился он.

Скорчив гримасу, Луций махнул рукой. Соль опустил взгляд на свои босые ноги, шагающие по щелястым доскам наспех сделанного мостика.

- Как ты выжил? – тихо спросил он. – Твоя душа… уже тогда в ней не было скверны родового проклятия.

- Я избыл его, - спокойно отвечал Луций. – Никого не убил в посмертии, принял мучительную смерть, сберег душу. Мудрой из Лисьей деревни удалось воскресить меня и вместить в искусственное тело, созданное из глины и костей, впитавших «живую воду». Так я спасся.

Соль с горечью вздохнул. Все свое время в империи он потратил зря, он был не просто слеп, он был одержим демонами мести и неутоленного гнева, прошляпил любые возможности! А ведь все ключи, все ответы с самого начала были у него под носом! До чего самонадеян, преступно надменен он был, не желая видеть в людях людей! Поделом же Аласта покарала его.

- Прости, - сказал он, взглядывая на идущего теперь бок о бок Луция, – если сможешь. Мне так жаль. Но... как же здорово, что ты выжил! – Несмело, он протянул спутнику руку.

Юноша-аристократ остановился, вынудив Соля сделать то же самое, с недоверием уставился на протянутую руку. Тонкое одухотворенное лицо его омрачилось какой-то тяжелой думой. Словно бы в глубоком сомнении, он покачал головой.

- Я не могу…

Чувствуя себя уязвленным, но понимая, что другого и не заслужил, Соль опустил руку.

- Я встретил твоих детей в загробном мире, - словно бы оправдываясь, сказал Луций торопливо. Обогнавшая их Кора, обернувшись, разинула рот в немом вопросе, взглядывая во все глаза на Соля. Благодарный за смену темы, тот слабо улыбнулся ей – напоминание о детях согрело душу. – Почему их зовут так же, как меня и сестру?

- Сам дал им эти имена, - отвечал Соль, переводя взгляд на помрачневшее лицо аристократа. – Тогда, на материке, вы воплощали надежду, надежду на то, что совместными усилиями нам удастся примирить народы и отвратить от нашего племени проклятие. Вас… предал, не сумел спасти, и надежда рухнула, но все же… был благодарен вам с сестрой за то, что вы подарили ее. Без нее… думаю, не сумел бы преодолеть Преграду…

- Вот как, - сказал Луций, опуская голову так, что длинные, цвета темного шоколада волосы свесились на лицо, скрывая его. – Вот оно как.

Соль смотрел на него с печальной улыбкой на губах. Глаза увлажнились, по щеке заскользила капля. Соль стер ее, взглянул на ладонь с удивлением. Не поднимая головы, Луций длинно, горестно вздохнул. Кора, помедлив, подошла и обняла его, он обхватил ее в ответ, прижался щекой к голому, с черной лямкой бретельки, плечу девушки. Она погладила его по голове.

Глядя на них и чувствуя, как стекает по щеке новая капля, Соль вдруг вспомнил о своем спутнике, с которым плыл к Куполу в свою последнюю, ознаменовавшуюся удачей, попытку. Она ознаменовалась удачей только потому, что с ним был этот спутник, лядащий, забитый вампир с вырванными клыками, жалкий, плаксивый и слабый. Похоже, прочие несытые изгнали его или он сам убежал, опасаясь за свою жизнь, и блуждал по оставленному живыми людьми побережью, охотясь на чаек и ящериц. Еще он промышлял рыбной ловлей, у него была лодка, которая и привлекла внимание Соля. Отнять ее у доходяги не составило труда, но тот принялся причитать по ней и убиваться, а потом, когда Соль, устав слушать жалобы, отчалил, бросился за ней в волны. Добровольно несытые в море не совались, если уж только пришлось бы им выбирать – море или огонь, - и Соль испытал невольное уважение перед упорством и смелостью вампира, хотя, скорее всего, счел он, дело было в обыкновенной жадности. И все же он позволил доходяге взобраться в лодку и вдвоем они поплыли на поиски местопребывания Аласты, которое вампир-недобиток называл «яблочной страной», совсем как люди из погибшего прибрежного города. Был он, в общем-то, похож на них, говорил на том же языке, что и соплеменники Луки и Светланки, вероятно, был сыном или внуком кого-то из спасшихся. Соль мог бы расспросить его – времени хватало – но смутное, пасмурное чувство вины не позволило ему проявить любопытство, сковало душу безразличием. «Сами дураки», - мрачно думал он, недрогнувшей рукой правя лодку сквозь холод, ночь, дождь и налетающий время от времени штормовой ветер. Его невольный спутник успел поведать о себе совсем немного: странное имя-кличку – Неждан и то, что клыки он вырвал себе сам, еще когда был живым, не желая ненароком убить никого из близких. Вскоре он стал проваливаться в бред, кричать, что «яблочная страна» близко, - ориентируясь по его крикам, Соль вывел лодку к преграде.

Памятуя о предыдущих попытках, окончившихся для него невыразимым ужасом погружения на океанское дно, он аккуратно вел лодку вдоль густо клубящейся грязно-сизым туманом завесы, в надежде отыскать хотя бы кусочек суши, чтобы причалить. Вампир на корме, забыв себя, выл и скрежетал зубами, рвался в путах, умолял отпустить его, дать ему броситься в воду и вплавь прорваться к заповедной стране. Но Соль накрепко привязал его к сидению лодки и освободил только тогда, когда нашел, наконец, выдающийся в море из-за преграды узкий скалистый мыс. Снял веревки со скулящего в нетерпении вампира, получил острым кулаком в нос и был сбит с ног рвущимся к преграде несытым. Повалив Соля на дно лодки, тот, не задерживаясь, ловко, как горный козел, выпрыгнул из качающейся на волнах лодки на берег и, взметая камешки из-под босых ног, восторженно голося, понесся к преграде. Туман всосал его тощую фигурку и крик захлебнулся. А Соль, не желая терять подаренную невольной жертвой фору, поспешил за бедолагой следом и таки сумел проломиться сквозь налетевшую со всего мира, облепившую Купол посмертную скверну пусть и потерявшей рассудок машиной для уничтожения, но все же целым и невредимым. Что стало с его неудачливым спутником, Соль не знал, но, кажется, Кора упоминала, что он умудрился благополучно одолеть переход через Купол и попал в руки жрецов из Саракиса.

«Если он не солгал и никого из людей не убил, значит, его душа тоже цела, как у Луция, - подумал Соль. – Но неужели ему, как и Луцию, придется принять мучительную смерть, чтобы избавиться от проклятия?»

Соль подошел к послушнице и аристократу и осторожно, боясь напугать, обнял обоих. Сердце в волнении забилось – а ну, как эти двое оттолкнут его? – но Кора, встретившись взглядом, улыбнулась, кладя руку поверх его руки, а Луций снова вздохнул, на сей раз с облегчением.

- Пойдемте, - сказал он, выпрямляясь над Корой и смущенно моргая своими ярко-зелеными, дивно-отроческими глазами. Соль с изумлением увидал, как блестят на пушистых ресницах юноши слезинки. – Боюсь, мы все пропустим с этими воссоединениями.

Кора хихикнула, размыкая объятия, Соль, на шаг отступив, улыбнулся. «Новое поколение богов, - с несмелой гордостью подумал он. – Неужели не все еще потеряно?..»

- Мне тоже нужно попросить прощения, - смущенно заговорил Луций, когда все втроем они возобновили ходьбу – Соль впереди, аристократ за ним, замыкающей – Кора. – Ведь это я… рассердился на тебя так крепко, что пробудил Богиню слишком рано, а Она организовала кампанию против тебя.

- Не извиняйся, - пожал плечами Соль. – Сам виноват. Как у тебя еще терпения-то хватило возиться со мной все это время?

Луций хмыкнул.

- До чего же хорошо, что благодаря твоим воспоминаниям, Луций, я понимаю, о чем речь!.. – вступила в разговор Кора, но тут же осеклась – откуда-то снизу, из лилового полумрака до них донеслось одинокое немелодичное пение.

Все трое бросились к перилам, опасно накренив мостик. Вцепились в веревки, рискуя свалиться вниз, замерли, восстанавливая равновесие. Когда колебания непрочной конструкции прекратились, Соль вместе с остальными опасливо взглянул вниз, и чуть дальше по ходу движения, почти аккурат под мостом увидел дрейфующую лодку. На корме, свернувшись клубочком, спал закутанный в светло-серую накидку юный ангел, а меж сидениями развалился расхристанный Торис – в широко распахнутой на груди, выбившейся из-под пояса рубашке, со всклокоченными волосами, прикладываясь поминутно к початой бутылке, он возлежал кверху пузом к ним спиной и пьяненьким голосом, фальшивая и перевирая слова, пытался исполнять один из праздничных гимнов, популярный настолько, что даже Солю доводилось слышал его в храме Саракиса. Заметив, как мост над ним закачался, а потом успокоился, Торис, громко икнув, резко выпрямился в лодке, завертел головой.

- Эй! – позвал его сверху Соль, Кора испуганно зашипела на него, а любимый «дядюшка» Инги, подпрыгнув от неожиданности, широко развернулся в лодке и, пытаясь сфокусировать взгляд, мутно уставился на них.

- Ребя-ата! – с невнятным радушием произнес он и залихватским жестом поднес к губам бутылку, запрокинув голову, громко глотая, отхлебнул из нее. – А я вас тут… ик!... все жду-жду!..

*

Обменявшись репликами с ничуть не удивленным их появлением Торисом, они выяснили, что Богиня наказала ему привезти из дворца среднего из братьев Ониров, Тельпочтли, - погруженный в навеянный самому себе вечный сон, он содержался в тайной комнате внутренних покоев. Торис на лодке отправился за ним, по пути ухватил бутылку коньяка, ею и залил себе глаза до такой степени, что позабыл про всю срочность и важность своей миссии.

- Я знал… ик.. – в приступе пьяного откровения делился он, - что с тобой, Кошнэно кара Светлый, еще не все… ик!.. покончено! Знал!.. Так просто нам от тебя… ик!.. не избавиться!

- Ты можешь грести? – спрашивал его Соль сверху, жестом показывая направление, куда надо. Торис лихо кивал. – Тогда садись на весла и греби вдоль этого моста, а мы составим тебе компанию сверху.

- Что ты… ик!.. задумал? – преувеличенно манерно погрозил ему пальцем Лучезарный аристократ. – Ко-ора, душенька, - умильным голосом обратился он к вздрогнувшей послушнице. – И ты зде-есь! Ик! А это кто с тобой? – щурясь и пальцами растягивая глаза к вискам, попытался рассмотреть он. – Неужто камуи-ангел?

- Ангел, ангел, - отвечал ему сверху Соль. – Греби давай, пьянина. Богиня тебе дело поручила, а ты!..

Усовестившись, Торис сделал еще один мощный глоток из бутылки и приналег на весла. Лодка резко взяла назад, потом вильнула вбок, закрутилась на месте. Спящий на корме аристократ продолжал безмятежно посапывать, несмотря на болтанку.

- Нам всегда говорили, что небожителей двенадцать вместе с Императором, по числу месяцев, - пробормотала Кора, глядя на шараханья лодки. – А сейчас, получается, куда больше…

- Действительность трудно вместить в рамки красивой схемы, - пожал плечами Соль, и, нагнувшись над перилами, крикнул:

- В обратную сторону, Оки, в обратную! Ориентируйся на пение!

- На пение? – удивилась Кора. – Кто будет петь? Ты?

Соль покачал головой и посмотрел на Луция. Тот, заметив взгляд, попятился.

- Нет! – сказал он.

- Лючия говорила, ты пел в вольерах, - повернулся к нему Соль. – Ни я, ни она, - он кивнул на Кору, - не умеем.

Луций уперся спиной в веревки моста, остановившись, нахмурился.

- Лючия говорила? – переспросил он. – Но ведь она первая обвиняла меня в том, что я вою, а не пою!

- Она пыталась защитить тебя, - мягко сказал ему Соль. Старательно, но, к сожалению, не в ту сторону гребущий Торис уже отплыл от них метров на пятьдесят.

