Жернова судьбы

Часть 1. Ваннский монастырь

Ты помнишь, как я на губах приносила Соленое море тебе каждый вечер. Огромная чайка над нами парила, И крик ее был всемогущ и беспечен.

Даля Сауткайтите

Глава 1. Ключ

Она так давно мечтала сделать это. Четырнадцатилетняя Мари Эме сидела, подобрав под себя юбки, наверху стены, окружающей монастырь урсулинок в Ванне, и смотрела на простирающийся внизу город, в котором кипела жизнь. Вдали, за бесконечными извилинами узких улочек с плотно стоящими домами, у самого горизонта едва угадывалась бирюзовая кромка залива Морбиан.

Подходил к концу третий год обучения Мари у сестер-урсулинок, и за последние месяцы она очень повзрослела, стремительно превращаясь в юную очаровательную девушку. Теперь размеренная жизнь монастырской воспитанницы все больше ее тяготила. Все дни были похожи один на другой подобно близнецам: в них не было места неожиданностям и тем более приключениям, а именно их Мари жаждала больше всего.

Она перечитала все рыцарские романы в монастырской библиотеке, куда пробиралась тайком по ночам, когда сестры спали или предавались молитвенным бдениям – редкие моменты, в которые Мари была предоставлена самой себе. Но более всего она зачитывалась романом о Тристане и Изольде. С недавних пор она страстно желала встретить однажды своего Тристана, которого полюбит не менее пылко и беззаветно, чем Изольда, столь же страстно надеясь при этом, что итог этой любви не будет таким трагичным.

Правда, сестры поговаривали, что пройдет максимум год, а то и несколько месяцев, и Эркюль де Роан-Монбазон увезет свою дочь, чтобы выдать замуж за того, кого посчитает достойным ее руки, как это было принято в знатных семьях их круга. Эркюль овдовел, когда Мари Эме исполнилось всего два года. Дочь он боготворил и не чаял в ней души, хоть и видел ее крайне редко, с тех пор как отдал учиться в Ваннский монастырь. Перспектива брака, который будет устроен по договоренности между семьями, где во главе угла будут не чувства, а взаимные интересы, Мари совсем не привлекала. Но она была уверена, что сможет легко избежать этой участи. Ведь отец не мог отказать любимой дочери практически ни в чем.

Мари решительно встряхнула белокурыми кудрями. Что толку думать о будущем браке, о котором пока никто и не помышлял? Сейчас ее куда больше занимали город, соленый аромат моря, принесенный вечерним августовским бризом и приятно щекотавший ноздри, и ключ от монастырской калитки, оттягивающий карман платья. Несколькими днями ранее его нечаянно обронила в траву сестра Соланж и сбилась с ног, тщетно ища повсюду. Ключ так и не был найден, и мать-настоятельница наложила на Соланж суровую епитимию, а на следующий день Мари случайно споткнулась об него во время прогулки.

Ключ немедленно перекочевал в карман к Мари, и расстаться с ним она ни за что бы не согласилась, даже в обмен на все сокровища мира. Ключ давал пьянящее ощущение свободы даже внутри монастырских стен. Впрочем, первым побуждением Мари было вернуть ключ монахиням. Она даже сделала несколько шагов по направлению к огороду, где Соланж вместе с другими сестрами была занята сбором овощей для кухни. И резко остановилась. Сестры уже заказали новый экземпляр ключа, утерянный больше никто не искал, и, верни она пропажу, ее бы поблагодарили, да и только. В действительности находка уже никому не была нужна. Зато она была очень нужна Мари...

Вот только ключом еще нужно было суметь воспользоваться. Распорядок дня монастырской воспитанницы был расписан по минутам, и Мари никак не удавалось найти способ улизнуть так, чтобы это осталось незамеченным. В противном случае ключ немедленно отберут, а вожделенная свобода так и останется не более, чем иллюзией.

И вот завтра, наконец, ее планы, похоже, смогут осуществиться. Завтра – пятнадцатое августа, праздник Вознесения Пресвятой Девы Марии. Ранним утром воспитанницы вместе с монахинями отправятся из предместья Каер, где находится их монастырь, на мессу в центр города в собор Святого Петра. Совершать службу будет сам епископ Ваннский Монсеньор Жак Мартен де Бель-Ассиз (1). После мессы будет крестный ход с крестами и хоругвями, в котором примут участие также и девушки, одетые в белые платья, с венками из цветов на голове.

Именно плетением венков и были заняты подруги Мари, пока она предавалась мечтаниям. Для воспитанниц урсулинок вся эта предпраздничная суета была развлечением, вносящим разнообразие в их монотонную жизнь, и подготовка шла полным ходом. Но она мало интересовала Мари. Во всяком случае, гораздо меньше, чем перспектива прогулки по Ванну, которая становилась все более реальной.

Вместо традиционных занятий письмом на французском и латыни после крестного хода будет праздничная литургия. В половине третьего им, как обычно, подадут легкий полдник, после чего монахини удалятся в свою часть монастыря, где находятся их кельи, и куда воспитанницам вход заказан. Туда с визитом приедет Монсеньор де Бель-Ассиз, и монахини будут заняты его приемом. Воспитанницам же по случаю праздника будет позволено не заниматься рукоделием, чему они ежедневно посвящали послеполуденное время, готовясь к будущей роли матери семейства и хозяйки дома, и они смогут просто погулять в саду, предоставленные сами себе. Тогда-то Мари и удастся беспрепятственно вырваться за опостылевшие монастырские стены. У нее будет целых три часа свободного времени…

(1) Жак Мартен де Бель-Ассиз – епископ Ваннский, назначенный на эту должность королем Генрихом IV в 1601 г в возрасте 21 года. Отличался слабым здоровьем и умер в 1624 г.

Глава 2. Площадь Морбиан

– Мари, иди скорее, матушка Агнесса сердится, – прервал мысли девушки голос, доносившийся снизу. Он принадлежал ее подруге Альеноре де Лурмель дю Урмелен, старшей дочери старинного бретонского рода, которая, однако, была на два года моложе самой Мари. Впрочем, подругами их можно было назвать с некоторой натяжкой: Альенора при каждом удобном случае искала общества Мари, но сама Мари держалась несколько особняком, общение не отвергала, но и не поощряла. В возрасте, в котором находились они обе, разница в два года была существенной. В то время, как Мари зачитывалась рыцарскими романами, Альенора засыпала в обнимку с куклой. Первая была уже вполне оформившейся девушкой, вторая – еще слегка угловатым подростком.

У каждой из них была отдельная комната: доходы их семей вполне позволяли вносить за это дополнительную плату к тем 50 экю, в которые им ежегодно обходилось пребывание дочерей при монастыре.

– Иду! – крикнула сверху подруге Мари и спустилась по ступеням с внутренней стороны монастырской стены. Гневить аббатису сверх меры Мари не хотела, так как перспектива отправиться спать без ужина ее совсем не прельщала. Благодаря живому и пытливому уму Мари была прилежной ученицей, и в целом сестры относились к ней с теплотой. Но все же были с ней строги, так как их беспокоил излишне, на их взгляд, независимый и своенравный характер девушки.

Когда Мари, стараясь привлекать как можно меньше внимания, вошла в трапезную, где шли приготовления к завтрашнему празднику, она увидела на столе в ее центре больше десятка венков из листьев папоротника. В папоротник были вплетены кампанулы голубого цвета, который издревле ассоциируется с Девой Марией. Мать Агнесса лишь укоризненно взглянула на девушку, покачала головой, но ничего не сказала и кивком велела ей присоединиться к воспитанницам, которые обрывали розы и наполняли корзинки. Завтра они понесут их на шелковых лентах через плечо, разбрасывая лепестки под ноги прохожим.

Мари почтительно поклонилась и включилась в работу. Вскоре ее нежные пальчики были сплошь исколоты острыми шипами. Но пенять она могла только на себя: если бы она пришла вовремя, то плела бы венки. Это было бы столь же скучно, но не так неприятно. Мари спешила поскорее разделаться с этой повинностью, но только все больше колола руки.

***

На следующее утро Мари присутствовала на обеих службах, изо всех сил стараясь не зевнуть. Никто не должен был заподозрить, что ей скучно, а ее мысли унеслись далеко. Ей сошла с рук стена, но новой вольности, да еще в присутствии епископа, мать Агнесса не потерпит даже по случаю праздника. И, вместо того, чтобы отправиться не вожделенную прогулку, остаток дня Мари проведет запертая в своей комнате наедине с молитвенником.

Мари казалось, что прелат отправляет богослужение невероятно медленно. В самом деле, хоть и поговаривали, что у Монсеньора де Бель-Ассиз в его сорок лет очень слабое здоровье, это не мешало ему соблюдать весь ритуал уже второй за день службы со всей надлежащей тщательностью. Время, казалось, остановилось. На самой литургии Мари не уснула только потому, что ей нужно было петь гимны. Наконец, очередь дошла и до самого любимого ею «Tantum ergo» (1). Любимым гимн был по двум причинам. Во-первых, он был очень красив, а во-вторых именно он предварял вынесение Святых Даров и, значит, окончание ее мучений.

И вот все было позади: праздничные службы закончены, полдник съеден, а воспитанницы высыпали в сад и разбились на группы. Улучив момент, когда все были увлечены беседой, а Альенора потеряла ее из виду, Мари проскользнула к калитке в боковой части монастыря и достала ключ. Он был холодный и тяжелый. Девушка повернула ключ в замке, дверь поддалась легко и без скрипа, и Мари беспрепятственно вышла на улицу.

Подхватив юбку простого серого, наглухо закрытого сверху платья, Мари свернула влево на узкую улочку, спускающуюся к порту в южной части города. Стоявшее еще высоко солнце начало понемногу клониться в сторону запада. Девушка шла, с любопытством разглядывая расположенные вдоль улицы фахверковые дома, в которых каждый следующий этаж выступал над нижним (2) так, что над улицей почти не видно было неба, а обитатели верхних этажей, наверно, могли пожать друг другу руки.

По пути Мари то и дело попадались празднично одетые горожане. На дамах были бархатные платья самых разных цветов, расшитые гладью. Волосы женщин были уложены при помощи яичного белка, а прическу венчали головные уборы из тончайшего кружева. Девушка удивилась, что они были плоскими (3). В более северном Кемпере, куда отец возил ее еще в детстве, кружева носили по-другому(4). Мужчины же по случаю праздника были в черных широкополых шляпах и белых жилетах, прозванных в народе «белыми баранами», что вместе составляло цвета флага провинции Бретань.

Быстрыми и легкими шагами Мари вышла к площади Морбиан, за которой открывался порт. Как вдруг наткнулась на непредвиденное препятствие.

Препятствием были двое мужчин – по всей видимости, рыбаков – от которых сильно разило рыбой и большим количеством выпитого по случаю праздника. Один из них был приземистый, коренастый, с рыжей вьющейся бородой, другой – жилистый и худощавый, ростом немного повыше первого. Они внезапно отделились от стены дома, прислонившись к которой стояли, и слегка пошатываясь, то ли от вина, то ли от привычки постоянно балансировать на качающейся палубе, преградили девушке дорогу.

– Матье, ты погляди, какая красотка! – обратился рыжеволосый к приятелю, окидывая Мари с головы до пят взглядом, который словно ощупывал её, отчего девушку бросило в дрожь. – Бьюсь об заклад, она не откажется составить компанию двум бравым парням и пропустить с нами стаканчик-другой. Не так ли, милашка? Пошли, я угощаю, сегодня был знатный улов. Но такая рыбка, как ты, мне в сети еще не попадалась.

Мари, не привыкшая, чтобы с ней говорили подобным тоном, растерялась. И прежде, чем она успела сообразить, как ей на это реагировать, мужчина со смехом схватил ее за руку так, что девушка вскрикнула от боли. В ту же секунду чьи-то тонкие изящные, хотя и совсем не женские, пальцы в перчатке железным кольцом обхватили запястье рыбака, не давая тому пошевелиться, и сжимали, до тех пор, пока он не выпустил руку девушки.

– Негодяй! Тебе не объясняли, что с дамами следует обращаться учтиво? Ну так я сейчас преподам тебе урок, который ты надолго запомнишь! – услышала Мари совсем рядом мягкий баритон, в котором ясно слышались металлические нотки сдерживаемого негодования.

Девушка обернулась на голос и буквально утонула в глазах цвета морской волны, которые мгновенно потемнели, как темнеет все, когда небо затягивают грозовые тучи.

– Мадемуазель, вам лучше стать за моей спиной, – произнес обладатель лазурных глаз. И тут же стальная рука аккуратно взяла Мари за локоть и потянула в нужном направлении. – Прошу простить мне эту вольность, но для обмена учтивостями момент сейчас – неподходящий.

Ни руке, ни голосу невозможно было не повиноваться. Девушка не поняла, как оказалась за спиной незнакомца. Повернувшись, она вскрикнула: второй бандит держал в руке нож.

За тем, что произошло дальше, Мари уследить не успела. Сверкнуло лезвие шпаги – и нож упал, звякнув о булыжники мостовой, а нападавший схватился за руку, по которой струилась кровь. Оба рыбака моментально протрезвели и пустились прочь со всех ног, выкрикивая ругательства.

(1) (лат.) «Славься Жертва, Дар священный» – католический гимн

(2) Чтобы снизить налог на землю под постройками, площадь жилищ компенсировалась за счет верхних этажей.

(3) Здесь можно посмотреть традиционный костюмы бретонцев Ванна: http://gracianedansebretonne.

(4) Традиционные женские головные уборы земли Бигуден. До XIX века они были не такими высокими.

Глава 3. Шевалье

Пожалуй, настало время познакомить читателя с нашим героем, имя которого Мари пока неизвестно. Оливье Огюсту Гийому де Ля Фер вскоре должен был исполниться двадцать один год. Он был младшим сыном одного из самых знатных французских родов, ведущих свою генеалогию от сиров де Куси, которые соперничали в знатности с королевской династией. Утром пятнадцатого августа 1620 года, в день, когда мы начали наше повествование, шевалье де Ля Фер получил письмо от отца. Ангерран писал сыну редко, и причина, побудившая его взяться за перо, должна была быть веской. Так и оказалось. В письме говорилось о том, что старший брат Оливье, задира Луи, погиб на дуэли.

Странно, но это известие не вызвало у шевалье почти никаких эмоций. Брата Оливье толком не знал. Теперь право на родовой замок в Пикардии и титул виконта перейдет к среднему из братьев, более спокойному и рассудительному Роже, которого шевалье тоже видел всего несколько раз в жизни. В его собственной судьбе ровным счетом ничего не менялось. В письме отец в довольно скупых, по своему обыкновению, выражениях ставил его в известность о случившемся, и только.

Граф Ангерран де Ля Фер был женат вторым браком на статс-даме Марии Медичи Изабо де Пон, и Оливье был единственным ребенком от этого союза, не умершим в младенчестве. Наличие у его отца двух сыновей от предыдущего брака оставляло ему право лишь на титул шевалье и бабушкин замок в Берри, где он родился и провел первые годы своей жизни. Мать сына любила, но была слишком занята при дворе, а отцу хватало забот со старшими сыновьями. Ангерран де Ля Фер регулярно справлялся о здоровье младшего сына, но интереса к нему почти не проявлял.

Когда Оливье достиг семилетнего возраста и пришло время, чтобы его воспитанием занялись мужчины, ребенка забрал к себе родной брат его матери Огюст де Бражелон. Он же был и крестным отцом мальчика. Не имевший собственной семьи граф де Бражелон собирался сделать племянника своим наследником. Огюст посвящал Оливье все свободное время, учил фехтованию, верховой езде и часами просиживал с ним в библиотеке. А бабушка помогла нанять для мальчика толковых учителей, чтобы те подготовили его к школе. Она же взяла на себя расходы по его обучению в Наваррском коллеже – лучшем в Париже, – где Оливье блестяще отучился пять лет. После чего, в пятнадцатилетнем возрасте, он был отправлен служить на флот. Как младшему в роду ему была уготована военная карьера.

Ее Оливье де Ля Фер строил весьма успешно, и в настоящее время был уже помощником капитана на линкоре Сен-Луи, которым командовал Исаак де Разийи (1), командир бретонской эскадры, прозванный за успешные сражения с марокканскими корсарами «Французским Волком».

И высока была вероятность того, что в недалеком будущем эта карьера сможет получить невиданный доселе толчок: король Людовик XIII упрочил свое положение после победы над королевой-матерью под Анже (2) и теперь вынашивал планы покончить с рассадником гугенотов в Ля Рошели. Эскадра в Ванне была нужна как раз для того, чтобы воспрепятствовать французским кальвинистам получать поддержку от Англии. Со временем все это вполне могло вылиться в настоящую войну. Если Оливье де Ля Фер не может на многое претендовать по праву наследования, он найдет способ покрыть свое имя славой. И здесь все будет зависеть только от него одного.

***

В праздник Вознесения Богородицы Оливье был свободен от вахты и решил отправиться на службу в Ваннский собор. Здесь он бывал нечасто, а на службах предпочитал присутствовать либо на корабле, либо в часовне Нотр-Дам-дю-Бург в Аррадоне. Он снимал квартиру в этом маленьком красивом городке, а местный кюре был его духовником. Но сегодня ему нужно было помолиться о душе своего брата, который жил далеко не праведником, а в итоге так глупо и бессмысленно погиб. Поэтому Оливье выбрал собор Святого Петра в Ванне, в надежде, что там его молитва имеет больше шансов быть услышанной.

Шевалье занял место недалеко от входа, в стороне от толпы, чтобы побыть наедине с Господом. И когда после утренней мессы наступило время крестного хода, он одним из первых оказался на улице, где стал ждать выхода процессии.

Вот из дверей храма показался священник в праздничной белой сутане с распятием в руках. За ним на специальных носилках вынесли статую Девы Марии, утопающую в цветах. По обе стороны от нее по ступеням спускались молодые девушки. В белых платьях и венках на голове, в которые были вплетены голубые цветы, они напомнили Оливье сказочных эльфов, которые часто присутствовали в рассказах его кормилицы.

Одна из девушек прошла совсем близко от шевалье, который отметил про себя ее красоту и грациозность, и, захватив в корзине пригоршню лепестков, сделала взмах маленькой, изящной, словно фарфоровой рукой. При этом она едва не коснулась руки молодого человека. Лепестки закружились вокруг него красно-бело-розовым дождем и плавно осели на мостовую к ногам. Сам не понимая зачем, Оливье наклонился и поднял что-то с земли, а когда выпрямился, девушки не было видно, словно она и впрямь была эфемерным видением. Мимо него уже шествовал епископ под роскошным балдахином в сопровождении целого кортежа из духовенства и монахинь. Оливье задумчиво смотрел на свою руку: в ней был не лепесток, а алый розовый бутон. Вероятно, накануне девушка пропустила его и, вместо того, чтобы оборвать с него лепестки, бросила в свою корзину целиком. Шевалье машинально положил бутон в рукава камзола.

Весь день Оливье оставался в городе. В обед, сидя в трактире за бокалом вина, он решил перечитать письмо отца и вместе с ним достал из рукава бутон. Оливье отрешенно взглянул на него, и его мысли вдруг вернулись к крестному ходу и похожей на эльфа девушке. В голове всплыли строки «Романа о розе», одного из любимых произведений юности:

...скорей идти,

Прижать цветок к моей груди.

Ведь даже аромат фиалок

Не столь, как Розы этой, сладок! (3)

Оливье усмехнулся: «Легко сказать – иди!». Он ведь ничего не знает о том, кто она. И вряд ли когда-либо узнает. По всей вероятности, воспитанница Ваннского монастыря урсулинок: именно они занимались обучением девушек из благородных семей. Но монастыри умеют хранить свои тайны. Девушке суждено так и остаться прекрасным, но призрачным видением, а реален всего лишь этот бутон.

Оливье попытался стряхнуть с себя эти пустые мысли. Пожалуй, все же следует съездить в Ля Фер, его долг поддержать отца. Только бы капитан де Разийи его отпустил. Молодой человек вернул бутон на прежнее место в рукав, бросил на стол пару монет, чтобы расплатиться за обед, и стремительно вышел на улицу. Пора было возвращаться на корабль.

Он пошел в сторону порта, находящегося в устье Марля, чтобы сесть на капер и вернуться на корабль, стоящий на рейде близ Аррадона. Ему оставалось пройти не больше пары сотен метров, когда он заметил впереди себя, в самом конце улицы Портовых Рвов, миниатюрную девичью фигурку, двигающуюся в том же направлении. И не поверил своим глазам: это был тот самый белокурый эльф, который невзначай одарил его бутоном розы утром во время крестного хода. Шевалье узнал девушку, когда, сворачивая на площадь, та повернулась в профиль, хотя она была без венка, а вместо белых одежд сейчас на ней было простое платье воспитанницы монастыря. Впрочем, даже оно не могло скрыть изящность ее тонкого стана. Оливье удивленно приподнял бровь: «Этого не может быть! Что она здесь делает совершенно одна?» Молодой человек ускорил шаг и сразу понял, что подошел вовремя. Двум пьяным рыбакам, которые решили пристать к идущей в одиночестве девушке, его вмешательство пришлось совсем не по вкусу, и они даже попытались дать ему отпор, не желая расставаться с добычей, которая, казалось, уже была у них в руках. Но очень быстро пожалели об этом.

(1) Историческая личность.

(2) Речь идет о гражданской войне, развязанной Марией Медичи в 1620 г., закончившейся разгромом войск сторонников королевы-матери армией Людовика XIII. Анже был взят 7 августа.

(3) Гийом де Лоррис, Жан де Мён «Роман о Розе» с.50, Перевод И.Б. Смирновой – М.: ГИС, 2007 г.

Глава 4. Благодарность

Оливье обернулся к девушке, по-прежнему стоящей у него за спиной, и снял шляпу. Теперь он смог рассмотреть ее чуть получше, не позволяя себе, однако, разглядывать ее слишком уж откровенно. Она не выглядела излишне испуганной. Светлые локоны, казавшиеся чуть золотистыми в лучах предзакатного солнца, собраны сзади в простой пучок, открытый прямой взгляд, длинные пушистые ресницы. Действительно, настоящий маленький эльф…

– Мадемуазель, что вы делаете здесь одна без сопровождения? Порт – не место для прогулок молоденьких девушек. Страшно вообразить, что могло случиться, не успей я вмешаться…

– Но ведь вы же успели!

Ну и как на это возражать? Впрочем, выслушивать нравоучения от своего спасителя девушка явно не собиралась.

– Я не поблагодарила вас, сударь, – сказала она и, прежде чем Оливье успел произнести в ответ подходящую к случаю формулу вежливости, сделала быстрый шаг к нему, приподнялась на цыпочки и без тени смущения запечатлела поцелуй у него на щеке.

Это было так не похоже на манеры всех чопорных красоток, которых ему приходилось встречать на приемах в светских салонах. И уж тем более это не походило на поведение городских мещаночек, с которыми ему случалось проводить свободное от службы время, но которые прекрасно осознавали разделяющую их сословную пропасть. И в этом было столько очаровательной непосредственности уже не ребенка, но юной женщины, еще не осознающей всю силу власти, которую ее природные данные могут ей дать над умами и сердцами мужчин, что после секундного замешательства, вскинувший было удивленно бровь Оливье, не выдержал и рассмеялся.

– Вы поступаете так со всеми незнакомыми мужчинами, мадемуазель? – спросил он сквозь смех.

– Нет. Только с теми, кто мне симпатичен. А таких мало, – заявила «непосредственность» и добавила назидательно, – кроме того, вам следовало бы знать, что в женских монастырях мужчин вообще немного!

– Весьма польщен, мадемуазель, что удостоился чести быть в числе тех, кто вызывает в вас симпатию, – перестав смеяться, серьезно ответил шевалье де Ля Фер и поклонился. Но прежде, чем он успел назваться, девушка присела в несколько небрежном реверансе, тут же выпрямилась, снова посмотрела Оливье прямо в глаза. И в очередной раз нарушая все условности, предписывающие дождаться того, чтобы первым представился мужчина, произнесла:

– Я – Мари. – Затем на секунду задумалась и добавила, – Мари Эме де Роан-Монбазон.

Шевалье де Ля Фер прекрасно знал все дворянские фамилии королевства. Так вот откуда эта независимая манера держаться и уверенность, прорывающиеся сквозь некоторую беспечность, естественную для ее юных лет. Вряд ли ей больше пятнадцати. Она – Роан!

– Мое почтение, принцесса, – произнес Оливье, склонившись в учтивом поклоне.

– Ну, если вам по душе церемонии… – протянула юная принцесса.

– С вашего позволения, я все же назову свое полное имя. Не сделать это, было бы проявлением неучтивости. Оливье Огюст Гийом шевалье де Ля Фер, офицер флота Его Величества, – с этими словами молодой человек поклонился в третий раз. – Предоставляю вам право звать меня так, как вы того пожелаете. И, если церемонии не по душе вам, я готов обойтись без них.

– Значит Оливье, – произнесла Мари, словно пробуя имя на вкус, и тут же вынесла вердикт, – мне нравится. У вас красивое имя, шевалье.

Шевалье счел благоразумным спрятать улыбку в усы. Хотя, она отнюдь не была насмешливой. Ему почему-то стало очень тепло в присутствии этой удивительной совсем молоденькой девушки, державшейся с ним с такой очаровательной непринужденностью и доверчивостью. Мысли о мрачном известии, полученном утром от отца, отступили. Столь стремительно ворвавшаяся в его жизнь Мари Эме вдруг заполонила собой все. Но задуматься, чтобы подыскать определение этим новым для него ощущениям Оливье не успел. Мари прервала ход его мыслей:

– Оливье, проводите меня, пожалуйста, мне пора возвращаться в монастырь. Скоро время ужина, и меня могут хватиться.

Шевалье повиновался, мысленно сожалея о том, что до ее монастыря рукой подать, но заранее смиряясь с тем, что столь очаровательное знакомство не будет иметь продолжения.

– Мадемуазель, – произнес Оливье, стараясь не думать о расставании, и тут же поправился, – Мари, не сочтите за нескромность, но все же, как получилось, что вы оказались в порту, да еще и одна?

Ответ был краток и сопровождался легким пожатием плеч, как если б он был очевиден:

– Я хотела увидеть море.

– Море? – удивленно переспросил Оливье. – Но порт Ванна находится в устье реки Марль, а до моря пара лье. Туда нужно ехать.

– Ах вот значит как, – проговорила Мари и умолкла, словно размышляя о чем-то. Оливье не решался нарушить молчание. Тем временем, они подошли к боковой стене монастыря. Мари остановилась чуть в стороне от калитки. Понимая, что наступает время расстаться, молодой человек, наконец, решился, явственно отдавая себе отчет в том, что просит о невозможном, хотя его слова были обращены скорее к самому себе:

– Увижу ли я вас когда-нибудь еще, Мари?

И, поймав ее удивленный взгляд, тут же подумал, что вопрос, должно быть, звучит нелепо.

Глава 5. План

Не раздумывая ни секунды, девушка ответила таким тоном, словно речь шла о чем-то само собой разумеющимся. И тут настала очередь удивляться шевалье:

– Непременно! Ведь моря я так и не увидела. Оливье, вы же отвезете меня к нему!

Она не спрашивала, она утверждала. Шевалье был обескуражен:

– Вы хотите сказать, что сестры отпускают вас гулять?

– Конечно же, нет! – фыркнула Мари, словно не понимая, как можно быть таким недогадливым. И, перейдя на шепот с видом заговорщицы, пояснила. – У меня есть ключ от калитки! Сестра Соланж потеряла, а я нашла.

С этими словами девушка раскрыла ладонь и с триумфом показала Оливье свое сокровище.

Затем, после небольшой паузы, добавила:

– Правда, я не смогу вырваться днем, как сегодня. Сестры не спускают с нас глаз. Но у меня своя комната, с восьми вечера и до утра мое отсутствие никто не заметит. Я знаю, я часто пробираюсь ночами в монастырскую библиотеку. Там – столько всего интересного!.. Но сестры нам запрещают.

Оливье улыбнулся:

– Я тоже любил читать ночами, когда учился в коллеже. Только вот... – девушка вопросительно посмотрела на него. – Ночная прогулка на побережье – не лучшая идея. Вы будете привлекать излишнее внимание, а нам может встретиться патруль. И у меня просто нет дамского седла для вас.

Шевалье заметил, что в глазах девушки заиграли шаловливые искорки, и запротестовал:

- Нет, Мари, нет! Так нельзя, это – нехорошо.

Теперь вместо искорок во взгляде читалась мольба, и Оливье вдруг почувствовал, что этому взгляду будет очень непросто противостоять. Да что это с ним? На секунду он даже рассердился на себя. Молодой человек тщетно пытался прислушаться к голосу разума, говорившего, что не подобает потакать ее сумасбродствам. Но ситуация слишком его забавляла, а желание вновь увидеть Мари было слишком велико.

«К тому же, – подумал Оливье, – очевидно, что эта маленькая мадемуазель все равно найдет способ улизнуть. Будет лучше, если я буду ее сопровождать, иначе добром это не кончится». Он вдруг похолодел от мысли о том, к чему могла привести ее сегодняшняя эскапада, не окажись он в этот момент поблизости. Он больше не сомневался: он обязан взять ее под свою опеку.

Мари, тем временем молча ждала, только ее взгляд из-под густых ресниц продолжал оставаться все таким же молящим. В конце концов шевалье не выдержал и рассмеялся. Мари мгновенно поняла, что в этом немом поединке одних только взглядов победа осталась за ней, и радостно засмеялась тоже.

– Должен ли я понимать, что вы не побоитесь надеть мужское платье? – поинтересовался Оливье.

– Боюсь?! Вот еще! Разве похоже, что я боюсь?

Шевалье вновь засмеялся:

– Не похоже!

И добавил уже твердо:

– Хорошо, я отвезу вас к морю, Мари, но при одном условии… Вы должны обещать мне, что будете слушаться меня беспрекословно во всем.

Девушка в ответ кивнула и серьезно произнесла:

– Обещаю.

– Сегодня суббота. Тогда послезавтра в это же время подойдите к калитке, я передам вам сверток, где вы найдете все, что нужно, чтобы переодеться. В девять вечера, примерно через час после того, как все уснут, я буду ждать вас на этом месте с лошадьми. И мы отправимся к морю. К полуночи я доставлю вас обратно. До понедельника, Мари! – после чего с поклоном добавил: – Мое почтение, мадемуазель.

Мари церемонно присела и тем же тоном произнесла:

– Мое почтение, шевалье, – затем звонко рассмеялась и добавила: – До понедельника, Оливье!

И взмахнув на прощанье рукой, проскользнула в калитку.

Глава 6. Ожидание

Оказавшись во дворе монастыря, Мари стала поодаль от калитки, прислонившись к стене, и окинула взглядом двор. Воспитанницы прогуливались, как обычно, группами – ее отсутствия, судя по всему, никто не заметил. До ужина оставалось еще немного времени. Девушке нужно было собраться с мыслями и осознать все, что произошло с ней вне стен монастыря. Вновь окунаться так сразу в привычную жизнь не хотелось – ее переполняли эмоции.

«А он – очарователен… Оливье! Кажется, так звали друга графа Роланда?». Сказания о подвигах соратников Карла Великого Мари слышала с раннего детства. Что ж, ничего удивительного, что у ее спасителя имя, как у благородного рыцаря. Глаза у него тоже красивые. Она еще никогда не видела такого оттенка. Но главное – он согласился отвезти ее к морю! Хоть и был не в восторге от того, что ей нужно будет одеться в мужской костюм. Подумаешь, что в этом такого? Жанна д’Арк тоже переодевалась мужчиной, когда спасала Францию и короля. Хотя Мари спасать никого не собирается, ей просто хочется увидеть море. Очень! Сестры, правда, говорили, что одеваться, как мужчина, для девушки – грех. Но ведь об этом никто не узнает: Мари вернется задолго до наступления утра. Все складывается просто замечательно: сегодня она увидела город, а послезавтра наступит черед и моря. Ее мысли вновь вернулись к молодому человеку. Все-таки красивые у него глаза! И голос – такой мелодичный... Отныне в ее жизни появилась тайна посерьезнее, чем простое просиживание в библиотеке по ночам...

Мечтания девушки прервал голос Альеноры. Подруга подошла незаметно и теперь смотрела на нее с обидой:

– Мари, где ты была? Я тебя всюду искала!

– Да нигде я не была! – фыркнула в ответ Мари, почувствовав, как почему-то краснеет, – Сидела, как обычно, на стене.

– Я ходила туда, тебя там не было! – губы девочки задрожали, словно она вот-вот расплачется.

– Значит, я к тому времени уже спустилась. Ты что, следишь за мной? Вот не стану с тобой больше дружить! – Мари не на шутку разозлилась: не хватало только, чтоб эта девчонка кому-нибудь проболталась.

– Мари, пожалуйста, не сердись, – голос Альеноры стал умоляющим. – Мне было скучно с ними, я люблю быть с тобой, а тебя нигде не было. Но я никому не скажу об этом, даже на исповеди.

– Смотри, промолвишь кому хоть слово – пеняй на себя! Знать тебя тогда больше не желаю. Ладно, пойдем скорее ужинать, есть очень хочется! – после прогулки и пережитых волнений у Мари разыгрался аппетит.

Остаток вечера прошел обычно, как и весь воскресный день. А уже в понедельник время стало тянуться нестерпимо долго, и сосредоточиться на занятиях Мари удавалось с трудом. Ей не терпелось дождаться, чтобы поскорее настал вечер, когда ее будет ждать красавец шевалье. «А ловко он разделался с теми двумя!» При воспоминании о липкой от пота руке пьяного рыбака, больно схватившей ее за запястье, Мари поежилась. От этого гусиное перо в ее руке дернулось, зацепившись за шероховатость бумаги, и на почти дописанном тексте едва не образовалась жирная клякса. Кляксы были бичом Мари: почерк у девушки был размашистый, а порывистость натуры не способствовала безупречной аккуратности. Нет, так никуда не годится. Если она не хочет переписывать все после обеда, рискуя не успеть к назначенному времени, чтобы забрать одежду у Оливье, нужно сосредоточиться. Мари вздохнула и закончила списывать отрывок из книги, отчего-то особенно тщательно выводя букву «О».

Наконец, с французским было покончено, настал черед латыни. «Vixi et, quem cursum deděrat fortuna, peregi» (1), – старательно проговаривала Мари вместе с подругами новую сентенцию вслед за сестрой Аглаей, чувствуя, как строгий язык постепенно приводит в порядок ее мысли. О том, что готовит ей будущее, девушка пока не думала, не подозревая, что жернова ее собственной судьбы уже пришли в движение.

После обеда Мари рассеянно пыталась закончить вышивку. Но ее светловолосая головка была занята поиском ответа на не дававший покоя вопрос: «Как забрать сверток с одеждой у Оливье и пронести в свою комнату, чтобы этого никто не заметил?». Ближе к вечеру решение нашлось.

(1) Я прожил и прошел по тому пути, который дала судьба (лат.)

Глава 7. Яблоки

Перед ужином воспитанницы должны были собирать яблоки. Лето в этом году выдалось жарким, и к середине августа первые плоды в монастырском саду уже поспели. Для приготовления сидра, которым славилась провинция Бретань, ранние сорта не годились, а вот к столу были в самый раз.

Сестры разбили подопечных на пары, выдав на двоих по одной большой корзине, которую нужно было наполнить и отнести на кухню. Там монахини перебирали яблоки и те, которые не годились для хранения, чистили и резали, чтобы сварить из них пюре.

– Альенора, ты со мной? – весело крикнула Мари и первой побежала в сад, прихватив одну из корзин. Девочка последовала за ней, радуясь, что старшая подруга больше на нее не сердится. Она бы пошла за своей Мари на край света.

Мари сразу направилась в самую глубину сада и облюбовала яблоню неподалеку от стены. Ветви дерева склонялись под тяжестью спелых плодов почти до земли.

– Альенора, смотри, сколько их тут! Мы вмиг наполним корзину, – сказала Мари, принимаясь снимать яблоки. Альенора поспешила присоединиться к подруге.

Когда настал заветный час, убедившись, что младшая полностью увлечена яблоками, а поблизости больше никого нет, Мари оставила корзину возле нее, а сама прошмыгнула к калитке, быстро приоткрыла дверцу и взяла сверток из рук молодого человека. Девушка едва успела проделать это и вновь запереть замок, как за своей спиной услышала протяжное:

– Мари, ты опять где-то ходишь? Посмотри, мы собрали меньше всех! Матушка будет нами недовольна...

Мари обернулась, опустив руку со свертком за спиной так, чтобы подол юбки его прикрыл. И увидела Альенору, которая, согнувшись, тащила огромную корзину, доходящую двенадцатилетней девочке почти до пояса. Корзина была наполнена яблоками наполовину.

– Подумаешь, проблема! – без тени смущения заявила Мари. – Да она у нас сейчас будет полная. Только ты вначале сбегай в трапезную – тебя сестра Соланж обыскалась.

Едва девочка скрылась из виду, Мари наклонилась, сунула свое сокровище в корзину и забросала его яблоками, которые успела собрать Альенора. Теперь корзина смотрелась почти полной. Мари удовлетворенно окинула взглядом результат своих манипуляций и, убедившись, что сверток не проглядывает сквозь яблоки, подошла к ближайшему дереву.

Ее взгляд привлек большой спелый плод с порозовевшим на солнце боком. Он свисал с ветки как раз на уровне ее глаз. Девушка сорвала яблоко и, вытерев его о подол, тут же вонзила в него зубы, с наслаждением глотая брызнувший сладкий ароматный сок. За этим занятием ее и застала вернувшаяся Альенора:

– Мари, ну что ты выдумываешь! Никто меня не искал. А ты тут стоишь и ешь вместо того, чтобы работать. Яблоки собирать велено.

– Ой, да будет тебе! – пожала плечами Мари, спокойно доедая яблоко. – Ты – младше меня, а ворчишь, будто старуха. Наверное, я ошиблась, сестра Соланж искала кого-то другого. Смотри!

С этими словами она гордо указала девочке на казавшуюся полной корзину. Глаза Альеноры удивленно округлились:

– Ты так много нарвала? Так пошли скорее, отнесем их сестрам.

Подруги взяли корзину с двух сторон и понесли по направлению к кухне. Едва они оказались под сводами клуатра неподалеку от комнат, где жили воспитанницы, Мари опустила корзину на землю и обратилась к девочке:

– Жарко сегодня, пить очень хочется. Альенора, будь добра, принеси мне воды! Я сейчас умру от жажды.

Альенора, совсем не желавшая, чтобы горячо любимая ею Мари умирала, со всех ног бросилась в трапезную выполнять поручение. Оставшись одна, Мари выхватила сверток из корзины и тоже побежала. Но в свою комнату. Спрятав пакет под кровать, она вернулась к корзине и быстро потащила ее на кухню. Там она сразу опрокинула свою ношу, высыпав яблоки в общую кучу.

– Мари, дитя мое, не следует так спешить. Вы все яблоки побьете, – сделала ей замечание одна из монахинь. – Девушке вашего положения в обществе надлежит двигаться более степенно и грациозно.

В ответ Мари молча присела в реверансе и вышла обратно в клуатр. Где ее уже поджидала растерянная Альенора с кружкой воды в руках.

- Альенора, тебя хоть за смертью посылай! Меня сестры уже напоили. Там ужин, должно быть, накрыт, пошли скорей, я проголодалась, – и ласково приобняв подругу за плечи, направилась с нею в трапезную.

Ровно в восемь, когда было отслужено традиционное повечерие, ударил колокол, объявляя время отхода ко сну. Мари наконец-то ушла к себе, достала сверток и дрожащими от волнения руками раскрыла его. В нем был полный комплект одежды для юноши: рубашка из тонкого батиста, но без кружев, штаны и камзол из темно-синего бархата без каких либо излишеств, ботфорты из черной кожи и черные замшевые перчатки. В короткой записке от Оливье говорилось, что шляпу и плащ он даст ей при встрече, иначе сверток был бы слишком объемным. А это создало бы дополнительные неудобства при передаче его Мари.

Мари задумчиво повертела непривычные предметы одежды в руках, но довольно быстро сообразила, что к чему, и переоделась. Все было подобрано точно по ее размеру, только сапоги были немного свободны, но это нисколько не мешало. Напротив, она с легкостью их натянула без посторонней помощи и могла так же легко снять. Поначалу в мужском костюме девушке было неуютно: она чувствовала себя как будто обнаженной без привычной юбки до пят... Но Мари скоро освоилась и пришла к выводу, что в чем-то в нем даже удобней, чем в длинном платье. По крайней мере, ничто не путалось под ногами, а отсутствие необходимости приподнимать юбку при ходьбе оставляло руки полностью свободными..

Наконец, погасли последние огни, и Мари, решив, что час уже прошел, с бьющимся сердцем вышла на улицу.

Глава 8. Берег Аррадона

Погода в тот вечер стояла безоблачная, небо было усеяно звездами, и только со стороны моря доносилось едва уловимое дуновение ветра. Мари сразу увидела Оливье. Молодой человек ждал ее, держа под уздцы двух андалузских лошадей, белую и вороную с белой отметиной на лбу. Шевалье был один, без слуги. Заметив Мари, он снял шляпу и, склонившись в поклоне, взмахнул ею так, что перья коснулись земли. Девушка в растерянности остановилась, не зная, как теперь ей следует отвечать на его приветствие. Она еще не вполне вжилась в новую для себя роль и попыталась сделать привычный реверанс. При виде ее замешательства молодой человек улыбнулся одними глазами и пришел на помощь:

– Нет, Мари, приседать не нужно. Как вы знаете, мужчины при приветствии кланяются, снимая шляпу. Но мы с вами постараемся избегать подобных ситуаций. Если вы обнажите голову, ваши очаровательные кудри рассыплются у вас по плечам. Кстати, вот ваши шляпа и плащ, – с этими словами он протянул Мари недостающие предметы одежды. Та взяла их и тут же спросила:

– А шпага?

– Шпага? – Оливье едва заметно нахмурился. – Достаточно того, что шпага есть у меня, вам она ни к чему.

– Но я тоже хочу шпагу! Хочу, чтоб все было по-настоящему! – продолжала настаивать Мари.

В голосе шевалье вдруг зазвучали металлические нотки:

– Мари, давайте раз и навсегда условимся, что шпага останется исключительно моей прерогативой. Я и так позволил вам больше, чем следовало. Не заставляйте меня об этом жалеть. Вы не должны забывать, что даже в этой одежде, вы не перестаете оставаться женщиной. Quae sunt Caesaris Caesari (1).

Все было сказано таким тоном, будто ничего, кроме согласия, не предполагалось. А значит, продолжать данный разговор не имело смысла. Мари вдруг почувствовала себя так, как если бы с разбегу налетела на стену. И удивленно посмотрела на молодого человека. С ней себя так еще никто никогда не вел, отец потакал ей во всем, даже монахиням случалось отступать. Но в Оливье, который был всего на несколько лет старше ее, чувствовалась какая-то внутренняя сила, заставляющая невольно подчиниться.