- Дон, Лучезарный дон! – наклоняясь над перилами, позвала его Кора.

- В иных обстоятельствах чтобы спасти то, что дорого, приходится его ранить, - не обращая внимания на шум, продолжал Соль. – Приходится выбирать меньшее из зол.

Луций, зажмурившись, помотал головой. Кора надрывалась: «Дон Август, да остановитесь же!»

- Ладно, - сказал Луций, открывая глаза и взглядывая на Соля в упор. – Так уж и быть, спою.

- Спасибо, - сказал ему Соль, но аристократ, отодвинув его, прошагал мимо. Встав у канатных перил рядом с Корой, с отчаянием следящей за удаляющейся в лиловых сумерках лодкой, он сделал глубокий вдох и выход, расправил плечи. И запел. Услышав первые ноты мелодии, Соль вздрогнул. Слезы комом подступили к горлу, увлажнились глаза, словно ставший слабосильным смертным организм торопился выплакать всю положенную ему за жизнь норму.

Луций пел песню тюленьего народа – когда-то давно его, в ту пору еще мальчишку, научили этой песне зверолюди-ровесники. Он пел, слегка коверкая слова подзабывшегося языка, смягчая согласные там, где им полагалось бы оставаться твердыми, делая акцент на придыханиях, обычно не столь ярко выраженных. Он пел о сизом море, раскинувшемся перламутровым ковром под лучами холодного зимнего солнца, о его синих волнах, похожих на острые рыбьи плавники, о теплых молчаливых глубинах, в которых так сладко лакомиться вкусным планктоном и резвиться с друзьями. Пел о маме, которая всегда рядом и готова защитить, о безопасности и беззаботности жизни подле нее, о ее ласке, заботе, о ее безграничной, как море, любви. Об отце пел, который тоже был как море - грозное, опасное, неукротимое, могучее и сильное, качающее на своих волнах, как в колыбели. И слезы сами собой текли из закрытых глаз от этой песни, пробуждая в памяти дни и ночи на берегу седого океана, луноокие взгляды тюленьих людей, высокие костры на берегу прибрежного города, крепко пахнущие солью рыбацкие сети, влажный ветер, суровый и стойкий, как лица рыбаков, мокрую, жесткую шерстку тюленей, смешную щекотку их длинных усов.

«Если вы еще живы, - истово подумал Соль, ощущая могучий душевный порыв, от которого сердце забилось бешено, вот-вот выскочит из груди, - пожалуйста, будьте живы и дальше, живите, не помня обид, а… я все сделаю, чтобы вам помочь».

Кора потрясенно ахнула, пораженная красотой песни, и Соль понял, что Луций умолк, лишь раздавался в могильной тишине подземелья скрип уключин и мерные всплески весел по воде. Соль глянул вниз, на озеро, - Торис греб вдоль мостика в нужную всем сторону, и вид у него был, как у бездомной собаки, которой неожиданно перепала толика заботы и ласки. По-прежнему пьяненький, он глядел вперед с недоверчивой надеждой, все еще как будто слегка забитый, но уже вспомнивший о чувстве собственного достоинства, готовый расправить плечи и смело посмотреть в лицо судьбе, в лицо ожидающей его на острове Богини.

«Она хотела спасти, - неожиданно подумал Соль, похоже, отыскав ответ на свой вопрос, зачем Инга приходила в аппаратную. – Надеялась, что я убегу, устрашенный приговором, схоронюсь, спасу свою жизнь. Моя смерть стала бы для нее наихудшим из зол. Поэтому и Луций здесь, нужен, как запасной вариант. На него будет направлена месть Темной, не ведающей жалости и сострадания Владычицы преисподней. Наверняка в том, что воплотилась именно она, велика доля моей вины, ведь мудрая и милосердная жена-Птица сошла с горней вершины в подземный мир, чтобы помочь мне из него выбраться. А дева-Инга оказалась слишком слаба, не смогла в открытую сопротивляться власти мрачной загробной старухи. Она не знает о моей любви к ней, она думает, я ненавижу ее за то, что она предала меня. Предала, желая лишь спасти. Подставила Брана, Лючию, Кору, Луция – всех тех людей, кто был мне дорог. Она не выбирала средств. Но в итоге сохранила жизнь всем им, кроме тех, для кого спасение было только в смерти. В итоге она все же проявила себя, а это значит, что она все еще здесь, не до конца подавлена Темной Богиней, она все еще присутствует в тварном мире с ней вместе. И – значит – до нее все еще можно достучаться.

Я должен предстать перед Ингой, должен заставить ее выбирать, сразиться со старухой-зимой, сковавшей своей черной губительной волей ее живое сердце. Я должен бросить вызов Богине!»

Луций снова пел, на сей раз песню прибрежного народа, и, сопровождая неистово гребущего внизу Ториса, в ногу с Корой шагал по качающимся доскам мостика, оставив задумавшегося Соля далеко позади. Кора иногда замедлялась, оборачивалась, вопросительно глядя на разжалованного Светлого, но тот был так погружен в свои мысли, стоял, нахмурившись и сжав опущенные по швам руки в кулаки, что послушница Подземных богов не решалась позвать его. Но вот она оглянулась снова и увидела, что он уже идет за ними следом, увидела решимость в его усталом, осунувшемся лице, казавшемся теперь старше из-за того, что длинные волосы были распущены, а цвет их стал почему-то двойным – черным на макушке и белым на кончиках. Дон Август, кого из всех троих она воспринимала как самого старшего, сейчас фактически превратился в малого ребенка – то ли потому, что был пьяноват и беззащитен, утратил весь свой столичный лоск, то ли потому, что показал, наконец, свое истинное лицо и оно оказалось испуганно-детским. Внешность Луция, пожалуй, совпадала с его внутренним возрастом – молодой парень лет восемнадцати-двадцати, примерный ровесник Коры. На самом деле он тоже был старше нее, как и все здесь собравшиеся (наверняка спящий на корме лодки аристократ с пухлощеким лицом смазливой девчушки тоже на поверку древен, как это озеро!), но, подобно Солю когда-то давно, представлялся Коре незрелым и юным. А вот Соль стал старше – не только потому, что превратился в обычного смертного, но и на словах, и в поступках, - взрослее, глубже, мудрее. Страдания обожгли, закалили его, но и сделали человечнее. Сейчас он как никто из ангелов был похож на истинного аристократа. А красота его души стократ превосходила внешнюю, показную, равнодушно-совершенную красоту ангельских обликов. Красота его души была подлинной.

Под нежное, сильное, берущее за живое пение Луция они шагали, а кто-то плыл по направлению к острову. И вот, когда вдали показался белесый исполинский ствол мирового Древа, Луций оборвал песню на полуслове, а Торис тяжко вздохнул и бессильно опустил весла в воду. Троица на мосту продолжила свой путь в молчании, а лодку с аристократами подспудным течением начало относить к противоположной стороне Древоносного острова, туда, где, заслоненные могучим стволом, дожидались припозднившегося посланца ангельские братья во главе с разгневанной Богиней.

*

Торис, сам того не желая, отвлек на себя внимание, и, пока аристократы во главе с Императором отчитывали его за опоздание и пьянство, троица на мосту, никем не замеченная, подкралась к стволу дерева. Пока Торис вяло отбрехивался, Соль, Кора и Луций умудрились спуститься по лесенке вниз и затаились под сенью могучего ствола. К этому моменту Ториса уже заставили униженно попросить у Богини прощения, а Муруган и Эекатль бережно вынесли на берег спящего Тельпочтли.

Присев на корточки, Соль выглянул из-за дерева и увидел стоящих полукругом аристократов. Они расположились спиной к дереву и Солю, а ближе всех к воде, на кромке бледно-золотистого, взрыхленного древесными корнями песка, опираясь на Торисову трость, изящным изваянием красовалась Богиня. В темном фиолетово-мерцающем свете подземелья казалось, что ее густые длинные волосы сделаны из синего шелка и спускаются, подобно накидке, по плечам и спине. Прямая и стройная, как канатоходка, она гордо стояла, вытянувшись в струну, - хоть и принадлежала она к белокожей и белокурой ангельской породе, но вдруг показалась Солю словно высеченной из черного камня, он даже нахмурился на миг, припоминая название, и, отыскав его в памяти, удовлетворенно кивнул. Морион. На свету его срезы и грани отблескивали белым, как стекло, но в сердцевине он оставался чернее черного. Ведьминский камень, колдовской, атрибут повелительницы ночи. Уж не зря ли своему коту с человечьей душой Инга дала имя другого похожего на него камня, агата? Уж не зря…

- Теперь все в сборе, Богиня, - заговорил Император, и дева повернулась царственно, позволяя Солю рассмотреть ее в профиль. Холодные, точеные черты. Идеальные и завораживающие, словно узоры изморози на стекле. Если ангелы носили маски, скрывавшие их фамильные, но все же живые физиономии, то здесь само лицо напоминало красивый, но бездушный, будто в мраморе высеченный, посмертный лик. Жутко и больно было различать в нем черты любимой женщины, словно заточенной в каменное изваяние. – Позволь же нам узнать то главное, ради чего мы все здесь…

- Одного не хватает, - перебила его Богиня бесцеремонно.

Император поперхнулся.

- Прошу прощения? – тонким гнусавым голосом с трудом произнес он. – Ранее Ты уже так говорила, но теперь… С Тельпотчли нас полный комплект.

- Нет, - повелительно отвечала Богиня. От самой изящной фигуры ее, казалось, поднимались в воздух клубы морозного пара. – Где Светлый?

- Светлый? – голос Императора скакнул вверх, ангелы растерянно переглянулись. – По Твоему велению мы оставили его в аппаратной…

Торис, звонко хлопнув себя по лбу, с пьяной бесшабашностью хихикнул:

- Ой, да ведь я же встретил его по пути сюда!

На него зашикали.

Ощутив движение за спиной, Соль едва успел, выпрямившись, ухватить за руку Луция, собиравшегося пройти мимо.

- Не высовывайся, - шепнул он. – Она тебя не пощадит.

Тот, мотнув головой, без труда вырвал руку из пальцев Соля и решительно вышел из-за дерева. Соль, делать нечего, поспешил за ним, скорчив напоследок рожу Коре, чтоб сидела тихо.

Торопливо перешагивая через извивающиеся по земле черные корни, они выбрались, наконец, на середину пляжа, где начинался мелкий песок и метрах в трех плескалось у круто обрывающегося в кисельную воду берега материнское море. Происходило это все на виду у стоящей к ним вполоборота Богини. Обратив на них свой звездный взор, она медленно развернулась. Аристократы, как подсолнухи за солнцем, поворотились вслед за ней. Эекатль и несколько других братьев при виде Луция и Соля открыли рты, Муруган угрожающе набычился и сжал кулаки, Лавада следил с вниманием, а Торис радостно заулыбался, восторженно тыча пальцем. Один Император застыл неподвижно, невидящим взором уставясь перед собой – похоже, его бедная психика не выдержала перегрузки новым и непредвиденным, чего всегда, по словам Инги, и опасался его друг Торис. Лишь Тельпочтли, которого заботливо уложили в корнях дерева, будто птенца в гнезде, спокойно спал себе, да его брат, похожий как две капли воды на него и Эекатля, зевал и осоловело таращил на пришельцев слипающиеся глаза.

- Пришел! – хрустальным голосом приветствовала Луция Богиня и перевела суровый взгляд на Соля. – А ты чего заявился? Жизнь тебе не дорога?

- Дорога, - отвечал Соль, выступая вперед Луция. – Потому и пришел.

Богиня, потеряв к Солю интерес, поманила стоящего за его спиной юношу пальчиком.

- Времени почти не осталось! – громко сказала она, обращаясь на сей раз ко всем собравшимся. – Но это не беда, раз мой драгоценный Светлый пришел ко мне! – какие-то из ангелов изумленно ахнули, один Торис с истерической радостью засмеялся. – Ответь мне, Лучик, будущий супруг мой, нашел ли ты ответ на загадку, которую я загадала тебе?

- Нашел, - Луций шагнул, становясь с Солем вровень, искоса бросил на него взгляд сверху вниз. Он был выше своего старшего спутника. – Я скажу Тебе ответ, если позволишь, - он склонил голову в смиренном поклоне.

- Говори! – повелела Богиня.

Соль смотрел на нее, сердце билось в груди, как похоронный колокол – гулко, медленно. От великой жалости и великой любви занимался дух. «Неужели Волчица в последнюю битву переживала то же самое?» – подумал он. Настало время узнать ответ.

- Ты спросила, как сильно я люблю тебя, - сказал Луций, глядя ей в лицо своим прямым открытым взглядом. – Мой ответ – сильнее жизни люблю. Сердце мое – навеки в твоих руках. – Богиня триумфально улыбнулась. – Но душа принадлежит другому, - добавил он и светлые крутые брови Богини грозно изломались. – Моя душа отдана ему, - взмахнув рукой, Луций показал на Соля, и вся печаль и торжественность момента тут же потонули для него в немом изумлении, - и я прошу тебя, о Всеблагая, пожалуйста, не заставляй меня выбирать между сердцем и душой! Это столь же невозможно сделать, как ребенку решить, кого он любит больше – мать или отца!

Смех Ториса пресекся, другие ангелы возбужденно зашумели, зашелестели за спиной, как листва под порывом северного ветра. Разъяренно раздувая точеные ноздри, Богиня пошла на Луция, сжимая трость в руке наперевес, как дубинку. Соль вышагнул вперед, заслоняя юношу собой.

- Убирайся! – угрожающе, как рассвирепевшая кошка, зашипела на него Богиня. – Прочь с дороги, или я убью тебя!

- Инга, - твердо сказал Соль, ловя ее потемневший от гнева незнакомый взгляд, - выбранный тобою кавалер сообщил о своем решении, будь справедлива, прими его с честью.

- Я не признаю его решения! – с нарастающей яростью в голосе процедила Богиня. – Он заплатит за пренебрежение мной!

- Его решение искренно и добровольно, - увещевал ее Соль, неотрывно глядя в ее сверкающие негодованием глаза. Всегда такие спокойные, полные тихой, неярко мерцающей нежности, сейчас они пылали мрачным огнем, превращая несравненный лик возлюбленной в образину фурии. – Он не лукавит, не лжет. Всего лишь говорит о том, что не подходит тебе в мужья. Но есть еще один кандидат.

- Кто же? – гневно сощурившись, Богиня скривила губы. – Ты? – она презрительно усмехнулась.

- Я, - отвечал Соль с достоинством. Богиня наступала, он осторожно пятился от нее. Боясь наткнуться на ползучий корень за спиной и упасть, он, кружа с ней в опасном хороводе, все ближе отходил к крутому берегу. – Я все еще жив и сохранил за собой право называться Светлым. От имени Светлого говорю тебе, о Всемогущая, я люблю тебя, Инга, всецело, свое сердце и свою душу я отдаю тебе, ничего взамен не прося и не требуя. Об одном лишь смиренно молю - смени гнев на милость, подари этому миру надежду на прощение.

Балансируя, он остановился на кромке берега, крошки земли из-под его босых ног с глухим плеском просыпались в ленивые волны. Богиня, яростно дыша, замерла напротив – распаленная, неистовая, неумолимая в своей одержимости. Трепеща и ужасаясь, Соль пристально всматривался в ее лицо, вглядывался в глаза, но нигде не мог уловить и проблеска былого милосердия той, кого, сам от себя в тайне, с первого же взгляда полюбил. Хоть и разглядел затаившийся за ее спиной мрак Темной Богини, но и трогательно-одинокую, хрупкую девушку, родственную душу увидел – сразу и навсегда, потому и заставлял себя не замечать в ней Аласту. Ведь иначе – тому, кем он был тогда - обиженному, ожесточенному, опаленному горем потерь – ведь ему бы пришлось поднять руку на эту ранимую девушку, поквитаться с ней за все те беды, что Богиня ему причинила. А ведь это было бы для него – хуже смерти сто крат.

- О милости ты просишь, Светлый? – вскричала Богиня таким громовым голосом, что стоявшие за ее спиной аристократы попятились. Лишь подоспевший Лавада продолжал удерживать вырывающегося Луция, да выбежавшая из укрытия Кора все дергала своего ангела за руку. – О прощении? Неужто забыл ты, как снизошла я к твоим мольбам в тот день, когда глупые и жадные дети твои впустили в мой мир плохую смерть? Как родила я для защиты и справедливости непорочных стражей Источника, коий клялся ты защищать и беречь, словно ока зеницу?

Что же сталось с той клятвой? Нечестивые дети твои, отказавшись от простоты бессловесного облика, отринув кровное родство со мной и первородными моими детьми, сотворили худое, позарились на дарующее безграничные возможности могущество моря Хаоса, колыбели первозданных сил. Вынудили стражей Источника совершить клятвопреступление, пролить кровь и воззвать ко мне для отмщения. Обрекли меня на беспросветное заточение, на самопожирание, на разложение, вырождение, на невозможность жить и умереть, заставили страдать от безнадежности, дожидаясь, пока ты явишься, чтобы пробудить меня.

Только лишь за тем, чтобы посмеяться? – она яростно скривила губы. – Сердце мне, душу – Светлому! Вот как вы заговорили, неблагодарные! Не хотите выбирать из прародителей? Не по нраву вам больше мать, отдавшая вам все, что было у нее, терпевшая с вами невзгоды и горести! Страшитесь теперь ее, из смерти восставшей?! Зато отец беспечный ваш, бросивший всех нас на произвол нечестной судьбы, все так же вам мил? Что ж, будь по-вашему, отправлю вас к праотцам, как вам того хочется, разрушу этот оскверненный мир до основания!

Богиня захохотала, скаля острые белые зубы и запрокидывая голову в уродливых ведьминских ужимках. Соль опустил напряженные плечи, сглотнул стоящий в горле ком. Из-за макушки кривляющейся Богини посмотрел на рвущегося к нему на помощь Луция, плачущего в крепких объятиях Лавады, кричащего, что Богиня неправильно его поняла. Кора, по бледным щекам которой тоже текли слезы, тянула его за руку прочь.

Соль печально улыбнулся им. Подумал: «Не держите зла». Подумал то же самое и Инге, которой здесь не было. Он просчитался. Она пыталась спасти его, потому что знала финал. Потому что любила его. Знала, что не убережет. А он оказался слишком прост и недальновиден, чтобы это понять. Богиня переиграла их обоих. Его слов о любви к ней Инга так никогда и не услышит. Этого сожаления ему уже не избыть. Время на исходе. Остается лишь принять ту судьбу, которая ему предназначена.

Словно попавший вдруг в око бури, он без страха и смятения взглянул в дикие, выгоревшие от безумия глаза Богини. Длинные белые волосы ее растрепались, встали дыбом, как у дикарки, руки растопырились, напоминая увенчанные когтями крылья летучей мыши. «Я помню тебя другой, - подумал он, - но и этот облик сохраню в памяти».

- Об одном прошу тебя, Аласта Всевеликая, - спокойно и проникновенно сказал он ей, хотя смертное тело и сжималось от предчувствия скорой развязки, - о справедливости. Накажи истинного виновного, помилуй непричастных. Это спор между взрослыми – мной и тобой, наши дети в нем – невольные жертвы. Если и сделали они тебе что-то плохое, этот грех не на них. На себя я беру его. Беру этот мир на поруки. Ты меня суди за грехи. Я приму любую кару. Мое сердце и моя душа в твоих руках.

Выслушав его, Богиня пружинисто присела на полусогнутых ногах, исподлобья взглядывая на Соля своими недобрыми, наводящими порчу глазами.

- Сердце? – резким пронзительным, совсем не девичьим голосом выкрикнула она. – Душа? А жизнь твоя жалкая, червь, - чья?

- Моя жизнь принадлежит тебе, - отвечал ей Соль обреченно.

Кора, услышав его ответ, протестующе вскрикнула. Луций, протягивая сжатую в кулаке цепочку с ясеневым амулетом, рванулся сильнее из рук Лавады. Богиня, сузив глаза, со скрежетом вынула из трости спрятанный в ней клинок.

- Раз так, ты - весь мой, на что мне сдались твои поруки! - с мерзким старушечьим хихиканьем она, как карга согнувшись, подступила к Солю вплотную. – Я приму твою никчемную жизнь, ясный финист, но знай – пощады миру все равно не будет! - И, снизу вверх сверкнув глазами в предвкушении, точным сильным движением всадила нож по самую рукоятку ему в живот, аккурат ниже грудной клетки.

Могучей, мощной вспышкой боль озарила тело, но мозг блокировал ее, затопив сознание волной адреналина. Соль мелко задышал, согнулся, поперхнулся. Кашлянул, выхаркивая вдруг невесть откуда взявшуюся во рту кровь. Ее становилось во рту все больше и больше, все тошнотнее, мокрее, по рукам и ногам потекла противная слабость, сонливость спеленала ум. Инга медленно распрямилась перед ним, расширившимся глазам ее внезапно вернулась осмысленность. Ахнув, она с ужасом опустила взгляд вниз, на собственные, сцепленные на рукояти ножа пальцы. Побелевшие губы ее произнесли слова уничтожения, и лезвие клинка рассыпалось на осколки, истаявшие в воздухе, как дым.

Соль хакнул кровью вновь, она текла теперь снаружи и изнутри – изо рта, из раны на животе и вниз, пропитывая штаны. Он отшатнулся, боясь запачкать Ингу, понял, что теряет равновесие. Окошко сознания сужалось, он успел увидеть только свою вскинутую руку, пальцы которой цапали воздух, - потом ухватился ею за чье-то плечо, рванул на себя. Кто-то вскрикнул, навалился, тепло и мелко дыша, но смертный паралич настиг Соля, высветив напоследок мысль, истекающую кровавыми буквами перед внутренним взором: Ин-га. Нежелание умирать, мука незавершенности обожгли душу зарядом мощного электричества, словно могучая молния с треском ударила в сухое дерево. Но окошко сознания захлопнулось и, уже неживой, он рухнул в лениво плещущие у крутого берега воды источника Сущего.

Рыдающе взвизгнула Кора, закричал Луций, хоровой стон издали аристократы, на глазах которых падающий в воду Соль в последнем отчаянном усилии схватил и увлек за собой их Богиню. Все произошло за секунды, ни испугаться, ни вскрикнуть она не успела, лишь выпустила из рук окровавленный набалдашник трости, да прижалась покрепче к убитому ею Солю, и волны безвидного моря Хаоса тяжко сомкнулись за ее спиной, укрыв навсегда Богиню и ее непутевого возлюбленного в своих заповедных глубинах.

Вспышка обсидианово-жемчужного, космического света прокатилась по поверхности материнского источника, зашипела, испаряясь, вода. Пещера затянулась белесыми душными клубами пара. Под землей родился и гулко грянул глубинный гром, остров тряхнуло, повалив с ног весь честной народ, кто-то вскрикнул. Перводрево надсадно заскрипело, вдруг приняв на свои ветви всю тяжесть пещерного потолка, просыпалась с потрескавшегося свода каменная крошка. Луций, отбившись от потерявшего к нему интерес мастера Лавады, оскальзываясь на песке и теряя равновесие от подземных толчков, в которых содрогался крошечный остров, ринулся к крутому берегу, откуда рухнули в омут Богиня и Светлый. Пав на колени над обрывом, стискивая в пальцах оберег, он бесстрашно вглядывался в бурлящую воду, слезным голосом выкликал Соля и донну по имени. Тщетно. В тряске и подземельном грохоте, в скрипе упирающихся в свод древесных ветвей, на краю грозно бушующего озера, из которого выхлестывались вверх черные языки угрожающих волн, Луций молча, бессильно, позабыв себя, заплакал по своим кумирам. Пусть бы целый мир пропадом пропал, ему сделалось все равно, если в мире нет больше Соля и Фредерики.