Словно ничего особенного не произошло, Оливье взял из рук девушки плащ и накинул ей на плечи, стараясь случайно не коснуться ее рукой. Мари надела шляпу, убрав под нее волосы, которые предварительно собрала на затылке. Шевалье окинул ее критическим взглядом и жестом показал на себе, что нужно поправить, после чего подошел к белому коню:

– Это – ваш. Его зовут Бланшню, он очень спокойный и покладистый, – с этими словами Оливье наклонился и сложил ладони, сцепив пальцы в замок. – Идите, я подсажу вас в седло.

Мари поставила ногу ему на руки, непроизвольно развернулась боком, чтобы сесть в седло привычным для себя способом и, не удержавшись, соскользнула обратно на землю. Стараясь удержать равновесие, она взмахнула руками и обняла Оливье за шею, а тот поддержал ее за талию. Тихий возглас – или только вздох сорвался с губ молодого шевалье. При этом девушка ощутила, как он отчего-то вдруг весь напрягся.

– Ой, простите, я случайно, – смущенно сказала она.

Оливье отстранился, снял ее руки со своих плеч и ровным голосом произнес:

– Мари, видимо вы забыли, что седло – мужское и на вас нет юбки. Вам нужно не поворачивать корпус, а перекинуть правую ногу через круп лошади.

– Я знаю, я хотела так сделать…

– А оно не сделалось?

Мари хмыкнула, посмотрела на Оливье, и, встретившись глазами, они оба рассмеялись.

– Попробуйте еще раз, – сказал молодой человек. – Только не спешите.

На этот раз девушка продела все как надо, и шевалье с легкостью закинул ее в седло.

– Вам удобно? Вы сможете ехать?

– Немного непривычно, но, думаю, я справлюсь – я хорошо езжу верхом.

– Тогда в путь! Я пущу свою лошадь так, чтоб она была на голову впереди вашей. Мы поедем небыстро, чтобы вы могли свыкнуться с мужским седлом.

Отвязав своего коня от коновязи, Оливье схватился за луку седла, подтянулся на руках и вскочил верхом. Они не спеша проехали предместье Каер и выехали на дорогу, ведущую в сторону Аррадона, расположенного на берегу залива. Час в пути пролетел для молодых людей незаметно.

Мари и впрямь была хорошей наездницей, поэтому довольно быстро обрела уверенность в мужском седле. Эйфория от вожделенной свободы опьянила девушку, и она щебетала без умолку. Ей все было внове, она во все глаза смотрела по сторонам – благо, луна и звезды озаряли все вокруг – и буквально засыпала Оливье вопросами. Тот на них охотно отвечал, комментируя все, что встречалось им по пути. Дорогу из Ванна в Аррадон, как водную, так и сухопутную, шевалье де Ля Фер знал превосходно.

– Аррадон – очень красивый городок, к сожалению, сейчас я не смогу вам его показать, – пояснил молодой человек. – Мы поедем в обход городской стены, чтобы выехать на побережье. Ведь вас, как я понял, прежде всего интересует море…

– Да! Я видела его всего один раз, еще в детстве, когда ездила с отцом в Кемпер. А здесь только слышала о нем рассказы и читала в книгах. До того, как отец отправил меня учиться в монастырь, мы с ним жили в нашем замке в окрестностях Тура. Мать я не знала, она умерла, когда я была совсем маленькой. В Туре моря нет, зато в аббатстве Кормери пекут очень вкусное миндальное печенье. У него смешное название – «пупок монаха»(2), – весело засмеялась Мари.

– Мне доводилось его пробовать, – чуть улыбнулся шевалье. – Меня воспитывал дядя, и до Наваррского коллежа я несколько лет прожил в его поместье недалеко от Тура и Кормери.

– Вас воспитывал дядя? А ваши родители, они живы еще? – Мари явно больше заинтересовали эти обстоятельства жизни Оливье, чем то, что они когда-то были почти соседями. Тем более, что в ее представлении это было слишком давно.

– Моя мать была статс-дамой Марии Медичи, – ответил молодой человек. – Я редко видел ее, хоть и очень любил. Она оставила двор, когда мне исполнилось одиннадцать лет, но к тому времени меня уже отправили учиться в Париж. Потом меня ждал флот, так что дома в Ля Фере я почти не бывал. Матери не стало меньше года назад.

Оливье вдруг стал задумчивым и замолчал. Мари почувствовала смену настроения своего спутника и сделала жест, чтобы взять его руку. Но Оливье ее вдруг поднял, будто не заметив порыва девушки, показал куда-то вдаль, и произнес:

– Мари, смотрите, вот ваше долгожданное море.

Девушка устремила свой взгляд в направлении, которое указывал молодой человек, и восторженно замерла. Перед ее глазами открывалась бескрайняя фиолетовая гладь, чуть темнее неба. По ней между огромными черными камнями вдаль к горизонту убегала лунная дорожка. Оливье украдкой взглянул на Мари и едва заметно улыбнулся:

– Следуйте за мной, мы спустимся поближе.

Он без труда отыскал пологий спуск и направил своего коня по нему. Девушка медленно следовала за ним, хотя ей хотелось мчать во весь опор. Уже на берегу, пока Оливье привязывал коней, эмоции окончательно переполнили ее. И, не дожидаясь помощи шевалье, она соскочила с лошади, легко скинула сапоги и босиком побежала к морю, крикнув задорно:

– Оливье, догоняйте!

И почти тут же его рука поймала ее за талию и резко остановила. Молодой человек отчего-то не выказал того же восторга, который испытывала она сама. Вместо этого, отпуская ее, он сухо проговорил:

– Мадемуазель, извольте надеть ваши сапоги. Мы возвращаемся. Сейчас же.

(1)(лат.) Кесарю, кесарево.

(2) Речь идет о самом древнем макароне Франции из аббатства Кормери, форма которого с отверстием отличается от традиционной. Гастрономический Ларусс считает, что печенье было изобретено еще в 791 году.

Глава 9. Легенда о фее Манэ-эр-Хрог

Девушка растерянно посмотрела на своего спутника и спросила:

– Оливье, что случилось?

– Случилось то, что вы мне обещали слушаться, мадемуазель. Я не имею дело с теми, кто не держит слово, – все так же сухо и отрывисто ответил шевалье.

– Но… Я нечаянно, – смутившись, сказала Мари, осознав свою оплошность.

– Не бывает нечаянно, когда речь идет о данном слове. Мы возвращаемся, – с этими словами Оливье повернулся спиной и направился к лошадям.

Девушка поняла, что он не шутит, и уныло побрела за ним. Будь на его месте отец, Мари бы с легкостью уговорила его. В крайнем случае, она бы взбрыкнула, сказала, что никуда не поедет, и отец бы не устоял. Но она чувствовала, что с Оливье этот номер не пройдет.

Конечно, можно было заявить, что она остается сидеть на берегу до утра, но сидеть одной не хотелось. Мари нисколько не сомневалась, что шевалье не бросит ее и будет ждать, но она точно так же не сомневалась, что к ней он в этом случае даже не подойдет. А рано или поздно вернуться придется, и, доставив ее в монастырь, молодой человек больше никогда не появится.

Едва начавшаяся сказка так же быстро подошла к концу. Хуже всего было то, что винить в этом было некого, кроме самой себя. Оливье устроил ей праздник. Он так чудесно все организовал, с поразительной предупредительностью достал ей одежду, которая была не только самого лучшего качества, но и пришлась ей точно в пору… А она так глупо все испортила!

И тут Мари интуитивно нашла единственно верный вариант поведения:

– Оливье, мне нечего сказать в свое оправдание. Хоть мне и искренне жаль, если вы считаете, что больше не можете мне верить, вернемся.

Молодой человек обернулся и несколько секунд молча пристально смотрел на нее. А когда ответил, его баритон опять звучал мягко:

– Мари, – услышав вновь свое имя вместо церемонного обращения, девушка почувствовала, как навалившаяся было на нее тяжесть падает с плеч, – море – почти так же непредсказуемо, как и вы, а, возможно, даже больше. И вы пока его совсем не знаете. Внезапно для вас может начаться прилив, его волна нагонит вас быстрее, чем лошадь на полном скаку. Берег усеян камнями, скользкими от водорослей и воды. Вы легко можете поскользнуться, подвернуть ногу и остаться хромой на всю жизнь.

Привезя вас сюда, я взял на себя большую ответственность. Пожалуйста, не отходите от меня ни на шаг до тех пор, пока я вам не разрешу, убедившись, что это – безопасно. Я не прошу вас больше ничего обещать, слово нельзя дать повторно. Но я надеюсь, что вы все поняли.

– Я поняла, – тихо сказала Мари.

– Тогда пойдемте, я познакомлю вас с морем поближе. Вы позволите предложить вам руку? Можете остаться босиком, если только вам не холодно. Море в Бретани не слишком теплое, даже летом.

– Мне совсем-совсем не холодно! – мотнула головой девушка, опираясь на руку Оливье. Шевалье пошел впереди по скалистому берегу, внимательно выбирая куда ступить, делая это, прежде всего, ради своей спутницы. Он облюбовал один огромный валун, наполовину погруженный в прибрежные воды, и помог Мари взобраться на него. Там молодой человек расстелил свой плащ, на который она села, а сам устроился рядом, согнув одну ногу в колене и опершись на нее, так, чтобы не мешать девушке любоваться поистине великолепным видом, открывшимся их взорам…

– Мари, хотите, я расскажу вам одну очень красивую легенду?

– Про короля Артура, королеву Гвиневру и рыцаря Ланселота? – живо отозвалась девушка, свесив обе ноги с камня и наслаждаясь тем, как легкий прибой щекочет ее ступни приятной прохладой.

– Нет, – чуть улыбнулся Оливье.

– Про Тристана и Изольду?

– Тоже нет, – Оливье улыбнулся шире.

– Значит, в вашей легенде речь пойдет не о любви? – разочарованно протянула Мари.

– А не рано ли, мадемуазель, юной девушке ваших лет проявлять столь живой интерес к сей теме? – прищурившись поинтересовался молодой человек, постаравшись на этот раз спрятать улыбку в усы.

– Вот еще, – фыркнула Мари. – Я давно уже не ребенок!

– Разумеется, не ребенок, – ответил шевалье. Но глаза его продолжали смеяться, и это не ускользнуло от Мари.

– Да что вы смеетесь! Я – не ребенок, говорю вам! – Мари хотела было вскочить, но Оливье, не спускавший с нее глаз, предугадал ее намерение, удержав за руку. Он уже понял, что дело тут не в неумении держать слово, а в ее натуре. И что действовать придется иначе, чем простым чтением нотаций. Почувствовав его руку, крепко прижавшую ее собственную к поверхности камня, Мари осознала, что снова едва не наделала глупостей, и испуганно замерла. Отняв руку, Оливье заговорил серьезно, но теперь в его голосе не было неприятных ноток.

– Мари, я смеюсь не над вами. Поверьте, мне никогда бы в голову не пришло проявить по отношению к вам подобную неучтивость. Я смеюсь просто оттого, что мне хорошо. Знаете, у меня в жизни нечасто случалась возможность смеяться.

А теперь я расскажу вам старинную бретонскую легенду о фее холма Манэ-эр-Хрог и о любви. Но любви матери к своему сыну.

Оливье был хорошим рассказчиком, и Мари полностью погрузилась в повествование, где говорилось о женщине, неустанно ждавшей своего сына-моряка. Мать продолжала ждать его даже тогда, когда все вокруг говорили ей, что сын пропал безвозвратно. И каждый день приходила на мыс, тщетно вглядываясь в безбрежное море.

– И вот однажды, на исходе дня, увидела она старую путницу. Та подошла к измученной долгим ожиданием женщине и сказала: «Я помогу тебе собрать камни. Мы сложим из них гору, и с нее ты сможешь видеть намного дальше». Наутро мать обнаружила, что огромная каменная гора собрана. Женщина взобралась на камни и, наконец, увидела пурпурные паруса корабля сына, возвращающегося из странствий. Когда же она захотела поблагодарить свою помощницу, оказалось, что та исчезла. Это была фея холма Манэ-эр-Хрог (1).

Эта каменная гора и сейчас находится близ городка Локмариакер, – закончил рассказ шевалье.

– Какая красивая легенда! – мечтательно проговорила Мари. – Значит, если ждать изо всех сил, обязательно дождешься? А мы поедем туда? Пожалуйста.

– Увы, Мари, – с сожалением покачал головой молодой человек, – это слишком далеко. Мне бы пришлось похитить вас из монастыря. И, к моему великому огорчению, нам уже пора возвращаться.

– А где ваш корабль? – спросила Мари.

– Линкор «Сен-Луи» стоит на рейде вон там, у самого горизонта, – Оливье показал рукой, куда нужно смотреть. – К сожалению, у меня нет с собой подзорной трубы, чтобы вы могли его рассмотреть. Ну, пойдемте.

С этими словами он поднялся, протянул девушке руку, помог ей встать и повел обратно к лошадям.

(1) Бретонская легенда, связанная с одноименным курганом, расположенным поблизости от селения Локмариакер, знаменитого своими дольменами и мегалитами

Глава 10. Сомнения

На протяжении последующих полутора месяцев молодые люди продолжали встречаться пару раз в неделю. Оливье неизменно заезжал за Мари к девяти вечера, когда в монастыре все уже спали, кроме монахинь, занятых бдениями. Девушка выходила к нему, переодетая в мужское платье, и они вместе отправлялись гулять на побережье в Аррадон. А в середине ночи шевалье привозил ее обратно.

Домой в Пикардию он так и не поехал. Впрочем, в том своем письме Ангерран де Ля Фер давал понять, что в приезде младшего сына необходимости не было. Да и капитан де Разийи нуждался в его присутствии.

И все же, основная причина заключалась в том, что дорога туда и обратно заняла бы, по крайней мере, месяц. Оставить девушку на срок, казавшийся ему сейчас вечностью, он просто не смог. Довольно быстро к молодому человеку пришло осознание того, что он ждет встреч с Мари со все растущим нетерпением и трепетом. И в течение дня думает о ней почти постоянно.

Как ни старался он поначалу прогонять подобные мысли, долго обманывать себя не получилось. Пришлось признать очевидное: он полюбил впервые в жизни. Конечно, увлеченности случались у него и раньше. Одна из них теперь в особенности вызывала усмешку своей наивностью. Воспоминание о греческой статуе, в которую он влюбился в возрасте пятнадцати лет, обнаружив ее в отцовском саду в один из приездов в Ля Фер.

Меньше всего на свете своим задором и бьющей через край энергией Мари напоминала холодную мраморную статую. И дело было отнюдь не во внешних данных – они-то как раз соответствовали, как нельзя лучше. А в том, что вряд ли возможно было обездвижить хотя бы на несколько секунд девушку, в которой кипела жизнь. Нет, куда больше она походила на эльфа: живая, порывистая, почти невесомая. В последнем он неоднократно убеждался, без усилий подсаживая ее в седло.

Когда он сделал это первый раз и Мари, забыв, что седло не дамское, соскользнула прямо ему в руки, а его ладони приняли эту неожиданную тяжесть, ему на секунду показалось, что он разучился дышать. Сквозь мягкий бархат камзола пальцы ощутили тонкий девичий стан, не закованный в броню корсета, и его щеки обдало жаром. Они, должно быть, в тот момент стали пунцовыми, и шевалье порадовался про себя, что ночная тьма не выдала его смятения, а Мари, по счастью, казалось, ничего не заметила.

Потом она сидела рядом с ним на камне, подставив прибрежной волне босые ноги, и в тот момент взгляд Оливье был прикован отнюдь не к горизонту. Оливье не мог оторвать глаз от маленькой ножки, которая в лунном сиянии светилась будто изнутри, выделяясь на фоне почти черной поверхности валуна. Его вдруг охватило почти непреодолимое, безумное желание прикоснуться к этой ножке губами и ощутить на них соленую морскую влагу, капли которой сейчас переливались на нежной белой коже. С огромным трудом шевалье стряхнул тогда с себя это наваждение, хотя его голос при этом не перестал звучать ровно, но видение потом регулярно возвращалось к нему перед сном.

Порой ему казалось, что лучше бы живости и подвижности в маленькой принцессе из рода Роан было чуть поменьше, а предсказуемости чуть побольше. Он никогда не знал, чего ему ожидать от Мари в следующую минуту. Она могла, ничуть не смущаясь, броситься к нему навстречу с поцелуем, вместо полагающихся по этикету поклона или реверанса. Причем, делала это так стремительно, что Оливье далеко не всегда успевал отстраниться. Если ему это удавалось, девушка спохватывалась и приветствовала его более традиционным способом. Но ровно до следующего раза.

Было очевидно, что целует его Мари простодушно и доверчиво, так же целомудренно, как целовала бы старшего брата и как, вне сомнений, целует отца. Поэтому Оливье не решался ничего сказать. Молодой человек опасался излишне акцентировать на этом внимание девушки и смутить ее в ее полудетской наивности. При этом ему самому все сложнее было контролировать свои собственные, возникающие в этот момент эмоции. С каким наслаждением он ответил бы на эти поцелуи! Но именно этого он позволить себе не мог.

С попытками добиться от Мари большего благоразумия дело обстояло ничуть не легче. Хотя Оливье не сомневался, что данное ему слово она помнит и изо всех сил старается не нарушать. Вот только ее природа и характер то и дело брали свое. По дороге ей постоянно хотелось пустить коня вскачь, а на берегу – бежать к морю с Оливье наперегонки или перепрыгивать с камня на камень. Последнее пугало особенно, а ему теперь хотелось уберечь, заслонить ее от любой опасности. Но шевалье давно уже понял: все, что ему остается, это быть рядом, чтобы подстраховать, поддержать, подхватить. И это ничуть не облегчало его положения, так как предполагало физические контакты, а их молодой человек тщетно пытался, если не избежать, то хотя бы свести к минимуму.

В своей бережной предупредительности Оливье видел, что понимает его Мари с полуслова, полувзгляда и, как правило, ему достаточно было легкого предостерегающего жеста, чтобы девушка в ту же секунду остановилась. Но он сам теперь старался прибегать к ограничениям только в действительно опасных моментах. Или принципиальных вопросах, как в случае с отказом дать ей шпагу. В остальном же шевалье предоставлял ей ту свободу, которой требовала ее неугомонная натура.

Еще ему нравилось рассказывать ей разные легенды, как в первую совместную прогулку. Им Мари внимала с жадностью. Правда, все ее попытки заставить шевалье поговорить о Ланселоте и Гвиневре или Тристане и Изольде оказались тщетными – у Оливье неизменно находилась в запасе новая история, чтобы переключить ее внимание. Слушать Мари умела потрясающе, поэтому он, в свою очередь, рассказывать мог бесконечно.

Постепенно от кельтских сказаний он перешел к античным авторам. Сделал он это не без некоторого опасения: сможет ли столь юное и невинное, но несколько сумасбродное создание оценить масштаб Софокла или Эсхила? И всякий раз комментарии девушки поражали Оливье своей тонкостью и глубиной, удивительной для ее лет. В такие минуты в Мари пропадала игривость, она становилась серьезной, в ней начинало проглядывать то особое величие, которое до сих пор ему доводилось наблюдать лишь у своей матери Изабо де Пон. В маленькой мадемуазель из рода де Роан порода тоже чувствовалась за много лье.

Незаметно для себя Оливье стал говорить с ней о том, о чем до сих пор не говорил ни с кем. Он стал поверять Мари свои сокровенные мысли. О себе, о своих родителях, об отце, бывшем для него недостижимым идеалом...

Полностью отдаться на волю чувств Оливье мешали два обстоятельства: слишком юный возраст девушки и разница в их положении. И если с первым было достаточно немного подождать, то, что делать со вторым, он не знал. Шевалье был рожден младшим в роду пусть даже и одной из древнейших семей французского королевства. Что он мог предложить единственной дочери герцога де Роан-Монбазон? Он был ей не ровня. Замок в Берри сильно пострадал от пожара в 1615 году, для его восстановления понадобились бы немалые средства.. А его карьера морского офицера, которую сам Оливье еще до недавнего времени считал вполне удачной, теперь казалась ему не столь уж привлекательной и, уж во всяком случае, недостойной Мари. К ногам которой он теперь хотел бы иметь возможность бросить весь свет. Да и ее отец, вероятно, уже подыскал для нее подходящую партию. Ее будущего жениха Оливье ненавидел заранее и в мыслях готов был убить.

Зачем только он поддался своему порыву и согласился на эти встречи? На что рассчитывал? Впрочем, в тот момент он не загадывал так далеко. И надо признать, что имей Оливье возможность повернуть время вспять, он и сегодня поступил бы так же. А сейчас делал все, чтоб не выказать свои чувства Мари. Она ни при каких обстоятельствах не должна о них догадаться: все это абсолютно бесперспективно и лишь оскорбит ее, а их отношения лишит спонтанности и естественности. К тому же шевалье скорее бы умер, чем позволил себе в отношении девушки что-то предосудительное. О грядущем неизбежном расставании он, как мог, старался не думать.

Глава 11. Уговоры

Наступил октябрь. С некоторых пор Мари загорелась мыслью побывать на корабле, на котором служил ее верный рыцарь, и она принялась донимать этой идеей Оливье. Молодой человек решительно не соглашался, объясняя, что линкор «Сен-Луи» – это боевое судно, а не место для увеселительных прогулок. Получив очередной отказ, девушка подчеркнуто сокрушенно вздыхала и отступала, но ненадолго. А при каждом удобном случае возвращалась к этому вопросу вновь. Шевалье чувствовал, как с каждым разом его решимость понемногу тает. Мы должны напомнить читателю, что он сам был еще молод, и когда его светловолосый эльф пускал в ход все свое обаяние, ему было сложно не поддаться действию этих чар.

Вот и сегодня они сидели на их любимом камне на берегу залива Морбиан, и, улучив момент, Мари решила предпринять еще одну попытку.

– Оливье, ну пожалуйста! – ее глаза смотрели с непередаваемым выражением из-под пушистых ресниц. – Почему нельзя? Я буду слушаться, вы же знаете!

Молодой человек выдержал взгляд, но с ответом не торопился, выжидая, каким будет ее следующий аргумент в этот раз. И мысленно приготовился сдерживать натиск. Увидев, что реакции не последовало, девушка решила усилить напор.

– Мне бы так хотелось увидеть ваш корабль, паруса… – мечтательно проговорила она.

– И взобраться на рей, – машинально подхватил Оливье, на секунду утратив бдительность: он уже хорошо изучил характер этого сумасбродного создания, чтобы опасаться, что просто походом на корабль дело вряд ли ограничится. Молодой человек не сразу осознал, что произнес вслух то, о чем подумал. И тут же пожалел об этом. Почувствовав брешь в его обороне, Мари немедленно устремилась в атаку с удвоенной энергией. При этом ее глаза загорелись озорным блеском. Куда именно взбираться, ей сейчас было не важно, главное – осуществить задуманное.

– А можно? Правда?

– Ну разумеется, нет! Мари, то, о чем вы просите, невозможно! Я не могу привести молодую девушку на военный корабль – женщине там не место.

– Но ведь я пойду в мужском платье! Значит, никто ни о чем не догадается. Вы представите меня как вашего родственника, – пожала плечами девушка. Аргумент, как всегда, был железным.

– Мари, вы забыли о необходимости снять шляпу при встрече с капитаном де Разийи. Ваши восхитительные кудри вас немедленно выдадут.

– А ваш капитан никуда не уезжает? – с невинным видом поинтересовалась его собеседница.

На свою беду шевалье всегда говорил только правду, а капитан, как назло, действительно собрался уехать, оставив корабль под началом помощника. Иными словами, под началом самого шевалье де Ля Фера. Которому даже не пришлось отвечать: Мари мгновенно поняла, что своим вопросом попала в цель.

– Он уезжает! Значит, препятствий нет? – девушка радостно захлопала в ладоши.

«Как у нее, однако, все просто!» – Оливье поймал себя на мысли, что именно эта черта Мари с легкостью воспринимать действительность его в ней так подкупает. Ее мир был светлым, добрым, и рядом с ней молодой человек невольно забывал, что жизнь бывает иной, куда более суровой. Мир Мари походил на сказку, где возможно все, стоит только пожелать. И шевалье хотелось не разрушать, но продлить ей эту иллюзию, а самому побыть для нее немного волшебником.

– Мари, скажите, вот что мне с вами делать? – осведомился Оливье, внутренне понимая, что в который раз дал себя уговорить.

– Как что? – искренне удивилось юное создание. – Разумеется, сводить на корабль. Всего лишь один разок!

– Ну разве что только разок, – шевалье про себя порадовался, что капитан уезжает нечасто. – Хорошо, я заеду за вами послезавтра. Вам удастся вырваться из-под надзора ваших сестер в дневное время? – с сомнением спросил Оливье.

– Удастся! – убежденно кивнула Мари. – В три часа пополудни, как в нашу первую встречу. После полдника мы занимаемся рукоделием и гуляем в монастырском саду, в это время за нами не так строго следят. Мне только нужно будет вернуться к шести часам, к ужину.

– Значит, в запасе у нас будет три часа. Час на дорогу туда и столько же обратно плюс час на корабле, – Оливье на секунду задумался. – Да, этого достаточно. Но погодите, вы ведь не сможете выйти днем в мужском костюме! И переодеться вам будет негде.

– Я переоденусь заранее, а сверху надену свой длинный плащ с капюшоном. С наступлением осени я теперь всегда надеваю его, собираясь на прогулку. Он доходит мне до пят, и никто не заметит, что под ним на мне – не платье.

– Ну что ж, если препятствий нет… Но учтите, на корабль мы отправимся только при условии, что в этот день на море будет штиль.

– Будет что?

– Море будет абсолютно тихим и спокойным, вот как сейчас, – терпеливо пояснил молодой человек.

– Оно непременно будет тихим! – с жаром ответила девушка. И со словами: «Оливье, как же я вас люблю!» – сделала порыв, чтобы обнять шевалье. От этих слов пульс молодого человека часто забился: он бы отдал половину жизни за то, чтобы услышать их не так и не в этом контексте. И прежде чем руки Мари обвились вокруг его шеи, он успел их перехватить, помогая ей подняться. Девушка на секунду застыла, в ее глазах вдруг промелькнуло некоторое удивление, но тотчас же она как ни в чем не бывало оперлась на руку, предложенную ей шевалье.

– Мари, – между тем обратился к ней Оливье, – время ехать обратно. Но перед этим мне необходимо еще кое-что вам сказать по поводу нашего предстоящего похода на линкор «Сен-Луи». Вы должны знать, что капитан на корабле – царь и бог. В отсутствие господина де Разийи капитаном на судне буду я. Что бы я ни сказал, что бы ни сделал, это не обсуждается, и вы должны подчиняться беспрекословно. Даже если вы будете не согласны. Я непременно вас выслушаю, но не раньше, чем мы вернемся на берег. Подумайте, вы готовы, вы сможете выполнить это условие?

Молодой человек пристально посмотрел на Мари. Та ответила ему прямым и открытым взглядом и без колебаний произнесла:

– Я смогу. Я готова.

Глава 12. Линкор «Сен-Луи»

В назначенный день Оливье оставил линкор под началом энсина (1), а сам отправился в Ванн морем и ждал Мари, как обычно, у монастырской калитки, но без лошадей. Девушка вышла к нему, закутанная в длинный плащ. Убедившись, что улица безлюдна, она скинула его и, сложив, спрятала в щель между камнями, которую молодые люди использовали для переписки. После чего надела мужской плащ и шляпу, поданные ей шевалье.

Вдвоем они пешком дошли до порта и там сели на небольшой капер, который быстро прошел по устью Марля и ласточкой полетел по заливу Морбиан, ловко лавируя между мелкими островками и держа курс на Монаший остров. Там в бухте покачивался на легких волнах тридцатидвухпушечный красавец «Сен-Луи».

Мари находилась на палубе капера и, опершись о борт, любовалась морским пейзажем. Стоявший рядом и украдкой не спускавший с девушки глаз Оливье наклонился к ней и вполголоса поинтересовался:

– Мари, вас не укачивает?

– Вовсе нет, – тряхнула головой Мари.

– Хорошо! На флоте принято соблюдать тишину, и на линкоре нам лучше как можно меньше говорить между собой, поэтому внимательно следите за мной, чтобы при необходимости я мог подать вам знак жестом. А вот и он!

Девушка затаила дыхание: прямо по курсу возвышался и, казалось, стремительно надвигался на них великолепный трехмачтовый парусник. Все его паруса, в которых на рейде не было нужды, были убраны, но это не делало его менее величественным. Капер пришвартовался по правому борту корабля, сверху спустили трап, и молодые люди поднялись на палубу. Оливье сразу направился на квартердек, где к нему подошел с докладом энсин. Мари едва скользнула по моряку взглядом: он выглядел ровесником шевалье, но сейчас корабль занимал девушку гораздо больше. Поэтому она ограничилась тем, что коснулась указательным пальцем полей своей шляпы в знак приветствия, как рекомендовал ей Оливье. И принялась рассматривать судно.

– Благодарю, Габаре (2), вы можете быть свободны. Я покажу юноше линкор. Когда понадобитесь, я вас позову, – с этими словами шевалье отпустил энсина и вернулся к Мари. Увидев, что они остались вдвоем, девушка не замедлила задать вопрос, который вертелся у нее на языке, судя по всему, с того момента, когда капер еще только подходил к линкору:

– Оливье, а что такое рей?

Шевалье успел достаточно хорошо изучить характер своего белокурого эльфа, поэтому не питал иллюзий, что Мари забудет об идее, которую он сам опрометчиво ей подал. Но вопрос позабавил его, и он мысленно усмехнулся: «Да, эту малышку так просто с курса не собьешь». Впрочем, зная Мари, он не сомневался: рассчитывать на то, что, даже без его подсказки, девушка будет всего лишь чинно прогуливаться по палубе, было бы наивно. А наивным, несмотря на молодость, Оливье не был.

– Реи – это вон те поперечные перекладины на мачтах. К ним крепятся паруса, которые в данный момент свернуты. Матросы управляют парусами, взбираясь на реи по вантам – они похожи на веревочные лестницы, – пояснил шевалье, жестом указывая Мари, куда смотреть. И увидев, как загораются ее глаза под длинными ресницами, сам спросил, предвосхищая следующий вопрос, который непременно бы последовал:

– Вам, конечно же, хотелось бы подняться?

Мари в ответ с жаром кивнула.

– И вам совсем не страшно? – улыбнулся Оливье.

– Ни капельки не страшно. Мне интересно!

– Ну что ж, давайте попробуем, – Оливье повел Мари по направлению к фок-мачте. – Мы поднимемся до первого, самого нижнего рея. Там есть площадка – она называется «марс». С нее открывается хороший обзор, и вы сможете осмотреть окрестности. Я буду рядом: если станет страшно, сразу дайте знать – мы спустимся. В этом нет ничего зазорного: не у всех получается в первый раз, нужна привычка. Пойдемте, я покажу.

Мари быстро сообразила, как нужно взбираться по вантам, перехватывая по ним руками и переставляя ноги по выбленкам. И словно делала это всю сознательную жизнь, полезла наверх так быстро, что у Оливье, привыкшего к подобным упражнениям, при взгляде на нее, впервые в жизни закружилась голова. Он ужаснулся мысли, что девушка может сорваться, и принялся быстро подниматься параллельно с ней по соседней ванте. Шевалье без труда нагнал Мари. И, когда та остановилась почти у самого рея, чтобы перевести дух, остался стоять чуть ниже, ухватившись вытянутыми руками за ванты по обе стороны от девушки, страхуя ее. При этом ему пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы случайно не прижаться к ней корпусом: судно, покачивающееся даже при едва уловимом ветре, задачу ему отнюдь не облегчало.

В этот момент Мари неожиданно обернула к нему свое разрумянившееся лицо так, что ее губы оказались почти на одном уровне с его собственными, и с восторгом произнесла: «Оливье, это – потрясающе!». Эти пухлые девичьи губы были так близко, яркие, хотя на них не было ни грамма кармина, они манили, притягивали, но… нет! Он не может вот так воспользоваться ситуацией и ее доверчивостью. Не разжимая рук, шевалье чуть отпрянул, чувствуя, как ее дыхание касается его губ, отчего его самого с ног до головы пронизывает обжигающая волна. Но поле для маневра у него было весьма ограниченным. Его движение не ускользнуло от Мари: ее глаза слегка расширились, и она вопросительно взглянула на спутника.

Однако, молодой человек уже овладел собой и как можно спокойнее произнес: «Мари, давайте прежде поднимемся на марс. На устойчивой площадке разговаривать нам будет удобнее, чем делать это, балансируя на ванте».

С этими словами Оливье закончил подъем и помог Мари, которая первым делом поинтересовалась: «А выше можно?». Глаза шевалье предостерегающе сузились, и он отрицательно покачал головой. Мари вспомнила, что обещала не перечить, и согласно кивнула. Молодой человек все же счел нужным пояснить:

– Для первого раза – достаточно. Мари, вы ловко справились с подъемом сюда, но выше, даже в самую тихую погоду, мачта ощутимо раскачивается. С непривычки вам будет очень сложно. К тому же, чувствуете, поднимается ветер? Вы устанете, а нужно еще оставить силы для спуска.

Смотрите, отсюда открывается очень красивый вид. Вам ведь не приходилось взбираться даже на такую высоту? Под нами футов пятьдесят.

Вид и впрямь был великолепным. Внизу, насколько хватало взгляда, простиралось бескрайнее море, ставшее с наступлением осени из лазурного сизым. Вокруг корабля парили чайки, издавая гортанные крики. Пейзаж довершали многочисленные острова разных размеров, которыми был усеян залив до самого горизонта.

***

Спуск прошел без заминок, Мари соскочила на палубу и направилась к борту судна. При этом Оливье почувствовал, что настроение его спутницы непостижимым образом ухудшилось, но как ни силился, не мог понять причину подобной перемены.

В этот момент внимание девушки привлекла стая дельфинов. Они неслись по заливу меж легких волн, рассекая их черными гребнями спин, и время от времени выпрыгивали из воды, описывая в воздухе полукруг. Мари чуть наклонилась через фальшборт, чтобы лучше рассмотреть невиданных доселе диковинных существ. Она уже обернулась желая что-то сказать своему спутнику... И тут налетевший порыв ветра сорвал с нее шляпу. Шевалье попытался ее ухватить, и это даже ему удалось, но при этом он неудачно наступил на лежащие на палубе корабельные снасти. Сапог соскользнул, молодой человек потерял равновесие и, чтобы не упасть схватился рукою за борт. Оливье поморщился от острой боли, пронзившей лодыжку, и выругался про себя: «Черт! Надо же, как глупо…».

В ту же секунду, напрочь забыв о дельфинах, растерянная Мари была уже возле него. Непокорные светлые кудри выбились из узла на ее затылке и развевались по ветру вокруг испуганного девичьего лица. Теперь, с непокрытой головой, она была совсем не похожа на юношу. Оливье невольно залюбовался ею, но порадовался, что члены экипажа были заняты каждый своим делом, так что свидетелей происшествия не было.

– Оливье, вы ушиблись? Вам очень больно? – встревоженно спросила Мари.

Молодой человек протянул девушке ее шляпу:

– Пустяки. Вот, наденьте, – он попытался улыбнуться, но улыбка получилась несколько вымученной, и невольно опустился на свернутые корабельные канаты.

Мари взяла так некстати решивший убежать от нее предмет туалета, но, вместо того, чтобы надеть шляпу на голову, стояла и мяла ее в руках:

– Нужно позвать на помощь! Я сейчас, я мигом, – она повернулась и сделала шаг по направлению к офицерским каютам. Оливье одним рывком поднялся на ноги – в глазах у него при этом потемнело от боли – и схватил девушку за локоть:

– Мари, пожалуйста, наденьте вашу шляпу. Не доставало еще, чтобы кто-то вас сейчас увидел! Со мною все в порядке. Идея привести вас сюда была и впрямь не самой удачной. Но что сделано, то сделано.

Убедившись, что волосы его спутницы вновь скрыты под головным убором, Оливье попробовал сделать пару шагов, но быстро понял, что боль сковывает движения. Тогда он достал корабельный свисток и с его помощью подозвал энсина, отдававшего распоряжения матросам в дальней части судна.

– Будьте добры, Габаре, сходите в мою каюту и принесите мне оттуда мою трость. Мне нужно проводить молодого человека в Ванн, сейчас за нами придет капер.

Пока энсин выполнял поручение, Оливье заметил, что с губ Мари было готово сорваться какое-то возражение, и едва заметно покачал головой. Девушка вмиг осеклась.

Обратно в Ванн Оливье и Мари плыли на том же капере, капитан которого, как было условлено, зашел за ними, возвращаясь с Монашего острова. И тут произошел новый досадный инцидент.

Сойдя вместе с Мари на палубу капера, шевалье увидел стоявшую у борта судна молодую даму, одетую по последней моде. Он без труда узнал в ней вдову барона де Лангль, встреча с которой совершенно не входила в его планы. Но сама баронесса, очевидно, считала иначе. Поэтому, едва трап был убран, она прямиком направилась к Оливье. Молодой человек замешкался, понимая, что общения с баронессой не избежать, и не зная, каким образом ему следует представить женщин друг другу.

Оказалось, что ни та, ни другая отнюдь не жаждут знакомства. Баронесса, приняв Мари, выглядевшую в мужском костюме подростком, за юнгу, не проявила к ней ни малейшего интереса и предпочла проигнорировать тот факт, что шевалье был не один.

Сама же Мари, увидев, как к Оливье направляется какая-то дама, с которой тот явно знаком, насупилась, демонстративно отвернулась и стала чуть в стороне. То, что девушка только делает вид, будто полностью поглощена пейзажем за бортом, а сама искоса пристально наблюдает за ним из-под опущенных ресниц, Оливье в тот момент не заметил. «Ну отчего она не осталась рядом? Я нашел бы предлог избавиться от назойливой баронессы!» – с мучительным сожалением думал молодой человек, безуспешно ища способ прекратить нежелательное общение, оставаясь в рамках приличий.

– Шевалье де Ля Фер, какая встреча! – с этими словами женщина протянула Оливье руку для поцелуя, не оставив ему иного выбора, кроме как вежливо над ней склониться, после чего жеманно надула губки. – Вас так давно не было видно! Нехорошо забывать старых друзей.

В течение всего часа, что длилась дорога обратно, Оливье пришлось выдерживать боль в распухшей ноге вместе с утомительной светской беседой, во время которой баронесса откровенно флиртовала, не придавая значения тому, что молодой человек держится с ней подчеркнуто учтиво, но холодно. А когда качка накренила капер, шевалье даже был вынужден подставить даме локоть, который та больше не отпускала до тех пор, пока они не сошли на берег.

К счастью, в порту баронессу ждал экипаж, сев в который она сразу же уехала. Перед этим она тщетно попыталась заручиться обещанием шевалье посетить в ближайшее время салон графини де Плювье. Отделавшись, наконец, от назойливой знакомой, Оливье вздохнул с облегчением и обернулся к Мари, ждавшей его в стороне на причале. Девушка отчего-то была бледна и выглядела угрюмой.

– Мари, я прошу прощения за то, что на капере посвятил свое время не вам, а той даме... – Оливье чуть склонил голову, чтобы не привлекать излишнего внимания. – Пойдемте, я провожу вас, иначе вы опоздаете к ужину.

Его спутница в ответ лишь равнодушно пожала плечами и последовала за ним. Часть улицы они прошли молча. Оливье прилагал все усилия для того, чтобы идти ровно, но все равно чуть припадал на больную ногу. Очевидно, это не ускользнуло от Мари. Девушка вдруг резко остановилась и заговорила:

– Оливье, вам нужно срочно к врачу, вы хромаете! Простите, это все из-за меня. Пойдемте скорее, при монастыре есть лечебница, я отведу вас. Только возьму из тайника свой плащ, чтобы не был виден мой наряд. В больнице вы сможете остаться на несколько дней, а я буду вас навещать…

Оливье в первую секунду даже растерялся, не зная, что ему на это ответить. Это проявление заботы о нем было столь трогательно в своей наивности! И совершенно неприемлемо.

– Мари, ну что вы, право слово! Вы хотите, чтобы я остался в больнице на несколько дней из-за того, что всего-навсего потянул ногу? Все это пустяки, сущие пустяки…

– Ах вот значит как! – недослушала его девушка. – Вы, конечно же, предпочли бы общество той дамы? Ну что ж, для вас не все потеряно: она была весьма огорчена тем, что вашу милую беседу пришлось прервать, и будет счастлива ее продолжить. Не тратьте время на меня и поспешите ее догнать. А я прекрасно дойду сама!

Оливье удивленно приподнял бровь: он и не подозревал, что маленькая мадемуазель способна быть столь язвительной. Но прежде чем шевалье успел что-либо возразить, она повернулась и почти бегом направилась к монастырю.

– Мари, погодите! – Оливье в два шага нагнал девушку, наплевав на боль в ноге. – Чем вызвал я ваш гнев? И кто сказал вам, что меня интересует общество баронессы?

– А почему нет? Баронесса весьма хороша собой и буквально пожирала вас глазами! Что вам до меня? Я для вас – всего лишь милый ребенок, который вас забавляет, и только. Меня можно отчитывать, но разве вам есть дело до того, что я чувствую? Стоит мне случайно коснуться вас, вы отскакиваете будто ужаленный. А сегодня на «Сен-Луи» едва не свалились с мачты оттого, что мое лицо оказалось слишком близко к вашему! Полагаю, целовать руку баронессы для вас куда приятнее. После вы говорите «простите меня» и думаете, этого достаточно? Вы даже не замечаете, что я… – голос Мари дрогнул. – Я люблю вас! Да пустите же меня, – она вдруг увидела, что Оливье держит ее за руку.

– Мари, что вы сказали? – шевалье смотрел на нее ошеломленно. К счастью для молодых людей улица была абсолютно пустынной.

– Не притворяйтесь, будто не расслышали! Да, я люблю вас! – в голосе девушки звучал вызов. – А теперь уходите, видеть вас не желаю!

Она попыталась вырваться, но молодой человек не разжал пальцы и продолжил крепко удерживать ее руку в своей.

– Мари, – мягко заговорил Оливье. – Прежде всего, нет никакой баронессы, нет, и никогда не было. Забудьте. Мне же необходимо многое вам сказать. Но сейчас у нас слишком мало времени. Я не хочу говорить вам это в спешке, да и место – неподходящее. Капитан де Разийи вернется завтра утром, вечером я заеду за вами, как обычно в девять, мы поедем на наш пляж в Аррадон, и я скажу вам то, что давно хочу сказать. А пока я прошу вас верить мне и не совершать безрассудных поступков. Обещаете?

В ответ Мари подняла на него свои огромные глаза и молча кивнула.

(1) Младший офицерский чин на военном флоте, в России примерно соответствует званию мичмана.

(2) Матюрен Габаре действительно служил примерно в это время на линкоре «Сен-Луи» под командованием Исаака де Разийи в чине энсина.

Глава 13. Письмо

Простившись с Мари, Оливье, превозмогая боль, пошел обратно в порт и там, в четвертый раз за день, сел на капер. Впрочем, боль хоть и не ушла совсем, сейчас отступила куда-то в самую глубь сознания. Всю дорогу он просидел на палубе, опершись на фальшборт и подставив лицо ветру, обдававшему щеки солеными брызгами с моря. Мысли путались. Кто мог предположить, что встреча с баронессой де Лангль – да еще в присутствии Мари – окажется вдруг счастливой? Хотя, сама баронесса, узнай она каким-то чудом об этом, немало удивилась бы, ведь ее случайное столкновение с шевалье де Ля Фер имело совсем не те последствия, на которые она рассчитывала.

И все же, Оливье был в смятении. Неужели то, о чем он не смел даже мечтать, осуществится? «Нет, вздор! Вы, сударь, витаете в облаках, в вашем возрасте это – уже смешно. Мари – совсем еще дитя, не может быть, чтобы она говорила всерьез. Это – всего лишь очередное ее сумасбродство, каприз». Молодой человек еще не получал подобных признаний и сам никогда их не делал. Потому сейчас, услышав заветные слова от любимой женщины, не сразу поверил, что это – не сон.

«Я для вас – всего лишь ребенок!», – выходит, она не забыла его отказ обсуждать с нею рыцарские романы. И это, похоже, не на шутку задело ее. Но как мог он говорить на эту тему с ней?! Дело здесь было отнюдь не в ее возрасте, а в его чувствах. То, что такие же чувства могли быть и у нее, казалось ему немыслимым.

«Что, если она сказала правду? Неужели маленькая мадемуазель выросла?» В своем столь юном возрасте Мари не переставала его удивлять. В том числе и тем, что, помимо непредсказуемости, в ее словах и действиях присутствовала невероятная внутренняя свобода, и ему рядом с ней было необыкновенно легко. Шевалье был готов побиться об заклад, что, когда она почти выкрикнула ему там у стены: «Я люблю вас!», в ее глазах блестели слезы. Но сделав признание первой, она ничего не ждала от него в ответ, и не удержи он ее, скрылась бы за стенами своего монастыря, возможно, навсегда.

А ведь он был готов похоронить свою тайну в самой глубине своего сердца и никогда, ни словом, ни жестом не оскорбить Мари любовью, на которую, как ему казалось, у него не было прав. «Однако, сударь, вы – болван и слепец! В вашей деликатности вы зашли слишком далеко! Как могли вы при этом не разглядеть ее чувств и вынудить юную невинную девушку признаться вам первой?», – Оливье с силой сжал обшивку фальшборта: молодой человек был крайне зол на самого себя.

Но сейчас, когда Мари столь доверчиво открылась ему, разве мог он это доверие обмануть? Он сам втянул ее в эту авантюру, которую, возможно, не стоило и начинать. Как же может теперь он ее отпустить, как может отдать другому? Нет, отступать было некуда: он любит ее и должен жениться на ней. Это решение неосознанно пришло к нему еще там, у калитки, когда он просил Мари верить ему и не совершать безрассудств. Сейчас он лишь признал его очевидность, и все вмиг стало легко и просто.

Ситуация при этом простой отнюдь не была. Кроме руки и сердца Оливье по-прежнему не мог предложить своей избраннице ничего. Правда, граф де Бражелон, его дядя, планировал отписать свой домен ему. Но Огюст был еще далеко не стар. Оливье был очень привязан к дяде и надеялся, что тот проживет еще долго. Шевалье вдруг очень захотелось поговорить с ним: даже, если тот мало чем мог сейчас ему помочь, молодой человек знал, что дядя всегда поймет его и поддержит. Но ехать сейчас следовало, прежде всего, к отцу, заручиться его согласием на брак, а затем подавать в отставку и просить у герцога де Роан-Монбазон руки его дочери, надеясь, что тот не откажет.

Род Ля Фер, который вел генеалогию от сеньоров де Куси, ничем не уступал роду де Роан-Монбазон. Несмотря на то, что сам фьеф де Куси уже больше ста лет, как отошел французской короне. Что же касается титулов, сеньоры де Куси всегда относились к ним с пренебрежением, справедливо полагая, что кровь – важнее королевской милости: первая являлась константой, получаемой дворянином навечно по праву рождения, вторая была переменчива, и ее легко можно было лишиться. Девиз де Куси, который одни считали самым скромным, а другие – самым высокомерным, возник не случайно: «Ни принц, ни герцог – Боже упаси, зовусь сеньором де Куси»(1).

Сложнее всего было с состоянием. Если отец благословит их брак – а нет оснований думать, что дочь Эркюля де Роан-Монбазон не устроит его в качестве невестки – сможет ли он выделить что-то из своих владений младшему сыну? Учитывая, что сыновей у Ангеррана де Ля Фер теперь осталось только двое.

Перспектива встречи с отцом не пугала, хотя и внушала некоторый трепет. Нрава старый Ангерран был крутого. Однажды – Оливье тогда как раз заканчивал коллеж – во время его приезда в графских лесах поймали браконьера. Граф, наделенный правом верхнего и нижнего суда, лично судил бедолагу. Тот нарушил закон, и вина его сомнений не вызывала, поэтому вердикт был коротким: «Повесить!». Оливье вместе с братьями должен был присутствовать и на суде, и на казни. Отец рассудил, что младшему сыну тоже будет полезно узнать не на словах, в чем заключается не только право, но и первостепенный долг верховного судьи провинции.

Юноша стоял, невероятным усилием воли сдерживая подступающие к горлу приступы дурноты, но внешне его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Только сделалось смертельно бледным. Одобрительный взгляд отца дал понять сыну, что тот с честью выдержал испытание. Но про себя Оливье в тот момент почувствовал облегчение оттого, что не он наследник рода, и, значит, подобными вещами ему заниматься не придется.

И вот теперь он почти об этом сожалел. Будь он виконтом, вопрос женитьбы на Мари решился бы сам собой. Роль первой дамы провинции подошла бы ей как нельзя лучше, и она прекрасно бы с нею справилась, а впоследствии могла быть представлена и ко двору. Но что толку думать о том, что не осуществимо? Как бы там ни было, сейчас нужно ехать к отцу в Пикардию.

***

За всеми этими размышлениями Оливье не заметил, как добрался до линкора. Корабельный лекарь осмотрел его ногу и подтвердил то, что шевалье уже понял сам: вывиха не было. Бальзам на травах и наложенная врачом тугая повязка сразу принесли облегчение, благодаря им он смог двигаться почти свободно, а через неделю должен был окончательно забыть о происшедшем.

Остаток вечера прошел без особых событий, а наутро принесли почту. Едва взглянув на письмо, молодой человек сразу узнал почерк отца. Похоже, его семью преследовал какой-то злой рок: из дома пришло новое печальное известие, второе за такой короткий срок – брат Роже скончался от лихорадки, перекинувшейся на Пикардию из Англии. Отныне Оливье – виконт и единственный наследник. Отец повелевал ему незамедлительно подать в отставку и прибыть в Ля Фер. В конце Ангерран писал, что присмотрел ему невесту: пришло время сыну подумать о женитьбе и продолжении рода.

Оливье почувствовал, как по спине пробежала дрожь и ему стало трудно дышать. Он опустил руку с письмом на стол, а второй осенил себя крестным знамением. Молодой человек уже готов был подумать, что сам своими мыслями накликал эту беду на свой род, но понял, что письмо ушло из поместья не менее трех недель назад. А значит, брат умер и того раньше – тогда, когда подобных помыслов у него быть не могло. И все же в этом внезапном известии из дома виконту ясно почудилось вмешательство свыше.

Радости он не испытывал, горя – наверное, тоже: второй брат, как и первый, был почти чужим. А вот для отца это – большой удар: всего за пару месяцев потерять двоих сыновей, одного за другим. Ангерран прямо не говорил об этом в письме, но теперь все надежды он мог возлагать только на Оливье. Но сам Оливье, сможет ли он их оправдать? К роли наследника его никто не готовил. Впрочем, теперь это не имело значения. Значение имел только его долг. И его он обязан исполнить с честью, чего бы ему это ни стоило.

Виконт сел за стол, написал прошение об отставке и попросил вернувшегося капитана де Разийи принять его безотлагательно. Как ни хотелось капитану оставить при себе своего лейтенанта, на которого он возлагал большие надежды, сложившиеся обстоятельства выбора ему не оставили. Он лишь просил Оливье задержаться еще на две недели, чтобы успеть назначить нового помощника и ввести его в курс дела.

«Ну что ж, – мысленно прикинул Оливье, – сегодня четвертое октября, значит, в Ля Фер можно будет выехать утром девятнадцатого. Теперь, главное – Мари». Виконт вдруг осознал, что в конце письма отец сообщал, что нашел ему невесту. Отец прав: ему пора подумать о женитьбе, но ни о какой иной жене, кроме Мари Эме де Роан-Монбазон, речи для него идти не может! И жениться ему следует прямо сейчас, еще до отъезда: отсутствовать придется долго. А ведь и для Мари могли подыскать жениха – одна эта мысль в очередной раз внушила ужас. Но пойти против воли отца? Отец, скорее всего, будет рад близко породниться с Роанами, или Оливье ничего не смыслит в генеалогии, но вот подобное своевольничание Ангерран не одобрит.

Оливье еще раз содрогнулся при мысли о том, что все произошедшее – возможно, ни что иное, как прямое указание небес на то, что ему следует делать. Но не ошибается ли он в своих выводах? Виконт остро ощутил потребность в совете.

(1) Александр Дюма «Изабелла Баварская», глава 16. Перевод откорректирован автором.

Глава 14. Осознание

Расставшись с Оливье, Мари первым делом прошмыгнула в свою комнату, чтобы успеть переодеться к ужину. Ее щеки пылали. Что она натворила? И что теперь будет? А если?.. Нет, Оливье просил ему верить, и его голос звучал успокаивающе. Значит, надо набраться терпения и ждать завтрашнего вечера. Легко сказать – ждать! Ему нужно многое ей сказать, но что? И почему он ничего не ответил на ее признание? Нет, нужно ждать… Ждать! Как же это тяжело! И даже поговорить сейчас не с кем…

Сменив мужской костюм на платье, Мари вышла во двор. К ней навстречу уже бежала Альенора:

– Мари, там тебя сестра Соланж искала.

Девушка чуть похолодела, но постаралась ничем не выказать своего волнения:

– Давно?

– Да нет, быть может полчаса назад. Она спросила, видела ли я тебя, я ответила, что ты, должно быть, пошла к себе в комнату. Иди скорее к ней, а то тебя накажут!

Мари вздохнула с облегчением: «Полчаса – это не так страшно. Тут можно легко придумать объяснение».

– Спасибо, Альенора, милая! Я сейчас схожу к ней, – она вдруг крепко обняла девочку, притянув к себе: – Альенора, отчего ты еще такая маленькая?

– Мари, я вовсе не маленькая! – запротестовала подруга.

– Маленькая! – Мари засмеялась и легонько тронула девочку за кончик носа. Последнее время, она действительно чувствовала себя намного взрослее Альеноры. К тому же у нее теперь была своя тайна! Но поделиться ею она не могла. – Ты даже не представляешь, насколько ты – еще маленькая! Ну, пойдем в трапезную, хотя я совсем не голодна…

Альенора растерянно посмотрела на старшую подругу, отличавшуюся обычно отменным аппетитом:

– Мари, что с тобой? Последнее время ты – какая-то странная! Ты не больна?

Мари в ответ лишь вздохнула и отрицательно покачала головой. Хотя, если вспомнить, что в романах любовь порой называли болезнью, Альенора, возможно, не так уж и неправа. В трапезной Мари первым делом отыскала сестру Соланж:

– Сестра, вы хотели меня видеть?

– Да, дитя мое, я хотела взглянуть на вашу вышивку, вы все никак ее не закончите. И мне нужны были помощницы, чтобы накрыть на стол. Где вы были? – строго спросила монахиня.

– У себя в комнате, сестра. Я хотела помолиться, чтобы подготовиться к исповеди.

– Я посылала за вами, почему вы не отворили?

– Должно быть, я задремала и не слышала, как в дверь стучали, – Мари потупила голову и присела в реверансе.

Сестра Соланж покачала головой:

– Ох, никакого с вами сладу нет! Завтра воскресенье, с понедельника всю неделю будете помогать мне на кухне и чистить овощи. А завтра не получите воскресного пирога с яблоками и вместо сидра будете пить воду. Ступайте.

Девушка вновь присела, порадовавшись, что легко отделалась, и пошла ужинать.

В тот вечер Мари долго не могла уснуть: ей не давали покоя мысли о том, что произошло с ней за последние недели. Она внезапно поняла, как много Оливье для нее значит. Поначалу ей просто нравились их встречи, их совместные поездки к морю. С шевалье было куда интереснее, чем с монастырскими подружками: он много знал и столько мог всего рассказать. Ей льстили его внимание и предупредительность: словно ее вторая тень, он неизменно оказывался рядом в нужный момент, чтобы подать руку, подсадить в седло или помочь спешиться. Он давал так необходимую ей свободу и в то же время очерчивал четкие рамки, преступать которые было нельзя ни при каких условиях. Удивительно, но у Мари, отличавшейся довольно строптивым и независимым характером, это почему-то протеста не вызывало и даже нравилось: Оливье делал это так естественно, а ощущавшаяся в нем сила характера успокаивала, давала опору и позволяла чувствовать себя рядом с ним защищенной.

Девушка всё чаще отмечала про себя, что молодой человек был на редкость красив. Она украдкой любовалась его глазами, меняющими оттенок в зависимости от его настроения, руками, такие сильными, но с тонкими и изящными пальцами, черными вьющимися волосами…

При этом довольно быстро Мари, которая была наблюдательна по натуре, отметила в поведении шевалье некоторые странности. Всякий раз, когда ему случалось коснуться ее или когда она сама пыталась поцеловать его при встрече так, как привыкла поступать с отцом, многочисленными кузенами и кузинами или монастырскими подружками, Оливье весь натягивался, будто струна, и пытался чуть отстраниться.

Когда это случилось впервые, Мари решила, что ей, должно быть, показалось. Но когда подобное произошло вновь, девушка удивилась. Она стала исподволь провоцировать подобные ситуации, и всякий раз реакция шевалье повторялась. Мари задалась вопросом, неужели ее прикосновения неприятны Оливье. Или это оттого, что он считает ее ребенком? Которого он, взрослый мужчина, попросту не воспринимает всерьез… Девушка стала испытывать досаду.

Сегодня на мачте все вновь повторилось. И это стало последней каплей. Там, на ванте, переполненная счастьем, она обернулась в стремлении поделиться с Оливье своей всепоглощающей радостью. Ее губы вдруг почти коснулись его губ, она непроизвольно подалась к нему… Девушка закрыла глаза и замерла: сейчас их уста сомкнутся и…ничего! Теперь сомнений быть не могло: Оливье вздрогнул и отстранился настолько, насколько позволили его вытянутые до предела руки.

Мари почувствовала, как ее кольнула обида. И все же дуться в тот момент было бы глупо. И думать об этом тоже совсем не хотелось. Вокруг было столько всего интересного! Хотя, поведение Оливье в который раз ее задело. Ну что ж… Ну и пусть… Не очень-то и хотелось! Не очень хотелось чего? Она пока не могла подобрать для этого слов. Открывшийся прямо под ногами вид полностью ее захватил. Стоя на марсе, Мари с восторгом ощутила, что у нее будто выросли крылья. Страха не было, напротив, она чувствовала необычайную легкость в теле и словно парила над морем в окружении чаек.

А после спуска… Что это? Пытаясь поймать ее шляпу, Оливье, кажется, подвернул ногу. Она успела заметить гримасу боли на его лице, прежде чем ему удалось ее скрыть. Мари испугалась, ее обиды вмиг испарились. Почти совсем. Все ведь случилось из-за нее! Но она совсем не хотела сердить Оливье и не хотела, чтоб он ушибся. Те невиданные огромные рыбы выпрыгивали из воды и с плеском ныряли обратно, будто дразнили... Это было так необычно, ей непременно нужно было как следует их разглядеть! Во всем виновны они…

Оливье подал ей шляпу, Мари машинально взяла ее, в голове вертелось одно: «Нужно скорей что-то делать. Нужен лекарь. Может позвать на помощь того моряка?». Едва она двинулась с места, рука Оливье в ту же секунду схватила ее за локоть. Девушка совершенно смутилась. Как же она забыла про эту проклятую шляпу? Она едва не навлекла на Оливье неприятности! Он был недоволен, и это – не удивительно. Он старался не показать, но в его голосе явно слышались те неприятные нотки, как тогда, на берегу в Аррадоне. И ему было больно, она это видела! Чтобы ее удержать, ему пришлось даже вскочить. Почему, ну почему с ней вечно выходят такие истории?

Как теперь он пойдет ее провожать? Все так ужасно, так нелепо случилось! Мари в отчаянии кусала себе губы. Оливье попросил моряка принести ему трость… Можно подумать, с тростью не больно идти! А может пусть тот моряк и проводит ее до порта? А там она дойдет, там же рядом... Надо сказать Оливье… Девушка открыла было рот, но молодой человек это тут же заметил и чуть качнул головой, она осеклась. Ну вот, она опять едва не наделала глупостей! Он же предупреждал, на корабле его действия не обсуждаются. И она обещала выполнить условие…

На капере ее ждал новый сюрприз, весьма неприятный. Они встретили женщину, с которой Оливье явно был знаком. Сколько ей могло быть лет? Должно быть, одного возраста с Оливье, а может чуть постарше, но еще молода и хороша собой. И явно не простолюдинка и даже не мещанка.

Дама первой заметила шевалье и сразу подошла к нему, не обратив ни малейшего внимания на Мари, словно та была пустым местом! Зато протянула Оливье руку для поцелуя, и он совсем не отшатнулся, как это бывало с Мари! От возмущения девушка не придумала ничего лучше, как стать в стороне и демонстративно разглядывать окружающий пейзаж. Внутри у нее все кипело.

Она понимала, что выдала бы себя, вмешавшись в беседу. В итоге шевалье оказался к ней спиной и простоял так всю дорогу. Мари не могла видеть его реакции на собеседницу, поэтому пыталась себе это представить, и то, что рисовало воображение, ей совсем не нравилось.

Что говорил Оливье и говорил ли вообще, Мари слышно не было. Зато она ясно видела, что дама трещала без умолку, но слов было не разобрать. Мари принялась незаметно рассматривать женщину. На той было совершенно непримечательное, на первый взгляд, суконное дорожное платье, плащ с капюшоном… Но плащ был отделан мехом, а на голове у нее была шикарная шляпка с пером.

Тут капер качнулся на волне, дама потеряла равновесие – или только сделала вид – и Оливье подставил ей руку. Край юбки, обшитый серебряной тесьмой, при этом приподнялся, открыв глазам Мари красный шелковый чулок с вышитой стрелкой и ладный башмачок, отороченный мехом... Таких красивых, добротных и дорогих вещей в монастыре у Мари не было. Ей так нравилось носить мужской костюм, но сейчас она с радостью променяла бы его на платье! Даже на то, их монастырское…

Инстинктивно Мари поняла, что женщина имеет большой опыт общения с мужчинами: она держалась уверенно, много смеялась и бросала на Оливье игривые взгляды, как если бы предъявляла на него права! Мари вдруг почувствовала себя так, словно у нее попытались отнять что-то очень дорогое. За те без малого два месяца, что длились их встречи с Оливье, она настолько привыкла к его присутствию в своей жизни, что ей стало казаться, что он был и будет в ней всегда. И тут вдруг ощутила, что ее мир – хрупок и в любую секунду может рухнуть. Хуже всего было осознавать, что поделать она ничего не может!

Как же ей захотелось вцепиться женщине в волосы и исцарапать ей лицо! О, с каким наслаждением она бы сейчас это сделала! Мари сжала пальцы так, что ногти вонзились в ладонь, а затем поднесла кулак ко рту и закусила, делая вид, что просто стоит в задумчивости. Как же так? От беспомощности и бессилия на глаза навернулись слезы.

Капер, наконец, причалил к пристани, дама села в поджидавшую ее карету и укатила. А Мари все никак не могла успокоиться: она злилась на себя, на даму, на Оливье…

Девушка изо всех сил старалась не подать виду, но все же искоса поглядывала на Оливье. Молодой человек явно прилагал усилия, чтобы идти прямо, но Мари заметила, что он прихрамывает. «Ведь это из-за меня он сейчас страдает! – ей захотелось хоть как-то загладить свою оплошность. – А если отвести его в нашу лечебницу? И там я смогу его навещать...»

Но Оливье отказался от ее помощи, и сдержаться уже совсем не стало мочи. Почему он не хочет пойти с ней в больницу? Он все еще злится на нее из-за ноги? Из-за шляпы? Но ведь и Мари есть, за что на него сердиться, а сейчас она просто хочет помочь! Может, он просто спешит? Его извинения – пустая формальность. Наверняка на капере он и та дама договорились о свидании… Это же очевидно! Мари в его глазах – лишь забавный ребенок, разве шевалье способен задуматься о ее чувствах? Что ж, если Оливье предпочитает общество подобных женщин, Мари прекрасно проживет и без него, и незачем ее провожать. Он больше ее не увидит!

«Я люблю вас!» – кто это говорит? Боже правый! Ведь это она сама! Как же она раньше этого не понимала? И что теперь Оливье о ней подумает? Не все ли уже равно?! Мари растерянно смотрит на руку молодого человека, неожиданно крепко удерживающую ее собственную. Он держит ее мягко, но так, что вырваться нет никакой возможности. В пылу эмоций она еще пытается, но ее усилия тщетны. Только бы он держал ее вот так и никуда не отпускал. Никогда!

Она поднимает голову, ее глаза встречаются с синевой его глаз. Он смотрит недоверчиво, удивленно, но в его взгляде есть что-то еще. Только бы он смотрел на нее вот так всегда!

Он не расслышал ее признания? Быть не может! Что ж, она повторит, ей не трудно: «Да, я люблю вас!». Она старается произнести это с вызовом, но ее голос предательски дрожит, а на глазах опять выступают слезы… Да какая теперь разница?! И довольно с нее! «Уходите, видеть вас не желаю!» Не уходит и руки не отнимает. Она больше не делает попыток освободиться.

«Я прошу вас верить мне и не совершать безрассудных поступков. Обещаете?» Она обещает, она верит. «И все же, что он хочет ей сказать?» Мари, наконец, сморил сон.

Произошло это почти с рассветом.

Глава 15. Блаженный Августин

Здесь в Бретани Оливье мог посоветоваться только с отцом Бернаром, кюре часовни Нотр-Дам-дю-Бург, своим духовником. Командование линкором вновь перешло к капитану де Разийи, Оливье был свободен от вахты и потому, все еще опираясь на трость, отправился в Аррадон к отцу Бернару Жоли.

Виконт высадился на пристани Аррадона. С приходом осени погода стала изменчивой и море все чаще штормило, но Оливье любил его в любую погоду. Впрочем, период самого разгара ненастья, типичного для Бретани этого времени года, он, похоже, уже не застанет – его карьера на флоте подошла к концу. Что ж, в сложившейся ситуации жалеть об этом не приходилось. В часовню Оливье успел как раз к окончанию воскресной службы.

Когда прихожане разошлись, молодой человек задержался и, ожидая пока священник сможет уделить ему время, преклонил колени в опустевшей церкви, сложил руки перед собой и опустил на них голову. Его первые мысли были не о Мари – он молился о душах Луи и Роже, которых Господь призвал одного за другим. Да, он, возможно, не питал к ним излишне теплых братских чувств, но они были частью клана де Ля Фер, потерпевшего серьезный урон. Теперь все бремя ответственности перед родом ложилась на плечи Оливье: он остался единственным прямым наследником мужского пола не только графов де Ля Фер, но и сеньоров де Куси. Сможет ли он? Справится ли?

Виконт поднял голову и заметил, что маленький сухонький седовласый священник ждет поодаль, не желая прерывать его молитвы. Молодой человек встал с колен и подошел к отцу Жоли.

– Рад вновь видеть вас в доме Господнем, сын мой, – приветствовал кюре Оливье. При этих словах виконт почувствовал укол совести – он не видел своего пастыря с августа – и вместо ответа только молча опустил голову. Отец Жоли сделал жест рукой, приглашая молодого человека пройти в исповедальню. Оливье опустился на скамью рядом со священником: с собственным духовником не было нужды соблюдать анонимность. В любом случае, обычай оставлял ее на усмотрение исповедующегося. Виконт начал разговор с рассказа о так неожиданно свалившемся на него грузе ответственности и о сомнениях в готовности к ней. Кюре слушал внимательно, не перебивая, а когда молодой человек закончил, заговорил тихим проникновенным голосом:

– Сын мой, жизнь посылает испытания, но, что бы ни случилось, помните: Господь – милостив и не дает нам ноши, которая нам не по силам. Вы – любящий сын, а как сказал Блаженный Августин: «Dilige, et quod vis fac»(1). Всегда руководствуйтесь в ваших действиях любовью к ближнему, и тогда все, что вы сделаете, будет во благо. Любовь – вот ключ к тому, чтобы в любой ситуации находить верный путь.

– Благодарю вас, отче, – Оливье замолчал, собираясь с мыслями, не зная, как подступиться к вопросу, который волновал его сейчас больше всего. Отец Жоли пристально посмотрел на молодого человека и пришел на помощь:

– Это все, что вы хотели поведать мне, сын мой? Я чувствую, что есть еще вещи, о которых вы бы хотели поговорить.

Под испытывающим взглядом духовника виконт почувствовал некоторое замешательство:

– Нет, не все, вы правы, преподобный отец. Я думаю, с чего начать...

– Начните с начала, это – самое простое.

Оливье, наконец, решился, бросаясь в повествование, как нырнул бы с разбега в море:

– Я как раз хотел говорить с вами о любви. Я полюбил, отче. Полюбил всем сердцем, искренне и глубоко. Но сейчас, с кончиной второго брата, отец призывает меня к себе. А я не знаю, как мне оставить ту, которую люблю, когда наше с ней положение – столь шатко и неопределенно.

По мере того, как Оливье рассказывал историю знакомства и встреч с Мари, священник все больше хмурился. Это было заметно даже в полумраке исповедальни. Когда молодой человек закончил, отец Жоли заговорил не спеша, взвешивая каждое слово:

– Сын мой, вы повели себя предосудительным образом. Я верю, что помыслы ваши были чисты – зная вас, я не думаю, что вы солгали бы мне, а тем более Господу. И все же, как ваш духовный пастырь, одобрить ваше поведение я не могу.

Вы тайно встречались с молодой девушкой и проводили с ней время наедине, а человек – слаб, и даже самые стойкие из нас могут, в конце концов, поддаться искушению. И вы серьезно ее скомпрометировали. То, что ваши встречи были тайной для всех, сути не меняет. Все тайное рано или поздно становится явным, а если о ваших встречах кто-либо случайно узнает, репутация девушки будет навсегда погублена, вы подумали об этом? Вы говорите, ей нет еще пятнадцати? – отец Бернар снова нахмурился и покачал головой.

Оливье помертвел от осознания того, что он натворил, но возразить было нечего – его духовник был абсолютно прав. Виконт еще ниже опустил голову. Священник меж тем продолжил:

– Я даже не говорю о том, чем это может грозить вам самому. И если бы дело было лишь в вас, последствия послужили бы вам хорошим уроком. Но речь сейчас не о вас, речь о чести девушки, – отец Жоли на секунду задумался. – Лучшим искуплением содеянного был бы брак между вами перед Богом и людьми. Скажите откровенно мне, сын мой, вам известны чувства вашей избранницы по отношению к вам?

– Как раз вчера она открылась мне, признавшись, что любит. Именно поэтому я и пришел к вам, преподобный отец. Родители девушки далеко, меня же срочно хочет видеть подле себя мой отец. И он намеревается женить меня. Я знаю, что идти против воли родителей – тоже грех, но все же прошу у вас благословить мой брак с той, которую люблю. Письмо от отца пришло как раз тогда, когда я решил жениться на ней, и в этом я вижу знамение свыше.

– Сын мой, промысел Божий человеку не ведом. Одно несомненно: все, что случается в нашей жизни, происходит по воле Создателя. Он открывает для нас возможности, а как мы воспользуемся ими – зависит только от нас.

Что касается вашего отца и его планов устроить вашу судьбу… Сыновний долг предписывает повиноваться родительской воле. Однако ситуация, в которой вы оказались – не менее серьезна. Вы видите, сын мой, один маленький грех порой кажется нам незначительным, и его легко себе позволить. Но как катящийся с горы снежный ком, он тяжелеет, обрастая другими грехами. Ничто не останется без ответа перед Господом. Ваше легкомыслие привело к тому, что вы оказались в ситуации тяжелого выбора.

Вы просите моего совета, и я дам его. Сейчас ваш первейший долг – выполнить обязательства перед юной девушкой, в душе которой вы разожгли чувства. А затем вы поедете и будете просить прощения у отца и молить его, чтобы он принял ваш выбор. Верю, вы найдете нужные слова, и он вас простит.

Несмотря на суровость отповеди, Оливье почувствовал, что священник на его стороне, и перед ним забрезжила надежда. Он, наконец, осмелился поднять голову и согласно кивнул:

– Вы правы во всем, преподобный отче.

– Кроме того, да будет вам известно, – продолжил отец Жоли, – Святая Церковь испокон веку выступала за свободный выбор супруга и браки по обоюдному согласию и любви. И хотя после Тридентского собора король наш Генрих III позволил светским властям и дворянским семьям устанавливать свои правила в вопросах брака (2), мои принципы здесь остаются незыблемыми: брак без любви, устроенный родителями жениха и невесты, это не то, что угодно Богу.

И раз уж ваша избранница тоже любит, – священник перестал, наконец, хмуриться и улыбнулся, – я могу лишь вновь повторить слова Блаженного Августина, которые только что приводил вам: «Dilige, et quod vis fac». Если вами обоими движет любовь, то «non potest de ista radice nisi bonum existere»(3). Сейчас проявлением истинной любви между вами будет искупить содеянное священными узами брака.

Завтра мне нужно будет уехать на два-три дня, но в следующую субботу, десятого вечером, приходите с вашей избранницей – я исповедаю ее и освящу ваш союз. Я позволяю вам увидеться с ней ненадолго, чтобы заручиться ее согласием. Но больше до субботы встречаться вы не должны, а должны оба усердно молиться.

Оливье встал на колени перед кюре, тот возложил на его голову правую руку и прочел над ним разрешительную молитву, добавив в заключение:

– И как сказал Господь наш Иисус, «vade et amplius iam noli peccare»(4).

***

Разговор с отцом Жоли вышел непростым – впрочем, иного Оливье и не ожидал, – однако, когда виконт вышел из церкви, на душе у него было легко. Значит, это осуществится… Молодому человеку пришлось на секунду остановиться, чтоб унять учащенно забившееся вдруг сердце.

Теперь нужно было подумать о кольце: к великому огорчению Оливье, все фамильные драгоценности хранились в Ля Фере. Больше всего сейчас виконт сожалел о сапфире своей матери. Она отдала его сыну с последним вздохом, наказав передать той, которую он полюбит... Ничего не поделаешь, сапфир он подарит Мари позже, когда все устроится. Он подарит ей все, чем владеет, и сделает все для того, чтобы она была счастлива.

За кольцом Оливье решил поехать в Ванн в одну ювелирную лавку, пользующуюся безупречной репутацией. И там ему повезло: ювелир предложил ему украшение с бирманским рубином чистейшей воды. Камень такого качества, хоть и небольшой, стоил недешево. Но виконт знал толк в камнях: увидев кольцо, он понял, что ничего иного для любимой не хочет, и выложил нужную сумму – к счастью, благодаря доходу от беррийского имения, деньги у него были.

Оставалось дождаться вечера и надеяться, что Мари решится на брак, не дожидаясь отцовского благословения.

(1) (лат.) «Люби – и делай что хочешь» – Блаженный Августин, «Рассуждения на Послание Иоанна к Парфянам», VII, 8

(2) Для тех, кто желает углубиться в данный вопрос, есть статья на юридическом сайте на французском языке «История брака во Франции: как регулировался данный договор ?»

(3) (лат.) «Из этого корня не может выйти ничего, кроме хорошего»,- Блаженный Августин, «Рассуждения на Послание Иоанна к Парфянам», VII, 8

(4) (лат) «Иди и впредь не греши», – Евангелие от Ионна, 8:11

Глава 16. «Голубиная кровь»

Весь воскресный день показался Мари вечностью. Но вот закончился и он. Когда девушка вышла за монастырскую калитку, Оливье, как обычно, уже ждал ее с лошадьми. И тут, впервые за все время их встреч, Мари почувствовала, как в его присутствии ее охватывает смущение. Она остановилась и вопросительно посмотрела на молодого человека. Тот ответил тем же взглядом, который она уже видела у него накануне и определения которому так и не нашла: то особое выражение глаз, от которого замирает сердце, но в котором теперь уже нет примеси удивления и недоверчивости.

– Как ваша нога, Оливье?

– Она почти не беспокоит меня, Мари, благодарю вас. Едем в Аррадон, там нам никто не помешает поговорить. Потерпите еще немного, вам абсолютно не о чем беспокоиться.

Он подсадил девушку в седло, вскочил на своего коня, и они двинулись в путь. Мари старалась ничем не выдать своего волнения, как вдруг поймала на себе пристальный взгляд Оливье. Их глаза встретились, молодой человек тепло улыбнулся и молча протянул ей раскрытую ладонь. Она вложила в нее свою руку, которую тот бережно сжал, и почувствовала, как ее тревоги рассеиваются.

На берегу залива, помогая девушке спешиться, Оливье чуть задержал руки у нее на талии и, глядя ей в глаза, сказал:

– Видите, Мари, я вовсе не «отскакиваю» от вас, «будто бы ужаленный», – после чего отнял руки и спросил: – Скажите, вы помните нашу первую встречу?

– В порту, когда вы спасли меня от тех рыбаков? Конечно!

– Нет, раньше, во время крестного хода, – губы Оливье тронула легкая улыбка.

– Но вас там не было! – воспротивилась девушка.

– Я был там, Мари, – взгляд Оливье стал мечтательным. – На вас было белое платье из тонкого льна, совсем простое, без отделки и кружев, его воздушная ткань струилась по вашей точеной фигурке от каждого движения. Волосы были распущены и обрамляли золотистым ореолом безупречный овал вашего лица, ниспадая волной на плечи. На голове у вас был венок из нежно-голубых кампанул – их еще называют «звездой Марии» в память о Вифлеемской звезде, – вплетенных в изумрудные листья папоротника. Кампанулы удивительно шли вашим глазам, а вас саму делали похожей на лесного эльфа из сказок. К атласной ленте на вашем плече была привязана корзина полная розовых лепестков. Легкими шагами вы спустились по лестнице храма, прошли так близко, что почти коснулись меня… И вместе с лепестками бросили мне под ноги алый бутон розы. Этот бутон я храню по сей день. Вы были несправедливы ко мне, сказав будто мне нет до вас дела.

Мари почти не дыша с изумлением слушала Оливье. Молодой человек сделал паузу.

- Я люблю вас, Мари. Я никогда никому еще не говорил этих слов. Не знаю, когда я это понял. Сейчас мне кажется, что это произошло, как только я вас увидел. Скажите, вы готовы повторить сейчас то, что сказали мне вчера у монастырской калитки?

Еще не вполне понимая к чему все идет, Мари не отвела взгляда и произнесла, чуть волнуясь, но без колебаний:

- Я люблю вас, Оливье.

Молодой человек снял перчатки и медленно опустился на одно колено на прибрежные камни, о которые бился морской прибой, достал из прорези рукава маленькую коробочку и, открыв ее, протянул на ладони Мари. В лунном свете внутри что-то блеснуло. Он поднял на девушку глаза – сейчас они казались темно-фиолетовыми, как и ночное море, и в них точно так же искрились золотистые лучики звезд.

- Мари Эме де Роан-Монбазон, вы согласны стать моей женой?

- Да! – она ответила тут же, не раздумывая, хотя не до конца осознавала реальность происходящего. Но сам ответ был для нее уже очевиден. – Я согласна, Оливье де Ля Фер!

– Вашу руку, мадемуазель!

Девушка подала ему левую руку. Оливье взял ее ладонь в свою, улыбнулся, аккуратно снял с ее руки перчатку – от волнения Мари забыла это сделать, – достал из футляра кольцо и надел его девушке на безымянный палец. После чего, продолжая удерживать ее руку в своей, склонил голову и легонько поцеловал самые кончики ее пальцев. Мари словно завороженная не сводила с него глаз, чувствуя, как по телу разливается необъяснимая приятная дрожь.

– Благодарю вас! – произнес молодой человек, поднимаясь и с видимым сожалением выпуская ее руку. Мари поднесла руку к глазам и ахнула от восхищения: на ее пальце в лунном свете мерцал рубин. Оливье с нежностью наблюдал за ней:

– Все драгоценности, доставшиеся мне от матери, хранятся в Ля Фере, они станут вашими чуть позже. По счастью, у одного здешнего ювелира я нашел кольцо, достойное вас. Это – бирманский рубин редкого оттенка «голубиная кровь»(1), он мне напомнил тот бутон, которым вы одарили меня в нашу первую встречу. Давайте пройдем по берегу. Мне еще многое нужно обсудить с вами, Мари.

Девушка оперлась на руку Оливье, и они пошли вдоль скалистой кромки залива.

– Простите меня, Мари, я скрывал свои чувства. Мне казалось, вы еще так молоды! Но главная причина была не в этом, а в том, что мне нечего было предложить вам. Вы - такая юная, чистая, как мог я касаться женщины, которая мне не принадлежит? Даже встречаясь с вами наедине, я чувствовал, что уже совершаю почти святотатство!

Теперь все изменилось: вчера пришло известие о том, что мой старший брат умер от лихорадки, охватившей всю Пикардию, – пальцы Мари сжали руку виконта, тот с благодарностью посмотрел на нее и продолжил. – Это горестное событие сравняло наше с вами положение. И хоть я бы не хотел быть обязанным своим счастьем трагедии в моей семье, судьба распорядилась сама. Отныне я – виконт и наследник рода. Я подал в отставку, так как мой отец призывает меня к себе. Кроме того, он пишет, что нашел для меня невесту…

При этих словах Мари вскрикнула, остановилась и испуганно посмотрела на виконта. Оливье взял ее руки в свои ладони:

– Мари, дорогая, не пугайтесь так! Повторяю, вам не о чем беспокоиться. Я вновь прошу вас, верьте мне! Никакой другой жены, кроме вас, я не желаю и ясно дал вам это понять. Я хочу, чтобы вы стали ею до моего отъезда. Я люблю вас, а вы любите меня. Отец Бернар Жоли, мой духовник, с которым я говорил о нас, готов освятить наш союз. Если вы согласны, он обвенчает нас, а через неделю после этого я поеду к моему отцу просить его благословить мой выбор. Верю, он будет рад видеть вас своею невесткой. Надеюсь, и ваш отец примет меня в качестве зятя. Одно ваше слово, и уже в будущую субботу вы станете моей супругой перед Богом и людьми, и никто никогда не сможет нас разлучить.

Мари горделиво вскинула голову:

– Виконт де Ля Фер, у меня лишь одно слово, я только что его вам дала вместе с моей рукой!

– Спасибо, мадемуазель! – Оливье вновь склонился к ее руке. – И последнее… Мы обвенчаемся здесь, в Аррадоне, в часовне Нотр-Дам-дю-Бург: оденьтесь, как обычно, чтобы вы могли доехать сюда в мужском седле. Об остальном я позабочусь.

Теперь мы встретимся только в субботу, когда я поведу вас к алтарю. Не беспокойтесь ни о чем, помните о моей любви и проведите эти дни в молитвах, чтобы подготовить душу к исповеди и таинству. А сейчас нам пора возвращаться, любовь моя.

(1) Бирманские рубины стали стандартом качества для всех остальных, так как отличаются насыщенным кроваво-красным оттенком, известным под названием «голубиная кровь».

Глава 17. Часовня Нотр-Дам-дю-Бург

Неделя прошла для Мари, будто во сне, и если б ее спросили о тех днях, она вряд ли смогла бы что-либо вспомнить. Ей никак не удавалось ни на чем сосредоточиться, и она прилагала невероятные усилия, чтобы скрыть это ото всех. Вот прошел час… еще один.. вот завершился день… потом другой… Время тянулось ужасно медленно, но все же двигалось вперед, и вечер субботы, наконец, наступил.

После приветствия Оливье сразу подошел к возлюбленной, с нежностью взял ее руку в свои ладони и, склонившись, почтительно коснулся губами ее пальцев. Молодой человек был одет не в привычный уже для девушки костюм морского офицера, а в камзол из бордового бархата, окантованный золотой атласной тесьмой и с такими же лентами в прорезях. Отложной воротник и манжеты рубашки украшало фламандское кружево, плащ – широкая, шитая золотом тесьма, а черную шляпу – султан страусовых перьев того же цвета.

Изысканная одежда, которую нельзя было счесть щегольской только лишь потому, что сам ее владелец, казалось, не обращал на нее ни малейшего внимания, сидела на нем так же безупречно, как и военное платье. Мари изумленно смотрела на виконта: она впервые видела его во всем великолепии… И вдруг почувствовала себя неуютно в своем простом мужском костюме, который до сих пор казался ей вполне элегантным. От Оливье не ускользнул растерянный взгляд, которым она себя окинула, и его глаза ободряюще ей улыбнулись:

– Не волнуйтесь, любовь моя! Наша церемония будет скромной, так как у меня сейчас нет возможности обставить ее с той роскошью, которой вы заслуживаете. Но кое-что я предусмотрел. Мой наряд тоже предназначен вам: мой обычный костюм – слишком прост, чтобы я счел его достойным вас в такой день. Поспешим, отец Бернар ждет нас.

В этот раз они не объехали Аррадон, как обычно, по дороге, ведущей к побережью, а въехали прямо в спящий город. Цокот копыт их лошадей гулким эхом отдавал на ночной мостовой. Оливье остановил коня возле одного из домов на улице Старого Дуба. В глазах Мари промелькнуло встревоженное удивление. Виконт вновь пристально взглянул на свою спутницу и, предвосхищая вопрос, взял ее руку и ласково сжал:

– Дорогая, вам нужно переодеться. Я подожду на улице, а вы подниметесь наверх – горничная, рекомендованная мне отцом Жоли, будет вам прислуживать. Когда вы будете готовы, она меня позовет. Надеюсь, платье вам понравится, – с этими словами молодой человек спешился и помог сделать то же своей невесте. Затем привязал коней и постучал во входную дверь. Им открыла женщина средних лет, поклонилась и повела Мари наверх.

Войдя в комнату, девушка застыла на пороге, не веря своим глазам: на кресле перед туалетным столиком было разложено платье из тяжелого нежно-голубого муарового шелка. Здесь же лежали тончайшие белые чулки, а рядом на полу стояли башмачки с меховой отделкой. Похожие на те, которые она давеча видела на той даме на капере. Нет, эти были лучше в тысячу раз! И они были ее.