Аристократы, тревожно переговариваясь, подобрались поближе к стволу мирового древа. Эеки и Йоали караулили спящего брата, протрезвевший от испуга Торис вместе с Муруганом пытались привести в чувство Гектора. Крон Пали и Иркуйем направились было к веревочной лестнице, но мостик над их головами ходил таким ходуном, что закадычная парочка быстро отказалась от надежды спастись по нему бегством. Вместе со всеми они вернулись к дереву, в поисках убежища приникли к его голому гладкому стволу. Калев, Юэ Ту, Бахора и Агни Вахана, взобравшись по корням (кое-кто и на четвереньках), присоединились к ним.

Лавада попытался привести в чувство рыдающую Кору, сидящую на песке, но она, как и ее ангел, была всецело поглощена горем по канувшим в пучину. Предоставив девушку самой себе, Лавада, покачиваясь от подземных толчков, направился на берег озера, на мини-пристань, где была пришвартована их единственная лодка. Торис, сопровождавший слоноподобного Муругана, который нес на руках безучастного Гектора, попался ему на встречу. Окликнул:

- Куда ты?

- Вытащу лодку из воды, мало ли, - отвечал ему Лавада.

Торис переглянулся с Муруганом и, обменявшись с великаном кивками, присоединился к Лаваде.

Вдвоем они торопливо выволокли лодку на берег, отвязав канат, протащили ее как можно дальше от гудящей, неспокойно ворочающейся на своем подземном ложе воды. Привязали к одному из наиболее плотных корней и, борясь со все усиливающейся качкой, направились назад, к Дереву.

- Эй! – по дороге окликнул Лавада новоявленного ангела, все в той же поникшей позе сидящего на опасном обрыве над озером. – Слезами мертвых не воскресишь! Подумай лучше о своей жрице, парень!

Торис, озаренный догадкой, встрепенулся при этих словах и вскарабкался по корням к стволу, держа курс на братцев-Ониров. Луций нехотя повернул голову, взглядывая на Лаваду затуманенным от слез взором. Мастер-хранитель вытянул руку, указывая на безутешную Кору, плачущую на пляже в полном одиночестве. Луций вяло проследил жест, глаза его расширились. Он моментально вскочил, едва не упал от нового толчка, и торопливо, приноравливаясь к неровным колебаниям острова, зашагал к Коре.

Торис тем временем добрался до сидящих по обеим сторонам от спящего Тельпочтли близнецов. Троица Ониров происходила из далекой страны, с другой стороны единого континента, из южного полушария, где, как любил пошутить Торис, люди ходят кверху ногами. Братья родились в трех разных племенах, обитавших на общей территории: старший, Эеки, появился на свет в стае койотов, Тельпочтли принадлежал к семье леопардов, а родителями самого младшего, смертоносного Йоали, были перволюди-вигони. Все трое мальчиков носили на челе печать Богини и с самого рождения их прочили в ангелы, запрещая принимать простое обличье и уча держать под контролем их животную природу.

Эеки говорил, что они познакомились во время первого путешествия на Заповедные острова и сразу почувствовали друг в друге родственные души. Ангелами они стали одновременно, и обратно на родину вернулись уже близнецами-братьями, заклинателями ветров и сновидений. Йоали среди них отличался застенчивым и нежным, нерешительным нравом, Эеки был ответственный и исполнительный, любил тонко пошутить. С Тельпочтли Торис не успел плотно пообщаться – тот слишком рано пал жертвой угрызений собственной совести и затворился в кошмарах, насылать которые, по словам его братьев, был большой мастак. Из них троих он оставался для Ториса самым загадочным, этакая темная лошадка, ни живой ни мертвый тринадцатый ангел, непробуждаемым своим присутствием нарушавший четкий состав их неизменного со времен гибели братца Лиса бессменного караула. Он, Тельпочтли, был тем, от кого Эеки услышал, а позже рассказал Торису старинную легенду об идеальном жертвоприношении, в результате которого упавший в смертельные воды материнского Источника человек не погибнет, а получит шанс исполнить самое важное для себя желание.

- Эеки, - запыхавшийся от стремительного карабканья, Торис долез до устроившихся в корнях близнецов и плюхнулся, отдуваясь, на землю рядом с Ониром-старшим, - ну-ка объясни-ка мне, голубчик, как это понимать?

- О чем ты? – спросил его нежнолицый ангел рассеянно. От каждого мощного подземного толчка он вздрагивал, с беспокойством поглядывал на сыплющий крошкой потолок, по которому начинали змеиться глубокие трещины. В отличие от старшего брата, Йоали клевал носом, поминутно склоняя голову на плечо спящего сидя Тельпочтли, которого Эеки поддерживал за плечо, чтоб в болтанке тот не упал и не поранился.

- Жертва Источнику, - объяснил Торис. Ветви над их головой протяжно заскрипели, и он невольно вжал голову в плечи, страшась надвигающейся катастрофы. – Помнишь, ты – со слов вашего среднего - говорил? – Эеки уставился на него непонимающе, едва ли озабоченный беседой хоть на малую толику. – Ну, что если смертный добровольно отдаст свою жизнь Богине и будет убит, и сброшен в воды праозера, то он не умрет, но во славе воскреснет, получив доступ к безграничным возможностям, которые дарует погружение в воды моря Хаоса. Помнишь, я сказал, что никогда и никем это еще не было проверено эмпирически?

Нелюбопытный к Торису взгляд Эеки обрел, наконец, осмысленность, ангел медленно кивнул.

- Ты прав, - раздумчиво проговорил он, расширяя глаза в изумлении. – Все было проделано с хирургической точностью! Но откуда… откуда Фредерика узнала об этом? – Торис пожал плечами и остров под ними снова дрогнул, швырнув их друг на друга. Йоали, испуганно всхрапнув, проснулся. – Хотя, даже если и так, - продолжал Эеки, протягивая к брату руку, чтобы утешающе погладить его по кудрявой голове. Йоали вздохнул, печально улыбаясь близнецу в ответ, а Торис, цепляясь за корень, чтобы не опрокинуться на спину, позавидовал – у него самого давным-давно не было никого, с кем он мог бы обменяться лаской на прощание, - даже если и так, дурашка Торис, что с того? – безрадостно проговорил Эеки, взглядывая в глаза тюленьему барону. – Ведь Богиня посулила уничтожить этот мир.

- Падение в воды развоплотило Ее, - возразил ему Торис. – А вот Светлого должно бы воскресить. Он сможет охранить нас от гнева Богини, Онир!

- Захочет ли? – скептически хмыкнул Эеки.

Из-под земли снова долбануло, да так мощно на сей раз, что свод пещеры захрустел и сверху на притаившихся в корнях ангелов обильно просыпались обломанные ветки и каменный порошок. Далеко над озером сорвался с потолка и рухнул в гневные волны здоровенный кусок гранита. Начиналось самое страшное.

- Мы должны попросить его, - твердо сказал Торис, из своего убежища в корнях наблюдая, как новоявленный ангел подает Коре руку, помогая подняться, и, обняв за плечи, ведет ее по ходящей ходуном тверди под защиту Перводрева.

Оба брели мелкими шажками, спотыкались, едва не валились с ног, приседали, закрывая голову, во время самых мощных содроганий острова – но продолжали идти, поддерживая и оберегая друг друга. Как же так получилось, - подумал вдруг Торис с поразившими его самого ностальгией и сожалением, глядя на этих двоих, - с каких это пор стало так, что у него и его невезучих братьев нет верных жриц-спутниц жизни? Неужели после трагической истории с Лисом и его Эмер они решили, что надежнее существовать по одиночке, чем в паре с любимой подругой, неужели они и впрямь считали свой отказ от общества жриц мудрым решением?! Кто же тогда, как не они сами, подтолкнули Праматерь к вырождению в грозную и беспощадную фурию? Кто, как ни сами они, лишили ее любви и сострадания, обрекли на одиночество, не желая даже близко подпустить к Ней Ее возлюбленного, объявив его преступником и негодяем, ополчив против него его невесту! Но он не озлобился, и совершал чудеса, и находил союзников. Он просил Матерь о прощении и просьба его была смиренной, он признал свою вину в том, что причинил обиду Праматери. Он молил Ее о мире и о надежде. Он ничего не собирался разрушать.

Держась за ствол, чтоб не упасть, Торис вскочил на ноги. Закричал что было мочи, пытаясь пересилить рев и гул разгневанной земной стихии:

– Мы должны воззвать к Отцу, братцы! Попросить у Него прощения! Помолиться Ему, чтобы Он спас этот мир и нас, Его и Матери неразумных детей!

Кора и ее ангел, которые, помогая друг другу, карабкались по корням к дереву, подняли головы при этих словах. Лица их были заплаканы и несчастны, но на них появилась решимость. С удвоенной силой они принялись взбираться по корням к стволу.

Из-за дерева опасливо выглянул Агни Вахана.

- Разве это поможет, братец Оки? – своим мягким деликатным голосом спросил он.

- Будем верить, что да, - отвечал ему Торис истово.

- Воззовем же, - глубоко вздохнув, согласился Агни.

И протянул Торису руку.

Они встали вдоль ствола цепочкой: Агни сцепил пальцы с Торисом, Торис – с Эеки, который держал за одну руку спящего Тельпочтли, за другую взялся Йоали. Кора и ее ангел доползли до Перводрева, юная жрица ухватилась за ладонь ангела смерти, другую руку вложила в пальцы своего спутника. Свободной рукой тот обнял дерево.

Торис, не в силах сдержать любопытства и возбуждения, выглянул из-за ствола: прочие ангелы тоже брались за руки, как детишки в хороводе. Никто не отказывался и не пытался сопротивляться, те, кто не расслышали слов Ториса, переспрашивали ближайших соседей и, кивнув, соглашались. Муруган взял за руку погрузившегося в кататонию Гектора, с другой стороны – последним – сжал его ладонь Лавада. Все были готовы. Торис задрал голову кверху, бросил испуганный взгляд на крошащийся потолок, и, зажмурившись, громким голосом вознес к Прародителям истовую молитву, прося Их о прощении и милости. Монотонные голоса братьев и звонкий Коры вторили ему, перекрыв на мгновения грохот землетрясения.

*

В просторной, наполненной сине-белым подводным сумраком комнате сидит у трюмо с трехстворчатым зеркалом женщина. Одета она в черную ночную сорочку и незапахнутый шелковый синий халат с серебряной вышивкой, ее легкие изящные ступни босы. Закусив сосредоточенно губу, обсидиановыми шпильками она пытается заколоть на макушке свои пышные белые волнистые волосы. Но непослушные пряди постоянно выбиваются из прически, покачивая длинные серьги в ее маленьких, совершенной формы ушах – серьги из гладкого черного камня. Целиком и полностью женщина отдана своему занятию, и слегка постукивает по толстому ковру ножкой в нетерпении, воюя с непокорными волосами.

За спиной женщины рядом с занавешенной газовыми занавесками открытой дверью на балкон стоит двуспальная кровать с пышным балдахином синего бархата и белоснежными атласными простынями, отливающими из-за освещения жемчугово-лазурным. На дальней от окна стороне, в тени балдахина, на взбитой перине и подушках вытянулся мужчина. Одет он в простую белую одежду жреца или покойника – туника, накидка с рукавами три четверти, неширокие, сужающиеся в голенях шаровары и носки с отделенным от остальных большим пальцем. Он лежит прямо, руки вдоль туловища, ноги выпрямлены. Его волосы распущены, они длинные, как и у женщины, но, в отличие от ее, иссиня-черные, словно крыло тысячелетнего ворона. Глаза мужчины закрыты, возможно, он спит, но в тенях не видно, вздымается ли его грудная клетка. Лицо мужчины спокойно и безмятежно, немного бледно, но, может быть, из-за контраста темных волос и белой, не тронутой загаром кожи.

Занавески колышутся от легкого ветерка, долетающего из приоткрытого окна. Доносится от него и легкий мерный шум – так могут шуршать волны прибоя по песчаному берегу или крона исполинского дерева, которую бесплотно гладят тонкие пальцы ветра. Больше ни звука не слышно, лишь сине-белый подводный свет волнисто переливается на чисто выбеленном потолке комнаты.