Опытная служанка управлялась быстро и ловко, и туалет девушки не занял много времени. Вскоре Мари с восторгом рассматривала себя в зеркало: ее волосы были собраны в тугой пучок на затылке и заправлены в сетку; лиф платья обтягивал тонкую талию; вырез декольте, отделанный тонкой полосой кружева, обрамлял плечи и грудь, которые прикрывал полупрозрачный батистовый парлет, окантованный тесьмой в тон платью; такое же кружево, как на лифе, украшало пышные рукава, доходящие до запястья. Девушка обернулась, почувствовав на себе чей-то взгляд: ее будущий супруг, которого горничная уже пригласила подняться, неслышно вошел и, стоя в дверях, с нескрываемым восхищением любовался своей невестой.

Виконт опустился перед ней на колено и поцеловал подол ее платья. Мари, успевшая освоить новый для себя жест, протянула ему руку, к которой молодой человек прижался губами:

– Сердце мое, вы – ослепительны!

В ответ девушка чуть зарделась, но больше от удовольствия, чем от смущения, и опустила глаза. Оливье поднялся и добавил:

– Вы головокружительно прекрасны, даже в этом скромном наряде, недостойном вас, лишенном украшений... Увы, пока мы здесь, я немногое могу вам предложить. Но в этот особый день я хочу подарить вам самое дорогое, что есть у меня, кроме вас: медальон с портретом моей матери, на которую вы так похожи. Надеюсь, что там, где она сейчас, матушка сегодня так же счастлива, как счастлив я сам. Пусть же она отныне хранит вас, как до сих пор хранила меня.

С этими словами он снял с себя золотой медальон с инкрустацией в виде фамильного герба, украшенный бриллиантами, и надел на шею возлюбленной. Его пальцы, застегивая цепочку, чуть задели шею Мари, и девушка замерла, почувствовав, как по коже пробегают мурашки, спускаясь вдоль позвоночника. Молодой человек тоже на секунду задержал дыхание, после чего произнес:

– Дорогая, если вы не передумали, нам пора, – Мари тряхнула головой и засмеялась, виконт накинул ей на плечи плащ, подал руку, и они вышли на улицу.

Маленькая часовня в романском стиле находилась в двух минутах ходьбы, ее двери были открыты, а внутри ярко горел свет. Молодых людей ждал священник в белом облачении и двое прихожан, приглашенных им в качестве свидетелей. Приняв исповедь Мари, отец Жоли приступил к обряду венчания.

И вот, наконец, в тишине полупустого храма уверенно раздался мелодичный голос Оливье:

– Ego, do corpus meum (1).

– Recipio,(2) – услышала Мари свой собственный голос, взмывающий прямо к сводам часовни. И вслед за этим: – Ego, do corpus meum.

– Recipio, – прозвучало ей в ответ, и ее сердце бешено застучало.

Рука Мари сомкнулась с рукой Оливье в руке пастыря.

- Ego conjungo vos in matrimonium, in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Benedícat vos omnípotens Deus. Amen,(3) – завершил священник обряд, осеняя их руки крестным знамением. Оливье помог Мари подняться с колен и склонился уже не к ее руке, а к губам, обняв молодую жену за талию. Его губы мягко приоткрыли ее губы… И она вдруг закружилась в вихре новых для себя ощущений. Кюре, улыбаясь, смотрел на них.

***

Мари снова переоделась в мужское платье, и молодые супруги вернулись обратно в Ванн. У монастырской калитки виконт взял лицо жены обеими ладонями, затем с нежностью провел рукой по ее волосам, глазам, щекам…

– Любимая, моя обожаемая супруга, мы сейчас, к моему великому сожалению, простимся до завтра. Вечером я буду ждать вас, как обычно. У нас остается еще чуть больше недели до того, как будет подписана моя отставка. Затем я поеду за благословением к моему отцу и к вашему, чтобы по возвращении никогда больше с вами не расставаться.

Его губы вновь коснулись ее губ, и вновь ее унес этот волшебный чувственный вихрь... Оливье с видимым усилием отстранился:

– Ну, ступайте. Я люблю вас, Мари.

– Я люблю вас, Оливье, – ответила она, вторя ему, и юркнула в монастырскую калитку. Закрыв дверцу с внутренней стороны, Мари на несколько мгновений прижалась к ней спиной и прикрыла глаза. Но почти сразу же, опомнившись, она привычным движением заперла замок, опустила ключ в карман и быстро пересекла клуатр, не заметив при этом, как за одним из окон, выходящих в сторону сада, колыхнулась занавеска…

У себя в комнате Мари зажгла свечу, распустила волосы и надела ночную рубашку. Спать не хотелось, радостная волна захлестнула девушку изнутри и требовала выхода. Она подошла к окну и настежь распахнула обе створки. Несмотря на то, что близилась середина октября, погода стояла на удивления ясная и тихая… Мари вдохнула полной грудью прозрачный ночной воздух и едва удержалась, чтоб не прокричать о своем счастье этому абсолютно черному небу, сплошь усеянному звездами…

Под окном мелькнула какая-то тень… Девушка ахнула и отступила вглубь комнаты. Тут же кто-то вскочил на подоконник… Пламя свечи осветило лицо мужчины, который скинул шляпу и перчатки. Мари вздохнула с облегчением, узнав своего мужа.

- Оливье? – удивленно спросила она. – Но как вы?...

Молодой человек, молча, резко притянул ее к себе и страстно впился губами в ее губы.

(1) (лат) Я отдаю тебе тело мое.

(2) (лат) Принимаю.

(3) (лат.) Я соединяю вас узами брака, во имя Отца, и Сына и Святого Духа. Да благословит вас Господь всемогущий. Аминь.

Глава 18. Ночь

Одна рука виконта крепко обхватывала молодую жену за плечи, не давая пошевелиться, а вторая вдруг сжала ее грудь так, что Мари тихонько вскрикнула. Но Оливье, обычно столь деликатный и предупредительный, этого, казалось, не заметил! Он продолжал жадно ее целовать, и, в отличие от поцелуя в церкви, этот поцелуй ей совсем не нравился.

Неожиданно для себя девушка испытала безотчетный страх. Она словно впервые встретилась с этим мужчиной, совсем не похожим на того, с кем уже провела столько времени наедине и с кем обвенчалась час тому назад.

Ошеломленная Мари широко раскрыла глаза и наткнулась на взгляд Оливье: зрачки его были расширены, отчего глаза казались совершенно черными, а огонь камина отражался в них какими-то зловещими огненно-красными бликами. Тем временем рука виконта переместилась девушке на бедро и стала подниматься вверх вместе с подолом ее сорочки.

Мари, почувствовала, как все ее естество воспротивилось происходящему.

– Нет! – она не выдержала, уперлась обеими руками мужу в грудь и изо всех сил толкнула. Его хватка внезапно ослабла, позволив девушке вырваться, отпрянуть к стене и буквально вжаться в нее.

– Оливье, что вы делаете? Что с вами?

От звука ее голоса молодой человек вздрогнул, его взгляд постепенно вновь стал осмысленным. Он сделал движение по направлению к жене, но, видимо, понял, что попытка приблизиться еще больше ее испугает, остановился и провел рукой по лбу, словно стирая наваждение.

– Мари, бога ради, простите, – пробормотал виконт. – Сегодня в церкви вы были столь чарующе прекрасны, я хотел еще раз вас увидеть и… совершенно потерял голову. Я не должен был… Не бойтесь, я сейчас уйду. Мы увидимся завтра у калитки, на прежнем месте. Еще раз простите.

Он почтительно поклонился, взял свои вещи и шагнул к окну… В этот момент внезапный порыв осеннего ветра ворвался в комнату и загасил свечу. Комната погрузилась в темноту, только угли в камине отбрасывали на стены красноватые отблески. Мысль, что сейчас она останется одна, неожиданно ввергла Мари едва ли не в большую панику чем то, что сейчас произошло, и она взмолилась:

– Мне страшно, Оливье! Не уходите …

Виконт внимательно посмотрел на жену, на секунду замялся и как-то по-особому вздохнул… Медленно снял плащ, бросил его на стол вместе с перчатками и шляпой, которые все еще держал в руках, отстегнул и положил рядом шпагу… Затем подошел к окну, закрыл его, вернулся к камину, сел в стоящее возле очага широкое кресло и протянул Мари руку раскрытой ладонью вверх. Девушка нерешительно приблизилась к мужу, он усадил ее к себе на колени, нежно обнял, прижался губами к ее виску и зашептал:

– Дитя мое, я напугал вас? Я не хотел... Умоляю, простите мне мою несдержанность. Знайте, я никогда не совершу по отношению к вам ничего дурного и никогда не сделаю ничего против вашей воли. Слышите? Никогда!

Мари молча тесно прильнула к мужу, обняла его за шею и уткнулась лицом в его плечо. Поначалу она еще немного судорожно вздрагивала, но руки Оливье ласково удерживали ее, и их прикосновение постепенно успокаивало. Пережитые за вечер волнения совершенно вымотали ее, и она почти сразу крепко уснула на руках у молодого человека.

***

Мари проснулась утром в своей постели, заботливо укрытая покрывалом. Оливье нигде не было – она была в комнате одна. Происшедшее накануне казалось сном. Но нет, все было реальностью: она до мельчайших деталей помнила церемонию и маленького худощавого священника с морщинистым лицом и по-отечески добрыми глазами... Только почему Оливье ушел тайком, не разбудив ее и не простившись? Это казалось необъяснимым.

Впрочем, все поведение виконта с того момента, как он неожиданно очутился у нее в комнате, было странным и непонятным. Но что толку ломать над этим голову сейчас? Сейчас нужно привести себя в порядок, чтобы не опоздать к завтраку, а вечером она непременно поговорит с мужем и все выяснит. С мужем… Оливье – теперь ее муж! А она – отныне и навеки его жена! Осознание того, что это свершилось, вновь наполнило ее гордостью и восторгом. Мари счастливо засмеялась и закружилась по комнате.

И тут в голове отчетливо прозвучали слова, сказанные отцом Бернаром во время совершения обряда венчания: «Mulieres viris suis subditae sint sicut Domino»(1). Мари моментально остановилась: «Жены повинуйтесь…» Но ведь она не повиновалась!

Мари охватило замешательство. Вчера в храме она во всеуслышание заявила перед Господом, что хочет видеть Оливье своим супругом, она поклялась ему в вечной любви и сказала, что отдает ему свое тело… И она оттолкнула его! Как же так? Значит ли это, что с ее стороны это были всего лишь пустые слова? Но ведь это не так! Она любит Оливье, она уверена в этом! Она не должна была... Но он так напугал ее! А потом сам же просил прощения… Все равно ведь выходит, в его лице она ослушалась самого Бога? Что же делать?

Ей очень захотелось посоветоваться с кюре, венчавшим их: отец Бернар, как никто иной, понял бы ее и подсказал бы ответ. Но священник был далеко, в Аррадоне. Без Оливье ей туда не добраться, а совет нужен сейчас.

Оставалась мать Агнесса. Нужно лишь придумать, как поговорить с ней, не вызвав подозрений. После утренней службы Мари подошла к настоятельнице и присела в почтительном реверансе.

– Матушка, прошу вас уделить мне немного вашего времени.

Монахиня жестом пригласила ее опуститься на скамью и села рядом:

– Слушаю вас, дитя мое. Вас что-то беспокоит? Последнее время вы сама не своя.

Мари замялась: она была уверена, что лучше скрывает свои эмоции. Но отступать было некуда, и она решилась:

– Матушка, я, вероятно, недолго еще пробуду здесь…

– Ваш отец вам что-то писал о своем намерении забрать вас? И, наверное, подыскал для вас жениха?

Девушка смущенно покраснела и опустила глаза, опасаясь выдать себя. Монахиня бросила на воспитанницу короткий взгляд, но, видимо, сочла ее смятение естественным в подобных вопросах, поэтому продолжила сама:

– Ну что ж, дитя мое, вы вступили в тот возраст, когда для женщины приходит время выполнить свое первостепенное предназначение – выйти замуж и стать матерью. Если только она не решит принести монашеские обеты и стать невестой Господа нашего Иисуса Христа. Но, думаю, это – не ваш путь. По крайне мере, сейчас, – монахиня улыбнулась.

– И в этом – основное предназначение женщины?

– Да, ибо сказано в Писании: «Relinquet homo patrem suum et matrem et adherebit ad uxorem suam et erunt duo in carne una itaque iam non sunt duo sed una caro quod ergo Deus junxit homo non separet»(2).

– Матушка, вы нам всегда говорили, что жена должна во всем подчиняться мужу, в этом её долг. Скажите, во всем во всем? Что бы он ни сделал?

– Да, дитя мое, долг жены – полностью подчиняться воле и желаниям мужа и тем самым позволить ему продолжить свой род.

– Полностью? А если она не подчинится?..

– Дитя мое, откуда такие мысли? Вы слишком своевольны, это к добру не приведет. Вам давно уже следовало бы научиться усмирять ваш нрав, – строго сказала настоятельница, покачав головой. – Надеюсь, когда придет время, вы покоритесь мужу. Непокорная жена должна быть справедливо наказана своим мужем, потому что строптивостью своей наживает неприятности не только на свою голову. Если жена не подчиняется, уклоняется от супружеского долга, такой брак может быть признан недействительным!

– Ах вот значит как! – протянула Мари чуть нахмурившись. – Благодарю вас, матушка, за совет и за наставление.

– Верю, они пойдут вам на пользу. Вы – славная девушка, но чуточку смирения было б вам во благо. Ступайте, дитя мое. Сейчас время занятий: пока вы здесь, ваш долг – прежде всего, прилежно учиться.

Мать Агнесса благословила воспитанницу, осенив ее крестным знамением, и Мари в задумчивости вышла из монастырского храма в клуатр. Слова монахини не принесли облегчения, а лишь усилии ее беспокойство. Она пропустила мимо ушей слова аббатисы о наказании, так как ей и в голову не пришло, что Оливье способен на малейшую жесткость по отношению к ней. Но то, что своим поведением она может навлечь беду на них обоих, засело в мыслях. Выходит, из-за того, что она воспротивилась нынче ночью желанию Оливье, их брак не считается совершенным! Но ведь его отец нашел сыну другую невесту. Да и ее собственный отец согласия на их брак не давал...

(1) (лат.) «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу» – послание к Ефесянам апостола Павла 5:22

(2) (лат.) «Да оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, что Бог соединил, того человек да не разлучает» – Евангелие от Матфея, 19 : 5

Глава 19. Море

Этой ночью Оливье ждал, пока Мари уснет, затаив дыхание и стараясь отрешиться ото всех мыслей, и все равно испытывал поистине танталовы муки: он держал в руках вожделенное сокровище, скрытое от него лишь слоем тонкого батиста… Но о том, что было сейчас у него в руках, оставаясь все таким же недоступным, думать было нельзя. Довольно того, что только что едва не произошло.

Он привык полагать, что в любых обстоятельствах способен себя контролировать. Он так давно и тщательно культивировал в себе это умение, что наивно возомнил было, что в своем еще достаточно молодом возрасте достиг в этом совершенства. Все оказалось не более, чем иллюзией. Он лишь в очередной раз получил подтверждение того, что рядом с Мари не контролирует абсолютно ничего.

Тем временем дыхание девушки стало ровным… Оливье с нежностью отодвинул рукой прядь вьющихся волос с ее лица и убедился, что любимая крепко спит. Тогда он легко поднялся, продолжая удерживать на руках безмятежно спящую молодую жену, и осторожно перенес ее на кровать. Лунный свет падал прямо на постель, сорочка мягко очерчивала контуры тела девушки и скорее подчеркивала, чем скрывала все ее прелести. Оливье бережно накрыл возлюбленную покрывалом и поспешно отвернулся: откровенно разглядывать спящую Мари сейчас казалось ему кощунственным, да и возбуждение никуда не ушло. Чтобы его унять, нужны были иные средства, чем просто сила воли.

Виконт пристегнул шпагу, надел шляпу, перчатки и плащ и выбрался в окно. Он осторожно спрыгнул на землю, стараясь не только соблюсти тишину, но и поберечь ногу (давешняя травма уже не беспокоила, но и не давала о себе забыть), перелез через монастырскую стену тем же путем, каким пришел, вскочил на коня и поскакал в Аррадон.

Доехав до побережья, Оливье выбрал уединенное место, быстро скинул одежду и, уже не обращая внимания на ногу, разбежавшись, нырнул в ночной залив: благо с детства привык плавать в любую погоду и время года.

Октябрьское море обожгло тело мириадами ледяных иголок и мгновенно отрезвило. Именно это было виконту сейчас нужно.

Когда вчера Мари переоделась в платье, которое он сам с такой любовью для нее выбрал, Оливье, словно впервые увидел свою суженую.

Она была изумительно хороша собой, свежа и полна очарования, и никакой мужской костюм был не в состоянии этого скрыть. Впрочем, вздумай она надеть монашескую власяницу, все равно осталась бы безумно привлекательной. И все же, элегантное платье полностью ее преобразило. Осанка сделалась горделивой и вместе с тем грациозной, жесты – чуть менее порывистыми и чуть более изящными и утонченными. Голубой шелк, выбранный Оливье под цвет глаз Мари, оттенял их, и они казались еще больше. Убранные наверх волосы открывали тонкую белоснежную шею. И хотя Оливье не только позаботился о том, чтобы вырез декольте не был слишком глубоким, но и предусмотрел тонкий батистовый парлет, дабы не смущать целомудрие молодой девушки, все эти ухищрения лишь подстегивали игру его собственного воображения.

Надевая ей на шею медальон с портретом матери, виконт чуть коснулся пальцами бархатистой кожи, и ощутил трепет Мари, в то время, как его взгляд был прикован к золотистому локону, выбившемуся сзади из-под сетки… Оливье с трудом подавил желание с жаром сжать возлюбленную в объятиях и прижаться губами к основанию ее затылка.

Затем была часовня, обмен клятвами и первый поцелуй, от которого его кровь стремительно побежала по жилам… И поцелуй у калитки, который он взял, как аванс, как задаток того, чем пока не считал себя в праве обладать... Затем Мари исчезла за монастырской стеной, а он все стоял и стоял, не находя в себе силы сдвинуться с места… И внезапно, влекомый какой-то неистовой силой, пошел не к лошадям, а к стене и принялся по ней взбираться… В тот момент он был готов на все, лишь бы увидеть возлюбленную еще хоть на миг.

Он без труда отыскал нужное окно, единственное, за которым виднелся отблеск свечи. Молодой человек понимал, что все, что он сможет увидеть, будет лишь тенью, далекой и недосягаемой… Как вдруг окно неожиданно распахнулось, и его взору предстал силуэт Мари. Виконт не мог различить черты ее лица, он видел лишь яркий светящийся контур: огненный воздушный ореол распущенных волос и изгибы тела, просвечивающие сквозь тонкую ткань ночной рубашки…

Что было дальше, он помнил с трудом. Время внезапно остановилось, и весь окружающий мир перестал для него существовать. Оливье сам не понял, как оказался в комнате и, запустив руку в волосы молодой жены, притянул ее к себе за затылок, нашел губами ее губы и, наконец, в полной мере насладился их неповторимым пьянящим вкусом. Не дав ей опомниться, он сместил губы к ее шее, и ощутил, как под ними часто бьется пульс, слившийся в этот миг с ритмом его сердца… Рука сама потянулась к маленькой упругой груди и сжала ее… неужели так сильно?..

Он осознал, что творит, лишь, когда до смерти напуганной девушке удалось его оттолкнуть и вырваться из его чересчур пылких объятий…

Вспоминая об этом сейчас, Оливье был готов сгореть со стыда… Оставалось утешать себя тем, что в осенней морской воде ему бы это вряд ли удалось. Да, он – всего лишь мужчина, а не святой Амвросий, а его молодая супруга – столь обворожительна. И все же, это не повод пугать ее и вести себя, словно пожиратель детей, набрасываясь не нее, как безумный. Как он мог позволить себе так забыться? Все, чего он добьется такими действиями, это внушит ей отвращение к своей персоне. И то, что может и должно стать источником величайшего наслаждения для них обоих, превратится для нее лишь в тягостную повинность.

Он старше, он опытнее. Он должен уметь сдерживать свои желания, проявляя максимум терпения и нежности. Он должен дать ей время. Столько, сколько потребуется. Тем более, что у них впереди вся жизнь. А пока вопрос о близости лучше отложить. По крайней мере, до тех пор, пока их брак не будет признан их семьями.

***

Вечером, как обычно, в восемь Оливье стоял у калитки, но время шло, а Мари так и не появилась. «Ну что ж, этого следовало ожидать. Вот, сударь, к чему приводит неумение держать себя в руках! – в памяти всплыло лицо Мари с глазами, округлившимися от страха и полного непонимания происходящего. – Бедная девочка! Как, должно быть, вы ее напугали: верный и благородный рыцарь, неожиданно превратился в свирепого дракона, схватившего в лапы добычу. Хорошо, хоть не в огнедышащего. Во всяком случае, вчера вы вели себя именно так. Вы вполне заслужили подобную реакцию, и пенять должны лишь на себя».

Глава 20. Долг

Поняв, что дальше ждать не имеет смысла, виконт задумался над тем, что теперь делать. Ему необходимо было увидеть Мари. Ни на что особо не надеясь, он все же решил проверить тайник. Вопреки ожиданиям, там была записка, которую молодой человек развернул не без опасения. И все же записка – это было не так уж плохо: она позволит хоть как-то подготовиться к тому, чего ждать дальше, просчитать свои действия на шаг вперед и избежать неожиданностей.

Записка была короткой: Мари писала, что ждет супруга в своей комнате. Виконт усмехнулся. Все-таки супруга и все-таки ждет. Слегка удивило, что она ждала его у себя в комнате, но так или иначе ему не оставалось ничего иного, как отправиться туда безотлагательно.

***

Окно было приоткрыто, молодому человеку не пришлось даже стучать. Увидев Мари, Оливье удивленно вскинул бровь: девушка ждала его в сорочке с накинутой на плечи шалью, волосы были распущены – судя по всему, она готовилась отойти ко сну. Неужели он так замешкался, тщетно поджидая ее на улице? Мари протянула мужу руку, над которой тот с нежностью склонился. Виконт заговорил первым, начав с извинений за то, что произошло накануне… И тут Мари в очередной раз его поразила.

Оливье даже показалось, что он ослышался. Он ожидал всего чего угодно, кроме этого... В голове промелькнуло не без иронии к самому себе: «Ну как, сударь, подготовились? Могли бы уже раз и навсегда уяснить, что ваша дражайшая супруга – одна сплошная неожиданность. Но кто мог успеть внушить подобные мысли этой сумасбродной головке?»

Даже не пытаясь скрыть удивления, молодой человек ошеломленно произнес:

– Вы вот так просите меня об этом? Тогда как это мне следовало бы молить вас об этой милости! И все же, ради всех святых, дорогая, не здесь и не сейчас, нам следует прежде получить родительское благословение.

– Но ведь вчера вы сами…

– Да, это было моей ошибкой... И я вновь прошу вас меня за это простить. Вы способны заставить потерять голову и святого, – виконт улыбнулся своей молодой жене. – И все же, разумней будет подождать.

– Разве вы уже не мой супруг, и это не мой долг принадлежать вам?

– Мари, сердце мое, – ласково, но твердо произнес Оливье, – мне бы хотелось дождаться того момента, когда между нами в подобном контексте речь будет идти не о долге, а прежде всего о вашей готовности и вашем желании.

– А если я желаю того? – с вызовом ответила новоиспеченная супруга. – Пожалуй, из нас двоих сейчас не желаете как раз вы!

От абсурдности подобного заявления Оливье едва не лишился дара речи. Этот маленький чертенок и впрямь однажды сведет его с ума.

– Скажите, Мари, вы хоть знаете, что означает «исполнить супружеский долг», о котором вы говорите? Что происходит при этом между супругами? – озвучил виконт свою догадку.

Мари посмотрела мужу прямо в глаза так, как делала это всегда, мотнула головой и добавила тоном, в котором звучали одновременно полувопрос и полуутверждение: – Но вы же знаете? Вы объясните мне…

Оливье пробормотал, скорее для самого себя: «Видимо, придется». И оттого, что он произнес это вслух, а также от мысли о том, что едва не произошло прошлым вечером, его немедленно обдало жаром. Он глубоко вздохнул и усилием воли поборол начавшее охватывать его возбуждение. Мари по-прежнему стояла перед ним посреди комнаты, такая хрупкая и доверчивая, зябко поеживаясь и кутаясь в шаль.

А он все так же не решался преодолеть те пару шагов, что разделяли их, и приблизиться. В висках гулко стучало. Больше всего на свете ему сейчас хотелось обнять ее и согреть, но он боялся, что тогда уж точно не сможет себя контролировать. «Она ведь совсем ребенок!» Какой же он болван, что задал подобный вопрос. Воспитываясь при монастыре, откуда она может знать? «Декамерона» в их библиотеке уж точно нет.

– И то, что именно от этого рождаются дети, вам тоже неведомо?

Взмах невероятно длинных ресниц над широко распахнутыми глазами и неуверенное пожатие плеч. То ли да, то ли нет, а может это просто оттого, что ей холодно? Черт, огонь в камине почти погас, а он все стоит, как истукан. Скорее всего, догадывается, но не понимает, как именно. Ответила, голосом, чуть сбивающимся от волнения:

– А разве смысл брака не в рождении детей? Не в продолжении рода?

- Несомненно. Но ведь мне придется уехать, чтобы испросить благословения у моего отца и вашего, а значит – оставить вас. Ля Фер, как вы знаете, находится в Пикардии, путь туда неблизкий и небезопасный: совсем недавно закончилась осада Анже, одному Богу известно, кто бродит сейчас по дорогам Франции. И хоть я могу за себя постоять, случись что со мной, вы останетесь одна, да еще, возможно, с младенцем на руках. Ведь наш брак – пока еще не признан нашими семьями.

Все же эти злосчастные пару шагов сделала она, порывисто так, как обычно делала все. Подошла, взяла и с силой сжала обе его руки. Как он и предполагал, пальцы были ледяными. Шаль соскользнула с плеч и упала на пол... Голос зазвучал звонче, и его интонации стали вдруг непривычно взрослыми:

- Оливье … супруг мой… Если с вами случится несчастье, хоть я буду молить Господа денно и нощно, чтоб чаша сия миновала нас, ради чего мне тогда жить, если у меня не останется вашего ребенка? – и не давая ему возразить, продолжила: – И вы, как единственный сын, отправляясь в столь дальний, полный опасностей путь, обязаны, прежде всего, думать о том, чтобы дать наследника славному роду Ля Фер – потомкам великих Куси.

«А вот это – аргумент. Видит Бог, она – права. Было бы ей хоть на пару лет больше! – продолжали путаться в голове мысли. – И что изменится? Дождаться, пока ее просветит кто-то из более старших подруг? Страшно предположить, что те ей расскажут. А сейчас отправиться в путь, оставив их брак недовершенным? В конце концов, он – мужчина, он – опытен и со вчерашнего дня он – ее муж. Это его долг и его ответственность». А перед долгом и ответственностью Оливье де Ля Фер еще никогда не отступал.

Муж ласково улыбнулся Мари, чувствуя, как сомнения отступают, а все его естество наполняется чувством пронзительного, безграничного счастья, больше не сдерживаемого доводами рассудка. Он склонил голову и прижался вначале губами, а затем щекой к руке жены, словно желая еще на миг продлить ощущение этого столь щемяще-сладостного предвкушения и одновременно стараясь хоть немного унять охвативший его трепет. Нет, сейчас ни в коем случае нельзя позволить возбуждению одержать над собой верх, как накануне: ему нужно быть предельно деликатным и терпеливым.

Оливье осторожно высвободил свои руки из рук Мари, подошел к камину и поворошил кочергой уголья, одновременно положив поверх них полено, которое тут же принялись лизать языки пламени – в комнате сразу заметно потеплело. Затем взял со стола стоявший на нем подсвечник и вернулся к жене:

- Любовь моя, вы, в самом деле, этого хотите?

Все так же глядя ему прямо в глаза, она в ответ лишь кивнула, свеча погасла, а в следующее мгновенье Мари уже была на руках у мужа, который что-то нежно шептал ей на ухо, согревая в своих объятиях.

Глава 21. Непогода

Теплый луч осеннего солнца тронул лицо Мари. Она лениво пошевелилась, но сразу открывать глаза не хотелось: по телу разливалась приятная истома, а на душе чувствовалось полное умиротворение. Молодая женщина будто еще ощущала всей кожей, каждой частицей тела сладостные прикосновения мужа. Ну вот, теперь она – действительно жена Оливье, и никто никогда этого у нее не отнимет! Эмоции от осознания этого были совершенно иными, чем накануне, и абсолютно непохожими на что-либо из того, что она испытывала ранее. Она тихонько засмеялась, вспомнив собственные страхи и собственную наивность.

Все так же, не раскрывая глаз, Мари чуть повела носом: комнату наполнял густой аромат меда. Молодая женщина провела рукой по постели в поисках мужа, и ее пальцы наткнулись на какие-то стебли. Она, наконец, нехотя открыла глаза: Оливье не было, а на постели лежала охапка душистого вереска и записка. Мари развернула ее и прочла: «Возлюбленная моя супруга, Вы подарили мне несказанное счастье. Я не решился прервать Ваш сон. Не могу дождаться вечера, мой маленький белокурый эльф. Люблю Вас. Ваш Оливье».

Молодая женщина блаженно потянулась и села на кровати. Никакого желания покидать свою комнату не было, хотелось побыть одной, наедине со своими мыслями, чувствами, ощущениями…

Пришла сестра Соланж, чтобы узнать о причине ее отсутствия на утренней мессе. Мари сослалась на традиционное для девушки ежемесячное недомогание, которое обычно переносила легко, и попросила разрешения провести этот день у себя в комнате.

– Хорошо, дитя мое, – ответила монахиня. И тут заметила цветы, которые Мари предусмотрительно перенесла на камин, и укоризненно взглянула на воспитанницу: – Вы зачем это вереск нарвали? Мы его в лечебнице для настоек используем.

– Не сердитесь, сестра, – Мари умоляюще сложила руки и улыбнулась своей самой ангельской улыбкой. Благо, ее настроение в это утро к этому как нельзя более располагало. – Я гуляла в саду, а он так чудесно пахнет. К тому же с приходом осени у меня в комнате стало так серо, тоскливо, здесь явно не хватало ярких красок. Вот я и не устояла. Простите меня, я больше так не буду.

Сестра Соланж покачала головой:

– Ох, Мари-Мари! И когда вы уже образумитесь? Вам ведь скоро замуж впору, а у вас одни только шалости на уме. Чтоб это было в последний раз! Сейчас я велю принести вам завтрак.

Чуть позже появилась Альенора, забежавшая справиться о самочувствии подруги. Мари, испытывавшая потребность в одиночестве, постаралась ее успокоить и сделать так, чтобы девочка надолго не задержалась.

***

В течение дня погода резко испортилась. Поднялся ветер, небо заволокли тяжелые тучи, которые с наступлением темноты пролились потоками серого промозглого ливня.

Она поужинала все так же в своей комнате и теперь стояла у окна, напряженно вглядываясь в темноту сквозь плотную завесу дождя. Этот дождь, похоже, никогда не кончится. Непогоду сопровождали порывы ветра с моря, усилившиеся с приходом ночи. Наконец за окном проскользнул силуэт, и тут же раздался негромкий стук. Мари, ждавшая только этого, отворила окно. Одним движением Оливье перемахнул через подоконник и прикрыл за собой створку. Его жена сделала порывистое движение навстречу супругу, но тот удержал ее легким движением руки:

– Погодите, дорогая, мой плащ насквозь промок, позвольте, прежде я сниму его…

– Оливье, идите скорее к огню, вы простудитесь!

Молодой человек засмеялся, скидывая плащ на спинку кресла. Затем снял шляпу, перчатки и положил все на столик рядом с каким-то свитком, который достал из-под камзола. Его смех прозвучал почему-то немного натянуто. А может ей показалось?

– Ну что вы, Мари, не волнуйтесь за меня, я же – моряк! Идите ко мне. Я ненадолго: ранним утром я должен отправиться в путь.

Оливье привлек жену к себе и зарылся лицом в ее волосы. Мари подняла на него удивленный взгляд, но что-то в выражении лица супруга не позволило вопросу сорваться с ее уст. Она видела, что муж прочел и понял ее невысказанный вопрос, но, вместо того, чтобы ответить, сам спросил:

– Как вы себя чувствуете, любовь моя?

– Со мной все в порядке, – ответила Мари и замолчала.

– Хорошо.

Муж продолжал крепко держать ее в объятиях и водить щекой по ее волосам, вдыхая их запах. Мари вновь взглянула в его лицо и увидела, что его глаза как-то странно блестят. Оливье перехватил ее взгляд, отвел свой, и по его скулам пробежала волна: он то ли судорожно сглотнул, то ли сжал зубы. Она вдруг поняла и скорее выдохнула, чем произнесла:

– Ваш отец?

И ужаснувшись своей догадке, еще сильнее прильнула к мужу, одновременно ощутив, как тот кивнул в ответ.

– Сегодня утром доставили почту из Ля Фера. Лихорадка унесла его вслед за Роже, – быстро заговорил Оливье, словно опасаясь, что его голос сорвется. – Я не успел… Как жаль, я слишком мало знал его! Он был великий человек. Как бы я хотел быть на него похожим, быть достойным его…

– Вы похожи, я это знаю! – снова выдохнула Мари и снова умолкла, продолжая льнуть к мужу всем телом, пока Оливье все крепче прижимал ее к себе, Ни он, ни она не знали, сколько они так простояли, не проронив больше ни слова. Затем молодой человек бережно взял жену за подбородок, приподнимая его, и долго пристально вглядывался в черты ее лица. После чего нежно улыбнулся и произнес:

– Мари, дорогая, вы удивительно умеете молчать… – затем добавил: – Я вас прошу, родите мне сына!

И припал к губам супруги в продолжительном поцелуе. Но вдруг резко отстранился, легонько оттолкнул ее и хрипло проговорил:

– Как же я вас люблю! Как не хочу уезжать…

На этих словах она метнулась было обратно к нему, но наткнулась на едва уловимый предостерегающий жест руки и замерла.

– Мари, не надо… Пожалуйста. Иначе я никогда не смогу уехать! Я должен, – по его лицу вновь прошла судорога, и он продолжил опять скороговоркой: – Я сделаю все, чтоб мое отсутствие не было долгим. На обратном пути я заеду к вашему отцу и вернусь с его благословением, чтобы забрать вас. А пока я оставил вам документ, в котором говорится, что наш брак освящен церковью. Берегите себя!

Оливье схватил лежащий на кресле плащ, завернулся в него, надел перчатки, шляпу, открыл окно и, не оборачиваясь, выпрыгнул в темноту. Мари осталась стоять посреди комнаты, не в силах пошевелиться, чтобы закрыть окно, тщетно вглядываясь в стену из дождевых струй.

Постепенно пришло осознание того, что Оливье, в самом деле, ушел, а она вконец продрогла, стоя у открытого окна. Тогда Мари подошла и закрыла его, подбросила дров в камин и, свернувшись, села в кресле. Его обшивка еще не успела высохнуть, и молодой женщине казалось, что запах одежды мужа не окончательно улетучился. Она долго сидела, глядя задумчиво на игру языков пламени, пока под утро не провалилась в сон. Ее разбудил настойчивый стук.

Мари мгновенно вскочила и подбежала к окну… Стучали в дверь.

***

Конец первой части

Часть 2. В тени иллюзий

Ты шел, не зная пути, И думал: «Скорей, скорей, О, только б ее найти, Не проснуться до встречи с ней».

Анна Ахматова

Глава 1. «И был бы счастлив тот, кому сорвать бы удалось одну такую розу...»*

Как он забрел в эту дремучую чащу? Кроны деревьев плотно смыкаются над головой Оливье, сквозь их густую листву с трудом пробивается дневной свет. В лесу царит какой-то тягостный, гнетущий полумрак, и молодого человека охватывает неясное, смутное чувство тревоги. Эта тревога внушает непреодолимое желание скорее устремиться прочь. Он неуверенно оглядывается вокруг, пытаясь сообразить, в какую сторону идти. Нужно во что бы то ни стало выбираться из этого глухого места, но тут нет никакой тропы, поэтому он идет наугад.

Идти тяжело – приходится продираться сквозь почти непроходимые заросли кустарника и груды валежника – но через какое-то время Оливье замечает, что лес начинает редеть, а впереди среди дубов и ясеней брезжат солнечные лучи. Он верно выбрал направление! Теперь лучи насквозь пронизывают пространство между деревьями и неровными золотистыми пятнами расцвечивают густой ковер из мха у подножья стволов.

Оливье прибавляет шаг, вскоре выходит на залитую ослепительным солнцем лесную опушку… И натыкается на неожиданное препятствие: перед ним возвышается глухая каменная стена, сплошь увитая плющом, простирающаяся в обе стороны от того места, где он стоит, на сколько хватает взгляда. Молодой человек идет вдоль стены, рассудив, что рано или поздно в стене обязательно отыщется какой-нибудь проход.

Кругом царит глубокая, невозмутимая тишина. Тревога Оливье постепенно рассеивается, испаряется, словно сожженная солнцем, на смену ей приходит ощущение покоя и умиротворения. Легкое дуновение ветра вдруг доносит до его ноздрей удивительную симфонию ароматов самых разных цветов – барвинка, фиалок, ромашек, нарциссов – в которой уверенно солируют аккорды розы. Вслед за этим он замечает звучащий из-за стены звонкий разноголосый щебет птиц: вот журчит соловей, вслед ему заливается жаворонок… В их пении столько очарования, он никогда не слышал ничего прекраснее этого хора! Оливье отчетливо понимает, что ему непременно нужно за эту стену, она скрывает что-то важное, от чего зависит вся его жизнь. Черт возьми, должна же здесь быть какая-то дверь?

Да вот же она, укрытая густым плющом так, что он не сразу ее замечает, из массивных досок, стянутых кованым железом. Дверь заперта! Но ему во что бы то ни стало нужно пройти. Выбора нет, остается стучать. После первого же стука, будто этого ждали, дверь отворяется. В проеме показывается маленькая изящная изумительной белизны рука с нежной, словно прозрачной кожей. Оливье пытается ее ухватить, но рука мягко выскальзывает из его ладоней, делая знак войти. Он повинуется, входит, и его глазам открывается чарующий вид восхитительного сада, а впереди маячит грациозная девичья фигурка. Она как будто излучает сияние в ярких лучах солнца. На девушке белое платье из невесомой струящейся ткани, обвивающей ее тонкий стан, светлые волосы распущены и волнами ниспадают на плечи, спину… Да это же – сказочный эльф! Во что бы то ни стало он должен увидеть ее лицо...

Девушка идет не спеша, легкой, летящей поступью, будто скользя по траве, по цветам. Влекомый неведомой силой, Оливье, словно зачарованный, следует за ней. Еще мгновение, еще шаг – и он нагонит ее. Он протягивает руку, но всякий раз, когда ему кажется, что он вот-вот коснется ее, девушка чуть отдаляется, и пальцы молодого человека сжимают пустоту. Ее лицо! Он должен… Должен!

Девушка-эльф приводит его к центру дивного сада. Здесь растет могучая высокая сосна, отражаясь в кристально-чистой глади реки. Ее искрящаяся в солнечных лучах вода прозрачна до самого дна, и на нем можно различить каждый камушек. Как здесь тихо, красиво, спокойно! Огромные ветви сосны ласково склоняются над розарием, меж них пробиваются золотые солнечные лучи, падая на багряные, как заря, едва раскрывшиеся бутоны, лепестки которых чуть подрагивают на ветру. Среди множества этих бутонов, один привлекает внимание Оливье – он алеет ярче других и источает сладчайший аромат. Именно к нему направляется эльфоподобная девушка.

Она опускается на траву возле розового куста, срывает бутон и подает Оливье. Ее лицо… Он должен его видеть! Лицо скрывают белокурые кудри. Оливье вновь протягивает руку – на этот раз девушка не ускользает и позволяет Оливье коснуться светлых шелковистых прядей. Молодой человек осторожно отодвигает их…

Все погружается в темноту…

***

Как же невыносимо болит голова! Кажется, боль сейчас расколет ее, и она разлетится на множество мелких кусочков. Оливье попытался открыть глаза, но тяжелые, будто налитые свинцом веки никак не хотели повиноваться. В конце концов, ему с огромным трудом удалось их разомкнуть.

Нестерпимо яркий режущий свет рассыпался множеством искрящихся звездочек, сквозь которые постепенно проступили два больших темных пятна. Они колыхались, расплывались, а затем вновь собрались воедино где-то над его головой, образовав две тени. Попытка их рассмотреть потребовала столько усилий, что Оливье тут же устало сомкнул глаза.

Когда он открыл их вновь, то различил перед собой неясный девичий силуэт. Это была она, девушка-эльф из волшебного сада. Но сейчас на ней было не белое платье, а темное. Она сидела на его постели, что-то ему говорила, но слов разобрать он не мог, а каждый звук отзывался новой пульсацией адской боли. Оливье поморщился: нет! Не сейчас… Они непременно поговорят, но позже, когда уйдет эта ужасная боль… Сейчас он просто должен увидеть ее лицо!..

К горлу подступила тошнота. И этот свет, падающий откуда-то сверху, из-за ее спины, мешал, слепил, причиняя ужасные мучения. Оливье никак не удавалось различить черты ее лица, они были в тени, но он должен, должен их видеть. Она склонилась над его рукой, затем ее губы коснулись его губ, но он почти этого не ощутил… Он не чувствовал ничего, кроме этой жуткой головной боли, которая заполонила собой все вокруг… Ценой неимоверного усилия ему, наконец, удалось оторвать свободную руку от покрывала, поднести к белокурым прядям волос, скрывающих лицо девушки, коснуться их… Но делая этот жест, он невольно пошевелил головой, и все вокруг него завертелось в каком-то бешеном водовороте, Оливье застонал и в изнеможении снова закрыл глаза, а его рука камнем упала на постель.

Нет, не теперь… Он увидит ее лицо позднее. Обязательно увидит… Но сейчас у него просто нет на это сил… Все вокруг окутал мрак. Оливье медленно погрузился в полусон-полузабытье.

Глава 2. Где говорится о том, кто стучал в дверь и почему

Мари быстро отворила дверь, на пороге стояла Альенора. Девочка выглядела очень возбужденной:

– Мари, ты что, спишь до сих пор??? Все еще плохо себя чувствуешь? Слушай, тут такое! Ты себе не представляешь…

– Ну что там стряслось «такооое»? Чего я себе не представляю?

– Там все только это и обсуждают! Одна ты спишь и ничего не знаешь…

Молодая женщина почувствовала, как ее охватывает неясное чувство тревоги:

– Да что произошло? Ничего не понимаю! Альенора, ты можешь толком объяснить? Что за несносная девчонка!

Подруга перешла на быстрый шепот:

– Там на улице прямо у монастырской стены морского офицера нашли, вот! Он такой хорошенький… И он без сознания, у него голова разбита. На него, наверное, этой ночью напали… – Альенора с таинственным видом округлила глаза.

– Где он? – почти выкрикнула Мари, чувствуя, как ноги делаются ватными, и схватилась за притолоку двери, чтоб не упасть.

– Мари, а почему ты кричишь? – растерянно пробормотала девочка, явно ожидавшая от подруги иной реакции. – Он в монастырской больнице, его туда отнесли. Сестры послали в город за лекарем. Ой, Мари, ты такая бледная! Тебе нехорошо? Может, тебе тоже лекаря позвать?

– Не нужно лекаря! Со мной все в порядке, – Мари нашла в себе силы дойти до кресла. Словно во сне провела рукой по его спинке. Всего несколько часов назад здесь висел плащ мужа… Она тяжело опустилась на сиденье. – Я сейчас… Голова закружилась, сейчас пройдет. Ты ступай… Сейчас… Сейчас я оденусь и приду.

– Ты уверена, Мари? Может все же позвать кого-нибудь? – Альенора с сомнением и беспокойством посмотрела на подругу. Та ответила уже с нажимом и нотками явного нетерпения в голосе:

– Уверена! Не нужно никого звать. Пожалуйста, ступай, Альенора! Дай мне одеться. Я сейчас приду!

Дверь за девочкой закрылась. Мари усилием воли заставила себя подняться. Ноги слушались плохо, но сидеть было нельзя… Нет, сидеть нельзя! Нужно бежать к лечебнице, там Оливье… «А может не он? – подумалось с надеждой. – Оливье уехал, он сейчас далеко. А это просто какой-то сон. Сейчас она проснется, и…» Молодая женщина спешно одевалась, каким-то неведомым чутьем понимая, что это – не сон, и что речь идет о ее муже. Она вышла из своей комнаты и почти бегом направилась к монастырской больнице, все еще внутренне отказываясь признать реальность происходящего.

Вчерашний ливень прекратился, но небо было по-прежнему пасмурным. Как и накануне, с моря дул холодный октябрьский ветер, воздух после дождя оставался сырым и пробирал до костей. Молодая женщина тщетно пыталась унять дрожь, поплотнее заворачиваясь в теплый плащ. У входа в лечебницу она едва не налетела на сестру Соланж, выходящую оттуда вместе с каким-то мужчиной. В последнее мгновение Мари успела шагнуть в сторону и скрыться за уступом стены.

– Не беспокойтесь, сестра, – сказал мужчина, обращаясь к монахине, – думаю, жизнь молодого человека вне опасности. Он уже очнулся, правда, пока сознание не полностью вернулось к нему, он безразличен к тому, что его окружает и не отдает себе отчета в происходящем. При такой травме это – неудивительно. Судя по всему, ударили его сильно, и сколько времени он пробудет в этом состоянии, одному Богу известно.

– Ох, как же это некстати, доктор, если б вы знали! – сокрушенно вздохнула в ответ сестра Соланж. – За ним, вероятно, глаз да глаз нужен! Не ровен час, он начнет метаться и может упасть. А у нас все сестры заняты послушаниями, и средств нанять кого-то со стороны у монастыря нет...

– Да, желательно, чтобы за ним присматривали, хотя горячки у него нет. Надеюсь, что и не будет: я оставил порошки, давайте их ему с водой трижды на дню. Следует как можно скорее известить командование эскадры, раненого, без сомнения, разыскивают. А после такого удара по голове ему будет трудно вспомнить, кто он и откуда. Лучше, чтобы он пришел в себя в привычной обстановке. Если хотите, сестра, я могу взять на себя заботу о том, чтобы сообщить о случившемся командиру эскадры, я с ним лично знаком.

– Такой молодой еще, и сразу видно, что из хорошей семьи. Только где ж мы будем искать его родных, если он все забудет? Одна надежда, что моряки его опознают. Я предупрежу сестру Эсперанс, чтобы она находилась подле него.

– Через день-другой я навещу раненого, думаю, тогда будет ясно, что с ним делать дальше. В остальном, он молод и крепок, так что выкарабкается, будем уповать на милосердие Господа.

– Мы будем усердно об этом молиться. Благодарю вас доктор, да храни вас Господь.

Мари слушала разговор, свидетельницей которого невольно оказалась, и каждое слово лекаря отзывалось в ней глухой болью. Оливье ранен… А ведь могло случиться непоправимое! От этой мысли сердце мучительно сжалось. Радовало одно: доктор сказал, что его жизнь – вне опасности. Неужели на него напали? В это было невозможно поверить. Вчера вечером, когда муж уходил, шел этот ужасный дождь, он мог не удержаться на скользких камнях и сорваться со стены. С больной ногой – не удивительно! Мари поднесла к губам сжатый кулак и закусила его от бессильной злости на себя: ведь это она виновата в том, что Оливье повредил ногу! Теперь он ранен и без сознания...

«Ему будет трудно вспомнить, кто он и откуда», – от слов лекаря Мари охватила паника. Она должна сама ухаживать за мужем и быть рядом, когда он очнется. Мари судорожно пыталась найти ответ на вопрос, как этого добиться, и с ужасом понимала: ответа у нее нет.

Если его оставят здесь, в больнице при монастыре, она найдет способ хотя бы навещать его за неимением возможности быть с ним неотлучно... Но если за ним придут товарищи с линкора и заберут, что делать тогда? Она – жена Оливье, но как заявить об этом сестрам? Это неизбежно повлечет скандал! Что будет в этом случае с ней? Муж лежит без чувств и не может ее защитить! Только вчера она горевала о том, что супругу так внезапно пришлось уехать, а сегодня все бы отдала за то, чтобы он был за много лье отсюда, но только жив и здоров.

В этот момент, простившись с лекарем, который, откланявшись, вышел за калитку, сестра Соланж обернулась и заметила воспитанницу:

– Мари, дитя мое, что вы здесь делаете? Вам все еще нездоровится? Вы очень бледны.

Что же ответить? Господи! В горле совсем пересохло, язык не слушался, он словно прилип к небу... Мари пробормотала что-то нечленораздельное. Но второй такой возможности не будет! Надо на что-то решиться… Она вдруг выпалила, неожиданно для себя:

– Сестра, простите, я случайно слышала ваш разговор с господином лекарем. Вы сказали, что за раненым, которого нашли сегодня, присмотр нужен, он упасть может, а сестрам некогда заниматься этим. Так я бы могла…

Монахиня не дала ей договорить и только всплеснула руками:

– Мари, дитя мое, вы что это удумали? Где ж это видано, чтобы юная девушка в ваши годы за мужчиной приглядывала? И думать забудьте! Любовь и сострадание к ближнему – похвальны, но слышали, что лекарь сказал? Поправится он. Сейчас пошлю к нему сестру Эсперанс, она и присмотрит за ним.

Но очень кстати, что вы здесь. Я как раз собиралась вас разыскивать. Пойдемте скорее, матушка аббатиса желает вас видеть.

Призрачный луч надежды сверкнул и тут же погас. Мари обреченно последовала за сестрой Соланж, изо всех сил кусая губы, чтобы не заплакать.

Глава 3. О пользе женской дружбы

Мать настоятельница была не одна. В приемной Мари увидела пожилого седовласого мужчину, и ее сердце камнем сорвалось куда-то вниз, на мгновенье перестав биться: она узнала Жака – мужа своей кормилицы, который давно служил у ее отца. Слугу сопровождала горничная. Это могло означать лишь одно – герцог де Роан-Монбазон решил забрать дочь из монастыря.

Ее опасения не замедлили оправдаться: аббатиса сообщила, что дворецкому велено доставить Мари к отцу в Париж, где ее ждет жених и патент на должность фрейлины при королеве Анне Австрийской. Каких-нибудь пару минут назад молодая женщина думала, что произошло худшее из всего, что с ней могло случиться, но теперь оказалось, что худшее еще только впереди. Известие обрушилось, как приговор, а времени на то, чтобы что-либо предпринять, ей не оставляли: отъезд запланировали через два часа – отец хотел видеть дочь как можно скорее. Горничная немедленно должна была заняться сбором вещей Мари, а ей самой позволили потратить это время на то, чтобы проститься с подругами.

Абсолютно раздавленная Мари вышла в монастырский двор, где ее плотным кольцом обступили другие воспитанницы. Вести успели распространиться, и на нее со всех сторон сыпались поздравления, которые Мари машинально принимала, с трудом сдерживая жгучее желание заткнуть уши, только бы ничего не слышать. Тут ее взгляд упал на одинокую фигурку Альеноры, которая стояла в стороне, оттесненная старшими девушками. Мари моментально вырвалась из их объятий, быстро подошла к подруге, подхватила ее под руку и увлекала за собой вглубь сада. Альенора сияла от радости:

– Я уже все знаю: ты поедешь в Париж, станешь фрейлиной королевы Анны и выйдешь замуж! Ой, Мари, ты такая счастливая! Я так тебе завидую!

Слова подруги стали последней каплей, Мари не выдержала и дала волю чувствам:

– Замолчи! Слышишь, Альенора, сейчас же замолчи! – закричала она, глотая слезы. – Или я тебя ударю! Не смей так говорить!

– Ты что, Мари? Что с тобой, ты разве не рада?

Заметив испуг в глазах Альеноры, Мари опомнилась и притянула девочку к себе:

– Альенора, милая, прости! Я сама не своя. Ты ведь не знаешь… Но я не могу, не могу тебе рассказать!

– Почему, Мари? Я не болтлива. Помнишь, летом ты убегала гулять? Я видела. И недавно тоже, когда тебя сестра Соланж искала. Но я никому ничего не сказала!

Мари недоверчиво переспросила подругу:

– Ты видела?!

Альенора молча энергично кивнула. Молодая женщина все так же с сомнением смотрела на девочку, а потом устремила взор в сторону монастырской больницы, чувствуя, как в голове зарождается пока еще неясная мысль.

Меж тем, раздумывать было некогда. Она просто не может вот так уехать, не повидав Оливье. Вдруг, услышав ее голос, он очнется, и они вместе во всем признаются? Ее не увезут, а когда муж поправится, они вдвоем поедут к ее отцу... Но чтобы увидеть Оливье, ей нужна была помощь подруги.

– Альенора, ты поможешь мне?

Кивок в ответ.

– И ты никому ничего не расскажешь?

Новый кивок.

– Никому-никому? Даже духовнику? Поклянись!

Девочка повернулась в сторону монастырской церкви и с жаром перекрестилась:

– Клянусь, и если я нарушу клятву, пусть Бог накажет меня!

Мари решилась:

– Я не могу выйти замуж в Париже, потому что я – уже замужем. Смотри! – она повернула перстень, который носила камнем внутрь, и продемонстрировала потрясенной подруге сияющий на безымянном пальце карминно-красный рубин. – Мой муж – тот раненный офицер, которого нашли сегодня. Мы встретились в городе, когда я гуляла, полюбили друг друга и обвенчались. Сейчас меня увозят, мой супруг без сознания, а без него я не могу открыться... Теперь ты понимаешь? Лекарь сказал сестре Соланж, что от удара по голове муж может утратить память. Как тогда он найдет меня?

– Он такой красивый, я видела его! Я бы тоже в него влюбилась… Но Мари, что же теперь будет? – в голосе девочки звучала неподдельная тревога.

– Не знаю… Альенора, дорогая, мне нужно к нему, времени все меньше!

– Так что ж мы стоим? Бежим скорее в лечебницу, я послежу, чтоб тебя не застали врасплох.

– Погоди, все не так просто – после ухода лекаря подле него сестра Эсперанс дежурит. Надо ее отвлечь. Но как?

– Мари, я тебя не узнаю! Ты же всегда была такой выдумщицей! Ничего сложного: я пойду первой, а ты затаишься так, чтобы тебя не было видно. Я вызову сестру Эсперанс в коридор и упаду в обморок. Пока она будет мной заниматься, ты сможешь увидеть мужа. Вот и все, – удовлетворенно подвела итог девочка.

– Альенора, милая, ты права, это должно сработать! От этих ужасных событий я совсем потеряла голову. Мне определенно нужно взять себя в руки, сейчас – неподходящий момент, чтобы лить слезы, другой возможности у меня не будет. Идем.

Как только подруги оказались под мрачными стрельчатыми сводами коридора лечебницы, Мари спряталась в одной из ниш в стене. Альенора же, напротив, вышла на середину прохода, набрала воздуха в легкие и что было мочи закричала:

– Сестра Эсперанс! Сестра Эсперанс! Помогите!

Одна из дверей почти сразу же отворилась, и на ее пороге показалась встревоженная монахиня:

– Что стряслось, дитя мое?

– Ой, сестра, мне дурно. В глазах совсем темно! – с этими словами Альенора взмахнула руками и стала оседать на пол в позе, которую Мари сочла бы несколько картинной, будь она сейчас в состоянии оценивать актерское мастерство подруги. К счастью, сестра Эсперанс была рослой, дородной и даже несколько мужеподобной, но совершенно бесхитростной и добродушной женщиной. Поэтому она с легкостью подхватила девочку и, что-то приговаривая и охая, потащила в дальний угол коридора, где скрылась вместе с ней за какой-то дверью.

Убедившись, что путь свободен, Мари прошмыгнула в комнату, в которую сестры поместили раненого. На кровати у узкого, как бойница, окна, сквозь которое проникал тусклый серый свет, закрыв глаза, лежал Оливье. Он был накрыт по грудь покрывалом, а на голове белела повязка, просвечивая сквозь черные кудри волос. Мари заметила проступившие на повязке пятна крови, слабо вскрикнула, бросилась к мужу и рухнула на колени у его ложа. Она осторожно взяла в ладони его тяжелую безжизненную руку, на мертвенно-бледной коже которой проступали голубые прожилки вен, и, поднеся к губам, принялась лихорадочно покрывать поцелуями холодные тонкие пальцы:

– Оливье, любимый, Боже мой, это все из-за меня… Я была уверена, что ваша нога излечилась, иначе я бы вам никогда не позволила лезть через стену. Как же я забыла про ключ? Но ради Бога очнитесь! За мной прислал отец, меня забирают отсюда… Что теперь со мной будет? С нами… Я не хочу! Услышьте меня, молю…

Она наклонилась к лицу мужа и прижалась губами к его застывшим губам, еще совсем недавно страстно целовавшим ее. В этот момент – о чудо! – веки Оливье дрогнули, он медленно с трудом открыл глаза. У молодой женщины вырвался вздох облегчения:

– Вы пришли в себя... Благодарю тебя Господи!

При звуке ее голоса гримаса боли исказила лицо ее мужа. Он посмотрел на Мари затуманенным, невидящим взглядом. Она умолкла и замерла, не зная, что делать дальше... Оливье что-то сказал, но Мари не смогла разобрать ни слова. С видимым усилием он поднял вторую руку, коснулся волос жены… и тут же застонал, рука плетью упала на покрывало, а глаза снова закрылись.

Он больше не издал ни звука, не шелохнулся, лишь слабое неровное дыхание, изредка вздымавшее грудь, указывало на то, что он жив.

На глазах Мари проступили слезы, она вновь принялась с жаром целовать его руку, которую все еще держала в своей. Однако теперь муж больше не реагировал на ее прикосновения, на его лице не дрогнул ни один мускул, а глаза и губы оставались плотно сомкнутыми. Поняв, что все ее усилия тщетны, молодая женщина почувствовала, как ее захватила бессильная злость. Еще немного и она закричит, схватит Оливье за плечи и начнет изо всех сил трясти… Должен же быть способ вывести его из этого забытья!.. В этот момент из глубины коридора послышался нарочито громкий голос Альеноры:

– Благодарю вас, сестра Эсперанс! От вашего отвара мне сразу стало легче. Не беспокойтесь, помогите мне выйти на свежий воздух, а дальше я сама.

Мари опомнилась, выпустила руку мужа, стремглав выбежала в коридор и вновь юркнула в свою нишу. Дождавшись, пока монахиня вывела девочку во двор, а сама вернулась к раненому, молодая женщина вышла из укрытия и присоединилась к поджидавшей ее Альеноре. Они со всех ног пустились бежать прочь от лечебницы и остановились только под сводами клуатра.

– Травяной отвар сестры Эсперанс – просто редкостная гадость! Она мне и с собой флакон дала. Мари, ну как? Он пришел в себя? – переводя дыхание, с надеждой спросила Альенора подругу. В ответ та лишь отрицательно замотала головой, прижала Альенору к себе и разрыдалась.

– Мари, умоляю, не отчаивайся так! Ты разбиваешь мне сердце… Лекарь же сказал, что жизнь твоего мужа вне опасности. Он поправится! Ни за что не поверю, что тебя можно забыть. Все наладится!

– Ты права, Альенора! – Мари вздохнула поглубже, отирая слезы тыльной стороной ладони. – Мне нужно дождаться, пока он выздоровеет и приедет за мной к моему отцу. Вот только этот жених так не к стати… Но я придумаю, как потянуть время.

Альенора, милая, нам сейчас придется проститься. Я никогда не забуду, как ты мне помогла. Непременно разыщи меня после в Париже, я сделаю ради тебя все, что будет в моих силах. Возможности при дворе у меня будут. Прощай! Пойду в церковь помолиться перед отъездом.

Подруги крепко обнялись, и Мари, оставив девочку во дворе, быстрыми шагами направилась в монастырскую церковь. Молодая женщина прошла по пустому нефу, опустились на колени перед алтарем, вынула из-под плаща спрятанный на груди медальон – тот самый, который был подарен ей Оливье перед венчанием, – и раскрыла.

С лаковой миниатюры на нее смотрела величественная светловолосая женщина с тонкими аристократичными чертами лица и ясным пронзительным взглядом небесно-голубых глаз. Этот взгляд мог показаться строгим и неприступным, но для Мари он был таким знакомым и родным: у Оливье были точно такие же глаза, как у матери. Мари почувствовала безграничное доверие к этой женщине, которой теперь была готова поверить свои самые сокровенные мысли.

– Госпожа Изабо! Я вас, увы, не знала, но мне не на кого надеяться, кроме вас. Заступитесь за нас перед Господом и Девой Марией, рядом с которыми вы находитесь. Я люблю вашего сына, вы же знаете, вам сверху все видно! Храните Оливье, мне сейчас не позволят остаться возле него. Пусть он поправится, я буду ждать его, обещаю. Только пусть он поправится! – повторила Мари, как заклинание.

Она вглядывалась в лицо Изабо де Ля Фер и с каждым своим словом обретала уверенность, что рано или поздно все обязательно будет хорошо. Наконец, Мари поднялась с колен и вышла из церкви, умиротворенная и исполненная решимости вынести любые испытания, которые судьба уготовила ей.

Глава 4. Пробуждение

Оливье понемногу приходил в себя. Сознание постепенно возвращалось. И хотя голову, казалось, заполнял какой-то густой и очень плотный туман, постепенно из этого тумана стало удаваться выудить обрывки мыслей, образов, воспоминаний.

Голова болела хоть и весьма еще ощутимо, но уже не так сильно, как первое время. Правда, были это дни, часы или минуты, Оливье не осознавал и едва ли что-то помнил о том периоде, кроме этой жуткой всепоглощающей головной боли. И неприятной сухости во рту: ему постоянно хотелось пить. В остальном Оливье абсолютно не отдавал себе отчета в происходящем.

Поначалу держать глаза открытыми не получалось совершенно. А когда Оливье на мгновенье, как он думал, их закрывал, то открывая их вновь, неожиданно для себя обнаруживал, что освещение опять поменялось: комнату, где он лежал, освещал попеременно то не слишком яркий дневной свет, то тусклое пламя свечи.

Периодически он замечал у своего изголовья тени каких-то людей. Когда, наконец, окружающие предметы перестали расплываться, и Оливье стало удаваться сфокусировать зрение, он смог определить, что это были двое мужчин. Один из них имел военную выправку и был еще довольно молод. Его лицо казалось знакомым. Второй был постарше, и его Оливье определенно видел впервые.

Кроме того, у его кровати постоянно дежурил, сидя на стуле, парень простоватой наружности, которого Оливье тоже, кажется, знал, но пока не предпринимал попыток вспомнить, как его зовут. Для этого требовалось усилие, на которое он еще не чувствовал себя способным.

Наконец, Оливье смог размокнуть веки и не закрыть их тотчас же вновь, а даже сумел осмотреться. Парень все так же сидел на стуле неподалеку и в данный момент дремал. Кто бы это мог быть? Оливье принялся его разглядывать: сухопарый, долговязый, с тонкими прямыми и слегка растрепанными волосами. По виду примерно одних лет с самим Оливье. В конце концов, Оливье сообразил, что именно этот юноша неотлучно находился рядом с ним все эти дни и поил с ложки водой, у которой периодически почему-то был горький привкус, и чем-то солоноватым и теплым. Оливье пришлось напрячься, и в сознании не сразу, но все же всплыло слово «бульон».

Оливье попытался повернуть голову, чтобы оглядеться и определить место, где он находится. Почему-то он был убежден, что непременно увидит здесь же светловолосую девушку то ли в белом воздушном, то ли в темном строгом платье… Но девушки не оказалось вовсе. Странно, не пригрезилась же она ему? За минуту до того, как Оливье открыл глаза, девушка казалась вполне реальной.

А вот движение спровоцировало очередной приступ волнообразной распирающей головной боли, правда, не такой острой, как ранее, а в придачу к ней тошноту и головокружение. Оливье чувствовал себя так, словно его поместили внутрь какого-то сосуда с жидкостью, и кто-то перекатывал этот сосуд, качая жидкость, а вместе с ней и самого Оливье. Окружающее предметы вновь принялись колыхаться и расплываться, и он снова вынужден был прикрыть глаза.

Странно, но когда Оливье открыл их опять, комната не погрузилась в темноту, а из окна напротив его постели по-прежнему падал дневной свет. Только какой-то уж очень необычно хмурый и серый для лета, даже для Бретани. И в комнате почему-то было слишком жарко натоплено для июля месяца.

Изучив обстановку вокруг, Оливье понял, что находится в корабельной каюте, выглядевшей знакомой. Еще через какое-то время он узнал в этой каюте свою собственную. Ну да, все верно, он ведь служит офицером на флоте. Вспоминать оказалось не так уж трудно, хотя и требовало усилий, а чересчур напрягать мозг он пока не решался.

Но если он находился на военном корабле, то было странным рассчитывать увидеть здесь девушку. Даже удивительно, что ему могла прийти в голову столь абсурдная мысль! Значит, все-таки это был сон. Сон, оставивший неясное ощущение смутной тоски.

Оливье предпринял попытку пошевелить руками и ногами, конечности казались непривычно тяжелыми, и сдвинуть их с места получилось с трудом.

В это время сидящий у кровати парень почувствовал на себе взгляд Оливье и в одну секунду вскочил и заговорил. Его голос доносился до Оливье как будто откуда-то издалека, но слова все же удавалось разобрать:

– Простите, господин граф, я думал, вы спите, и позволил себе ненадолго вздремнуть. Вам что-нибудь нужно?

«К кому он обращается?», – недоуменно подумал Оливье, но озираться по сторонам не стал, опасаясь спровоцировать очередной приступ головной боли и дурноты. Впрочем, еще минуту назад в комнате совершенно точно никакого графа не было. В ней не было никого, кроме этого парня и самого Оливье. Оливье де Ля Фер, шевалье, младшего из трех братьев. А граф де Ля Фер – это его отец, но он не здесь, а в их родовом замке в Пикардии. Так же, как и старшие братья. Надо же, ему все-таки удалось собрать всю эту мозаику воедино. Правда, это немедленно отдалось в голове новой пульсацией боли.

Оливье сделал паузу, подождав, пока боль утихнет, а вслух спросил лишь:

– Кто вы? – говорить получилось, но с трудом: язык был словно ватным и слушался плохо. Эту короткую фразу Оливье удалось произнести лишь хриплым шепотом.

– Я Гримо, господин граф. Гримо, ваш слуга. Вы меня узнаете?

Чтобы не тратить силы на ответ, Оливье хотел было кивнуть, но вовремя спохватился, что даже минимальное движение головой повлечет за собой массу неприятных ощущений. Поэтому он счел, что наиболее благоразумным в данной ситуации будет закрыть и открыть глаза в ответ. Гримо… Да, теперь он вспомнил, что именно так звали его слугу. Хотя, собственно, почему звали? Его и сейчас так зовут, раз он стоит перед ним. Только малый, похоже, спятил, если величает его графом.

– Почему вы называете меня графом? – У Оливье получилось выговорить даже такую довольно длинную фразу, правда, все так же хриплым шепотом.

Гримо вдруг побледнел и, выпалив:

– Простите, сударь, я сейчас, – стремглав выбежал из каюты.

Вернулся он быстро в сопровождении того самого знакомого Оливье молодого мужчины лет тридцати-тридцати пяти с военной выправкой. Мужчина улыбнулся и произнес:

- Здравствуйте, сударь! Вот вы и очнулись, я крайне этому рад. Вы доставили нам немало беспокойства. Как вы себя чувствуете?

– Терпимо. Голова болит, – Оливье обнаружил, что если говорить шепотом и короткими фразами, то он вполне способен вести диалог.

– Вы узнаете меня? – спросил мужчина и, заметив в глазах Оливье некоторое колебание, пришел на помощь: – Я – Исаак де Разийи, капитан бретонской эскадры и ваш командир. Вы у себя в каюте на линкоре «Сен-Луи».

– Да, теперь узнаю.

– Вы знаете, как вас зовут?

Оливье удивленно раскрыл глаза в ответ на вопрос и выговорил:

– Конечно. Оливье де Ля Фер.

– Хорошо. Вас нашли без сознания четыре дня назад на улице, примыкающей к монастырю урсулинок в Ванне. На вас напали? Вы помните, что произошло?

Оливье задумался. Но на этот раз в тумане, заполнявшем его голову, несмотря на старания, ответ отыскать не удалось, и он вынужден был констатировать:

– Не помню… Четыре дня назад?

– Да, сегодня семнадцатое октября, а нашли вас тринадцатого утром.

– Октября? Сейчас июль… – не очень уверенно выговорил Оливье. Он считал, что на дворе – середина лета, но никак не осени. Вот почему день за окном был таким пасмурным, а в каюте было натоплено. И все же, полученная информация казалась невероятной.

– Сейчас октябрь, господин де Ля Фер. Четыре дня вы почти не приходили в себя. Мы думаем, что на вас кто-то напал. Мне необходимо с вами поговорить, но я бы хотел, чтобы прежде вас осмотрел лекарь. Он придет завтра утром. Сейчас отдыхайте, вы, должно быть, устали. Ваш слуга останется с вами. Если вам что-то понадобится, дайте ему знать. До завтра.

Разговор действительно утомил Оливье, поэтому после его окончания он почти сразу забылся сном. Засыпая, он даже не пытался вспомнить, что произошло несколько дней назад, что он делал у какого-то монастыря, и как могло случиться, что сейчас был октябрь, а не июль. Оливье лишь раз ненадолго проснулся в течение дня, получил от Гримо очередную порцию горькой жидкости и бульон, после чего проспал до следующего утра.

***

Наутро пришел лекарь. Им оказался тот самый незнакомый Оливье мужчина средних лет, которого он видел у своего изголовья вместе с капитаном де Разийи. Молодой человек встретил его сидя в постели, опершись на подушки. Он чувствовал себя намного лучше, чем накануне, и мог уже вполне сносно изъясняться. Лекарь осмотрел Оливье, расспросил его о самочувствии, попутно выясняя, что он помнит, а что нет, и в целом остался удовлетворен состоянием пациента. Оливье, так или иначе, помнил все, за исключением самого происшествия и событий последних трех месяцев до него.

Лекарь пояснил, что потеря памяти была вызвана ударом по голове, полученным, очевидно, в результате нападения. Восстановится память впоследствии или нет, врач с уверенностью сказать не мог. Но даже если этого не произойдет, серьезных неудобств Оливье это не доставит: три месяца – промежуток небольшой, а пробел в воспоминаниях он легко восстановит по рассказам своего окружения. Эскулап посоветовал пока не слишком усердствовать в попытках вспомнить забытое, больше отдыхать и набираться сил. После чего ушел, пообещав навестить молодого человека через неделю.

После ухода врача к Оливье в каюту зашел капитан, держа в руках пачку каких-то писем:

- Господин де Ля Фер, доктор, считает, что ваше состояние больше не внушает опасений, и через неделю-другую вы вернетесь в прежнюю форму. По его мнению вы можете выслушать то, что я должен вам сообщить. За последние месяцы вы несколько раз получили известия от вашей семьи, но травма стерла их из вашей памяти. Не скрою, известия – печальные. Здесь полученные вами письма, на время вашей болезни я распорядился отнести их на хранение в мою каюту. Позволю себе посоветовать вам прочесть их в том порядке, в каком вы их получили. Так вам будет легче восстановить хронологию событий. Мужайтесь.

И еще, незадолго до происшествия вы подали прошение об отставке по семейным обстоятельствам. Оно подписано. Вы сможете уехать домой, как только будете в состоянии это сделать.

С этими словами капитан протянул письма Оливье и вышел из каюты. Подобное вступление не предвещало ничего хорошего. Что могло случиться дома такого, что вынудило его просить об отставке? Тем более, что он собирался делать карьеру на флоте... Писем было три, на каждом из них стояла дата получения, проставленная его собственным почерком: 15 августа, 4 и 12 октября. Первые два были написаны рукою отца, третье было от поверенного в делах семьи мэтра Фурдена. Что же произошло, что не позволило отцу написать самому?

Оливье принялся за чтение не без некоторого опасения, а закончил его в состоянии глубокого шока. Так вот почему Гримо назвал его графом! Новость о том, что у него больше не было старших братьев Оливье воспринял с грустью, но спокойно, а вот весть о смерти отца Оливье совершенно ошеломила. Впрочем, в тот момент он вряд ли сумел бы подобрать слова, чтобы описать испытанное им потрясение.

Оливье выронил письма из рук и без сил откинулся на подушки, закрыв глаза. От напряжения у него опять разболелась голова. Он долго сидел, не меняя положения, в состоянии полнейшей апатии. Осмыслить то, что он узнал, пока не получалось. В мозгу засела единственная мысль: почему он ничего этого не помнит? Было очевидно, что он читал эти письма не в первый раз, и то, что в памяти не сохранилось о них совершенно никаких воспоминаний, казалось непостижимым… Хотя, в сущности, неважным. Теперь неважным…

Оливье непроизвольно протянул руку к груди, желая привычно ощутить в пальцах медальон с портретом матери, словно ища у нее поддержки, и похолодел… Он не обнаружил на шее знакомой цепочки. Медальона, с которым он не расставался, не было. Оливье пошарил рукой по постели, все было тщетно, под пальцами не было ничего, кроме ткани простыней. Неужели потерял? Где? Когда?

Появилось смутное ощущение, что он что-то сделал с медальоном. Оливье напряг память… Несмотря на усилия, мысль ускользала, упорно не желая оформляться во что-то осознанное. Очередные бесплодные попытки вспомнить только выматывали, и Оливье был вынужден их оставить. В конце концов, на фоне остального эта потеря была наименьшим из зол, ведь она была поправима. Вернувшись домой, он закажет себе новую копию портрета и новый медальон.

– Сударь! – голос Гримо, снова доносившийся будто издалека, заставил вздрогнуть и вывел из оцепенения. Оливье медленно поднял голову. – Господин капитан прислал узнать, с вами все в порядке?

– Гримо, вы не знаете, где мой медальон? – вопросом на вопрос ответил Оливье, поглощенный собственными мыслями.

– Нет, господин граф, когда вас доставили на корабль, медальона при вас не было.

– Значит потерял… – задумчиво произнес Оливье, и добавил: – Я в порядке. Гримо, передайте капитану, что ему не о чем беспокоиться. Но я бы хотел побыть один.

Слуга с поклоном удалился, однако через несколько минут явился снова. В руках он держал поднос с едой.

– Простите, господин граф, господин капитан велел отнести вам обед.

Сам Оливье об обеде даже и не вспомнил бы: есть не хотелось совершенно. Он собирался было разозлиться на Гримо, нарушившего его уединение, несмотря на запрет, но пообедать было необходимо. Он должен как можно скорее восстановить силы и ехать в поместье. Завтра нужно будет написать мэтру Фурдену о непредвиденной задержке, однако, затягивать со вступлением в права наследства не следует. Теперь, когда отца больше нет, он сам не просто наследник, а глава великого рода.

Гримо хотел подать обед Оливье в постель, но короткий взгляд хозяина заставил его замереть. Следом за взглядом отрывистый жест велел слуге сервировать еду на столе, а затем помочь Оливье подняться. Встать оказалось непросто, но все же с помощью Гримо у Оливье получилось. Хоть и не с первого раза. Новое положение тела немедленно вызвало головокружение и тошноту, к счастью, это длилось недолго. Оливье постоял, закрыв глаза, сжимая руку Гримо, затем медленно дошел до стола, опираясь на слугу, сел и заставил себя поесть.

Когда он заканчивал обедать, за окном каюты громко крича пронеслась стая чаек. Оливье задумчиво проводил их взглядом, и в сознании неожиданно всплыла хрупкая девичья фигурка, склонившаяся над розовым кустом в сказочном саду. Оливье недоуменно пожал плечами: более нелепую ассоциацию сложно было вообразить. Какая может быть связь между морскими чайками и садовыми розами? Да и момент для того, чтобы предаваться мечтам о девушках из сновидений, был более, чем неподходящим.

Оливье вспомнил, что отец писал о планах его женить. И был прав, как всегда, в сложившейся ситуации подумать о продолжении рода необходимо. Но все же, об этом после. Сейчас ему следует поскорее привести себя в физическую форму, достаточную для того, чтобы предпринять путешествие в Пикардию.

***

С этого дня Оливье довольно быстро пошел на поправку. Он был молод, крепок и обладал отменным здоровьем. По прошествии недели лекарь, как и обещал, нанес Оливье новый визит, после которого с удовлетворением констатировал, что в его услугах молодой человек больше не нуждается. Напоследок доктор все же рекомендовал Оливье выждать еще хотя бы неделю, прежде чем отправляться в столь дальний путь.

Глава 5. Отец и дочь

Париж, куда она добралась хмурым ноябрьским вечером, показался Мари на редкость мрачным и унылым городом. Впрочем, ей было не до того, чтобы любоваться видами из окна кареты: нескончаемая тряска в дороге, занявшей около трех недель, до крайности вымотала молодую женщину. Когда экипаж въехал на столичную мостовую, ее уже попросту мутило, и она с нетерпением ждала момента, когда сможет, наконец, оказаться в своей постели и отдохнуть. Дома, мелькавшие за окном, только усиливали неприятные ощущения, поэтому она велела горничной опустить кожаные шторки и в изнеможении прилегла на подушки.

Но вот карета остановилась у парадного входа в особняк герцога де Роан-Монбазона на улице Бетизи неподалеку от Лувра. В иное время Мари резво выпрыгнула бы во двор без чьей-либо помощи, но теперь ей пришлось дождаться, пока сопровождающий ее слуга соскочит с козел, где он сидел рядом с кучером, и откроет дверцу. Только тогда, опершись на почтительно предложенную ей руку Жака, она смогла сойти на землю.

Вдохнув свежий осенний воздух, Мари сразу почувствовала себя лучше и, подобрав юбки, стремительно поднялась на крыльцо мимо склонившихся в поклоне лакеев в ливреях. Они распахнули перед ней двери, и Мари вошла в нижнюю залу с натертым до блеска мозаичным паркетом и богато украшенной позолотой лепниной на стенах. Вот она и дома! Увы, сейчас она все отдала бы за то, чтобы вернуться обратно в Ваннский монастырь.

Навстречу Мари по по широкой мраморной лестнице, белой, с массивной балюстрадой, уже спускался отец. Дочь быстро приблизилась к нему, обняла за шею и поцеловала. Ответив на поцелуй, Эркюль тут же отстранил ее и принялся рассматривать оценивающим взглядом:

– Ну-ка, дочь моя, дайте на вас взглянуть! Вы стали настоящей красавицей, хоть и выглядите с дороги неважно. Долго же вы добирались! Я ведь велел Жаку не задерживаться.

Мари в ответ лишь пожала плечами и, демонстративно поджав губки, протянула:

– Было бы странно, отец, если бы проведя столько времени то в тряске, то на ужасных постоялых дворах, я выглядела бы иначе. Дороги размыло, у кареты сломалось колесо… Мне кажется, мы ехали целую вечность! Я просто с ног валюсь от усталости.

Привыкшая к сомнительным комплиментам отца, отличавшегося излишней прямотой, Мари пропустила его слова мимо ушей. Но решила ответить жалобным тоном – излюбленный с детства прием, который она успешно применяла, когда хотела скрыть свои чувства или добиться своего. Мари любила отца, но в тот момент была слишком утомлена долгой дорогой и находилась во власти тревоги, вот уже три недели не покидавшей ее. Поэтому сейчас она не испытывала ничего, кроме раздражения и обиды на то, что герцог так не вовремя забрал ее из монастыря.

– Ну, так ступайте отдыхать, – ответил герцог, – я распорядился приготовить вашу спальню. Выспитесь, как следует, в ближайшие дни у вас будет много дел. Прежде всего, вам необходимо заняться вашим гардеробом – двадцать пятого числа сего месяца наш король дает бал по случаю пятой годовщины своего бракосочетания, и я крайне рассчитываю на то, что на нем вы произведете должное впечатление. У меня для вас отличные новости. Шарль д'Альбер герцог де Люин оказал нам честь, попросив вашей руки.

Мари чуть нахмурилась – она совсем не рассчитывала, что ей придется вести этот разговор, едва переступив порог отчего дома – и тут же снова капризно надула губы:

– Отец, но я пока не хочу замуж! Вы, должно быть, забыли, мне нет еще пятнадцати. И я совсем не знаю этого герцога… как его?... де Люина. Представьте нас для начала друг другу, и обещаю, я непременно над этим подумаю… Через год-другой! А тем временем для меня, возможно, отыщется лучшая партия…

В ответ герцог едва не задохнулся от возмущения, опешив от того, что новость произвела на дочь эффект прямо противоположный тому, на который он рассчитывал:

– Мадемуазель, да вы с ума сошли! Вас и в монастыре не отучили перечить отцу? В таком случае, мне, очевидно, следовало забрать вас оттуда раньше. Но я наивно полагал, что там прививают смирение и повиновение родительской воле! Конечно, род герцога значительно уступает нам в знатности, но, да будет вам известно, после того, как был устранен этот выскочка Кончини, де Люин возвысился так, что стал фаворитом Его Величества! Именно он хлопотал для вас о месте фрейлины королевы Анны.

– Пффф! – фыркнула Мари, слегка удивленная тирадой отца и сопровождавшим ее гневом. С самого начала разговора она явственно ощущала какую то перемену в его отношении к ней, но никак не могла понять в чем причина. – Это вполне могла сделать и моя крестная, вдовствующая королева Мария Медичи…

– Могла бы, но после того, как было покончено с ее любимцем Кончини, и гражданской войны, которую она нам устроила и в которой потерпела поражение, ее влияние на сына уже далеко не столь велико: сейчас король во всем слушает герцога. Его авторитет при дворе – безмерен! Кстати, удивительно, что в свои сорок два года герцог до сих пор холост, хотя, смею уверить, недостатка в претендентках у него нет. Вот только с тех пор, как он увидел ваш портрет, он, представьте себе, и слышать ни о ком не желает, кроме вас! – с гордостью заключил Эркюль.

Мари демонстративно возвела глаза к небу:

– Сорок два года?! Да он почти втрое старше меня и всего на десять лет моложе вас! Отец, неужели вы настолько мало любите свою дочь, что готовы отдать ее замуж за мужчину, годящегося ей в отцы?

– Дочь моя, вы устали с дороги и сами не понимаете, что говорите. Герцог – мужчина в полном расцвете сил. Да и будь он хоть глубоким стариком, все, что должно вас интересовать – это его положение при дворе и будущее, которое он способен вам обеспечить. Но Мари не зря мне говорила, я слишком вам потакал, и вот, извольте, результат!

Дочь ошарашенно посмотрела на отца:

– Отец, Мари – это я! Я говорила с вами обо мне? Я, кажется, схожу с ума…

– Речь не о вас, мадемуазель! Я имею в виду Мари д‘Авогур, герцогиню де Монбазон, вашу мачеху. Я не писал вам об этом, но около года назад я женился, и недавно у вас родилась сестра. Именно поэтому герцогиня сейчас не в Париже, а осталась в замке Кузьер, куда несколько месяцев тому уехала рожать.

Это был удар. Мари закусила губу: у нее есть мачеха, так вот отчего отец к ней так переменился! Это было непредвиденно и вызвало досаду: кто бы мог подумать, что спустя столько лет после смерти матери отец вновь решится связать себя узами брака и обзавестись новым потомством. Что ж с этим придется считаться и, вероятно, сменить с родителем привычную тактику поведения. Но в данный момент ей хотелось лишь одного: поскорее прекратить эти утомительные пререкания, поесть и зарыться под теплое одеяло в мягкой постели.

Мари изобразила на своем лице вымученную улыбку – на другую у нее просто не было сил, – и сделав шаг к отцу, вновь обняла его:

– Отец, умоляю, к чему сейчас этот спор? Я голодна и едва держусь на ногах после дальней дороги! Я всегда относилась к вам с надлежащим дочери почтением. Обещаю делать это и впредь. Дайте мне лишь немного времени! Надеюсь, вы не планировали вести меня к венцу прямо нынешним вечером?

Эркюль рассмеялся и обнял дочь за плечи.

– Разумеется, нет, нам так или иначе потребуется не один месяц, чтобы все подготовить. Ну полно, ступайте к себе, – примирительным тоном, смягчившись вымолвил герцог. – Я сейчас распоряжусь, чтобы вам принесли поесть. Отдохните с дороги, и завтра вам все покажется в ином свете. Уверен, герцог вам непременно понравится. Я пекусь исключительно о вашем благе, о такой партии можно только мечтать! Портные придут завтра утром.

Отец поцеловал дочь в лоб, и, облегченно вздохнув, Мари поднялась к себе в спальню. Ну что ж, несколько месяцев в запасе у нее точно есть, дальше будет видно. Этого времени Оливье должно хватить, чтобы за ней приехать. Зачем ей этот сорокадвухлетний старик, когда у нее есть молодой и красивый муж, любящий и любимый?

При мыслях о муже у Мари перехватило горло: ее вновь охватило чувство тревоги. Самое ужасное было в том, что она теперь далеко и бессильна что-либо предпринять. Но не будет же его болезнь длиться вечно! Лекарь ведь говорил… А прямой наследник рода де Куси – это не какой-то там захудалый де Люин, будь он хоть трижды фаворит короля. Тем более, что их брак с Оливье уже заключен, а супружеский долг исполнен!