Женщина, справившись, наконец, с прической, неподвижно смотрит на свое отражение. Гладкая амальгированная поверхность зеркала идет рябью, множество выражений лиц – старых и молодых - сменяется на нем. Некоторые юны и прекрасны, какие-то стары и уродливы, одни задумчивы и лиричны, другие злы и страшны. Объединяет их одно – все они принадлежат одной хозяйке, той, что в темной ночной сорочке сидит в одиночестве напротив трюмо, глядя в зеркало, в котором отражается она сама и комната за ее спиной. Большая кровать с пышным балдахином и взбитыми перинами, на которых – в зеркале не видно, но он есть – неподвижно лежит черноволосый мужчина, одетый как жрец или покойник. Наскучив любоваться отражением, женщина протягивает белую, украшенную ниткой жемчуга, руку к маленькой лаковой шкатулке, стоящей на полированном столике трюмо перед нею. И в это время отражение, глядя на женщину из глубин зазеркалья мудрыми выцветшими светлыми глазами, отверзает очерченные морщинами уста:

- Он покинет тебя тот час же, едва ты дашь ему такой шанс, - хриплым старушечьим голосом гулко говорит она. От звуков ее голоса поверхность зеркала колеблется, разбегается волнами вширь – как круги на воде от брошенного камешка.

Рука женщины, протянутая к шкатулке, замирает.

- Обманула меня, - скорбный лик старой женщины хищно искажается, она скалит белые острые клыки. – Провела. Но и сама ты попала в такой просак, что куковать тебе вечно в девках, Заложница Судьбы! А уж я-то найду способ вернуться, чтобы исполнить обещанное!

- Ты ведь знаешь, что я не позволю тебе, - мягко качая головой, отвечает сидящая перед трюмо женщина. Голос ее красив как и она сама – нежный, хрупкий, словно гроздья ранних подснежников. – Мы с тобой – ты и я – навеки останемся здесь, в этом доме утешения на границе трех миров. В доме, из которого ты не сможешь выбраться до тех пор, пока я не решу покинуть его добровольно. А этого не случится, поверь.

- Твоему мужчине, - старуха широко, по-акульи усмехается, - нашему мужчине, - со смаком поправляет она себя, - в этом доме места нет до тех пор, пока он пребывает в смертном теле. Конечно, ты можешь вдохнуть в него жизнь и попросить его пожелать для себя бессмертия, чтобы вечно быть с тобой, но ты же знаешь сама, что он выберет, едва ты оживишь его. Он уйдет, а ты останешься заточена в одиночестве в этом нескончаемом сейчас, единоутробная сестра печали!

- Я провидела этот исход и своими руками подготовила его, - возражает дева с легким смехом. – Чего же мне теперь страшиться?

- Что еще за туз у тебя в рукаве? – с недовольством, но все же не в силах скрыть любопытства спрашивает старуха из отражения.

- Мы с тобой заключим сделку, бабушка. Соль поддержал бы, если б узнал. Да и ты, думаю, не откажешься принять ее условия. Ведь ты же хочешь уничтожить срединный мир?

- Хочу, - старуха кивает, торопливо и жадно.

- Такая возможность у тебя появится.

- Что за сделка?

- Позволь Светлому вернуться в мир и жить в нем, защищать столько, сколько понадобиться. Позволь Отцу пребывать в Срединном мире. Пока он будет в нем, ни ты, ни я, ни какая другая из наших ипостасей не смогут в нем проявиться. Ну, а потом, когда выйдет его срок, отпусти его ко мне, а сама делай все, что захочешь.

- Срок жизни смертных столь короток, что тебе нет нужны просить меня подождать. Я и глазом не успею моргнуть, как твой… наш, - старуха ухмыляется, ей доставляет удовольствие сама мысль об этом, - наш Светлый состарится и умрет. Тебе придется делить его с сестрой-птицей, а я воцарюсь в Срединном мире и установлю там свой закон.

- Ты забыла кое-что, бабушка, - прекрасная дева, глядя в зеркало, слегка улыбается.

Редкие, выцветшие брови старухи хмурятся.

- О чем же забыла я? – с подозрением спрашивает она.

- О том, что Светлых было двое. Один отказался стать нашим мужем, но никто его из Светлых после этого не разжаловал. И он отдал свою душу Солю, удлинив тому жизнь. И теперь Соль столь же долгоживущ, как и любой из ангелов!

- Но, в отличие от них, не вечно юн, - шипит старуха разгневанно. Крылья длинного, старушечьего носа ее хищно трепещут. – О-о-о, теперь я вижу, это становится интересным! Мне нравится! – она громко, визгливо хохочет. - Что ж, я согласна на сделку: пусть живет века и стареет с каждым днем все неотвратимей! А когда он взмолится ко мне, не выдержав пытки, так и быть, я сниму с него оковы бессмертия!

- Справедливо! – с невозмутимым достоинством кивает женщина. – Дашь ли ты Срединному миру надежду избежать предуготовленной ему участи?

- Почему нет? – старуха пожимает плечами равнодушно, но в водянисто-голубых глазах ее мерцают огоньки азарта. – Своими страданиями Светлый достаточно искупит его грехи. Я подарю будущим людям надежду, если они найдут, что предложить мне взамен.

- Быть посему! – громко произносит женщина, а старуха, удовлетворенно кивнув, исчезает в ряби на ровной амальгированной поверхности. Вместо нее зеркало заполняется ослепительным сиянием, словно само солнышко выглядывает из отворенных ставен своей поднебесной горницы. Прямо, не щурясь, глядя в кроткие светлоглазые очи испускающего лучи яркого света отражения, женщина мягко говорит:

- Ты слышала, жар-птица, о чем мы с ехидной говорили?

- Слышала, - глубоким, полным безграничной заботы голосом отвечает та. – Мне не по душе. Что, если будущие люди не справятся? Тогда все наши усилия и все страдания нашего любимого пропадут зря, и ни я, ни ты не сможем быть с ним.

- Верь мне, милая, - отвечает женщина с печальной на сей раз улыбкой. – Я та, кто стоит на перекрестке времен, кто держит в своих руках все нити фатума. Надежда есть – потому, что ехидна только что сама сказала об этом. Только что ценой всех наших усилий и страданий нашего возлюбленного мы купили себе надежду. И так будет всегда. О большем не смею и мечтать.

Но мне нужна твоя помощь, солнечная сестра. Мне нужны рыцари твоих подземных дорог, чтобы облегчить нашему Солю его будущую участь.

- Мы сможем навещать его во сне! – кивает сияющий лик, а кроткие очи наполняются тихой искрящейся радостью. – Я пошлю к тебе своих рыцарей-ониров, одному из них давно не мешало бы пробудиться. Ах, до чего же мудра ты, о сестра-кошка!

- Мы обе не промах, милая, - смеется в ответ женщина. – Хотя бы уже в том, что нам достался самый видный жених во всем космосе!

Жар-птица смеется в ответ и машет рукой, исчезая с поверхности зеркала. Теперь в нем отражается, как есть, хозяйка комнаты. Изящная рука ее вновь тянется к заповедной шкатулке, тонкие пальцы с аккуратным маникюром мягко касаются лакированного красного дерева. Щелкнув замком, женщина отворяет шкатулку и по очереди выкладывает на раскрытой ладони три камешка, поднимая их с бархатной подушечки внутри. Один камешек золотисто-красный, похож на тлеющий, как уголь, рубин в форме сердца. Второй – белый с черной точкой-каплей в центре, плоский, круглый, словно диск. Третий темный, вытянутый, продолговатый, изумрудные жилки обвивают его, образуя причудливый узор. С теплотой во взоре женщина любуется ими, вспыхивающими искорками бликов на свету.

Наконец, сжав камешки в кулачке, она встает. На полу темно-синий ворсистый ковер, она грациозно идет по нему, по-балетному перебирая босыми ногами – ловкая, неторопливая, экономная и точная в движениях как кошка или танцовщица. Взобравшись на перину со своей стороны, она подкрадывается к неподвижно лежащему мужчине, опираясь на свободную руку, наклоняется над ним. Ее пышные волосы, вывернувшись из плена шпилек и гребней, раскрутившись, волнистыми прядями струятся по спине и предплечью, касаются белых одежд на груди мужчины. Изогнувшись, как пантера, женщина кладет сжатую в кулак руку ему на грудь, разжимает ладонь со спрятанными в ней камешками. Ждет немного, глядя внимательно в неподвижное лицо, потом, чуть отстранившись, отнимает руку.

Вот так фокус - камешков под ее ладонью больше нет, а мужчина вдруг глубоко вздыхает, начинает дышать. Женщина вновь подается к нему, когда он открывает глаза. Он поднимает руку, бережно дотрагивается ладонью до ее белой щеки, любуется склонившейся над ним женщиной. Она молода и красива, у нее мягкие черты лица, ямочка на подбородке, изящный прямой нос. Глаза ясные и сине-стальные, точно зимнее море под ярким солнцем. Брови и ресницы у нее темно-русые, а губы бледно-розовые, пухлые, изогнутые чуть заметной улыбкой. Агатовые серьги-капельки покачиваются, когда женщина придвигается ближе, заглядывая мужчине в глаза. Опираясь на локоть, он привстает к ней навстречу, она не отводит взгляд. На столь близком расстоянии ему видно, что один глаз у нее чуть косит, и благодаря этому крошечному несовершенству она кажется ему еще прекраснее, чем прежде. Немедленно он хочет нарисовать ее, а она счастливо улыбается, словно бы угадав его мысли.

- Я уж думала, - теплым грудным голосом произносит она, - никогда от тебя этого не дождусь!

- Вот же растяпа!– сокрушается он. – Столько времени было, и все его растратил впустую!

Его рука скользит вдоль линии ее скулы, мягко касается подбородка, шеи, пальцы зарываются в тяжелые волосы на затылке. Смеясь от щекотки, она наклоняется над ним, легонько бодает в лоб. Он картинно падает на подушки, увлекая ее, смеющуюся, за собой.

- На первый раз, - ластясь к нему, нежно говорит она, - прощаю.

Он обнимает ее и на несколько мгновений они молчат, прильнув друг к другу. Наконец, оба вздыхают.

- Ты знаешь… - говорит она.

- Знаю, - соглашается он, хотя она не продолжает. – Согласен с каждым твоим решением.

- Как же так? – смеется она. – Ведь я ни одного еще не озвучила!

- Я – твой муж, - говорит он, а она, хоть ему и не видно, слегка розовеет от удовольствия. – И я соглашусь с любым решением своей жены.

- Даже если, - она поднимает голову с его груди, на которой ей так уютно лежать, несмело глядит в его темные, как ягоды зимней вишни, глаза, - это будет означать для тебя одиночество, и новые горести, и умножение страданий?..

- Даже если так, - без промедления кивает он. – Я сказал тогда, - он мотает головой, отсылая к последнему разговору, - что весь в твоей власти. Я правду сказал.

Она чуть хмурится, выдерживая его взгляд. Наконец, вновь опускает голову ему на грудь.

- Воистину, - со вздохом говорит она.

Он прижимает ее к себе крепче.

- Невозможно, - спустя молчание, говорит он, а она внимательно слушает, чутко прильнув к его дышащей, теплой груди, - смерти подобно покинуть тебя. Теперь, наконец, обретя, невыносимо даже помыслить о разлуке. Все равно что живое сердце вынуть из груди, исторгнуть собственную душу. Я сидел бы у твоих ног вечность. Дольше вечности. Но я слышал твой разговор с Ехидной. И я знаю, что должен вернуться к людям, чтобы защитить срединный мир – наше с тобой дитя - от разрушительного гнева богини.

- Я не хочу, - она мотает головой, протестуя, - тебя отпускать. Я думала, я справлюсь, сохраню лицо, но это так… больно.

По щеке ее, жемчужно блестя, скользит слеза.

Он опускает голову к ее теплым волосам, бережно целует в макушку. Баюкает возлюбленную в объятиях как дитя.