Молодая женщина поднесла руки ко лбу, стремясь удержать воспоминания, устремившиеся к их ночи любви, и ее лицо озарила мечтательная улыбка: как ласков, как бережен был с ней Оливье! Как бы она хотела вновь оказаться в объятиях его сильных и любящих рук и, прижавшись к нему, ощутить тепло его тела! Вновь увидеть совсем рядом его глаза с пляшущими в них отблесками камина, вглядывающиеся в ее лицо напряженно и нежно, такие близкие и родные... Обрести это ни с чем не сравнимое чувство защищенности, которое испытывала только рядом с ним... Мари нестерпимо остро ощутила, как же сейчас ей его недоставало! Глаза защипало... Она грустно вздохнула и смахнула с ресниц нависшую на них слезу.

Ничего не поделать, нужно набраться терпения: признаться во всем прямо сейчас, когда мужа не было рядом, духу ей не хватало. В особенности после того, как она обнаружила изменение в отношении к себе со стороны отца и выяснила, что, а точнее, кто за этим кроется. Конечно, она непременно обо всем расскажет, если совсем не будет иного выхода и отец попытается официально объявить герцога ее женихом. Она не допустит, чтобы по приезду Оливье нашел ее обрученной с другим. Но пока до этого не дошло, лучше просто тянуть время.

Мари скинула дорожный плащ и обессиленно опустилась в кресло, стоявшее почти вплотную к камину, в котором жарко пылал огонь. Она с видимым удовольствием вытянула к нему ноги, отогреваясь от осенней сырости, сопровождавшей ее на протяжении всей дороги. Лакей сразу подал ей ужин в изящной посуде из фамильного серебра, сервировав его на стоящем здесь же небольшом резном столике из красного дерева с вощеной столешницей. Мари с аппетитом съела дымящийся суп и отхлебнула глоток легкого вина, но едва она притронулась к ломтику паштета из фазана, как почувствовала, что ей опять становится дурно. Она отодвинула бокал и тарелку в сторону, позвала горничную и велела себя раздеть. После чего с наслаждением повалилась на мягкую перину и, шепча: «Я дождусь его, госпожа Изабо, я дождусь!» – тотчас же крепко уснула.

Глава 6. Сапфир графини де Ля Фер

В Пикардию Оливье смог уехать лишь в первых числах ноября, а сама дорога заняла больше времени, чем он рассчитывал. Из-за недавней травмы пришлось часто отдыхать и ехать не так быстро, как он того желал. Как ни хотелось ему заехать в Бражелон и повидаться с дядей, в нынешних условиях подобная роскошь была непозволительной. К тому же для того, чтобы попасть в Блуа, пришлось бы сделать крюк, а более короткая дорога лежала через Рен и Шартр. Нет, сейчас ему следует спешить в Ля Фер, он и так потерял слишком много времени.

Дорога была идеальным местом для размышлений, и именно им Оливье предавался на протяжении всего пути. Сопровождавший его Гримо не отвлекал, он был слугой, превосходно вышколенным с детства, и никогда не позволил бы себе докучать своему господину пустой болтовней.

Чувство вины не отпускало Оливье, гложило изнутри с той минуты, как он вновь прочел письмо мэтра Фурдена, сообщающее о смерти отца. Почему он не поехал домой в августе, как только получил известие о гибели старшего брата? Но ведь отец не видел в приезде Оливье особой нужды и без необходимости решил не прерывать службу сына… А после смерти Роже, даже если бы Оливье уехал в тот же день, как получил письмо, он все равно не успел бы повидаться с отцом.

Хватит! Пора оставить эти пустые укоры совести, впивающиеся в сознание, подобно отравленным иглам, и ровным счетом ни к чему не ведущие! Изменить больше уже ничего нельзя. Да и окажись он в замке в самый разгар эпидемии, могло случиться так, что от семьи де Ля Фер в живых сейчас не осталось никого, и род угас бы вслед за Куси. Этого нельзя допустить, а значит, Оливье в первую очередь следует задуматься о том, чтобы подыскать себе достойную партию.

У отца на примете была некая мадемуазель де Ля Люссе из старинного, благородного рода, брак с которой удвоил бы их состояние. Правда, к счастью для Оливье, судя по письму отца, между семьями пока не было никаких договоренностей на этот счет. Было бы досадно оказаться связанным обязательствами с девушкой, которую в глаза не видел.

Сам Оливье мечтал лишь об одном: чтобы та, что станет его избранницей, хоть немного походила на мать. Пока графиня была жива, ее и сына, несмотря на редкие встречи, связывала глубокая привязанность и особая духовная близость. Отец принимал как данность, что мать и сын понимают друг друга с полуслова, и не стремился проникнуть в этот сокровенный уголок их душ.

Но если отец, подыскивая кандидатуру на роль жены для сына, руководствовался лишь соображениями целесообразности будущего союза для их рода, то мать всегда желала, чтобы Оливье выбрал спутницу жизни по велению сердца, и его с женой соединила бы такая же любовь, как та, что царила между самой Изабо и ее мужем. Вот только отыскать вторую Изабо де Пон, в которой чистота сочеталась бы с благородством, чьи черты несли бы в себе печать подлинного аристократизма и спокойного величия, а движения были бы исполнены изящества и достоинства без малейшего налета нарочитости, будет весьма непросто.

А вот девушка, являющаяся к Оливье во снах, кажется, могла быть на нее похожа… Стоп! Опять эти сны… Довольно с него! Что за глупая блажь? Как он может знать, что та девушка похожа на мать, если он даже толком ее не разглядел и просыпается всякий раз, как пытается увидеть ее лицо? И черт возьми, отчего ему это кажется настолько важным? Это – эльф, просто эльф из волшебного сада! Оливье давно вышел из возраста, когда мальчики грезят о победах над драконами и женитьбе на сказочных эльфийских принцессах.

Он и вправду неисправим в своей тяге к романтике! Вместо того, чтобы предаваться мечтам, ему следует в самое ближайшее время познакомиться с мадемуазель де Ля Люссе. Вовсе не исключено, что она – хороша собой и обладает достоинствами, благодаря которым между ними вполне может возникнуть взаимная сердечная склонность. Тогда этот брак станет чем-то большим, чем просто исполнением долга перед родом, и Оливье поступит в соответствии с желанием не только отца, но и матери.

Как же много переменилось в его положении со времени той памятной беседы с нею! И с этими изменениями он вынужден будет считаться.

***

Пока Оливье был младшим в семье, вопрос женитьбы, плохо совместимой с военной службой, для него не стоял вовсе. Поэтому он и не был просватан еще с пеленок. Мать, однако, никогда не могла окончательно смириться с мыслью о том, что у сына не будет семьи, и в тайне мечтала о том, что рано или поздно отыщет способ устроить судьбу своего единственного оставшегося в живых ребенка.

Последний разговор с матерью год назад, перед самой ее кончиной, Оливье помнил во всех подробностях, словно это было вчера. Изабо заболела неожиданно, быстро слегла и находилась при смерти к тому времени, когда сын, срочно вызванный из Ванна письмом отца, прибыл в Ля Фер. Оливье едва поздоровался с отцом и братьями и даже не переоделся с дороги, как его немедленно проводили в опочивальню графини.

Комнату наполнял тяжелый запах лекарственных трав, благовоний и еще чего-то, едва уловимого, но уже незримо присутствовавшего здесь, и чему он не осмеливался дать для себя определение.

Мать лежала на постели, утопая в подушках в полумраке, создаваемом наполовину задернутым пологом кровати. Глаза Изабо были закрыты, она, похоже, спала, но при этом дышала часто и прерывисто. Сын смотрел на нее и с трудом узнавал заострившиеся родные черты на изможденном болезнью лице, окаймленном ореолом разметавшихся светлых волос. Сердце защемило от осознания скорой беды, надвигавшейся стремительно и неотвратимо.

Оливье неслышно опустился на колени у постели умирающей и, не решаясь коснуться губами ее будто восковой руки и потревожить сон, просто зарылся лицом в простыни. Через несколько мгновений он почувствовал, как пальцы матери гладят его голову, легонько перебирая волосы. Это прикосновение наполнило Оливье сладостным тихим покоем, совсем как в детстве, в которое он словно вернулся. Вот так и стоять замерев, не дыша… Только бы это чувство блаженства не прекращалось, длилось как можно дольше!..

Но тут послышался голос графини, такой слабый, что он больше походил на шелест осенней листвы на ветру, и вырвал сына из сладкого сна воспоминаний, снова бросив в кошмар действительности

– Оливье, мальчик мой… Успел! Все-таки успел… Я боялась, что не дождусь вас и уйду не простившись. Послушайте меня…

Оливье обратил к матери лицо. Она не переставая гладила его волосы, и он, желая продлить это мгновение, так и не поднял головы с ее постели:

– Сын мой, мне бы хотелось, чтобы вы создали семью, чтоб у вас были дети, – Изабо запнулась и зашлась удушливым кашлем. Оливье среагировал вмиг, протянул руку к ночному столику со стоящим здесь же отваром из трав и поднес к губам матери, обхватив свободной рукой ее за плечи, приподнимая над подушками. Изабо принялась пить, часто прерываясь, чтобы передохнуть, судорожно сжав при этом пальцами его руку. Когда она напилась, сын очень бережно опустил ее назад на постель.

– Сударыня… Мама, вам не следует говорить! Я позову лека… – начал было Оливье, но умолк, ощутив на руке нажим дрожащих пальцев..

– Не нужно!.. Это неважно… уже… Молчите… у меня мало сил… Вас влечет служба на флоте… И все же… если решитесь связать судьбу с женщиной, сделайте это по любви. Я просила Ангеррана не препятствовать. Вы – не наследник. У него есть Луи и Роже.

Изабо прервалась и закрыла глаза, переводя дух, потом вновь открыла их и медленно стянула с пальца кольцо:

– Вот возьмите… Этот перстень был в числе свадебных подарков вашего отца. Это – фамильный сапфир, доставшийся ему самому от его матери. Кольцо не должно уйти из семьи… Храните его… Если однажды встретите ту, которую захотите взять в жены, передайте перстень ей.

Сын взял кольцо и надел себе на безымянный палец левой руки, перстень пришелся ему как раз впору, словно был заказан на этот палец.

– Я сделаю так, как вы хотите, матушка. Обещаю! – прошептал Оливье, превозмогая душивший его ком в горле и поднося перстень к губам.

Мать сделала ему знак подняться и наклониться, прижалась губами ко лбу Оливье долгим поцелуем, после чего вымолвила с явным трудом, но без дрожи в голосе, позволяя его ладони выскользнуть из своей:

– Теперь ступайте, сын мой. Скажите отцу, пусть позовет священника… он ждет где-то в замке. Прощайте, Оливье, да храни вас Бог.

Оливье еще секунду неотрывно вглядывался в лицо матери, словно желая навеки запечатлеть в памяти ее образ до мельчайших подробностей, медленно склонился в глубоком поклоне, выпрямляясь чуть покачнулся… И уже не оборачиваясь, закусив до крови губу, твердой поступью вышел из комнаты прочь.

Отец остался на ночь в комнате матери. Для самого Оливье это была, наверное, самая долгая ночь в его жизни. Сон упорно не шел… Он взял книгу, но так и просидел отрешенно несколько часов над одной и той же страницей, невольно пытаясь уловить малейший звук. Замок наполняла лишь плотная, гнетущая тишина. Наконец, под утро его глаза сами собой закрылись, и он провалился в темноту… Пока Оливье не знал, что бессонных ночей, подобных этой, в его жизни будет еще очень много…

***

Мать умерла той ночью, тихо, во сне. Словно и впрямь собрала все остававшиеся силы на то, чтобы дождаться сына. И когда он приехал, смерть, милостиво предоставившая ей эту отсрочку, но уже стоявшая на пороге в ожидании своего часа, в конце концов, неумолимо предъявила свои права.

Только после похорон, когда двери фамильного склепа жалобно заскрипели, а затем с глухим стуком навечно захлопнулись за гробом с прахом матери, к Оливье окончательно пришло осознание безвозвратности этой потери. Тогда же он ощутил в душе саднящую пустоту, которая отныне останется с ним навсегда, и которую ничто и никогда не сможет в полной мере заполнить.

Смерть жены не сломила отца. Ангерран не выглядел раздавленным, его осанка продолжала оставаться гордой и величественной, только глаза разом потухли, лицо осунулось, морщины обозначились резче, и сам он весь как-то внезапно постарел. Оливье всегда знал, что отец и мать испытывают друг к другу настоящее искреннее чувство. Его не выставляли напоказ, оно было не для посторонних глаз, но им было пропитано буквально все в доме, и сын, обладавший тонкой чуткостью и интуицией, видел, или, скорее, чувствовал это по едва уловимым взглядам, жестам и поступкам.

То, с каким стоицизмом отец переносил боль утраты, ни словом, ни вздохом не выдав испытываемых чувств, преисполнило Оливье еще большим к нему уважением и желанием на него походить, быть достойным того, чтобы называться его сыном. Глядя на Ангеррана, молодой человек понимал, что дать сейчас волю собственным слезам и стенаниям, которые стремились наружу, разрывая его сердце, означало проявить слабость недостойную отпрыска семьи де Ля Фер и лишь усугубить горе отца. Поэтому Оливье не давал выхода чувствам и безжалостно подавлял их в своей душе. Несколько раз он ловил на себе цепкий взгляд отца и в эти минуты старался не смотреть ему в глаза, опасаясь ненароком выдать свои эмоции.

Неожиданно, это было в самый канун его возвращения в Ванн... Они с отцом обсуждали последние приготовления Оливье к отъезду, стоя у окна. Молодой человек в очередной раз делал вид, что сосредоточенно изучает происходящее во дворе замка, как вдруг почувствовал на своих плечах тяжелую руку отца, крепко обнявшую его и с силой привлекшую к себе. Этот жест продлился каких-то пару секунд и был, наверное, самым сильным проявлением чувств Ангеррана по отношению к младшему сыну, которое Оливье мог припомнить за всю свою жизнь.

Свое объятие граф сопроводил одним единственным словом: «Похож!». Вел ли речь Ангерран о сходстве сына с матерью, или же с ним самим, Оливье так никогда и не узнал. В тот момент задать подобный вопрос отцу показалось неуместным. А тот почти тотчас же перестал удерживать сына и ровным голосом продолжил говорить с Оливье о деталях экипировки. И все же в тот момент Оливье остро, как никогда доселе, почувствовал себя сыном своего отца и был признателен ему за то, что он нашел способ это показать.

Больше сын Ангеррана не видел: при его жизни тот визит Оливье в родительский дом стал последним. И вот теперь не стало братьев, и отца не стало тоже. Оливье внезапно сам стал графом и единственным прямым потомком и рода де Куси, и рода де Ля Фер.

***

За этими воспоминаниями Оливье коротал свой путь. Наконец, вдали на холме показались неприступные крепостные стены и исполинский белокаменный донжон Куси, увенчанный по периметру гигантскими шпилями и величественно вздымавшийся в облака над окружающим пейзажем. Это означало, что до Ля Фера теперь было рукой подать, не более шести лье...

Глава 7. Характер Мари вырисовывается

Всю неделю, последовавшую за ее приездом в Париж, у Мари не было ни секунды свободного времени. Она погрузилась в последние веяния парижской моды, а череду модисток ежедневно сменяли портнихи, портних – белошвейки, белошвеек – башмачники, башмачников – ювелиры… Отец не жалел средств на то, чтобы на своем первом балу в Лувре дочь блистала, затмив красотой и великолепием наряда всех дам при дворе.

Самой Мари несколько досаждало то, что она никак не могла до конца отойти от пережитой в дороге тряски. Почему-то воспоминания о ней обычно одолевали молодую женщину по утрам: едва Мари открывала глаза, как ей начинало казаться, что она опять сидит в карете, катящейся по дорожным ухабам, и к горлу подкатывала тошнота.

Впрочем, довольно быстро Мари инстинктивно нашла способ, как с этим справиться, и велела ставить на ночной столик возле своей кровати кувшин с водой с выжатым в нее соком лимона. Просыпаясь, она сразу выпивала немного этой воды, после чего завтракала прямо в постели чашкой ароматного бульона с хрустящими гренками, и неприятные ощущения полностью пропадали на весь день. К Мари вновь возвращались ее природные энергия и жизнерадостность, а жизнь опять начинала играть яркими красками.

Так ли это было на самом деле, или она просто искусно делала вид, что весела и беззаботна, скрывая от окружающих то, что творилось у нее в душе, однозначно сказать, наверное, не смог бы никто. Предаваться унынию, сидя сложа руки, определенно было не в характере Мари. Сама же она обнаружила, что ей превосходно удается прятать те свои чувства и эмоции, которые она не желала выставлять напоказ.

К явному удовольствию герцога, приготовления к балу, казалось, полностью захватили дочь. Венецианская парча? Чудесно! Благородно переливающийся, играющий на свету дюшес (1)? Изумительно! Жемчуга? Они – восхитительны! Отец не подозревал, что Мари с готовностью соглашалась на все, лишь бы не погружаться в пучину этого липкого, тягучего ожидания, не думать: «Как он там сейчас?», не рваться к нему всем естеством…

Но что она могла поделать? Обнаружившееся по приезде охлаждение в отношениях с отцом никуда не делось и с каждым днем ощущалось все более явно. Это обескураживало и вызывало беспокойство. В детских воспоминаниях ей казалось, что между ней и отцом царило больше тепла и взаимопонимания, герцог баловал дочь и снисходительно относился ко всем ее прихотям. Теперь же в своем желании поскорее выдать ее замуж герцог проявлял удивительную твердость и непреклонность.

Приходилось приспосабливаться к новым реалиям. Поговорить с отцом Мари никак не отваживалась, всячески оттягивая этот момент. Время от времени она украдкой хмурилась оттого, что Оливье все никак не ехал, но утешала себя тем, что прошло, наверное, еще слишком мало времени, чтобы муж успел поправиться и добраться до Парижа... Ей не единожды приходила в голову мысль раздобыть мужское платье, коня и самой умчаться в Ванн подальше от всего… К нему! Но одна бы она не доехала, денег на дорогу взять было неоткуда… Значит, самым разумным было набраться терпения и ждать Оливье там, где он сможет ее легко отыскать. А чтобы ждать, нужно было себя отвлечь.

Была еще причина, по которой Мари принимала в подготовке к балу самое деятельное участие, несмотря на все ее беспокойство о муже: на балу ее ждала встреча с королевской четой. И она прекрасно понимала, что ее будущее зависит от этой встречи. Даже в полубессознательном состоянии Мари никогда бы не забыла, что в ее жилах течет кровь рода де Роан, а брак с Оливье отныне давал ей право и на принадлежность к клану де Куси. Конечно, пределом мечтаний Мари было бы быть представленной ко двору своим законным супругом, ведь именно это соответствовало бы устоявшимся правилам и нормам высшего света.

Увы, в силу объективных обстоятельств этой ее мечте пока осуществиться было не суждено. Несмотря на это, а, возможно, как раз и поэтому тоже, она полагала вопросом чести впервые появиться при дворе в наряде, соответствующем ее рангу, произведя должное впечатление в свете, и уделяла работе мастеровых самое пристальное и придирчивое внимание, не упуская ни одной, даже самой незначительной мелочи.

Таким образом, окружающая Мари действительность ежедневно раздваивалась, распадаясь на две составляющие, существующие независимо друг от друга: неотступные мысли об Оливье – с одной стороны, и суматоха хлопот, становившихся все оживленнее по мере того, как приближался назначенный для бала день, – с другой.

И только жених занимал ее гораздо меньше всего остального, но сбрасывать со счетов его было нельзя. От того, каким окажется его характер, в значительной мере зависело, какую линию поведения должна будет избрать Мари в ожидании приезда мужа.

***

Накануне бала герцог де Монбазон застал дочь в ее комнате, в задумчивости расхаживающей между разложенными туалетами, раскрытыми шкатулками с драгоценностями и расставленными на полу парами обуви и сосредоточенно размышляющей, на чем из всего этого остановить выбор для завтрашнего торжества. С момента возвращения Мари и последовавшей тотчас же ее размолвки с отцом, оба избегали возвращаться к теме сватовства герцога де Люина. Но теперь Эркюль решил, что ему следует, более не откладывая, поговорить с дочерью.

– Мари, герцог де Люин будет завтра на балу. Я рассчитываю на ваше здравомыслие и на то, что вы будьте умницей. Прошу, отнеситесь к герцогу с надлежащим радушием. Поймите, с утратой королевой-матерью ее влияния положение нашей семьи тоже может пошатнуться. Я вас люблю, но теперь у вас есть сестра и мачеха, я обязан беспокоиться и об их будущем тоже! Этот союз – залог нашего общего благополучия.

Мари подумала про себя, что не вполне понимает, почему ее должно волновать будущее совершенно незнакомых ей женщины и младенца до такой степени, чтобы заставить пойти на клятвопреступление и предать любимого человека, но спорить сейчас ей совсем не хотелось. Да и для серьезного разговора необходимо было выбрать подходящий момент. Поэтому она просто на секунду оставила свое занятие, подошла к отцу и, мило улыбнувшись, подставила ему лоб для поцелуя.

– Отец, смею заметить, я всегда была умницей! Отчего же нынче вы во мне сомневаетесь? – и, прежде чем герцог нашел, что ей на это ответить, тотчас сменила опасную тему: – Лучше ответьте, как вы полагаете, завтра я буду смотреться более выигрышно в коралловом или фиолетовом? А может, в красном?... Право, я никак не могу решить!

Герцог, никак не ожидавший, что Мари решит обратиться к нему за советом по такому поводу, почувствовал себя совершенно обескураженным:

– Дочь моя, увольте меня от этих ваших дамских штучек! Я в этом ровно ничего не смыслю. Я сделал все от меня зависящее, чтобы вы не испытывали недостатка в выборе нарядов для вашего первого выхода в свет, остальное – не моя забота. Одно могу сказать: Его Величество – весьма суров, хоть и справедлив. Он вообще крайне не любит все эти светские увеселения, но герцогу де Люину удалось убедить его доставить удовольствие королеве в годовщину их свадьбы. Зная нрав Людовика, могу лишь посоветовать: позаботьтесь о том, чтобы ваш наряд не был излишне вызывающим.

Я, пожалуй, пойду. От такого обилия тряпок у меня в глазах рябит и начинает болеть голова.

Эркюль вновь поцеловал дочь и спешно ретировался, слыша, как та продолжила деловито рассуждать:

– Значит, надену фиолетовое… Тем более, сейчас этот цвет – на пике моды!

Едва за отцом закрылась дверь, Мари вздохнула с видимым облегчением, скрывать которое больше не было нужды. Все же ей удалось избежать неприятного разговора и отложить его до более удачного момента. А заодно получить несколько ценных для себя сведений. То, что она узнала о характере Людовика, ей не понравилось. При ее собственной натуре поладить с монархом будет весьма непросто! Однако, король есть король, а значит, придется приложить усилия.

Зато становилось очевидным, что де Люин и впрямь обладает влиянием. Следовательно, с ним нужно подружиться. Но при этом исхитриться сделать так, чтобы их отношения оставались неопределенными и вместе с тем в них сохранялась бы дистанция, что позволит ей дождаться Оливье, избежав открытого конфликта с отцом. Насколько трудной будет эта задача, заранее предугадать было невозможно. Прежде следовало познакомиться с герцогом.

Мари знаком велела горничной унести все наряды и оставить лишь платье из фиолетового дюшеса с нижней юбкой и лифом из золотой парчи, богато расшитой узорами, и туфли с бантами в тон платью. От фрезы Мари наотрез отказалась, отдав предпочтение отложному воротнику из брабантского кружева, который, однако, застегивался под самое горло – не стоило при первой же встрече провоцировать чопорного короля на негативное к себе отношение излишне откровенным вырезом. У платья были пышные рукава из золотого атласа, которые перехватывались лентами в нескольких местах, образуя буфы, а завершали их манжеты из того же кружева, что и воротник.

Определившись с платьем, Мари села к туалетному столику и долго перебирала и примеряла украшения, пока не остановила свой выбор на изысканном жемчужном ожерелье и серьгах с жемчужинами-каплями. Это занятие вконец утомило Мари, которая почувствовала, что глаза у нее слипаются сами собой: отчего-то с момента своего возвращения в Париж она непрерывно испытывала усталость, и ее то и дело клонило в сон.

Наскоро поужинав, Мари отправилась спать в предвкушении завтрашнего дня, вполне удовлетворенная собой в абсолютной уверенности в том, что ее появление при дворе не пройдет незамеченным.

(1) Дюшес – изысканная ткань из натурального шелка, изготовляемая методом атласного переплетения, напоминающая блеском атлас, а фактурой – тафту.

Глава 8. Бал в Лувре

К десяти часам вечера следующего дня Большой зал Лувра ярко озарился светом двухсот канделябров со свечами из белого воска. Их огонь, мерцая и переливаясь, заиграл в золоте роскошных гобеленов на стенах. Взмахнув смычками, скрипачи коснулись струн, зазвучала непринужденная музыка, и пространство стало заполняться приглашенными. Они блистали великолепием нарядов, сверкали обилием драгоценностей и расточали лучезарные улыбки.

В одиннадцать церемониймейстер объявил, что прибыла вдовствующая королева. Собравшиеся расступились, низко склонились и образовали живой коридор. Грациозно присев в глубоком реверансе, Мари проводила взглядом пышное платье из черного бархата, диссонировавшее с окружающей пестротой. Колыхаясь и шурша по паркету, оно проплыло по залу, и девушка на миг подняла глаза. Мария Медичи проследовала к помосту с установленными на нем двумя тронами под балдахином из голубого бархата расшитого золотыми лилиями, и важно опустилась в стоящее рядом кресло.

Выпрямиться Мари не успела: гул приветствий возвестил о появлении короля, который шествовал рука об руку со своей венценосной супругой в окружении свиты приближенных вельмож.

Нет, это совершенно невыносимо! Изучать узор на паркете, когда она должна быть в курсе всего, что происходит… Мари едва заметно приподняла голову и удовлетворенно констатировала, что сквозь ресницы открывается вполне сносный обзор на ассамблею, в первых рядах которой она стояла рядом со своим отцом.

Король и молодая королева заняли свои места на возвышении. Гости поднялись и расположились по периметру зала. Стоящий прямо за спиной Людовика высокий, худощавый мужчина лет сорока, приятной наружности, с мягкими манерами, в светлом колете с синим кантом и высоким воротником с богатым кружевом наклонился к королю и что-то тихо ему сказал.

Людовик сделал знак отцу Мари, одновременно с этим церемониймейстер громко произнес:

– Его светлость главный ловчий Франции, герцог де Роан-Монбазон граф де Рошфор! Мадемуазель де Роан-Монбазон!

При звуке ее имени сердце Мари затрепетало от волнения, но она моментально овладела собой. Герцог вышел на середину зала перед возвышением и церемонно поклонился королевской чете и королеве-матери. Дочь присела с чарующей улыбкой и, взмахнув ресницами, опустила глаза. При этом, несмотря на тяжелое платье, спина ее осталась исключительно прямой, движения – непринужденными, а в каждом жесте сквозила точно выверенная смесь изящества и почтения. Пока отец целовал руки обеим королевам, Мари в ожидании позволения подняться незаметно разглядывала сидевших перед нею царственных особ.

Последний раз Людовика она видела еще в детстве. Превратившийся в молодого мужчину король был миловиден, но впечатление портило замкнутое выражение лица с оттенком спеси, за которой читалась неуверенность в себе.

– Приветствуем вас, герцог! Мы счастливы видеть вас и вашу дочь! – Произнося эти слова, король хотел казаться приветливым, но выглядел скорее угрюмо. Похоже, праздник, едва начавшись, уже изрядно утомил его.

По знаку монарха Мари выпрямилась, ловко отбросив шлейф ударом ноги, и элегантно подхватила юбки. Полшага назад, шаг в сторону, новый реверанс перед Анной Австрийской и новый внимательный взгляд сквозь ресницы. Молодая королева была по-настоящему красива, а ее глаза совершенной формы и изумительного изумрудного оттенка светились неподдельной радостью человека, в жизни которого не слишком много развлечений. Мари подошла к Анне, склонилась к ее руке, поражавшей красотой очертаний, и ощутила, как внутри все сжалось от мгновенно возникшего сочувствия и симпатии.

Мари вновь отступила, сместилась и в третий раз присела, уже перед Марией Медичи, все так же смотря во все глаза сквозь полуопущенные ресницы и чувствуя, как глаза королевы-матери, слегка навыкате на уже основательно расплывшемся лице с двойным подбородком, в свою очередь принялись буравить ее взглядом.

– Ну, герцог, показывай свое сокровище! Хороша крестница, ох, хороша! Подойди ко мне, прелестница.

Мари приблизилась.

– Я слышала, тебя сватает де Люин? На твоем месте я бы как следует подумала. Он нынче в фаворе у моего сына, но благосклонность короля переменчива, – вполголоса вымолвила вдовствующая королева, целуя Мари в лоб.

– Благодарю вас, мадам, я непременно воспользуюсь вашим советом, – так же тихо ответила Мари: совет как нельзя лучше соответствовал ее собственным желаниям.

– Не нравится мне твой взгляд, плутовка, – уже громко продолжила Мария Медичи, – надеюсь, ты будешь благотворно влиять на мою дочь.

Мари лишь потупилась, старательно изобразив на лице самое невинное выражение и, поняв, что разговор окончен, не поворачиваясь, пятясь отошла и вернулась на свое место рядом с отцом.

Музыканты дали сигнал к началу бала, традиционно открывавшемуся бранлем. Король подал руку королеве и вывел ее на середину зала. За ними вереницей стали выстраиваться пары придворных. Мари увидела, как к ней подошел тот самый мужчина в светлом колете, которого она заметила ранее за спиной короля, и галантно поклонился.

– Мадемуазель, позвольте вам представить Шарля д’Альбера герцога де Люина, который просит вас подарить ему танец, – прокомментировал отец.

– Сударь, ваша дочь еще более прекрасна, чем я мог вообразить в своих мечтах!

В ответ Мари присела ровно настолько, насколько требовал этикет, ни больше ни меньше, лишь на миг взглянула де Люину в глаза, а затем одарила герцога обворожительной улыбкой и подала ему руку, которой он, склонившись, коснулся губами. Мари все так же из-под ресниц слегка скосила взгляд в сторону отца, отметив про себя, как он довольно хмыкнул.

Де Люин провел Мари к центру зала и стал вместе с ней следом за королем и королевой. В монастыре воспитанницам преподавали танцы, Мари их обожала и танцевала виртуозно. Поэтому сейчас она собиралась насладиться ими в полной мере. Все фигуры она исполняла не задумываясь, продолжая вести свои наблюдения. Почти сразу она уловила, что герцог робел перед ней, несмотря на то, что был значительно старше. Он смотрел на нее с нескрываемым благоговением и при этом жадно и с надеждой ловил каждый взгляд, каждый жест, каждую мимолетную улыбку.

Мари вспомнила мужа. В начале их знакомства, за неимением опыта, она не смогла разгадать в поведении Оливье чувства, которые тот к тому же тщательно скрывал. Теперь, оглядываясь назад, она лучше понимала все то, что раньше ускользнуло от ее внимания. И сравнивала с тем, как держался с ней де Люин, непроизвольно отмечая разницу. В Оливье наряду с почтением и восхищением присутствовала спокойная уверенность. Оливье не искал ее расположения, а просто делал все, чтобы доставить ей удовольствие, и это получалось у него естественно. Де Люин был скучен. Мари читала его как раскрытую книгу и понимала, что хозяйка ситуации здесь она. Такое положение вещей ее устраивало как нельзя более.

Первая серия па бранля завершилась, Людовик и Анна разошлись, обошли танцующих с двух сторон и вновь стали вместе уже в самом конце. Мари и герцог вышли вперед, а закончив свою серию, опять заняли место позади королевской четы. Теперь на первое место вышла третья пара.

В какой-то момент, когда де Люин оказался совсем близко от нее, в нос Мари ударила удушающая смесь жасмина и корицы духов герцога, от которой на нее вдруг накатила дурнота. Она стиснула зубы, изо всех сил стараясь не делать глубокий вдох, и при этом продолжила улыбаться, машинально повторяя серию несложных па: два шага влево, два шага вправо, хлопок, подскок, разворот…

Танец обещал быть долгим. И снова: два шага влево, два шага вправо, хлопок, подскок, разворот… «О Боги! Только бы не стошнило». Два шага влево, два шага вправо, хлопок, подскок, разворот… Наконец король и королева вновь оказались во главе колонны, танец завершился, а с ним и мучения Мари. После обмена реверансами герцог обеспокоенно посмотрел на свою партнершу, заметив ее бледность:

– Мадемуазель, здесь душно, простите меня, не согласитесь ли вы пройти со мной к окну?

– Да, герцог, будьте столь любезны, проводите меня к моему отцу, он как раз там стоит. И, если позволите, я хотела бы попросить вас об одном небольшом одолжении...

– Вы можете просить меня обо всем, что вам будет угодно! – с жаром ответил де Люин.

– О, мне, право, неловко… Но, не могли бы вы сменить духи? Ужасно не люблю жасмин! – Мари сопроводила свои слова самой очаровательной, чуть смущенной улыбкой.

– И только? – герцог выглядел сконфуженным. – Ведь это – сущая безделица! Я готов сделать ради вас во сто крат больше!

– Я подумаю, – весело засмеялась Мари своим переливчатым, как хрустальный колокольчик, смехом. – Но, мне не хотелось бы слишком злоупотреблять вашим ко мне расположением с самых первых минут.

– Весьма сожалею, что невольно стал источником неприятных для вас ощущений, но я не мог предположить, жасмин сейчас в моде. Смею ли я надеяться, что, несмотря на это, вы подарите мне сегодня еще и куранту?

Мари мысленно оценила свои силы. К счастью, куранту танцевали всего дважды с разными партнерами, и она длилась не так долго, как бранль, поэтому она кивнула с улыбкой в знак согласия. Людовик и Анна Австрийская как раз вновь вышли в центр и начали танец уже только вдвоем. Тем временем де Люин подвел Мари к отцу, и она с наслаждением вдохнула прохладный ветерок от окна, почувствовав огромное облегчение.

При виде дочери и ее кавалера герцог де Роан-Монбазон решил, не откладывая, перейти к делу:

– Дочь моя, как я уже говорил вам, герцог де Люин оказал нам честь, попросив вашей руки…

– И смею надеяться, мадемуазель ответит согласием… – подхватил де Люин.

– Разумеется, она согласна, - поспешил ответить отец Мари вместо дочери, и молодой женщине показалось, что почва ушла у нее из-под ног. В этот момент неожиданно подоспела помощь оттуда, откуда она ждала ее менее всего.

– Простите, сударь, но я хотел бы услышать это от нее самой, – вмешался де Люин. – Говорите смело, мадемуазель! Я приму ваш ответ, каким бы он ни был.

Де Люин почтительно поклонился молодой женщине.

Мари с нескрываемой благодарностью взглянула на него, почувствовав, как в ней зарождается симпатия к этому человеку.

Она быстро оценила ситуацию: ответить категоричным отказом прямо сейчас было недальновидно, с де Люином следовало дружить, а при дворе ей потребуются союзники. Лучшей опоры, чем фаворит короля, обладающий неоспоримым влиянием на Людовика, ей не найти. Кроме того, если ситуация останется неопределенной, это не позволит отцу заняться поисками для нее новой партии, а ей самой даст выигрыш во времени.

– Я весьма польщена честью, которую вы мне оказали, герцог! Но мы ведь с вами совсем незнакомы… пока…

– Вы правы, мадемуазель, к моему безмерному огорчению, я не имел удовольствия знать вас раньше. К счастью, эта беда поправима, при дворе у нас будет возможность узнать друг друга лучше, и я тешу себя надеждой, что мне удастся снискать ваше расположение, – де Люин заметил протестующий жест со стороны отца Мари и учтиво поклонился ему: – Простите, сударь, я не хочу и не стану неволить вашу дочь и брать ее в жены против ее желания. Благоразумие мадемуазель де Роан-Монбазон делает ей честь, к тому же она еще столь юна! Думаю, нам следует отложить вопрос помолвки и вернуться к нему через год, когда вашей дочери исполнится шестнадцать.

Не беспокойтесь, мои намерения на ее счет самые серьезные, особенно теперь, когда я увидел ее воочию. Я их не изменю. Чтобы вас в этом уверить, в дополнение к патенту на должность фрейлины Анны Австрийской я завтра же испрошу у Его Величества для мадемуазель привилегию на право табурета, она сможет сидеть в присутствии коронованных особ так же, как принцессы крови.

Прошу прощения, я ненадолго оставлю вас: король заканчивает танец, и моя очередь танцевать с Ее Величеством. Затем я вернусь, чтобы пригласить мадемуазель де Роан-Монбазон на куранту, которую она мне обещала.

Герцог де Люин вновь поклонился и пошел по направлению к королевской чете. Мари повернулась к отцу, глаза которого метали молнии. Он с трудом сдерживал гнев:

– Мадемуазель! Что все это означает? Что вы себе позволяете?

– Право, отец, я не понимаю… Все идет, как нельзя лучше! Не думаю, что ошибусь, если скажу, что де Люин уже в меня влюблен, – Мари сияла от радости, все складывалось так, как она хотела к полному ее удовольствию.

– Дочь моя, откуда такие познания, могу я узнать? Что вообще вы понимаете в любви? Признаюсь, что первым бы удивился, если бы при монастырях обучали этой науке! Уж не знаю, каких книг вы там начитались, сестрам следовало строже следить за вами и запирать библиотеку на ключ.

Меж тем танец де Люина с королевой подходил к концу, а герцог де Роан-Монбазон продолжал бушевать и никак не мог успокоиться:

– Как бы там ни было, имейте в виду, если вы расстроите этот брак, пеняйте на себя! Герцог был столь любезен, что дал вам отсрочку? Очень опрометчиво с его стороны, но пусть так! Однако через год, если потребуется, я собственноручно поволоку вас под венец с ним.

– Поверьте, отец, в этом не будет нужды. Но тише, молю вас, герцог проводил Ее Величество на ее место и снова идет к нам. И прошу, предоставьте все мне…

Мари встретила возвратившегося де Люина неотразимой улыбкой, подала ему руку и вышла с ним на середину зала. Куранта состояла из более сложных фигур, чем бранль. Это была серия скользящих по паркету па, которые партнеры исполняли по очереди, оставаясь, большую часть времени, на расстоянии друг от друга. Поэтому Мари не так страдала от запаха духов герцога и на этот раз смогла получить от танца удовольствие.

Вначале солировал мужчина, а дама лишь снисходительно взирала, обмахиваясь веером, на исполняемые им фигуры, напоминающие флирт. Закончив серию, кавалер отбирал у нее веер, и дама включалась в танец-заигрывание, спустя некоторое время делала жест, требуя свой веер обратно, получала его, и после нескольких совместных па пара завершала танец реверансом.

Второй раз Мари танцевала с другим партнером, который затем проводил ее к отцу, беседовавшему у окна с герцогом де Люином, а сам пошел приглашать следующую даму. На этот раз Эркюль де Роан-Монбазон имел очень довольный вид.

– Герцог весьма лестно о вас отзывался, мадемуазель, – отец сказал это дочери, даже не пытаясь скрыть свою гордость.

– Я вам очень признательна, сударь! Однако после танцев я просто умираю от голода, у меня даже темнеет в глазах… – Мари отметила про себя, что, как ни странно, это отнюдь не было преувеличением. Вечер выдался более утомительным, чем она могла предположить.

– О, простите мне мою оплошность, мадемуазель, как я мог не подумать! Закуски как раз сервировали, – де Люин вновь смутился, – я немедленно схожу и лично что-нибудь принесу.

– А ведь похоже, вы в самом деле его очаровали, – самодовольно заметил отец Мари, едва де Люин отошел на некоторое расстояние. – Уж не знаю, как вам это удалось, с вашим-то характером, но герцог от вас без ума. А привилегия на право табурета, которую герцог обещал получить для вас – это неслыханная честь!

– Отец, я не зря просила вас мне доверять, – радостно засмеялась Мари в ответ.

Де Люин вскоре вернулся с тарелкой в одной руке и бокалом вина в другой:

– Прошу мадемуазель, это должно позволить вам подкрепить силы. Здесь профитроли, начиненные перепелкой с трюфелями. Отведайте, у королевского повара они изумительны.

Мари с наслаждением принялась поглощать профитроль, чувствуя, что голодна настолько, что, казалось, могла бы проглотить их не меньше дюжины. Однако, съев один, неожиданно для себя почувствовала, что больше не в состоянии осилить ни кусочка. К горлу опять подступила тошнота. Мари непроизвольно поморщилась.

– Мадемуазель, что-то не так? – в замешательстве спросил де Люин.

– Мне право неловко, сударь, но мне кажется, у этих профитролей странный вкус, вы не находите? Я, наверное, больше не голодна, – Мари протянула руку к бокалу с легким вином и стала пить мелкими глотками, чтобы избавиться от неприятного привкуса во рту.

– Да нет, они превосходны, – растерялся герцог. – Возможно, это из-за трюфелей? Что ж, если мадемуазель сыта, угощайтесь, сударь.

Де Люин протянул тарелку с оставшимися профитролями отцу Мари, который принялся за них, не заставив себя упрашивать. Тем временем Мари заметила, как к ним приближается какая-то пара. Мужчина был очень похож на де Люина и практически одного с ним возраста, но черты его лица были жестче, а его спутница оказалась Мари знакома. Она с удивлением узнала одну из воспитанниц Ваннского монастыря, которая была старше ее на пару лет, и отношения с которой у нее были натянутыми.

– Мадемуазель, сударь, позвольте вам представить моего брата Оноре д’Альбера, герцога де Шона и его невесту Клер Шарлотту Эжени д’Айи, – обратился герцог де Люин к Мари и ее отцу. – Их свадьба назначена на январь.

Глава 9. Хозяин

Граф де Ля Фер стоял у окна и окидывал взглядом гостей, приглашенных графиней де Рибмон на рождественский обед и входящих сейчас в ее салон в особняке в Сен-Кантене. С появлением каждого нового лица это провинциальное общество все более явственно напоминало ему светские мероприятия в Ванне, к которым он никогда не питал особого пристрастия, и начинало наводить скуку. Эту скуку он сейчас тщательно скрывал.

Прошел месяц с тех пор, как Оливье вернулся в родовое поместье. Буквально через неделю после его приезда графиня, бывшая родной сестрой Ангеррана, появилась на пороге Ля Фера, не дожидаясь, пока Оливье первым нанесет ей визит вежливости. Чертами лица Од де Рибмон, с которой Оливье до этого не встречался, напоминала брата, но была полной противоположностью ему по темпераменту. Своих собственных троих взрослых детей графине, которая к тому же несколько лет назад овдовела, по всей видимости, было недостаточно, чтобы полностью занять ее деятельную натуру. И теперь, на правах старшей в семье, она, похоже, намеревалась взять под свой полный и неусыпный контроль еще и племянника. При этом Оливье хватило пары минут при первой же встрече с нею, чтобы понять, что особо теплых чувств тетка к нему не питает.

Граф де Ля Фер принял родственницу в нижней зале замка. Здесь на стене в череде портретов его предков отныне заняли свое место портреты матери, отца и обоих братьев.

– Добро пожаловать в Ля Фер, мадам! Надеюсь, дорога была не слишком утомительной, – приветствовал Оливье графиню, учтиво склоняясь над ее рукой, обтянутой тонкой кожей перчатки, которая была обильно надушена чем-то приторно-терпким. Аромат был таким тяжелым, что графа охватило острое желание подойти к окну, настежь распахнуть его и впустить в комнату волну зимней свежести.

Вместо этого он был вынужден проводить гостью вглубь залы и усадить у камина во всю стену, в котором жарко потрескивали поленья. По его знаку лакей принес фрукты и вино и поставил их на стоящий здесь же столик. Хозяин жестом отпустил слугу и сам наполнил два бокала, один из которых подал графине, а второй взял сам и расположился в кресле напротив.

От внимания молодого человека не ускользнуло, что тетка оценивающе рассматривает его, то и дело краем глаза поглядывая на портрет его отца, на который сквозь витраж в верхней части окна сейчас ярким пятном падал узкий луч предзакатного солнца.

В полумраке просторной залы Оливье неспешно потягивал шамбертен. Это вино, рожденное на виноградниках Бургундии, славилось своим глубоким рубиновым цветом и мощным, сухим вкусом, за который его издавна именовали королем вин. Его сложный, благородный букет с тонами спелой вишни, подлеска и пряностей хоть как-то перебивал резкий запах жасмина с мускусом духов графини. Оливье грел бокал в ладони, созерцая, как в тяжелом стекле играют багряные отсветы полыхавшего перед ним пламени, и этот терпкий, согревающий глоток возвращал ему привычное хладнокровие.

Граф не торопился прервать молчание, терпеливо ожидая, пока гостья закончит свое занятие и заговорит. Наконец, она, очевидно, пришла к какому-то удовлетворительному для себя заключению и вымолвила:

– Ну, здравствуй, племянник! Значит, это ты теперь хозяин Ля Фера…

Уголки губ графа тронула едва заметная улыбка, он слегка склонил голову и ответил:

– Видимо, я, мадам, раз сижу здесь сейчас перед вами по праву единственного прямого потомка рода.

– Да, судя по всему, ты и в самом деле сын Ангеррана.

– Признаться, я не подозревал, что у кого-то были сомнения на это счет, – произнес Оливье с примесью легкого удивления в голосе.

– Было время, когда твой отец отнюдь не был в этом так уверен. После того, как покойный король наш Генрих проявлял к твоей матери слишком живой интерес.

– Простите, сударыня, но я никогда не интересовался дворцовыми сплетнями, – парировал Оливье ровным тоном, в котором, тем не менее, послышались явные нотки металла. – Репутация графини де Ля Фер всегда была абсолютно безупречной, чтобы допустить мысль о том, что подобные пересуды могут иметь под собой хоть какую-то почву. Как бы там ни было, в мои намерения не входит обсуждать личную жизнь моих родителей даже с моими ближайшими родственниками. Я законный наследник Ля Фера и уже вступил в права – это все, что имеет сейчас значение.

– Теперь я действительно вижу, ты истинный сын своего отца. Хоть и не знаю, в твоем характере больше от Ангеррана или от Изабо. Она всегда была гордячкой, – скривила губы графиня.

– Я счастлив, сударыня, тем, что похож не только на своего отца, но и на свою мать, – любезно улыбнулся в ответ Оливье, однако, его глаза излучали холод.

До ушей Оливье, конечно же, дошла история о том, как его мать отвергла ухаживания короля. Изабо ответила тогда Генриху: «Государь, мой род не достаточно хорош для того, чтобы я могла стать вашей женой, но он слишком хорош, чтобы я стала вашей любовницей». Этим она снискала уважение короля, который раз и навсегда оставил свои притязания, несмотря на то, что был большим дамским угодником. И все же Ангерран не сразу признал в Оливье своего сына и сделал это только тогда, когда внешнее сходство мальчика с ним стало совсем уже очевидным.

Потому так важен был для Оливье тот секундный порыв отца год назад, окончательно поставивший для молодого человека точку в этом вопросе. То, что тетка напомнила Оливье о том эпизоде с его матерью, было ему неприятно, но он постарался ничем не выказать того, что задет. И при этом недвусмысленно дал понять, что любое продолжение разговора на данную тему – неуместно. Граф словно невзначай очерчивал вокруг себя невидимую грань, преступить которую не будет дозволено никому.

Од де Рибмон немедленно это почувствовала – на мгновение ей показалось, что в зале незримо возникла тень ее брата – и она поспешила перевести разговор:

– Быть сеньором де Ля Фер – очень большая ответственность, а ты еще так молод. Ты уверен, что тебе это по силам? Думаю, ты нуждаешься в советах старших членов семьи.

– В ваших, тетушка? – новая легкая улыбка на губах графа свидетельствовала о том, что он прекрасно понял намек. Оливье опять сделал небольшой учтивый поклон и продолжил, не дожидаясь ответа графини, показывая тем самым, что в нем нет нужды: – Я непременно обращусь к вам за ними, как только почувствую в этом потребность. Но отец вел дела безупречно, а благодаря мэтру Фурдену и Жерому, нашему управляющему, я уже начал во все вникать и пока справляюсь.

– Тебе следует как можно скорее жениться, роду де Ля Фер необходимо дать наследника. Не забывай, что мы потомки самих де Куси.

При этих словах тетки Оливье вздрогнул: ему почудилось, что он уже однажды слышал это почти в тех же самых выражениях. Но этого просто не может быть! Он простился с матерью, когда еще были живы старшие братья, и наследником рода был не он. Отца с тех пор он тоже больше не видел. И хотя в своем последнем письме сыну Ангерран поднимал вопрос его женитьбы, слова там были иными. Опять одно из этих наваждений, которые то и дело преследуют его после полученной травмы. Он вновь и вновь словно пытается вспомнить что-то важное, но попытки все так же тщетны и понапрасну изводят. Граф едва заметно передернул плечами, освобождаясь от секундного помрачения, и ответил:

– Вы правы, сударыня. Отец писал мне о дочери барона де Ля Люссе, как о возможной претендентке на роль моей невесты. Я планирую в скорости с ней познакомиться.

– Не затягивай с этим: на твое счастье она пока не просватана, но это может случиться в любой момент. Катрин де Ля Люссе и в самом деле составила бы достойную партию любому: богата, знатна и хороша собой. Я и сама была бы не прочь видеть ее своей невесткой, но мой сын Этьен моложе ее, а барон де Ля Люссе предпочтет для своей дочери графство де Ля Фер графству де Рибмон. Ведь прямой наследник Куси – ты, – при этих словах графини Оливье почувствовал, что это обстоятельство отнюдь не приводит ее в восторг. Она меж тем встала и добавила: – Приезжай ко мне на Рождество, я все устрою. Ну, мне пора, племянник, проводи меня до кареты.

Графиня уехала, а Оливье остался стоять на крыльце с упоением вбирая в легкие морозный воздух, о котором мечтал на протяжении последних пары часов. На землю медленно сходила ночная мгла, а на потемневшем небе одна за другой стали вспыхивать искорки звезд, подобно тому, как в бальной зале в канделябрах загораются свечи. Оливье еще немного постоял, завороженный волшебным спектаклем, который манил его, увлекая куда-то вдаль за собой… Наконец, нехотя отвел от неба взгляд, повернулся и медленно пошел в дом.

***

Весь декабрь Оливье осваивал новую для себя роль, и поначалу она была для него совсем не очевидна. Жизнь в одночасье переменилась, и он не мог ответить даже себе, радуют его эти перемены или страшат. Вероятно, и то, и другое. Ответственность и впрямь была колоссальной. А все поколения предков, покрывшие его род славой в былые века, безмолвно взирали на него с портретов в нижней зале, не позволяя об этой ответственности забыть.

Самым трудным было то, что рядом не было отца, который мог бы подсказать, направить его действия советом или личным примером. И хотя Ангерран де Ля Фер оставил сыну поместье в идеальном порядке, постигать науку управления имением Оливье приходилось в одиночестве, полагаясь лишь на себя самого.

Когда по возвращении Оливье переступил порог отчего замка, ему показалось, что тот резонирует какой-то звенящей, пугающей пустотой. Конечно, Жером, извещенный мэтром Фурденом, все подготовил к приезду молодого господина, слуги были на месте и заняты делом, но теперь тут не было ни отца, ни матери, ни братьев. Замок казался чужим и неприступным, как если бы Оливье должен был штурмовать его со стороны крепостных стен. Молодому человеку, росшему вначале в имении бабушки в Берри, а затем у дяди в Бражелоне, и бывавшему в Ля Фере редкими наездами, никак не удавалось почувствовать себя здесь дома.

Сразу по приезде Оливье велел приготовить для себя свою прежнюю спальню, в которой всегда ночевал, бывая в родительском доме. В ней теперь коротал он ночи за чтением, размышлениями, засыпая под утро с трудом… А днем часами бесцельно бродил по замку, открывая одну дверь за другой, словно искал кого-то и не находил. И не мог свыкнуться с мыслью, что теперь он один хозяин всего этого. В спальню матери, спальню отца и отцовский кабинет он и вовсе не решался войти, не в силах избавиться от чувства, что совершит нечто запретное, кощунственное.

Время от времени ему на глаза попадался Жером, терпеливо ожидающий распоряжений, а Оливье все не мог решить, какие распоряжения ему следует отдать. На флоте все было привычно, просто и понятно, в имении все было внове, все было незнакомо.

В таком подобии апатии Оливье провел первые два дня. А на третий ранним утром спустился в нижнюю залу, долго вглядывался поочередно в глаза отца и матери на портретах. Наконец, очевидно приняв для себя какое-то решение, резко тряхнул головой, словно выходя из оцепенения, и уверенным шагом направился к отцовскому кабинету. В дверях он чуть замешкался, взявшись за круглую бронзовую ручку, пока не почувствовал, как тяжелый металл в ладони постепенно наливается теплом, словно оживая. И это ощущение тепла заставило растаять последние сомнения и рассеяло их без следа. Оливье повернул ручку, дверь распахнулась, и он не колеблясь шагнул в теперь уже свой кабинет.

Граф прошел к окну и отдернул тяжелые шторы, впуская в комнату белесый свет холодного зимнего утра. Вернулся к массивному резному бюро из черного дерева и сел за него, придвинув стоящее рядом высокое кресло. Все предметы на столе – письменные принадлежности, небольшая стопка книг и несколько писем – лежали каждый на своем месте без следов пыли, о чем, как и прежде, регулярно заботилась прислуга. Все выглядело так, словно прежнего хозяина неожиданно прервали и он отлучился ненадолго… И вот уже новый хозяин сменил его, ничем не нарушив привычного хода вещей.

Оливье чуть передвинул прибор с гусиными перьями, благоговейно провел рукой по тисненой поверхности самой верхней из книг. Сафьяновый переплет отозвался под пальцами почти шелковистой мягкостью выделки. Очевидно, отец перечитывал ее незадолго до того, как болезнь, от которой он так и не оправился, скосила его. Сын бережно взял в руки книгу, оказавшуюся томиком Плутарха, и отогнул серебряные застежки. Книга раскрылась, взгляд Оливье упал на строки, в которых ему послышался густой баритон Ангеррана: «Мужество и стойкость потребны людям не только против оружия врагов, но и равным образом против всяких ударов». При всей своей очевидности, слова звучали отцовским напутствием. Но какой скрытый смысл они заключали? Оливье вернул Плутарха на прежнее место, открыл верхний ящик бюро и вынул тетрадь, сплошь исписанную мелким уверенным почерком.

Остаток дня Оливье провел, разбирая бумаги отца, а вечером велел стелить себе постель в отцовской спальне, тоже ставшей отныне его. Графу де Ля Фер оставалось найти ту, которую сочтет достойной того, чтобы занять спальню матери и стать первой дамой провинции.

***

До Рождества Оливье тетку больше не видел, с головой погрузившись в дела поместья. Но пренебречь приглашением было бы неучтиво, а рождественский обед у графини был идеальным поводом, чтобы наконец познакомиться с мадемуазель де Ля Люссе.

– Похоже, не я один умираю со скуки на этом почтенном собрании, – услышал Оливье низкий, чуть хрипловатый голос у себя за спиной. Граф медленно обернулся, ничем не выказав своего удивления подобной фамильярностью. Обладатель голоса, высокий мужчина лет на пять старше самого Оливье, темноволосый, с пронзительным взглядом умных черных глаз на смуглом лице, отвесил поклон и продолжил: – Простите, что позволил себе эту вольность, обратившись к вам напрямую, не будучи представленным, дорогой граф. Но мне претит вся эта провинциальная чопорность, а мы с вами в некотором роде родственники. Правда, весьма дальние. Графиня де Рибмон – вдова кузена моего отца. С вашего разрешения, Шарль-Сезар виконт де Сен-Пуэн.

– Ваша манера знакомиться не лишена некоторой оригинальности, кузен, – хмыкнул в ответ Оливье и тоже поклонился. – Но по крайней мере избавляет меня от необходимости представляться самому, так как позволяет заключить, что вам известно, кто я. Каким же ветром занесло в нашу глушь завсегдатая столичных салонов, коим вы без сомнения являетесь?

– Туше (1), граф! – сокрушенно развел руками виконт. – На самом деле, я состою при епископе Люсонском (2) и по долгу службы, увы, лишен многих светских радостей. К тому же много путешествую. Я и сейчас здесь проездом. Не думаю, что моя скромная персона заслуживает сколько-нибудь пристального внимания. Я чертовски скучен.

Виконт произнес эти слова подчеркнуто небрежно, но Оливье был готов побиться об заклад, что, как раз напротив, к кузену следовало присмотреться. Тем не менее, лицо Оливье сохранило все то же непринужденное выражение, указывающее лишь на то, что он учтиво слушает собеседника:

– Ваша скромность, сударь, делает вам честь. Но позвольте узнать, чем вызван ваш интерес к моей особе? Я приехал месяц назад и вряд ли успел приобрести в здешних краях широкую известность.

Тут совсем рядом с ними заиграл на лютне музыкант, приглашенный хозяйкой развлечь гостей, ожидавших пока соберутся все приглашенные и можно будет перейти к столу. Виконт склонился ближе к уху Оливье, одновременно придав своему голосу доверительную интонацию:

– Ошибаетесь, граф, в округе все только о вас и говорят! Ваш покойный отец был в Пикардии фигурой весьма заметной. И сейчас все сгорают от любопытства, каким покажет себя его наследник, о котором, в этом вы правы, до недавнего времени было ничего не известно. Я, правда, слышал, что у вас были все предпосылки для блестящей карьеры на флоте. А теперь вы один из самых влиятельных сеньоров Франции и весьма завидный жених.

– Вы прекрасно осведомлены, сударь, – с едва уловимой иронией заметил Оливье, возвращая прежнюю дистанцию между собой и кузеном, и прищурившись посмотрел на него. На мгновение их взгляды схлестнулись. В этот момент в залу вошли новые гости.

– А вот и та, которую прочат вам в невесты, – прокомментировал виконт появление молодой темноволосой девушки в сопровождении грузного седовласого господина. – Простите, кузен, но в провинции подобные слухи распространяются крайне быстро.

Оливье поморщился: не хватало еще, чтобы все считали его помолвку делом решенным. Тем более, что, скользнув взглядом по вошедшей, он мгновенно испытал что-то похожее на легкий укол разочарования: она была довольно миловидна и черты ее лица можно было даже назвать идеальными, но при этом ее красота была холодной и какой-то безликой и нисколько его не трогала. Оливье усилием воли заглушил так не к месту возникшее чувство, силясь удержаться от поспешных выводов. Он еще мог уповать на то, что мадемуазель де Ля Люссе обладает природным умом и прекрасными душевными качествами, которые смогут увлечь его при личном знакомстве.

(1) Термин используется в фехтовании и обозначает укол шпагой (от фр. toucher — касаться, дотрагиваться).

(2) Так звали Армана Жана дю Плеси де Ришелье до того, как он был посвящен в сан кардинала 12 декабря 1622 г.

Глава 10. Франции нужен дофин

Своей летящей поступью Мари быстро шла через опустевшую с началом ночи анфиладу Лувра по направлению к апартаментам короля. Так больше продолжаться не могло, и ей было необходимо срочно увидеть герцога де Люина. А когда Мари было что-либо необходимо, она, как правило, находила способ этого добиться. Чуть раньше Люину была отправлена записка, в которой Мари назначала герцогу свидание в галерее, примыкающей к покоям Людовика. Именно туда сейчас и держали путь ее резвые ножки, бойко стуча каблучками по начищенному паркету королевской резиденции.

Все существо молодой женщины кипело негодованием, и этому негодованию нужно было дать выход. И не просто дать выход, а, не откладывая больше ни единой минуты, найти способ устранить причину, это негодование породившую. Люин был обязан ей в этом помочь. Иначе Мари не уснет! К тому же она поклялась…

Своим появлением при дворе Мари была обязана тому, что королевский фаворит, наконец, убедил Людовика отправить обратно в Испанию придворных дам Анны Австрийской, сопровождавших инфанту в момент заключения брака, и заменить их француженками. Испанская свита молодой королевы, слишком чопорная, слишком набожная, по мнению герцога, мешала Анне стать истинной королевой французов. Кроме того, Люин стремился упрочить и расширить свое влияние при дворе, поэтому испанок сменили его родственницы, его сестры и его ставленницы. В числе последних была Мари, которую герцог в скором времени чаял видеть своей женой.

Испанки вернулись в Мадрид, куда их с посольством сопровождал Луи де Роан, родной брат нашей героини. У нас пока не было случая вывести его на сцену, но читателю пора узнать, что у Мари имелся старший брат, с которым она была очень дружна в детстве и поддерживала регулярную переписку и возвращения которого теперь с нетерпением ждала.

Анне позволили оставить подле себя только свою кормилицу донью Эстефанию. Лишившись привычного окружения, Анна стала испытывать стойкую неприязнь к Люину, которую поначалу перенесла и на всех его протеже. Однако Мари сумела быстро растопить лед отчуждения в сердце гордой испанки неподдельным и искренним дружеским участием. Понемногу Анна начала выделять Мари, не считаясь с ревностью, которую это могло вызвать у остальных придворных дам. И вскоре между молодыми женщинами сложились близкие и доверительные отношения.

Мари была младше Анны, но, благодаря замужеству, имела чувственный опыт общения с мужчиной, хоть и держала это в тайне. Молодой королеве, которой ее собственный супруг всячески пренебрегал, отдавая предпочтение делам государства, охоте и постановке балетов, такого опыта недоставало. Мари исподволь принялась давать королеве советы не только в выборе туалетов, но и в том, как держать себя с мужем.

Сама Мари науку галантного общения с противоположным полом, принятую при дворе, постигала на удивление быстро. Очаровывать мужчин получалось у нее виртуозно, но при этом Мари столь же мастерски умела удерживать их на расстоянии, не позволяя им преступить некую грань… Что делало ее саму только более вожделенной в их глазах. Эта игра забавляла ее, заставляла испытывать азарт и приятно щекотала нервы: поманить, увлечь, подпустить и ускользнуть – все это вызвало пьянящие ощущения и хоть немного скрадывало беспокойство о судьбе Оливье, от которого по-прежнему не было никаких вестей. Но только он один безраздельно царил в ее мыслях и сердце.

Анна была красива, но несколько холодна. Людовик – замкнут и до крайности робок, а в минуты волнения начинал заикаться. Вернувшаяся ко двору Мария Медичи постоянно провоцировала стычки с невесткой, в которых король избегал принимать сторону матери или жены. И после неудачной брачной ночи, произошедшей, когда юным монархам было по четырнадцать лет, близости между Людовиком и Анной так ни разу и не случилось. Страна меж тем нуждалась в наследнике престола.

Вот и сегодня в конце дня Людовик зашел к жене и, как обычно, пробыл у Анны не более четверти часа. Обменявшись с нею парой ничего не значащих фраз, король бросил дежурное: «Покойной ночи, мадам!», стараясь не задерживать на жене свой взгляд. После чего развернулся и вышел вместе с сопровождавшими его придворными мужчинами, даже не заметив, что платье из зеленой тафты, так любовно выбранное для Анны лично Мари, дивно оттеняет изумрудные глаза королевы.

Едва за монархом закрылась дверь, Анна бессильно упала на подушки. Мари со всех ног бросилась к ней.

– Вот видите, моя милая Роан, все тщетно! Ваши усилия ни к чему не ведут – мой царственный супруг их попросту не видит, – произнесла Анна, заливаясь слезами.

– Ах вот значит как? – нахмурилась Мари и негодующе топнула ногой. – Ну уж нет! Будь Его Величество хоть трижды король нашей доброй Франции, я не позволю ему так обращаться с вами, Мадам!

Мари на секунду задумалась и, очевидно, приняв какое-то решение, энергично тряхнула кудрями:

– Не извольте плакать, моя королева, от слез краснеют глаза, а это никого не красит. Клянусь, эту ночь Его Величество проедет в вашей постели, или я – не Мари де Роан!

– Разве только вы приведете его сюда силой! – ехидно хмыкнув, подала реплику со своего места Клер д’Айи, ставшая недавно герцогиней де Шон. – Только это не в вашей власти, моя дорогая.

– А хоть бы и силой, вам-то что? – невозмутимо пожала плечами Мари, даже не повернув головы в сторону своей бывшей монастырской приятельницы, и вновь обратилась к самой Анне:

– Велите подавать ужин, Мадам, и положитесь во всем на меня. Я знаю, кто нам поможет. Герцог де Люин ни в чем не может мне отказать.

Мари и впрямь все больше убеждалась, что если Люин имел почти безграничное влияние на Людовика, то она сама обладала почти такой же властью над самим Люином. В ответ Анна презрительно поморщилась:

– Всюду этот Люин! Порой мне кажется, что он полностью подчинил короля своей воле.

– Он просто заменил Его Величеству отца, который, как вам известно, Мадам, трагически погиб, когда Людовику было всего десять лет. К тому же герцог мягок и деликатен, если король к кому и прислушается в таком щепетильном вопросе, то только к нему. Нам это и нужно.

Мари взяла перо и бумагу и быстро набросала несколько строк:

– Господин де Ля Порт, ступайте и отнесите эту записку Его Светлости, герцогу де Люину.

– Не много ли вы на себя берете, мадемуазель? – снова прозвучал язвительный голос герцогини де Шон. – Девицу не должны занимать такие вещи, как отношения между супругами. А может, мы чего-то не знаем, и вы не столь невинны, как хотите казаться?

Подобная ремарка удивила Мари, но она не подала вида, а лишь парировала с нарочито любезной улыбкой:

– Речь о деле государственной важности! У Франции до сих пор нет дофина, и меня, как верную подданную моих государей, не может это не занимать! Папский нунций, господин Бентивольо, не далее как сегодня пенял на это Его Величеству.

По окончании трапезы Мари сама расчесала роскошные русые волосы Анны, сбрызнула их легкими духами и уложила красивыми волнами:

– Мадам, соблаговолите ложиться. Госпожа де Монморанси, извольте подать сорочку королевы, донья Эстефания, будьте любезны, положите рядом с Ее Величеством валик и вторую подушку. Как только король войдет в спальню, немедленно удалите всех дам.

Анна испуганно следила за распоряжениями Мари, а та отдавала их так решительно, словно единолично управляла Домом королевы, и делала это таким тоном, что больше никто не осмеливался ей возразить.

– Вы уверены, что у вас получится, мадемуазель? – все же решилась робко поинтересоваться королева.

В ответ Мари молча присела в глубоком реверансе, склонившись коснулась губами руки Анны и выскользнула за дверь, прихватив со столика ключ.

***

Во всем Лувре уже погасили огни, и дворец полностью погрузился в темноту. В коридорах не было ни души, если не считать караульных, изредка попадавшихся навстречу Мари. Она вошла в галерею, ведущую к апартаментам Людовика, и увидела мужчину, направляющегося в ее сторону, которого вначале приняла за Люина. Но вот тот вошел в узкую полосу лунного света, тускло брезжащего сквозь высокий оконный проем, и Мари поняла, что ошиблась. Это был брат Шарля д’Альбера, герцог де Шон. Герцог преградил молодой женщине дорогу, небрежно ей поклонился и насмешливо произнес:

– Мадемуазель Привереда, какая встреча! Не ожидал застать вас здесь в этот час.

– Мне нужно увидеть вашего брата, – чуть смутившись ответила Мари.

– Да ну! И зачем же, позвольте узнать? Неужто вы решили, наконец, одарить его своим снисхождением? Быть не может! Бедняга Шарль д’Альбер только вами и грезит, но вам и дела нет до него. Это очевидно всем при дворе… кроме брата.

– Сударь, я вас не понимаю…

– Все вы прекрасно понимаете! Просто вы, вероятно, пришли сюда не ради него. Глазки-то вы мужчинам искусно умеете строить! Ну-ка признавайтесь, кто еще попался в ваши силки?

– Да что вы себе позволяете! Герцог де Люин мне нужен по делу, это касается службы. Он сейчас сюда придет.

– Он? Не смешите! Он каждый вечер уходит к себе наверх по внутренней лестнице в покоях короля, а то вы не знаете! Да и какая служба может быть ночью, кроме служенья Амуру? Мне отлично известно, чего стоят ваши скромность и напускная невинность...

«Что все это значит? – пронеслось в мозгу молодой женщины. – Вначале намеки Клер, теперь герцог де Шон... Неужели в монастыре шпионили?» Но прежде чем она нашлась, что ответить, Шон крепко схватил ее за руку и потащил в ближайшую нишу. Там он попытался обнять Мари и страстно зашептал ей в самое ухо, обдавая горячим дыханием:

– Сейчас я сам проверю, такая ли вы недотрога, какой хотите казаться…

Мари почувствовала, как по телу расползается липкий, почти животный страх: пережитая однажды история с пьяными рыбаками повторялась. Вот только тогда Оливье подоспел вовремя, а сейчас он где-то далеко и на помощь ей не придет! Осознав, что рассчитывать она может лишь на себя, Мари принялась отчаянно отбиваться и, извернувшись, изо всех сил вонзила зубы в руку Шона, которая удерживала ее запястье. От неожиданности брат Люина разжал пальцы, и, разразившись проклятием, схватился второй рукой за кисть, выпустив при этом Мари.

Молодая женщина со всех ног пустилась прочь, размазывая по щекам брызнувшие из глаз слезы, не замечая, что Шон вовсе не собирается ее преследовать, а предпочел ретироваться через дверь, в которую она только что вошла. Мари бежала, ничего не видя перед собой, пока с разгона не уперлась в грудь Люина, руки которого инстинктивно обхватили ее за плечи.

– Пустите! Немедленно отпустите, – стала вырываться Мари, глотая слезы и неистово колотя герцога в грудь сжатыми кулаками. – Вы тоже, как он? Тоже считаете меня доступной?

– Помилуйте, мадемуазель, мне бы в голову не пришло! – запротестовал Люин, отнимая руки и кланяясь. – Я никогда бы не позволил себе думать о вас дурно. Но кто «он», кто дерзнул вас обидеть?

– Ваш брат, герцог де Шон. Он только что был здесь…

– И это он стал причиной ваших слез? Да как он смел?! – негодующе воскликнул Люин. – Завтра же он принесет вам свои извинения. Я не допущу, чтобы кто-либо скверно о вас отзывался, даже он.

– Правда? – спросила Мари, начиная понемногу приходить в себя.

– Даю вам слово! Но вы хотели меня видеть? Не смею поверить своему счастью...

– Речь не обо мне! – Мари, успев отдышаться, продолжила уже спокойным деловитым тоном. – Меня прислала Ее Величество, у которой возникло несколько вопросов о тонкостях соколиной охоты. Которые она желает безотлагательно обсудить со своим супругом.

– Что обсудить, мадемуазель, простите? Охоту, я не ослышался? Ночью? – ошарашенно переспросил Люин.

– Именно ночью, в спальне королевы, – с нажимом произнесла Мари, пристально глядя в глаза герцога. – И было бы желательно, чтобы их беседа продлилась до самого утра. А чтобы Их Величествам никто не помешал, дверь лучше запереть, вот ключ. И прошу вас, не мешкайте. Ее Величество уже легла и ждет!

С этими словами Мари протянула герцогу ключ.

– Кажется, я понимаю... Вы совершенно правы, мадемуазель, дело действительно важное и срочное. Прошу, подождите меня здесь, я сейчас вернусь вместе с королем.

Мари отступила в тень за колонну, в то время как Люин поспешно скрылся в королевских покоях. Вскоре сквозь приоткрытую дверь Мари явственно различила недоуменный голос Людовика:

– Люин, т-т-ты уверен, что верно п-п-понял мадемуазель де Роан? Моя жена желает говорить со мной об охоте в эту пору? Н-н-нам лучше оставить это на утро.

– Совершенно уверен, Сир! И именно сейчас. Прошу вас, удовлетворите просьбу вашей супруги, ведь это такая малость. Вас должно радовать, что королева разделяет ваши увлечения, – ответил Люин своим привычным мягким, обволакивающим тоном.

– Хорошо, так и быть, но не долго. Я еще с-с-собирался обсудить с тобой протеже моей матери, этого епископа Люсонского. Если помнишь, по условиям мирного договора, мать просила для него кардинальскую шапку. Но мне подобное назначение кажется преждевременным. Идем! Я только сниму халат и надену камзол.

– В этом нет нужды, Сир. К чему эти церемонии? Ведь речь о вашей жене.

Дверь вновь отворилась, и на пороге показался король, за которым шел Люин, держа в руке канделябр с зажженными свечами. Они вдвоем направились в сторону апартаментов, Мари следовала за ними, держась на некотором отдалении. По пути Людовик несколько раз в нерешительности замедлял шаг и оглядывался, но всякий раз шедший позади него Люин мягко не позволял ему остановиться. Когда король с герцогом подошли к опочивальне Анны Австрийской, Мари прошла вперед, широко распахнула двери и громко объявила:

– Его Величество, король!

И тут же отступила, пропуская мужчин вперед, а сама осталась стоять за порогом спальни. Едва король вошел, как придворные дамы с доньей Эстефанией и герцогиней де Монморанси во главе стайкой выпорхнули из комнаты. Люин поставил канделябр, быстро подошел к Людовику, сдернул с него халат, и, схватив короля в охапку, почти бросил его на кровать, в которой уже лежала Анна (1). Герцог отвесил поклон и вышел, заперев за собой дверь на ключ. Затем почтительно поклонился Мари, простился с ней до завтра и, пожелав ей доброй ночи, удалился.

Мари поднялась к себе в спальню, которая располагалась прямо над покоями королевы, прислушалась, но, не сумев различить никаких звуков, вздохнула и решила набраться терпения до утра. Молодая женщина велела себя раздеть и испытала огромное облегчение, когда горничная распустила ей корсет. Последнее время Мари все время хотела есть, что начало сказываться на ее фигуре, и корсет доставлял ей больше неудобств, чем обычно. Это досаждало. Несмотря на то, что пленительные округлости у женщин были в то время в чести, Мари гордилась своей тонкой талией. Однако, совладать с усилившимся аппетитом ей никак не удавалось.

Сегодняшний вечер выдался особо волнительным, и аппетит у молодой женщины разыгрался не на шутку. Поэтому, хоть и было уже очень поздно, вместо того, чтобы сразу лечь, она взяла с блюдца профитроль, начиненный паштетом с трюфелями, от королевского повара – точно такой же профитроль, как тот, который так не пришелся ей по вкусу на ее первом балу. Сейчас же она с явным удовольствием откусила кусок и, прикрыв глаза, принялась с наслаждением жевать, наплевав на мысли о фигуре.

***

На следующий день Мари, спустившись к утреннему туалету королевы, нашла щеки Анны слегка порозовевшими, а ее саму смущенной, но в чудесном расположении духа. Мари взяла гребень и занялась ее волосами. Анна схватила подругу за руку и с жаром зашептала:

– Милая Роан, не знаю, как вам это удалось, но вы настоящая волшебница. Людовик был так обходителен, наговорил мне столько нежных слов… Король обещал сегодня снова остаться на ночь. Мне кажется, я его люблю! Я так вам благодарна, если б вы знали. Никогда этого не забуду, отныне вы мне, как сестра.

Мари отложила гребень и, присев в реверансе, поцеловала руку королевы:

– Я счастлива, что смогла услужить Вашему Величеству!

И ощутила, как искренняя радость за подругу окрашивается примесью тоски: «Ну почему, почему Оливье все не едет?». Ей бы тоже хотелось просыпаться по утрам в объятиях любимого человека и слышать его пылкие признания. Мари стоило все большего труда успокаивать себя и убеждать, что супруг вот-вот появится.

Чуть позже посыльный принес Мари записку от брата, извещавшую ее, что он в Париже и ждет ее к обеду в доме отца. А после утренней мессы, улучив минуту, к ней подошел герцог де Люин:

– Похоже, все прошло, как нельзя лучше: Его Величество все утро беспрестанно говорил мне, какая восхитительная женщина его супруга. С Божьей помощью, у Франции в скором времени может появиться наследник престола. Неужели счастье Их Величеств вас не окрыляет и не заставляет желать любви для себя? К тому же, мне кажется, я заслужил того, чтобы вы взглянули на меня чуть более благосклонно.

Мари подняла на него свои ясные глаза, в которых читалось непритворное недоумение:

– Герцог, наш общий долг – заботиться о государственных интересах Франции, а мой – еще и об интересах моей королевы. Разве мы ожидаем награды, исполняя то, что велит нам наш долг?

Герцог поник. Мари, заметив это, вдруг почувствовала, что ей становится его жаль, и постаралась тепло ему улыбнуться. После того, как Люин встал на ее сторону против ее собственного отца на том балу, молодая женщина испытывала к нему живейшую симпатию. В конце концов, не вина Шарля д’Альбера, что она любит другого и поклялась хранить ему верность. Ах, если бы герцог согласился удовлетвориться одним ее расположением, все бы значительно упростилось!

– В одном могу уверить вас: на мою искреннюю дружбу вы всегда можете рассчитывать, – прибавила Мари.

Люин удрученно вздохнул:

– Видимо, мадемуазель, сейчас у меня нет иного выбора, как довольствоваться этим!

– Видимо, нет, сударь! – в тон ему ответила Мари и задорно засмеялась. – Но чтобы как-то вас утешить, я готова позволить вам поцеловать мне руку.

С этими словами она протянула Люину руку, над которой тот склонился с благоговением:

– И все же, смею надеяться, мадемуазель, что когда-нибудь добьюсь большего!

Шарль д’Альбер попытался удержать ее руку в своей чуть дольше, чем этого дозволяла простая учтивость, но пальцы Мари уже выскользнули из его ладони.

– Я не могу запретить вам жить надеждой! Но сейчас мне нужно идти к королеве. Ее Величество обещала мне выходной. Мой брат вернулся из Испании, и мне не терпится его увидеть.

***

Войдя в особняк на улице Бетизи, Мари первым делом прошла к отцу и, привычно поцеловав его, тотчас же нетерпеливо поинтересовалась:

– Отец, Луи приехал? Где же он?

– Ступайте в сад, мадемуазель, вы найдете вашего брата там. Может хоть он вас образумит? Моих сил больше нет! Обедайте без меня, мне необходимо нанести несколько визитов.

День выдался ветреным и морозным. Мари накинула на голову капюшон плаща, подбитый мехом куницы, прихватила муфту и вышла на крыльцо через двери, ведущие в сад. Посреди аллеи она сразу заметила темный силуэт Луи де Роана, неспешно прогуливающегося меж старых лип.

«Луи!», – звонко закричала Мари, резво спустилась по лестнице и побежала к брату. Она вновь почувствовала себя маленькой пятилетней девочкой, когда, улизнув от Анселины, своей кормилицы, вот так же летела к нему, двенадцатилетнему, по склону Эндра, подоткнув неудобную юбку за пояс и обдирая голые коленки о колючий кустарник. А Луи протягивал сестре пригоршню собранной для нее ежевики. Брат с сестрой усаживались бок о бок, Луи брал ягоды одну за другой и клал Мари прямо в рот. Девочка ждала, пока ее рот заполнится, и только тогда сжимала десны, выдавливая из ежевики кисло-сладкий душистый сок. А потом валилась рядом с братом в высокую траву, заливисто смеясь.

Когда Мари, цепко держа Луи за руку, возвращалась с ним в замок, ее щеки, пальцы и передник были сплошь перепачканы этим липким темно-синим соком, что неизменно заставляло сокрушаться Анселину. Кормилица тщетно пыталась урезонить проказницу, ласково журя ее и увещевая, что подобные шалости не пристали принцессе. Но ворчание няни лишь приводило Мари в еще больший восторг, и ее чистый серебристый смех, заполнял тогда все пространство замка Кузьер до самых укромных его уголков.

Сейчас Луи едва успел обернуться на голос сестры, как она уже поравнялась с ним и повисла у него на шее. Брат обхватил Мари за талию и принялся кружить.

– Мари, сестренка, как же я рад вас видеть! А вы стали совсем взрослой, и мне, вероятно, отныне пристало приветствовать вас иначе, – с этими словами Луи опустил сестру обратно на землю и церемонно ей поклонился. В ответ Мари лишь беспечно засмеялась:

– Ах, оставьте, Луи! К чему эти условности, мы же не при дворе. Уж не стали вы меньше любить свою маленькую Мари? Мы не виделись столько лет!

– Ну что вы, дорогая Мари, вы всегда были и останетесь моей любимой сестрой, что бы ни случилось. Какая же вы красавица! Вы и ребенком были очаровательны, но сейчас… Даже при моем зрении это бросается в глаза!

– А вы, мой милый братец, научились мастерски делать комплименты, – лукаво улыбнулась Мари. – Это при испанском дворе вы овладели этим искусством?

– Комплименты говорить легко, когда то, что хочешь сказать, – истинная правда, – Луи взял руку Мари и коснулся ее губами.;

– Только вы все такой же рассеянный: на ваших перчатках разная вышивка! Вам следует гнать взашей вашего камердинера, – смеясь продолжила Мари. – А еще лучше, поскорее жениться.

– Но вы же знаете, что мне прочат в жены нашу кузину, Анну де Роан, принцессу де Гемене, а ей пока всего двенадцать лет. Кстати, к вопросам брака… Сестра, господин герцог, наш отец, в полном отчаянии и просил меня поговорить с вами. Отчего вы тянете с помолвкой с герцогом де Люином? Он – прекрасная партия! С браком можно и подождать до вашего шестнадцатилетния, но что мешает сделать оглашение сейчас?

Мари тут же помрачнела и закусила губу, нервно сцепив пальцы под муфтой. Неужели Луи больше ей не союзник, а стал на сторону отца? Не добившись ответа, Луи меж тем продолжал:

– Шарль д’Альбер хорош собой. Что вас смущает? Его возраст? Поверьте Мари, возможно сейчас для вас это не очевидно, но мужчина в возрасте герцога еще полон сил.

Мари продолжала молчать и все так же сжимать пальцы. Во всей ее позе читалась напряженность, и это не ускользнуло от Луи:

– Сестра, прошу вас, не молчите! Мы всегда понимали друг друга, и сейчас я чувствую, что есть какая-то иная причина, о которой вы не хотите мне сказать. Вы больше не доверяете мне, как прежде? Мне кажется, я не заслужил подобного отношения.

Мари отвела взгляд в сторону и, наконец, вымолвила, как можно более небрежным тоном:

– Герцог?.. Он весьма мил. Но для меня он только друг.

– Друг? Так ведь это замечательно! Дружба – прекрасная основа для брака. Нет, я вижу, есть что-то еще.;

Мари, наконец, взглянула брату в глаза:

– Луи, вы не выдадите меня?

– Сестра, милая, вы можете мне открыться. Что бы вы ни сказали, клянусь, я сохраню наш разговор в тайне, так же, как раньше хранил ваши детские секреты.

Мари вздохнула поглубже и решилась:

– Я люблю другого.

– Другого?

– Да, моего супруга, с которым обвенчана. Принять предложение герцога, значило бы пойти на клятвопреступление.

– Мари, погодите, как такое возможно? Обвенчаны? Как, где, когда?

– Там, в Ванне… Точнее в Аррадоне.

– Но, если наш отец ничего не знает, значит, брак был тайным? Мари, вы ведь понимаете, что его легко расторгнуть?

– Луи, его нельзя расторгнуть! – с чувством перебила брата Мари.

– Откуда такая уверенность, сестра?

Вместо ответа молодая женщина лишь потупилась и покраснела, Луи уловил ее смущение.

– Таааак… Верно ли я понимаю, что консумация была? – медленно переспросил он сестру. – В монастыре?!

Все так же, не поднимая глаз, Мари качнула головой.

– Кто этот человек? – Луи все еще не мог прийти в себя от изумления.

– Граф де Ля Фер.

– Потомок Куси? Это очень древний и благородный род. Барония(2), которой несколько веков. Герцог де Люин с ними в знатности не сравнится, хоть он сейчас и в большой милости, а его возможности почти безграничны. И, насколько мне известно, Ля Феры очень богаты. Сестра, но тогда, почему вы молчите? Нужно, как можно скорее обо всем рассказать отцу. Герцог, отец наш, возможно и рассердится поначалу, однако уверяю вас, быстро сменит гнев на милость. Хотите, я поговорю с ним, если вы не решаетесь? – Луи на секунду задумался. – Впрочем, об этом должны сказать не вы и не я, а ваш супруг. Где он? Почему до сих пор он этого не сделал? Мари, я ничего не понимаю. Не обманул ли он вас?

Вместо ответа Мари вновь порывисто обхватила брата за шею и уткнулась лицом ему в грудь. Луи прижал сестру к себе и почувствовал, как ее плечи неровно вздымаются под его руками. Он отстранил Мари, взял ее за подбородок и, близоруко щурясь, попытался заглянуть ей в глаза. Затем провел ладонью по ее щеке, та была мокрой от слез.

– Он обманул вас?! – пальцы Луи сжались в кулак, а голос задрожал от гнева. – Где он? Я найду его! Этот негодяй ответит мне!

Мари протестующе затрясла головой:

– Нет, Луи, нет! Граф – благородный человек, вы его совсем не знаете!

– Сестра, ну-ка, пойдемте в дом, и вы мне там обо всем расскажете. Здесь слишком холодно, а этот колючий январский ветер вкупе с вашими слезами не пойдет на пользу вашим нежным щечкам. Отец собирался по делам и, должно быть, уже уехал. Мы сможем спокойно поговорить.

Сидя у камина, отогреваясь пряным горячим вином, глотая и отирая слезы, Мари изложила брату свою историю.