- Я не хочу уходить, - искренне говорит он. – Меньше всего на свете хочу. Самое большое, самое важное мое желание – это быть рядом с… - Стоящее в отдалении зеркало начинает наполняться темнотой, и он обрывает себя. Женщина, подняв на мужчину лицо, глядит встревоженно. – Но желание всего одно, милая, - он сокрушенно качает головой. – И мы любим друг друга в том числе за то, что оба знаем, на что оно будет потрачено, - осторожным, заботливым жестом он кладет ладонь ей на щеку и большим пальцем проводит по гладкой коже, стирая след от слезы. Закрыв глаза, она позволяет себе понежится в его прикосновениях.

- Мы оба знаем, любимый, - кротко соглашается она.

Плеск волн, шуршание листвы доносится до них из полуоткрытого окна вместе с порывом легконогого ветра. Вторя этим звукам, идущий из другого источника, рокочет отдаленно подземный гул и словно бы мерный хор голосов, повторяющих одно и то же имя.

- Пора, - говорит мужчина, не убирая руки с тонкой талии женщины, стараясь надышаться напоследок таким драгоценным запахом ее кожи и волос, сохранить в ладонях тепло ее стройного горячего тела. Ее мягкие груди прижимаются к его груди, сквозь тонкую ткань легких одежд он ощущает, как ее сердце стучит в унисон с его сердцем. «Как же можно уйти? – в растерянности думает он, попав в ту же ловушку, что и она, когда пришло время решиться. – Расстаться с той, кто есть плоть от плоти, частичка сердца, душа души, - как же можно по доброй воле себя располовинить?!..» - Они зовут меня по имени, слышишь, милая…

- Я - Повелительница времени, - дыша ему в шею и ключицу, говорит вдруг она неожиданно властно, - в моих руках ключи от сокровищницы вечности. Так неужели же я не могу позаимствовать оттуда несколько минут?.. Мы рассыплем мгновения нашего счастья перед долгой разлукой на всем протяжении потока твоей обремененной долголетием жизни, и ты будешь узнавать мою улыбку в беге облаков, ладонью скользить по моей коже как скользит метеор по ночному небосклону, читать слова моей любви к тебе в беге облаков. А я останусь в вечном сейчас - дожидаться тебя в нем и никогда не тосковать, коротать неизменность в сладком предчувствии новой встречи. Я буду навещать тебя во сне, в какой погрузят тебя наши верные рыцари снов, братцы-ониры, так хорошо послужившие нам прежде.

Открою секрет - их средний, тот, кто давно не просыпался, однажды встретился смертной-мне в кошмаре и там рассказал об уловке с жертвоприношением на берегу моря Хаоса. О том, что, если сделать все правильно, закланная жертва не умрет, но станет священна, а желание ее - исполнится. Он рассказал мне об этом, донеся до смертной-меня древнюю, полузабытую легенду его племени. Которая была сказкой, выдумкой, надеждой, но стала реальностью для тех, кто все сделал правильно.

Но - довольно говорить о других и о том, что было и миновало. Я заимствую у вечности мгновения только для нас с тобой, никому третьему они не будут принадлежать.

Так сказав, она изящно повернулась в объятиях любимого, чтобы очутиться к нему лицом, обвить его шею гибкими белыми руками. Он обнял ее в ответ, решительно, торжественно и нежно, будто принимая у судьбы в дар - самый ценный из всех, что у него были и еще предстоят. И одолженные у вечности минуты сокрыли их от чужих досужих взоров, и не было известно никому, сколько длилось их время вдвоем - ее и его, хозяина и хозяйки, небесного мужа и всеведущей жены, господствующей в прави и яви, Прасупругов, сотворивших мир и все, что только есть в нем.

А потом их время истекло и они возвратились в вечное сейчас, и, держась за руки, встали перед волшебным зеркалом кошачьей девы-Луны. Переглянулись, и Соль крепче сжал в ладони тонкие пальцы Инги, а она, на цыпочках потянувшись, поцеловала его в щеку. Зеркало замерцало, расходясь зыбкими кругами от центра к краям, и превратилось в открытую дверь. Из нее доносился громкий тревожный шелест листвы, натужный скрип ветвей, рокот волн, грозно вибрирующий гул и нестройный хор испуганных голосов, выкликающих кто Светлого, а кто Соля по имени.

Обменявшись с Ингой взглядом напоследок (сколько ни смотри, все равно не наглядишься), Соль заставил себя разжать пальцы на ее ладони и шагнул к двери. Было страшновато и волнительно. Стать смертным божеством, жить как человек, в одиночестве, в разлуке с любимой. Бесконечно стареть, охраняя мир, и лишь во сне находить утешение.

Да, Соль непреклонно кивнул, именно так. В этом отныне его удел. Пока те, кто придут следом, не избавят его от этой участи. Он не может знать наверняка, удастся ли им это или нет. Все, что ему остается, - быть стойким и не терять надежды. Все, что им двоим (не стерпев, он оглянулся через плечо и Инга ободряюще улыбнулась ему) остается - верить, что следом придут те, кто тоже сделают все правильно и четко, и ювелирно красиво. Те, кто, как только что Инга и Соль, сумеют подарить этому миру новое будущее. Потому что только так все это и работает. Лишь благодаря неустанным усилиям идущих друг за другом поколений, безымянных, не знакомых друг с другом людей, весь этот неподъемный коловорот и вращается.

И с этими мыслями он, набрав полную грудь воздуха, шагнул в ведущую в срединный мир дверь, в зеркало.

Оно вспыхнуло ослепительной тьмой за его спиной, сомкнулось беззубой пастью и погасло, не отражая уже ничего.

И тихо всхлипнула, не удержавшись, добровольно заточенная в вечном всегда Инга.

Эпилог

Мы молились, а вокруг все грохотало и рушилось, и, несмотря на воодушевление, страшно и дико было всем, не только мне - единственной смертной среди собравшихся. Потолок крошился, сыпались сверху обломанные ветви перводрева, земля под ногами вибрировала и тряслась, подземное море угрожающе гудело, перехлестывая волны через скалистый берег пляжа. Нутряной страх подступал к горлу, стискивал дыхание, заставляя голос предательски дрожать. Мы начали с громкой и истовой молитвы, но постепенно сила наших воль истончалась, а животный ужас, паника подступали все ближе. Я не хотела смотреть ни вверх, ни по сторонам, - уткнувшись лбом в гладкий ствол перводрева, стискивая в скользкой от пота руке ладонь Луция и – в другой – ладонь брата-близнеца дона Онироса, я сипло твердила имя Соля, но иногда, когда падала ветка или каменная крошка сыпалась на макушку, я, вздрагивая, не в силах сдержаться, поднимала голову к подземному своду. В какой-то момент увидела, что куска потолка над нами больше нет – вместо него зияла тьма, скопившаяся внутри какого-то большого и пустого, выпуклого пространства.

- Свод падает! – сквозь мерный ропот обращенной к Небесному Отцу молитвы, услыхала я отдельные потрясенные возгласы. – Пол в дворцовой зале рушится нам на головы, братья!

И тут же началось невыносимое. Натужно, нехотя скрипя, перводрево стало выкапываться из-под земли, его огромные корни, как щупальца осьминога или проснувшиеся в норе пифоны, тревожно зашевелились под нашими ногами. Аристократы ахнули, кто-то даже вскрикнул, Луций крепче стиснул мою ладонь. Как испуганные маленькие насекомые, мы прильнули к огромному древесному стволу, которому вдруг словно опостылели наши объятия и он попытался вырасти из них. Конечно же, это было не так, не древо было причиной ужасного, а земля крошечного острова, на котором оно росло, - это земля перестала быть покорной закону притяжения, это она вздумала внезапно вспучиться холодной ненадежной лавой, вознося и древо, и ангельские плоды, и нас, прижавшихся к нему, на немыслимую высоту, где не было ни нам, ни ему опоры. Гранитные осколки пещерного свода сыпались вокруг, с шипением погружаясь во вздыбливающиеся в дикой пляске волны, - ветви прадрева все еще защищали нас, букашек, от обломков, принимая удар тяжелых глыб на себя, и с жалобным хрустом обламывались, заваливая нас градом щепок. Из последних сил остров лез вверх, к невидимому из-за дворцового купола небу, вздымая прадрево, будто смертельно раненый знаменосец знамя павшего полка, - но никакой надежды на то, что знамя достигнет тверди и будет водружено, ни у кого уже не осталось. Молитвы затихли, дыхание пресекалось от страха, я разорвала пожатие с близнецом-ониром, вцепившись одной рукой в вибрирующей под прикосновениями ствол, ладонь второй руки по-прежнему с силой сжимал Луций, да так, что руки я уже почти не чувствовала. Паника заливала разум, связно мыслить становилось все труднее, хотелось только одного – чтоб это все поскорее закончилось.

- Пусть это закончится, - с трудом прошептала я. Голос дрожал, от тряски и дрожи меня бил озноб, стучали зубы, - Соль, пожалуйста, пусть это все уже закончится!..

Новая ветка, больно треснув по макушке, упала на меня, заставив непроизвольно вскинуть голову, и, обомлев, я увидела фигурку человека, появившуюся на краю обвалившегося подземельного свода. Он был одет во все белое и мог бы сойти за Соля, но длинные распущенные волосы его были черного цвета. Человечек присел на корточки, разглядывая нас, изо всех сил облепивших ствол перводрева – последнюю нашу защиту, и вдруг, словно предвосхищая события, прыгнул вниз. Одновременно с прыжком откололась глыба, на которой он стоял, и вертикально рухнула в озеро метрах в трех от нас, взметнув каскад злых черных брызг.

Луций стиснул мою руку еще сильнее и больнее, чем прежде, а я на мгновения потеряла фигурку из виду, судорожно прижимаясь к дереву. Немного успокоившись, снова взглянула вверх. Человечек приземлился на одну из самых высоких веток, достаточно прочную для того, чтобы по ней мог прогуливаться некто его комплекции. Ловко, как канатоходец, балансируя, он прошагал по ветке к самому стволу, и, театрально взмахнув руками, приложил ладони к дереву. Древо мироздания, к которому мы судорожно прижимались, ощутимо налилось теплом и жизненной силой. Ствол засветился, заставив меня отпрянуть и взглянуть на него с удивлением, и тут же в приступе вдохновения я вновь вскинула голову вверх, наблюдая, как из верхушки мирового древа в царящую под недосягаемым дворцовым куполом темноту вонзился, как копье, мощный и острый, могучий столп света. Энергия, породившая его, в мгновение ока промчалась от корней по стволу наверх, чтобы ударить молнией в небо; она пронеслась сквозь наши объятия, подарив мимолётом чувство сопричастности с чем-то космически-грандиозным. И пали покровы ночи: истаял, как мираж в воздухе, полуразрушенный пещерный свод, исчез высокий потолок дворца над ним, а следом - я заморгала, не веря глазам, - постепенно пропал и сам обнимающий империю Купол, впервые в жизни показав мне небо первозданной ясности и чистоты. Сделалось удивительно тихо, просторно, свежо, повеял густыми запахами лета ветерок, и я, переглянувшись с Луцием, с удивлением увидела, что на дворе утро.

Над нами сияло бледно-голубое безоблачное небо со слабым оттиском звезд и месяца, наполненное призрачным, золотисто-розовым, нежным светом зари. От перводрева и его ветвей все так же исходил ввысь мощный столп света, в котором, как морок, исчезали очертания полуразрушенной дворцовой купольной крыши и обвалившегося в воды озера пещерного потолка. Больше никакими преградами запертое дотоле в подземелье море Хаоса ограничено не было, и качка острова под нашими ногами утихла, волнение древних вод улеглось, а перводрево не шаталось более опасно, вздыбившись к прежде закрытому от него небу на собственных корнях, а, шурша исполинскими ветвями, обустраивалось вольготно на отворившемся для него просторе. Луций перебрался ко мне поближе, обхватил за плечо, оставив, наконец, мою многострадальную ладонь в покое. Братья-аристократы тоже приободрились, почувствовав, что землетрясение прекратилось. Все вместе, скучковавшись, мы наблюдали, как из золотисто-розового поднебесья опускается к нам гибкая ветка древа, а на ней, подбоченясь, стоит наш спаситель – одетый в церемониальный костюм черноволосый стройный человек с лицом Соля. Когда до песка острова осталось метра полтора, он, приветливо помахав нам сверху ручкой, ловко спрыгнул на землю и, мотнув головой, нетерпеливо заправил за уши свои роскошные черные волосы. В челке у него обнаружилась единственная белая прядь, да и та скорее седая, чем серебряная.

- Отец небесный приветствует вас, - сказал он голосом Соля (да и, судя по всему, это Соль и был, только лицо не юноши, но мужа, и темные волосы с этой седой прядью делали его похожим на взрослого строгого наставника), - прибыл, как вы и просили.

- Спасибо тебе, конечно, но… Зачем ты разрушил Купол? – с неуверенным почтением спросил кто-то из аристократов.

А Луций хлопнул меня по плечу, привлекая внимание. Мы обменялись с ним взглядами, кивнули и принялись осторожно спускаться по корням вниз, на пляж, где стоял Соль.

- Вы хотели бы, чтоб он обрушился вам на головы? – прищурившись, между тем спрашивал аристократов Соль.

- Да нет же, не тот купол! – настаивал какой-то ангел, но остальные уже зашикали на него, а дон Август примирительно произнес:

- Успокойся, Калев, Светлый… Отец знает, что делает. Спасибо тебе, небесный, что откликнулся на наш зов.

- То-то, - покивал Соль, а Луций к тому времени спрыгнул на песок рядом с ним и подал руку мне, помогая спуститься.

Опасливо и отчего-то вдруг заробев, мы подошли к спокойно глядящему на нас бывшему аристократу.

- Рад, что ты жив, - пряча за официозом стеснение, сказал ему Луций и сделал неловкий шаг навстречу, но руки все-таки не подал.

Поняв, что придется брать инициативу на себя, я со всей решимостью приблизилась к насмешливо глядящему на меня Солю и обняла его за шею.

- Спасибо, что пришел.

Я надеялась, что он растеряется от неожиданности, но он отечески похлопал меня по спине, обнимая в ответ. Он не только стал выглядеть мудрее и старше, он и вести себя начал соответствующе.

- Лука, - позвал моего ангела Соль, когда наше с ним дружеское объятие закончилось и я отступила на шаг. Бывший аристократ доброжелательно кивнул Луцию, но тот, скованный робостью, медлил. Соль терпеливо ждал.

Наконец, Луций подошел к нему, несмело протягивая руку. Соль ухватил его ладонь, дернул на себя и, крепко прижав, похлопал по спине, как и меня до этого.

- Спасибо, - сказал ему Соль, пока Луций вяло трепыхался в его объятиях, сам не свой от смущения. – Честно. Ты все сделал правильно, так, как Инга и надеялась, ты сделаешь.

- Я убил людей, - тихо сказал ему Луций, но трепыхаться перестал.

- Очень жаль, - согласился Соль серьезно. – Такова цена ответственности. В любом случае благодаря тебе я смог вернуться, а это значит – у всего мира осталась надежда. У твоей жрицы, Лука. У наших мертвых. Ведь они тоже зависят от нас. Если не станет нас, тех, кто хранит о них скорбь и память, они тоже исчезнут, уже окончательно.

Луций понурил голову, а Соль заботливо погладил его по макушке.

Я подошла к своему ангелу и взяла за его руку. Луций сжал мои пальцы и обнял Соля в ответ свободной рукой.

- Ты больше не уйдешь? – спросил он.

- Успею еще надоесть, - улыбнулся ему Соль.

- А… Она?

- Она есть любовь, Лука. Будет с тобой все время, пока ты любишь.

Луций с облегчением вздохнул.

- Ты отдал мне душу и наши узы теперь теснее братских, - отстраняясь от него, но по-прежнему держа ладони на плечах, сказал ему Соль. – Я – первое смертное божество, а ты – первый ангел, кто состоит на службе у обоих Прародителей. Как и Кора, твоя жрица, - он кивнул мне, будто равной, и я поняла, что не удивлена его жесту. Видимо, привыкла уже к такому его обращению. – Отныне всем нам предстоит переделать много новой сложной работы, которую еще никто до нас не делал. Не все получится сразу гладко и идеально, но мы будем стараться, ведь правда?

- Да, - смущенно согласился Луций.

- Вот и славно, - Соль, потрепав его по волосам, отпустил. – К вам это тоже относится, - глядя мне и моему ангелу за спины, сказал он.

Мы с Луцией поворотились и непроизвольно отступили к Солю, не желая оставлять его в одиночестве. Напротив нас, спустившиеся от ствола по корням на песок пляжа, стояли притихшие аристократы. Не все еще были в сборе – дон Онирос и его близнец замешкались, транспортируя третьего спящего брата, по той же самой причине задерживался и дон Август – вместе с могучим ангелом в цветах Шлемоблещущего они аккуратно помогали слезать по корням погрузившемуся в молчаливое недоумение Императору. Остальные Божественные братья присутствовали перед Солем в полном составе.

- О какой работе ты говоришь? – спросил его самый по виду серьезный из аристократов, тот, кто освободил Соля от насоса в аппаратной. У него было благородное, немного печальное лицо с задумчивыми светлыми, как дымчатое стекло глазами, пепельные волосы заплетены в две толстые, спускающиеся по плечам косы. Одет он был в короткую серебристо-серую тунику и белые просторные штаны с простыми кожаными сандалиями на ногах. В обращенном к Солю монологе в аппаратной он назвал себя Лавада и почему-то козлотур. – Разве наше служение не окончено?

- Я могу освободить тех, кому невмоготу продолжать, - спокойно глядя ему в глаза, отвечал Соль.

Дон Лавада невесело усмехнулся.

- Ты сам сказал, что смертен, - Соль, не отводя взгляда, кивнул. – Хватит ли твоих сил на то, чтобы освободить всех нас от данной Праматери клятвы?

- Возможно, - Соль пожал плечами. – Но Купола больше нет, а значит – моих смертных сил, - он кратко прикоснулся к седой пряди, - может не хватить на что-то более насущное. И все же любого, кто не в силах долее выносить бремя служения, я готов освободить тот час же.

Божественные братья переглянулись.

- Неужели Праматерь примет нас после всех неудач и глупостей, что мы натворили? – неуверенно спросил кудрявый и золотоволосый ангел. Кажется, его имя было Агни.

- Как и любой другой душе, вам придется предстать на суде Владычицы, - отвечал Соль без тени насмешки или издевательства в голосе. – Вам повезло, ее обязанности сейчас исполняет жар-птица, и милосердие ее безгранично. Конечно, едва ли она, мать моих детей, будет довольна всеми поступками, которые вы тут насовершали, но, вынося вам приговор, она будет объективна, уж поверьте тому, кому лично довелось иметь дело с ее правосудием.

Кудрявый и золотоволосый ангел не показался мне особенно вдохновленным после этих слов. К счастью, внимание всех отвлек дон Август, который на пару с могучим Шлемоблещущим довел Императора по корням вниз и помогал ему слезть на землю. Тот уже немного пришел в себя, по крайней мере, взгляд у него был вполне осмысленный. Очутившись на песке пляжа, он, отбившись от помощи дона Августа, не самой твердой, однако решительной походкой направился к нам.

- Какова альтернатива вечному невозвращению? – спросил он хриплым голосом, остановившись напротив нас и Соля, а дон Лавада кивнул и скрестил на груди руки.

- Очистить скверну и избавить мир от несытых, о базилевс, - отвечал ему Соль. Опять таки без капли иронии.

Император тем не менее покривился досадливо.

- Можешь не трудиться, - неприязненно сказал он. – Обойдемся без титулов.

- Как скажешь, - покладисто согласился Соль.

- Как же очистятся от скверны те, кто согласятся не уходить? – спросил дон Август, подходя к Императору и становясь с ним бок о бок. Здоровяк-шлемоблещущий воздвигся у них за спинами, а близнецы-Ониры на заднем плане потихоньку, как терпеливые муравьи, спускались по корням, бережно передавая друг другу спящего брата.

- Во-первых, как и прежде, этим будут заниматься Мудрые жрицы, - благожелательно отвечал Соль. - Праматерь есть любовь, и в награду за верное служение Она подарит силы всем уставшим и отчаявшимся. Ну, а во-вторых, я помогу тем, кому одного первого средства покажется недостаточно. Я помогу им помочь себе самим. Уж на это-то хватит и моих скромных смертных сил.

- Как ты хочешь помочь, небесный? – осторожно спросил его дон Август. Вид у него был слегка пристыженный, как у избалованного домашнего кота, привыкшего находится во всеобщем фаворе, но вдруг по-крупному облажавшегося на глазах у честного народа. В то же время я впервые наблюдала Лучезарного дона таким умиротворенным, без обычных его клоунских ужимок.

- Я верну вам доступ к человеческому сердцу, - сказал Соль. – И вы сможете очиститься через сострадание и сочувствие.

Дон Август покосился на стоящего рядом с ним императора, но тот на собрата не глядел.

- Пожалуйста, - сказал дон Август, взглядывая на Соля в упор, - сделай это для моего друга Джехути.

Император вздрогнул, как от пощечины.

- Да как ты смеешь!.. Лучше смерть, чем подачки от этого!.. – начал было он, но Соль сделал шаг к нему и император, осекшись, замер, меряя бывшего аристократа быстрым недобрым взглядом.

- Ничего, - мягко сказал ему Соль, осторожно подходя и демонстрируя открытые ладони. – Смерть – это всегда опция, никто не отнимает ее у тебя. Но, пока ты жив, ты имеешь право воспользоваться выбором. Только если ты позволишь, Джехути. Я не сделаю с тобой ничего против твоего желания. Я только лишь хочу помочь.

Не сдержавшись, император кратко оглянулся на дона Августа. Тот ободряюще кивнул. Дон Джехути вновь повернулся к Солю, заведя руки за спину, вытянулся перед ним в струну.

- Ну ладно, - сказал он и сглотнул, ощутимо дернув кадыком, - как-никак, я первый среди равных. Кому, как не мне, подавать пример остальным.

Улыбнувшись сочувственно, Соль шагнул к нему ближе. Выражение лица его стало серьезным, торжественным, когда он протянул ладонь к изящному, птичьему лику императора. Тот моргнул, снова сглатывая, но глаз зажмуривать не стал. Бестрепетно стерпел он прикосновение чужой ладони к своей коже. А Соль, бережно держа его за щеку, вдруг подался к императору и, привстав на цыпочки (тот был выше Соля ростом), быстро поцеловал его в другую щеку, заставив вздрогнуть от изумления.

- Это еще что за?!.. – с неподдельным возмущением воскликнул император тонким голосом, но Соль уже отступил от него, улыбаясь во весь рот.

Дон Джехути, прижав к порозовевшей щеке руку, испепелял его взглядом, дрожа от негодования. Выглядело это столь комично, что дон Август, не выдержав, фыркнул и расхохотался, и часть братьев вторила ему, даже здоровяк-шлемоблещущий хихикнул. Император в негодовании топнул ногой, вызвав новый взрыв хохота, от стыда и злости на глазах высочайшего аристократа выступили слезы. Яростным жестом он смахнул их ладонью с ресниц, решительно разворачиваясь к собратьям, чтобы, очевидно, дать им гневную отповедь, поучить приличиям, - и вдруг ошарашено замер, поднеся к глазам ту самую руку, которой только что вытер слезы. Аристократы еще по инерции смеялись, но вот первым перестал дон Август, за ним шлемоблещущий, постепенно затихли и остальные. Ни мне, ни Луцию не было видно, что происходит, - император так и стоял к нам спиной, уставившись на свою руку, уж не впал ли в новый ступор, забеспокоилась я. Хотела спросить Соля, но тут раздался хриплый, дрожащий от волнения голос императора:

- Оки, смотри, - сказал он, протягивая к дону Августу руку. Тот сразу же подошел, и, чуть помедлив, обнял худого и высокого собрата. – Я плачу, Оки!

Он опустил голову другу на плечо и в воцарившейся тишине раздались его сдавленные всхлипы и рыдания. Мы все молчали – несмотря на уникальность момента, я переминалась с ноги на ногу, вдруг осознав, насколько же устала за этот длинный день и бессонную ночь. Братья-аристократы, притихнув, смотрели очень внимательно, как плачет их император, а его друг, дон Август, утешительно похлопывает его по спине.

- Это и есть твоя милость? – спросил, наконец, дон Лавада Соля и тот безо всякого высокомерия кивнул.

- Я смертное божество, - напомнил он, чуть пожимая плечами, - чудеса мои просты и незамысловаты.

- И, тем не менее, действенны, - поднимая голову с плеча друга, хриплым голосом сказал император.

Взгляды всех ангелов устремились на него. Благодарно кивнув дону Августу и дождавшись, когда тот разомкнет объятия, дон Джехути выпрямился, оглядывая собравшихся. Выглядел он усталым, заплаканное лицо его было помято, но в то же время излучало благородство и решимость. Только теперь я поняла, насколько жестоким и непреклонным оно было до этого – как стянутые в мертвый узел волосы на затылке, делающие прическу гладкой и идеальной, лишенной малейшего несовершенства. Черты лица императора смягчились, а с ними и весь он сделался расслабленнее, не такой холодный, неприступный и колючий, как прежде. Отнюдь не столь неуязвимый, как раньше, но от этого ничуть не менее сильный и стойкий. Наконец, в нем стали видны огромная внутренняя сила, целомудрие и чистота, позволившие именно этому аристократу стать первым среди равных.

- Воистину, ты – наш Небесный отец и милость твоя безгранична, а помощь бесценна, - заговорил император вновь и на сей раз голос его был силен и ясен. – Не стоит тратить эти драгоценные дары на потакание чужому эгоизму. Я благодарю тебя, небесный, за то, что ты поделился со мной толикой своей мудрости и силы, и объявляю о том, что остаюсь с тобой, если ты позволишь, чтобы помочь избыть скверну из этого мира. Преисполненный благодарности и смирения, я прошу тебя принять меня под свою эгиду!

Сказав эти слова, аристократ повернулся к Солю и, опустившись перед ним на одно колено, приложил ко лбу сложенные лодочкой ладони. Этим жестом подданные выражали почтение императору и богам, волю которых он выражал. Сильнее этого жеста был разве что жест самого базилевса, когда он отправлял на казнь кого-нибудь из знатных преступников.

И сердце с силой заколотилось в моей груди, а в горле пересохло, когда Соль использовал этот жест, но только наоборот – поднес к груди сжатую в кулак ладонь и раскрыл ее, демонстрируя желание дарить жизнь, а не отнимать. И тут же, чутко реагируя на драматичность момента, остальные аристократы в едином порыве начали вставать на колени вслед за доном Джехути, принося Солю своеобразную клятву верности. И не нашлось среди них ни одного, кто отказался бы присягнуть Небесному Отцу. Я и Луций, все так же держась за руки, выполнили ритуал последними из всех, лишь братья-ониры замешкались, потому что их спящий брат, которого они усадили на песок и придерживали за плечи, чтоб не упал, открыл вдруг глаза и, покрутив осоловелой головой, слабым голосом произнес:

- Ой, ребятушки, я тут закемарил малость, ух, ну и кошмар мне приснился! А мы что, выбираем нового лидера взамен братца Джехути?

- Мы начинаем новую эру, братишка! – радостно смеясь и стискивая брата в горячих объятиях, возразил ему дон Онирос, а третий близнец, хохоча, просто навалился сверху, образовав восторженно вопящую кучу малу.

Дон Джехути, вероятно, ожидавший более торжественной развязки, вскинул голову, взглядывая на Соля с вопросительным ожиданием. В ответ тот лишь развел руками, всем своим видом показывая, что среди прочих божеств в мире он отнюдь не является самым ярым приверженцем церемониала, и дон Джехути, горестно вздохнув, нахмурился и поник. Его тут же облапал воодушевленный дон Август и зашептал на ухо что-то такое, от чего бывший император невольно заулыбался. Остальные аристократы, видя, что официальная часть, похоже, закончилась, начали подниматься с колен, отряхиваться от песка, переговариваться друг с другом. Дон Лавада завел беседу с Солем, пытаясь сообразить, как теперь всему честному обществу выбираться с острова (хорошо хоть, благодаря его предусмотрительности у нас сохранилась накрепко привязанная к корню лодка).

Луций вскочил на ноги и помог встать мне. Держась за руки, поскольку нам обоим было так вполне комфортно, мы вышли на засыпанный обломанными ветками и отколовшимися от свода кусками гранита пляж, остановились у кромки черной воды, лениво облизывающей подножие острова. Я глядела на спокойные волны и с трудом верила, что совсем недавно они бушевали вокруг с бешеной мощью, грозя поглотить все живое.

- Мы ведь теперь, наверное, на материк отправимся, как думаешь? – спросил меня Луций, прикладывая ко лбу ладонь козырьком, чтобы обвести взглядом раскинувшееся перед нами в лучах восходящего солнца густо-лиловое море Хаоса. – Тебя родители-то хоть отпустят?

- Ну, если ты или Соль их попросите, они наверняка сочтут за честь, - я пожала плечами, впервые, в общем-то, начиная думать на эту захватывающую тему. – Маменьке всегда хотелось, чтоб я сделала карьеру при дворе.

- Едва ли Соль согласится быть посредником в этом вопросе, - хмыкнул Луций.

- Значит, придется тебе, - сказала я.

Он покосился на меня лукаво.

- Знакомство с родителями девушки, получается, - елейным тоном проговорил он.

Я дернула его за руку.

- Коллеги и жрицы, в первую очередь!

- Ну да, ну да, - с удалым и хитроватым видом он покивал.

- Только для начала нужно будет тебя приодеть, - заметила я, поворачиваясь к нему лицом и окидывая оценивающим взглядом.

Мой ангел заметно стушевался, хоть и попытался выглядеть невозмутимым. «То-то же», - со значением я погрозила ему пальцем.

- Кстати, Соль во время нашего первого знакомства тоже был без порток, - добавила я.

Луций, фыркнув, повел плечами.

- Мы с ним похожи, не находишь? – сказал он, снова устремляя взгляд вдаль.

«Похожи, - подумала я, крепче сжимая его ладонь. – Отличие лишь в том, что этот вот – мой собственный, и ничего от меня не скрывает. Да и мне от него тоже совершенно нечего скрывать. И хорошо бы так было всегда».

Словно услышав мои мысли (ну, почему же – словно?), Луций шагнул ближе и положил руку мне на плечо. Я прислонилась к нему и, обнявшись, мы смотрели, как золотые лучи восходящего солнца освещают тяжелые волны древнего озера и плотная вода начинает светлячково мерцать под теплым взглядом просыпающегося светила. Занимался новый день, знаменуя начало новой эры, полной простых и обыденных чудес, в которой каждому найдется, чем заняться. И перед нами – послушницей и ее ангелом, и их мудрым и милосердным, хотя временами слегка сумасбродным другом и хранителем, и всей честной братией, - простиралось все время этого мира, наполненное любовью и волшебством, и испытаниями, в которых закалятся наша воля и наша дружба, и каждому воздастся по заслугам. Перед нами, играя серебряной радугой над древней, истосковавшейся по ясному солнышку водой, сияла новая надежда, и сердца открывались навстречу ей, наполняясь отвагой и радостью, а свежий ветер промокал выступающие на глазах слезы по всем тем, с кем нам хотелось бы разделить этот сказочный миг, но кого с нами - увы! - уже не было рядом. С теми, кого рядом с нами еще не было.

И сдержанно, совсем чуть-чуть, улыбался за нашими спинами Соль, отвлекшись от мимолётного и глядя туда же, куда и я с Луцием, - в искрящуюся возможностями даль будущего, и знал он то, что неведомо еще было нам, молодым, - все те, кого мы не видим подле себя, незримо присутствуют рядом, согретые нашей памятью о них и нашей любовью к ним, и тихо радуются вместе с нами, неслышно грустят, являясь плотью от плоти нашей, частью души, средоточием сердца.

*

…А где-то далеко, близ Саракиса, на границе дремучих лесов, в белой и вычищенной до блеска, опустевшей лаборатории просыпался на жестком лежаке Неждан, тщедушный юноша-вампир, невольный спутник Соля, приведший его в Империю. Пробуждался от тяжкого сна, открывал глаза, с трудом садился, оглядываясь по сторонам недоверчиво, не узнавая места, в котором очутился. Он был свободен от наручников и от кишки насоса, родного брата столичного, с помощью которого ученые мудрецы древности придумали избавлять и вампиров, и ангелов от излишней скверны, не вовлекая в механический процесс труд души; моргал непривыкшими к свету глазами, морщился от боли в затекшем теле. Странно и непривычно он чувствовал себя – беззащитным, живым, голодным и до костей промерзшим, одиноким и печальным, но в то же время удивительно окрыленным.

Дрожа от слабости и холода, слезал он на покрытый блестящей плиткой пол лаборатории – чистый, ровный и скользкий, словно лед. Ковылял, кое-как удерживая равновесие на подгибающихся ногах, к выходу из белой незнакомой комнаты, в которой неведомые ему агрегаты дремали в переплетении трубок и проводов. Мощная, обшитая металлом дверь отворялась перед ним, не успевал он дотронуться до засова, и появлялась на пороге девушка в дорожном плаще и виднеющимся из-под него глухом черном платье, в черной траурной косынке на темных прямых волосах, с молодым несчастным лицом, с затаившейся болью в глазах. Окажись здесь Кора, она опознала бы в девушке Лету, свою закадычную подругу-однокашницу. В руке Лета, будто карту местности, держала раскрытое письмо.

Она успевала подхватить потерявшего силы Неждана, аккуратно усадить его на пол, потрогать горячечный лоб, дать выпить воды из фляжки, что была у нее с собой. В изнеможении он сидел, привалившись к Лете, переводил дух, а она укрывала его своим, пропитанным теплом живого тела плащом, и, озираясь, сокрушенно вздыхала, жалуясь на незнакомом ему языке:

- Опять неудача, и здесь. В письме написано, - она обвиняюще потрясла бумажкой в воздухе, словно бы убеждая кого-то невидимого в собственной правоте, - что в этой комнате я найду того самого пришлеца, который мне все-все объяснит про вампиров, но тут только ты, бедолага, ну надо же, до чего худенький!..

Неждан слушал ее полные неподдельного сожаления слова, кивал виновато, не понимая, о чем она толкует, и радовался про себя тому, что при виде этой озабоченной чем-то невеселым молодой девушки его совсем не тянет причинять ей вред. Он не понимал, отчего должно тянуть, ничего не помнил о том, что с ним случилось до того, как он очнулся в этой удивительной белой и чистой комнате, но нисколько о собственном беспамятстве не сожалел.

А потом девушка решительно встала, помогла подняться и ему, закутанному в ее просторный плащ, и вдвоем, держась друг за друга, они пошли к выходу из этого странного помещения, мимо молчащих, загадочных и в чем-то даже зловещих агрегатов, дремлющих в своих пазах вдоль стен будто огромные доисторические животные, пошли, держа курс на распахнутый в яркий солнечный день дверной проем, и Неждан заморгал слезящимися, отвыкшими от света глазами, снова беспричинно радуясь про себя таким обыденным и простым своим способностям дышать, щуриться на солнечный свет, лить слезы по пустякам. Как будто все это он умел когда-то давно, но затем вдруг разучился, накрепко забыл, и вот теперь обрел право обладать всеми этими чудесами заново.

«Как же здорово быть живым!» - подумал он и, опираясь на руку Леты, заботливо идущей рядом, ускорил шаг, торопясь окунуться в золотистый поток приветливого солнечного света.

апрель 2021

Россия-Япония