– Луи, милый Луи, я в отчаянии! Супруг оставил мне свидетельство о нашем браке, но что мне сказать отцу в отсутствие мужа? Я скоро сойду с ума, не зная, где он, что с ним… И я ничего не могу сделать, я бессильна! Мне даже поговорить было не с кем, – закончила она свой рассказ. – Я очень волнуюсь. Что, если лекарь ошибся, и граф все еще болен? Или хуже того…

Мари не смогла закончить фразу: горло будто сжала невидимая рука, настолько испугала молодую женщину невысказанная мысль. Луи ласково накрыл ладонью ладонь сестры, безвольно лежащую на подлокотнике кресла. Затем опустился перед ней на колени, достал платок и принялся осторожно промокать ей глаза.

– Мари, сестренка, ну же! Никакой катастрофы пока не произошло, не нужно терять надежды. Вы оказались в непростом положении, но мой долг – помочь вам. Завтра же я повидаюсь с королем и испрошу у него позволения отсутствовать. У меня нет должности при дворе, а мое посольство в Испанию благополучно завершено. Его Величество мне не откажет. А затем я отправлюсь в Ванн разыскивать вашу пропажу.

– Вы полагаете, что ехать следует в Ванн, не в Ля Фер?

– К сожалению, я не могу оказаться в двух местах одновременно, а дело – деликатное, что исключает возможность прибегнуть к чьей-либо помощи. Думаю, поиски следует начать с того места, где вы видели вашего супруга в последний раз. Граф собирался в свое поместье, но мы не знаем, уехал ли он туда. К тому же в Ванне я смогу поговорить с лекарем, со священником, венчавшим вас…

– Луи, вы мне не верите?

– Верю. Верю, что в ваших глазах все именно так и было. И все же, сестренка, ваша ситуация довольно необычна, и я должен составить о ней собственное мнение. А потом, если потребуется, я поеду в Ля Фер. Положитесь на меня и ни о чем не тревожьтесь.

(1) Исторический факт.

(2) Барония — изначально (с Х века), баронами называли всех сеньоров, получивших во владение свои вотчины непосредственно от короля или его представителя.

Глава 11. О том как Оливье решил пойти на охоту, а его пес Орф едва не съел книгу

После Рождества жизнь в Ля Фере мало-помалу вошла в размеренную колею. Теперь Оливье без ложного стеснения разбирал бумаги отца, и постепенно ему открывался весь масштаб личности Ангеррана. Граф не уставал поражаться, как мудро отец распоряжался поместьем, как решал, казалось бы, непреодолимые споры между арендаторами, как поддерживал нуждающихся, как беспристрастно и справедливо вершил правосудие… Оливье все больше хотелось на него походить.

Вернувшись домой, Оливье остался верен привычке вставать с рассветом, которую приобрел во время службы на флоте. Каждый день он неизменно просыпался, как только за окном начинало едва заметно сереть, а сквозь закрытые ставни спальни слабо пробивался мутноватый проблеск нарождающейся зимней зари. После легкого завтрака, зябко передергивая плечами от бодрящей утренней свежести, граф шел в кабинет, где в камине уже живо трещал огонь, разожженный Гримо. Так же, как и в первое свое здесь появление, Оливье сам раздвигал шторы, садился за стол и погружался в чтение полученной к этому времени почты. Покончив с этим занятием часам к десяти утра, он обычно отправлялся на охоту, к которой за эти несколько месяцев успел по-настоящему пристраститься.

Правда, большая охота являла собой шумное, грандиозное действо. Она требовала времени и подготовки с привлечением множества слуг и стаи из сорока и более псов. Граф, ставивший сейчас во главу угла овладение наукой управления огромным поместьем, позволял себе подобное развлечение нечасто. К тому же, Оливье нравились прогулки верхом в тишине и одиночестве. Потому его привычным времяпровождением была либо охота с ловчей птицей, либо объезд угодий в сопровождении любимой собаки, чтобы проверить не наставили ли силки браконьеры, разведать оленьи тропы и подстрелить мелкую дичь.

Обсуждение дел в поместье с Жеромом хозяин предпочитал оставлять на вечер, чтобы управляющий мог начать выполнять его распоряжения с самого утра.

В тот день на исходе января Оливье засиделся в кабинете дольше обычного. Внезапная болезнь отца привела к тому, что после его кончины осталось много незавершенных дел и непрочитанной корреспонденции. Оливье уже успел с ней ознакомиться и рассортировать. Но сегодня решил еще раз пересмотреть бумаги, которые больше не требовали от него никаких действий, чтобы окончательно удостовериться, что ничего не упустил, прежде чем убрать все в архив.

Граф придвинул к себе ровную стопку бумаг и взял из нее верхний лист. «Недоимки с Ансельма Бодуэна за предыдущий год». Взысканы: лето не было таким засушливым, как прошлое, и пшеница уродила на славу. Оливье отложил бумагу в сторону. «Межевой спор между Грегори Бледом и Адриеном Бонном». Разрешен: граф сам вызывал их в суд в начале года, и после долгих препирательств компромисс в итоге был найден. Документ перекочевал в компанию к первому.

Неплотно прикрытая дверь кабинета распахнулась шире, и на пороге показался Орф, годовалый кобель с точеной мордой и мощным, мускулистым, но не грузным телом. Он был черного окраса с рыжими подпалинами, будто кто зачерпнул кистью охры и мазнул пса по груди, обоим бокам морды и нижней трети лап.

Собака принадлежала к породе из провинции Бос, происходящей, как поговаривали, от диких волков. Этих псов широко использовали для охраны, а истинные ценители – для охоты на крупного зверя. Отец Оливье был заядлым охотником и любил, чтобы для него подняли вепря, а то и медведя, потому держал целую стаю таких собак. Ангерран отобрал Орфа как самого перспективного из помета своей любимицы Персефоны и лично натаскивал его. Теперь пес перешел к Оливье, который фактически с ним не расставался. Орф отличался строптивым нравом и никого к себе не подпускал, но сына покойного хозяина признал сразу и слушался беспрекословно.

Войдя в кабинет, Орф быстро оценил обстановку, после чего направился прямиком к хозяину и лизнул ему руку. Оливье ласково потрепал собаку по холке и снова углубился в чтение бумаг. Стопка перед Оливье постепенно убавлялась, и теперь в ней оставался только один, последний документ.

Розыскной лист из Лилля пришел еще в конце сентября. Граф развернул бумагу и стал пробегать глазами уже известные ему строки. «Кража священных сосудов из алтаря в Тамплемарском монастыре… Виновные схвачены при попытке сбыть ворованное… Молодой священник и монахиня, вступившие в богопротивную связь…»

Увидев, что хозяин не намерен прерывать свое занятие, Орф улегся на пороге комнаты, положив голову на передние лапы, шумно вздохнул и стал с грустным видом наблюдать за Оливье.

«Священник приговорен судом города Лилля к десяти годам заключения в кандалах и к клейму… Приговор приведен в исполнение…», – продолжил чтение граф, искоса поглядывая на пса, которому очень быстро наскучило лежать без дела. Орф поднялся и подошел к стоящему перед креслом у камина резному пюпитру, на котором лежала раскрытая «Книга об охоте» Гастона Феба (1), роскошно оформленная красочными иллюминациями(2).

– Орф, не сметь! – едва успел выкрикнуть Оливье, в последнюю секунду заметив, как пес схватил зубами фолиант за угол и потянул вниз. Граф быстро положил бумагу, вскочил и, стремительно подойдя к собаке, отнял у нее книгу, с силой захлопнул и водрузил на верхнюю полку в шкафу. – Ах ты, негодник! Решил испортить ценную вещь?

Хозяин не повысил голоса, но пес безошибочным чутьем уловил, что на него рассержены, и жалобно тявкнул в ответ.;

– Ладно-ладно, не обижайся, – примирительно вымолвил Оливье. – Знаю, что давно пора идти на охоту. Но я непременно должен закончить начатое. Вот дочитаю этот документ, тогда пойдем.

Орф тявкнул еще раз.

– Не спорь, это не обсуждается, – закончил граф тоном, не терпящим возражений, снова сел за стол и взял в руки отложенную бумагу. Орф развернулся и потрусил прочь из комнаты.

«Девица, в миру Шарлотта Баксон, бежала из тюрьмы до суда и скрылась… Осуждена заочно… Приметы: 19 лет. Волосы и глаза светлые. Высокая, стройная, весьма красива. В случае обнаружения обойтись на месте безо всякого снисхождения согласно букве закона».

Оливье откинулся в кресле, скрестив на груди руки, и прикрыл глаза. «Кража священных сосудов из алтаря и богопротивная связь». Чудовищное преступление. Святотатство. А бегство от правосудия отягощает вину преступницы и после поимки ее ждет виселица. Когда-то он радовался, что ему не придется вершить правосудие. Теперь вот приходится. Лилль не так далеко, и, хотя с момента побега прошло четыре месяца, беглянка вполне еще может обнаружиться на его землях. Оттого бумагу и прислали. И тогда «обойтись с ней безо всякого снисхождения» надлежит ему, графу де Ля Фер, унаследовавшему фамильное право верхнего и нижнего суда.

Молодой граф уже разбирал тяжбы между вассалами и жалобы крестьян, как тот спор между Бледом и Бонном. Но нижний суд – совсем не то, что верхний, где на кону человеческая жизнь… Что бы сделал отец? Вопрос риторический. Легко ли было ему выносить смертные приговоры? Этого не знал никто и не узнает… А ведь и Ангерран когда-то был молод, ему тоже когда-то был двадцать один год, и ему пришлось учиться управлять поместьем и быть судьей. То, что преступница – молодая красивая женщина, не делает ее менее виновной, а у судьи нет выбора, кого судить. Долг графа обеспечить торжество правосудия и мир подданным на своих землях. А значит, кто бы она ни была, какова бы ни была, ей лучше не попадаться.

В комнате послышался какой-то шорох. Оливье провел ладонями по лицу от щек к вискам, словно желая стереть эти мысли, запустил пальцы в волосы и открыл глаза. В кабинет, пятясь, вошел Орф, таща в зубах охотничью сумку. Граф с усмешкой проследил взглядом за псом, который все так же задом пересек пространство между дверью и столом и положил сумку у ног хозяина. После чего уселся перед графом, вытянувшись в струнку, нетерпеливо перемялся с лапы на лапу и, глядя в глаза Оливье, снова подал голос.

– А ты молодец, настойчив! Хорошее качество для охотника, вижу, с выбором отец не ошибся. Ладно, твоя взяла, уже иду. Только отдам распоряжение Жерому, – граф сложил бумаги в папку, кроме той, которую только закончил читать, и позвонил в колокольчик. В кабинет с поклоном вошел управляющий. Оливье протянул ему документ:

– Жером, извольте ознакомиться с этим розыскным листом. Насколько могу судить, данная особа на наших землях замечена не была. Тем не менее, примите все меры на случай, если это произойдет.

– Будет исполнено, ваше сиятельство, – управляющий, поклонившись, взял бумагу и удалился. Оливье обвел глазами письменный стол, из-за которого никогда не вставал, не наведя безупречный порядок. И зацепился взглядом за два нераспечатанных письма, доставленных с утренней почтой, которые оставил напоследок и о которых, горя желанием поскорее отправиться на охоту, едва не забыл. Оливье чуть виновато улыбнулся собаке:

– Не повезло тебе, дружище, мне придется еще задержаться. Орф, ждать!

Хозяин поднял вверх руку, и пес послушно улегся на прежнее место у двери. Оливье достал из ящика изящный серебряный нож для корреспонденции и вскрыл то из писем, на котором сразу узнал аккуратный, похожий на бисер, почерк и печать графа де Бражелон. В письме дядя пенял племяннику, что уже три года его не видел.

Оливье и сам испытывал потребность взять паузу, сменить, пусть ненадолго, обстановку, чтобы разобраться в себе и осмыслить перемены, которые так нежданно случились в его судьбе. А еще решить, как отныне строить свою жизнь. Оливье хотелось поговорить обо всем этом с единственным оставшимся у него родным человеком. Это намерение зрело в нем с первых дней приезда в Ля Фер, но граф запрещал себе даже мысль о том, чтобы его реализовать. Сейчас же дела в имении больше не требовали от него постоянного присутствия, а Жером вполне мог на время его заменить.

Вторым оказалось приглашение от барона де Ля Люссе на ужин по случаю его именин. Оливье задумчиво повертел в руках послание соседа. На том рождественском обеде графиня де Рибмон не преминула позаботиться о том, чтобы за столом племянник занял место рядом с Катрин де Ля Люссе. Оливье, как мог, поддерживал с ней светскую беседу, сплошь состоявшую из обмена любезностями и дежурными фразами, и чувствовал, как внутри растет почти непреодолимое желание броситься прочь оттуда: «С этой девушкой он должен будет связать свою жизнь до конца своих дней? Нет, это невозможно, он совершенно не создан для брака!»

При этом граф понимал, что подобные мысли были абсолютно иррациональными. Ему совершенно не в чем было упрекнуть ту, которую отец рассматривал для него в качестве возможной невесты. Оливье не находил в Катрин де Ля Люссе никаких явных изъянов: девушка была неглупа, недурна собой… и все же представить ее в качестве спутницы своей жизни граф, как ни силился, не мог. Он злился на себя, пытался призвать на помощь доводы рассудка, убеждая себя, что должен думать о продолжении рода, что дочь барона де Ля Люссе – прекрасная кандидатура для брака… Все было тщетно. Чем настойчивее Оливье старался себя убедить, тем сильнее в нем все восставало, и ничего поделать с этим он не мог.

Эта гамма эмоций никак тогда не отразилась ни на лице, ни в голосе Оливье, и стороннему наблюдателю могло показаться, что он ведет приятный, непринужденный разговор, внимательно и с неподдельным интересом слушая собеседницу.

Полученное нынче от соседа приглашение заставило графа задуматься. Что, если на семейном торжестве у барона создастся ситуация, когда Оливье невольно подаст ложную надежду мадемуазель де Ля Люссе? Этого граф нисколько не хотел, а потому колебался недолго. Он взял со стола перо и в самых учтивых выражениях написал барону о своем искреннем сожалении, что обстоятельства вынуждают его отсутствовать в назначенную дату.

Затем Оливье позвал своего лакея:

– Гримо, приготовьте мой багаж и соберитесь сами. Завтра я уезжаю в Блуа месяца на два. Предупредите Жерома, вечером мне будет нужно оставить ему указания на время моего отсутствия.

Решение ехать в Бражелон было отчасти похоже на бегство. Но, приняв его, граф испытал явное облегчение. Брак – дело слишком серьезное, и, прежде чем связать себя неразрывными обязательствами, Оливье должен быть полностью уверен в себе. В конце концов, он может позволить себе пару месяцев отсрочки, чтобы окончательно все обдумать. Граф поднялся и бросил последний взгляд на свой стол:

– Вот теперь точно все. Орф, охотиться!

Оливье подхватил сумку, пристегнул себе на пояс и вышел из комнаты. Орф радостно выбежал впереди хозяина.

(1) «Книга об охоте»− знаменитый иллюстрированный манускрипт о псовой охоте, написанный в период между 1387 и 1389 годами Гастоном III Фебом, графом де Фуа и виконтом де Беарн, гасконским военачальником времен Столетней войны.

(2) Иллюминация - в одном из значений, раскрашенные красками миниатюры и орнаменты в рукописных книгах.

Глава 12. Турнир на Королевской площади

С той памятной январской ночи Людовик и Анна переживали настоящий медовый месяц. Между царственными супругами воцарилась безмятежная идиллия, преисполненная спокойной нежности и трогательных знаков внимания. Омрачить сейчас ее не смогла бы даже королева-мать, которую отнюдь не устраивало то, что ее место возле сына было, казалось, безвозвратно ею утрачено.

В скором времени и парижане смогли воочию лицезреть счастливую королевскую чету ко всеобщей радости и ликованию: после Сретения Господня в преддверие Великого Поста на открытой несколько лет назад Королевской площади было решено устроить рыцарский турнир.;

В день состязаний Мари проснулась раньше обычного. Она прислушалась, не раскрывая глаз: королевский дворец был еще весь словно погружен в глубокий сон, но неясные звуки уже доносились со стороны служебных помещений, где вовсю кипела работа. Молодая женщина блаженно потянулась и вновь зарылась лицом в подушку, нежась под уютным одеялом. Нет, еще не время, еще можно чуточку поспать! Мари изо всех сил старалась зацепиться краем сознания за ускользающий мир грез, где с ней рядом еще секунду назад был ее муж… Но реальность уже неумолимо предъявляла свои права, и в постели молодая женщина была, увы, одна.

Осмыслив, наконец, что вновь соединиться с любимым даже в царстве сновидений прямо сейчас не удастся, Мари чуть нахмурилась и решила вставать. В конце концов, день обещал быть насыщенным и увлекательным, а значит, холод разлуки не будет ощущаться столь остро. Молодая женщина велела себя причесать и быстро оделась с помощью горничной в приготовленное с вечера серое платье из тонкой шерсти, расшитое по лифу серебряной нитью. Платье могло показаться излишне сдержанным, если бы не было надето поверх ярко-алого шелкового, которое кокетливо проглядывало в прорезях рукавов и пламенело между полами юбки, вспыхивая в крупном жемчуге изысканных аграфов.

Мари спустилась в спальню Анны по внутренней лестнице, наподобие той, что соединяла покои Людовика и герцога де Люина. Лестница была недавно установлена по личному распоряжению королевы, чтобы подруга могла беспрепятственно проходить к ней в любое время в обход условностей официального протокола.

Светало. За окном понемногу рассеивались сизые предрассветные сумерки. Стараясь ступать неслышно, Мари на цыпочках приблизилась к кровати и тихонько приподняла тяжелый полог. Анна тотчас же открыла глаза, привстала на постели, опершись локтем на подушки, и, протянув Мари вторую руку, воскликнула:

– Наконец-то!

– Мадам, вы не спите? – приветливо улыбнулась Мари, приседая в реверансе и склоняясь к руке Анны, но та быстро притянула подругу к себе и усадила на край кровати.

– Ах, Мари, сестра, ну как я могу спать? Я так жду сегодняшнего праздника, что почти не сомкнула глаз этой ночью! – при этих словах изумрудные глаза Анны взволнованно заблестели, а на белоснежной коже ее щек проступил легкий румянец. Мари пристально взглянула на подругу. Королева обожала всякие развлечения и, к тому же, долго была их лишена при французском дворе, но сейчас ее возбуждение явно скрывало что-то еще.

Не в силах совладать с охватившим ее любопытством, Мари тут же поинтересовалась:

– Ваше Величество желает что-то сказать мне?

В ответ Анна сделала нетерпеливый жест:

– После! Прежде я должна поговорить с моим супругом. Состязание начнется только в три часа пополудни, это невыносимо! Вы поможете мне с выбором туалета. Сегодня особенный день, я должна быть неотразимой! А я доверяю только вашему вкусу.

- О, Мадам, вы всегда неотразимы, и мне не нужно прилагать много усилий, чтобы выгодно подчеркнуть вашу красоту!

Королева удовлетворенно улыбнулась:

– Я говорила, зовите меня просто Анной, когда нас никто не слышит. Вы поедете в моей карете вместе с принцессой Генриеттой Марией.

Мари преувеличенно округлила глаза:

– Но, Анна, это место вашей первой статс-дамы, госпожи де Монморанси. Какой жестокий удар по ее самолюбию! В ее годы герцогиня и без того не может похвастаться безупречным цветом лица, а теперь просто пожелтеет от досады. Она вся такая напыщенная, что напоминает мне индюшку, это мешает оттоку желчи.

Мари встала и, важно покачиваясь, прошлась по середине комнаты, копируя походку первой статс-дамы, после чего лукаво обернулась в сторону королевы. Подруги встретились взглядами и одновременно прыснули, а потом задорно рассмеялись.

– Я пошлю ей королевского лекаря, господина Эруара, он пустит ей кровь. Только вряд ли эта процедура улучшит ей характер, – вымолвила королева сквозь смех. – Она слишком чванлива и слишком скучна, ваше общество мне гораздо приятнее. Мари, неужели и мы с возрастом станем такими же?

– Не думаю, что дело здесь в одном только возрасте. Взгляните на принцессу де Конти, она старше нас, но так же игрива и неугомонна, как и мы.

Анна кивнула в знак согласия:

– Да, принцесса бесспорно очень мила. Ну, полно болтать. Зовите всех, скорее вставать, завтракать и одеваться!

Мари присела, склонив голову, подошла к дверям, ведущим в Большой Кабинет, отворила их и сделала собравшимся знак войти. Пространство спальни вмиг пришло в движение оттого, что его заполонил оживленный гомон придворных дам и фрейлин королевы, которые тут же принялись суетиться вокруг своей госпожи. После омовения и обильного завтрака Анна Австрийская в длинном шелковом пеньюаре села перед туалетным столиком с массивным венецианским зеркалом. Мари привычно занялась ее прической и одновременно придирчиво рассматривала платья, которые предлагала хранительница гардероба госпожа дю Верне, сестра Люина.

Отвергнув очередной туалет, Мари, наконец, не выдержала:

– Все это совершенно не годится! Это мрачно, тускло, скучно… Нужны краски, что-то грандиозное, Ее Величество должна сегодня блистать!

– Сейчас зима… – робко запротестовала госпожа дю Верне.

– И что? Отнюдь не повод впадать в уныние, Великий Пост еще не наступил! Я сейчас посмотрю сама.

Мари стремительно прошлась между раскрытыми сундуками, в которых хранились туалеты королевы, и вдруг извлекла из одного из них верхнее платье из роскошного черного бархата:

– Вот! Это будет как нельзя лучше сочетаться с нарядом Его Величества, о котором мне вчера по секрету поведал господин де Люин.

– Черное? – презрительно скривила губы в усмешке герцогиня де Монморанси. – Разве при дворе кто-то умер?

Мари смерила ее взглядом, молча пожала плечами и торжествующе выхватила из соседнего сундука нижнее атласное платье глубокого сине-зеленого цвета, сплошь расшитое золотом и разноцветным жемчугом в тон. Которое тут же заиграло на свету, переливаясь дрожью мириад живых огоньков. Анна восторженно хлопнула в ладоши и благодарно улыбнулась подруге.

В эту минуту к Мари подошел Ля Порт и передал ей записку. Едва взглянув на нее, Мари узнала почерк брата, который находился в Лувре и срочно желал ее видеть. Кровь отхлынула от лица молодой женщины и прилила к сердцу, которое гулко, неровно застучало. Мари медленно втянула воздух, подошла к королеве и, наклонившись к ней, тихим шепотом произнесла:

– Мадам, мой брат здесь, в Лувре, и хочет меня видеть по важному семейному делу. Ваше платье готово, прическу я закончила, другие дамы вполне могут завершить ваш туалет. Позвольте мне отлучиться. Я скоро.

В ответ Анна тепло пожала ей руку:

– Я вам очень признательна, мадемуазель, ваш выбор наряда весьма удачен. Я могу какое-то время обойтись без вас, главное – возвращайтесь к моменту отбытия кортежа на Королевскую площадь.

Мари поклонилась и вышла. Герцогиня де Шон и герцогиня де Монморанси обменялась многозначительными взглядами.

Мари пересекла Большой Кабинет, прихожую и нашла Луи де Роана в галерее, примыкающей к покоям королевы. Там он неспешно прохаживался, ожидая сестру. Мари замерла на пороге, не в силах его окликнуть. Мысли куда-то испарились все до единой, а в голове образовалась странная пустота. Молодая женщина даже не пыталась предугадать, какие новости ее ждут, а принялась непроизвольно отсчитывать шаги Луи. Брат заметил Мари, ласково улыбнулся, подошел и поцеловал ей руку:

– Сестра, милая, не волнуйтесь, плохих вестей я вам не привез. Супруга вашего в Ванне я не застал, но разыскал врача и говорил с ним. Граф жив и был здоров, когда уезжал к себе в поместье.

Мари скользнула взглядом за окно во двор, где стайка голубей враз взмыла к небу с громким шуршанием крыльев. И тут же лопнул стальной обруч, сковывавший все это время ей сердце. Луи меж тем продолжил:

– Но память граф, увы, в самом деле, частично утратил. По крайней мере, вас он, очевидно, не помнит.

Мари покачнулась, брат тут же подставил ей локоть, на который молодая женщина оперлась тяжестью всего корпуса, а свободную руку прижала к груди, где под платьем находился медальон мужа. Луи озабоченно взглянул на нее:

– Присядем. Здесь за колонной в нише – скамья, там нам не помешают.

Молодой человек бережно усадил сестру:

– Кроме того, я видел кюре, венчавшего вас. Он знает графа несколько лет, и очень лестно о нем отзывался.

– Луи, но что дальше? – пальцы Мари тревожно сжали ладонь брата, которую она держала в своей.

– Ехать в Ля Фер, – спокойно улыбнулся Луи. – Я только что от короля. Его Величество отправляет меня в Англию. Сейчас идут переговоры о том, чтоб женить принца Уэльского на испанской инфанте. Я должен внушить королю Якову, что французская принцесса стала бы лучшей партией для его сына. Сегодня отдохну, а завтра снова отправлюсь в дорогу. Сделаю крюк и заеду в Ля Фер. Я найду способ убедить графа увидеться с вами. Лекарь почти уверен, что память к вашему мужу вернется, но нужен толчок. Наберитесь терпения и верьте.

Мари благодарно уткнулась лицом брату в плечо. Луи притянул ее к себе и поцеловал светлые кудри макушки сестры.

***

К двум часам дня разодетые по случаю праздника горожане столпились у решеток, которыми огородили центр Королевской площади, где должен был состояться турнир. Все окна особняков по ее периметру, украшенные персидскими коврами, были заняты знатью в роскошных нарядах из числа вельмож, не имевших должности при дворе. Как только часы на городской Ратуше пробили два, раздались восторженные крики толпы, которая приветствовала Анну Австрийскую. Королева вышла из парадной кареты, поднялась в ложу на сооруженном специально для этого случая помосте, затянутом фиолетовым бархатом с золотыми лилиями, и расположилась там в окружении своих дам.

После утреннего разговора с братом Мари пребывала во власти смешанных чувств. С одной стороны она испытала огромное облегчение, узнав, что здоровью и жизни Оливье больше ничто не угрожало. Но то, что потеря им памяти подтвердилась, не могло ее не беспокоить, хотя вердикт врача, привезенный Луи, и звучал обнадеживающе. А ей бы так хотелось видеть сейчас мужа в окружении короля среди дворян, участвующих в турнире!

– Вы сегодня как-то особенно задумчивы, моя милая! – неожиданно прервал ее мысли слегка ироничный шепот сидевшей рядом принцессы де Конти, заставив Мари едва заметно вздрогнуть. – Не отвечайте… О чем еще может мечтать юная девушка ваших лет, как не о любви? Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, герцог де Люин, несмотря на все усилия, не находит отклика в вашем сердце? Эка беда! Взгляните на свиту Его Величества, они все как один не сводят с вас глаз и готовы броситься к вашим ногам. Даже те, кто связан узами брака.

В ответ Мари чуть зарделась: сказанное принцессой было ей, пожалуй, приятно.

– А вы премило краснеете, вам это к лицу! – голос соседки Мари продолжал звучать немного насмешливо. – Только не говорите, что не подозревали, какой эффект оказывают на сильный пол ваши очаровательные глазки! Особенно, когда вы их вот так прикрываете вашими длинными ресницами. За то короткое время, что вы находитесь при дворе, вы сумели нажить себе немало завистниц.

Мари молча улыбнулась, никак не подтверждая, но и не опровергая слова собеседницы. Та, меж тем, продолжала:

– Поверьте, ложная скромность – отнюдь не то, что поможет вам сделать карьеру при дворе. Хотя, наша испанка уже не может без вас обходиться. Вы мне нравитесь, и я бы предпочла видеть первой статс-дамой вас, а не эту старую грымзу Монморанси. Но чтобы занять ее должность, вы должны быть замужем…

В этот момент толпа вновь радостно загудела, и на площадь въехала цветистая кавалькада из тридцати всадников с копьями в руках. Впереди на белом коне в шитом золотом и серебром седле гарцевал король в белоснежном одеянии, а над его головой развевался пышный султан из белых перьев. Мари рассеянным взглядом проводила Людовика и его свиту, которые шагом объехали импровизированную арену.

– Если позволите, я бы обратила ваше внимание вон на того дворянина, который едет сейчас рядом с братом Людовика, герцогом Анжуйским. Этот господин недавно вернулся из Лотарингии, и вы с ним пока не знакомы. Но он жаждет это исправить.

Всадник, на которого указывала Луиза де Конти, осадил коня перед помостом и, сняв шляпу, галантно приветствовал королеву и остальных дам, а затем, подчеркнуто учтиво поклонился Мари. Это был красивый статный мужчина примерно одних лет с герцогом де Люином, с тонкими, но мужественными чертами лица. В ответ Мари одарила его своей лучезарной улыбкой и приветливо помахала ему рукой, затем наклонилась к принцессе и тоже шепотом живо поинтересовалась:

– Кто же он?

– Мой родной брат, герцог Клод де Шеврез. Поверьте, он ни в чем не уступит любимчику короля Люину, а уж в знатности семейство д’Альбер с Лотарингскими принцами (1) тягаться не сможет. И брат тоже холост. Правда, до сих пор заставить его связать себя узами брака было не под силу ни одной женщине, но у вас, возможно, получится. Попробуйте!

В этот момент звуки труб и рожков возвестили о начале турнира, в котором состязающиеся должны были на всем скаку снять концом копья кольцо с установленного в центре площади высокого шеста. Людовик и его свита облачились в рыцарские доспехи, ярко сиявшие в лучах еще высоко стоявшего солнца, а коня короля слуги покрыли белой попоной расшитой золотыми лилиями.

Всадники один за одним понеслись через площадь, вздымая клубы пыли. Попытки короля, герцога де Люина и герцога де Шевреза были неудачны, и каждая сопровождалась возгласами разочарования со стороны дамской трибуны. Кольцо все так же продолжало висеть на верху шеста.

Очередь дошла до маркиза де Куртанво. Он пустил своего коня в галоп, приближаясь к шесту, поднял копье, но оно лишь едва коснулось кольца. Куртанво сменил маркиз де Сен-Люк, кончик его копья заставил кольцо задрожать, публика затаила дыхание… но кольцо осталось висеть на прежнем месте. Мари услышала за своей спиной сокрушенный вздох: Сен-Люк был любимцем дам, и они уже были готовы поверить в успех своего фаворита.

Меж тем, участники турнира выстроились для новой попытки. Король на полном скаку промчался под шестом, его копье молнией сверкнуло на солнце, и тут же площадь взорвал гул ликования: на острие королевского копья гордо покачивался трофей. Людовик подъехал к Антуану де Плювинелю(2), желая передать кольцо своему учителю в знак благодарности за свой успех. Мари едва не задохнулась от возмущения, чувствуя, как ее вновь накрывает утихшая было волна неприязни к монарху.

– Господь Всемогущий, что он делает?! – почти прошипела она, склонившись к самому уху принцессы де Конти. – Нет, он не исправим! Его супруга – королева сегодняшнего турнира, она так ждала этот день, мы потратили столько усилий, выбирая ее наряд, хотя он – лишь жалкое обрамление ее красоты. И все это ради кого? Ради мужчины, который даже не догадался, что должен принести свой трофей Ее Величеству. Ну почему, почему такая восхитительная женщина досталась в жены этому бесчувственному существу? Это несправедливо!

– Не волнуйтесь так, моя дорогая, – похлопала принцесса по руке Мари. – Все это, право, не стоит ваших нервов. Его Величество еще слишком молод, а с такой матерью, как Медичи, неудивительно, что Людовик боится проявления своих чувств. К счастью, у него нет недостатка в добрых советчиках.

В самом деле, Плювинель жестом указал Людовику на ложу, где сидела Анна, король, спохватившись, направил коня туда и с помощью копья положил к ногам супруги кольцо при всеобщем восторге публики.

Турнир продолжился. Но Мари, вся во власти возмущения, с которым никак не могла совладать, не глядела на арену. И опомнилась лишь тогда, когда что-то звякнуло о помост, и она обнаружила у своих ног такое же кольцо, как то, что король преподнес королеве. Подняв глаза, Мари увидела перед собой гордую улыбку герцога де Шевреза. Молодая женщина едва успела благодарно улыбнуться ему в ответ, как герцог уже вернулся к остальным дворянам, ожидавшим своей очереди.

Теперь все внимание Мари было приковано к состязанию. И от нее не ускользнуло, что герцог де Люин отнюдь не разделил ее собственного восторга от жеста Шевреза. Люин выехал на арену, промчался под шестом – и второе кольцо легло к ногам Мари рядом с первым. А через несколько минут к нему присоединилось третье, добытое юным графом де Суассоном. Люин и Суассон получили свою долю улыбок в награду и вызвали завистливое перешептывание дам за спиной у Мари. Наконец, герцогу д’Эльбефу тоже удалось снять кольцо, которое он презентовал своей супруге.

– Вот теперь турнир становится по-настоящему интересным, – усмехнулась принцесса де Конти и с видом сообщницы подмигнула Мари. – У нас состязание не только среди мужчин, но и среди дам.

На третьей попытке кольца добыли только король, Шеврез, Суассон и Эльбеф. К огромной досаде герцога де Люина, которую он даже не пытался скрыть, удача больше не улыбнулась ему. Анна Австрийская и герцогиня д’Эльбеф собрали по два кольца, Мари – четыре, а еще одно кольцо граф де Суассон презентовал сводной сестре короля Анжелике де Верней. Но победитель турнира, который должен был получить из рук королевы главный приз – перстень с бриллиантом – по-прежнему не был определен. Герцог де Шеврез коротко о чем-то переговорил с графом де Суассоном и герцогом д’Эльбефом, и все трое, подойдя к королю, предложили уступить пальму первенства ему. Людовик наотрез отказался.

Во время этой заминки на помост поднялся лакей без ливреи, молча с поклоном подал Мари какой-то свиток, и тут же удалился, прежде чем она смогла его о чем-то спросить. Молодая женщина развернула лист и прочла несколько строк, написанные незнакомым почерком:

Пусть мне вина и тяжкий грех,А вам – лишь блеск, как свет во тьме,Коль разделю я участь тех,Иных, кто в вас влюблен, Эме.Пусть их пути озареныНебесным светом – но нежнейИ ярче синей вышиныВаш взгляд, прекрасная Эме.Амур оружье изострил –Что у лукавца на уме? –Он в сердце мне огонь вложил:Пылаю и люблю, Эме!(3)

Принцесса де Конти чуть скосила глаза в сторону записки в руках Мари и небрежно произнесла:

– Поздравляю, моя дорогая, вы делаете успехи! У вас появился еще и тайный поклонник. И как чудно в стихах обыграно ваше имя!(4)

Взгляды остальных дам острыми иглами впились в Мари. А она свернула бумагу и убрала в рукав, стараясь казаться предельно равнодушной:

– Даже не представляю, кто бы это мог быть… Но стихи, в самом деле, прелестны!

Герольды объявили о двух дополнительных попытках для всех четырех финалистов, и на второй из них, под бурные овации собравшихся, король вновь добыл кольцо. Людовик снял доспехи и, гордый своей победой, вдруг забыл о придворном церемониале, взбежал на помост, где его ждала Анна, в глазах которой блестели слезы счастья. Король преклонил колено и подал ей третье кольцо. При этом он искоса взглянул в сторону Мари, на коленях которой лежало четыре кольца, болезненно поморщился и, обращаясь к Анне, надменно произнес:

– Мадам, примите в дар этот новый трофей, и прошу, простите меня, что их меньше, чем у вашей подруги. Но я старался для вас один, а она, похоже, не прочь полакомиться из нескольких кормушек.

Мари мгновенно опустила ресницы, иначе ее взгляд просто испепелил бы Людовика. Анна примиряюще улыбнулась супругу и вручила ему перстень. При этом Мари, сидевшая ближе всех к королеве, услышала, как та, смущаясь, прошептала:

– Сир, я должна вам сказать: врач вчера подтвердил, у нас будет ребенок. Надеюсь, я подарю вам дофина!

Растроганный Людовик, забыв и о Мари, и обо всём дворе, поддавшись порыву, заключил супругу в объятия в розовых лучах уходящего солнца и поцеловал на глазах у своих ликующих подданных.

(1) Клод Лотарингский, герцог де Шеврез, и Луиза Маргарита Лотарингская, принцесса де Конти, были детьми герцога Генриха I де Гиза по прозвищу «Меченый», одного из главных зачинщиков Варфоломеевской ночи и основателя «Священной Лиги».

(2) Антуан де Плювинель – первый из французских мастеров по верховой езде, оказавший большое влияние на современную выездку лошадей, был учителем Людовика XIII.

(3) Анонимный и достаточно вольный перевод стихов Анны де Роан.

(4) Эме – (фр.) любимый/любимая. Полное имя героини – Мари Эме де Роан-Монбазон.

Глава 13. Дядя и племянник

Оливье миновал Шамбор и, не доезжая Шеверни, свернул на знакомую и милую его сердцу дорогу, ведущую в Бражелон. Вскоре на холме показался и сам замок – белый, изящный, он был гораздо меньше Ля Фера, но когда-то представлялся его детским глазам исполинской громадой, а сейчас смотрелся почти игрушечным. Остроконечная крыша замка из серой черепицы с голубятней и двумя башнями по бокам возвышалась среди раскидистых кленов и вязов, которые стояли сейчас без листвы, угольно-черными линиями прорисовываясь на фоне бесцветного февральского неба и стен из светлого камня. Жеребец под всадником нетерпеливо фыркнул, перебрал копытами и потянул повод, Оливье очнулся от воспоминаний о детстве, пришпорил коня и направил его прямо к ажурной решетке ворот.

Его здесь хорошо знали, поэтому он беспрепятственно пересек довольно просторный двор, миновал огороды и проследовал прямо к конюшне. Когда-то он не обратил бы на это внимания, но теперь его взгляд выхватывал то там, то здесь незначительные следы упадка. Яркие краски лета, возможно, сгладили бы впечатление, но зима оставила ничем не прикрытыми в их наготе, даже самые мелкие недостатки, и ощущение сказки, которое замок производил издали, очень быстро рассеялось. Вблизи все недвусмысленно говорило о том, что хозяин Бражелона несколько стеснен в средствах.

Передав коня заботам слуги, Оливье вернулся к дому, в пару быстрых шагов взлетел на крыльцо и оказался в крепких объятиях еще не слишком старого, но уже совершенно седого господина с ясными голубыми глазами, который спешно вышел ему навстречу:

– Ну наконец-то пожаловал! Я уж и не чаял, – и, не дав Оливье хоть что-то сказать в свое оправдание, продолжил: – Не извиняйтесь, мой мальчик, я вас не упрекаю. Так, ворчу по-стариковски. Все знаю: нелегко вам пришлось. И ни секунды не сомневаюсь, что, если б могли, непременно приехали раньше.

С этими словами граф де Бражелон, а это был он, продолжая удерживать Оливье рукою за плечи, увлек его внутрь замка. Переступив порог нижней залы и сделав пару шагов, молодой человек резко остановился, неожиданно увидев на противоположной стене собственное отражение в полный рост. «Зеркало? – подумал Оливье. – Странно… Здесь? Откуда такая роскошь?» Молодой человек моргнул… Отражение никуда не исчезло и даже не шелохнулось. «Портрет!» – понял свою оплошность Оливье и рассмеялся.

Когда Оливье в прошлый раз гостил в Бражелоне, дядя, прослышав, что в Блуа как раз находится знаменитый художник, пожелал заказать ему портрет племянника. Восемнадцатилетний юноша хотел проводить время иначе, нежели стоя часами без движения, потому дал себя уговорить, только когда ему пообещали, что понадобится всего несколько недолгих сеансов. Он уехал до того, как портрет был закончен, и сейчас видел его впервые.

– Не правда ли, вы здесь, как живой? – удовлетворенно констатировал Бражелон, перехватив взгляд племянника. Иллюзия была тем более полной, что, при поразительном сходстве, на полотне Оливье вышел несколько старше, и сейчас портрет сравнялся в возрасте с моделью. – Он немного скрашивал мне одиночество в ваше отсутствие. Пойдемте скорее в столовую, вы поспели прямо к ужину и, вероятно, голодны с дороги.

Оливье проследовал за хозяином в просторную, без особых изысков комнату, где в центре широкого стола уже дымилась большая серебряная супница, и куда из кухни доносились соблазнительные запахи жаркого. Высокие окна от пола до потолка делали стену невесомой, а днем заливали все пространство потоками света. Сейчас же студеный зимний день сползал неспешно в сумерки, а в камине приветливо потрескивал огонь. Дядя и племянник сели за стол и с аппетитом поужинали.

– У вас так уютно! Мне следовало приехать еще на Рождество. Все же это – семейный праздник, а моя подлинная семья отныне – только вы, – Оливье отложил салфетку, откинул голову, мечтательно улыбнулся и добавил иным тоном, в котором зазвучала легкая ирония: – Но я бы нажил смертельного врага в лице графини де Рибмон, если бы пренебрег ее приглашением.

– Я видел сестру вашего покойного отца дважды: на свадьбе ваших родителей и на похоронах моей бедной сестры. Не могу сказать, что огорчен, что мне не довелось узнать ее сиятельство ближе.

– Я почти вам завидую, дядя! – поморщился Оливье. – Тетушка рассчитывала взять меня под свою опеку. И, следует признать, напористости госпоже графине не занимать.

– Бьюсь об заклад, она просчиталась! – рассмеялся Бражелон. – Даже в раннем детстве с вами можно было договориться, но не припомню случая, чтобы кому-то удалось на вас надавить. Ну да Бог с ней, мой мальчик, не хочу утомлять вас расспросами с дороги. Пойдемте-ка спать. Я велел приготовить вашу комнату.

Бражелон проводил племянника в его спальню, и Оливье будто вновь вернулся в свое безмятежное детство. Здесь все было, как раньше: кровать, полка с любимыми книгами… Оливье разделся и лег. Очень скоро слух различил, как глухо стукнули оконные ставни, протяжно скрипнули дверные засовы, в замке один за другим угасли все звуки, и, наконец, ночь укутала его плотным покровом тишины. Но, несмотря на усталость, сон к Оливье не шел. Он поднялся, зажег свечу. взял не глядя с полки одну из книг и снова лег.

Взгляд скользнул по тисненому на обложке названию: «Приключения короля Артура и рыцарей Круглого Стола». Как давно он их не читал, а ведь когда-то знал почти наизусть! Книга в руках раскрылась сама, Оливье бережно разгладил страницу с ярким рисунком, ощутив подушечками пальцев приятную шероховатость бумаги. «Прекрасный Незнакомец»(1). Странно, эту легенду он не помнил совсем. Оливье с интересом начал читать, и очень быстро с головой погрузился в феерию приключений Гинглена, сына сэра Гавейна.

Спустя какое-то время огонь свечи затрепетал, приведя в движение тени на стенах, и погас. Веки Оливье налились свинцом и закрылись, он выпустил книгу из рук и крепко уснул…

***

Королевский турнир в самом разгаре. Трибуны гудят и колышутся от разноликой и пестрой возбужденной толпы. Протяжно ревут, взмыв к небу, серебряные трубы герольдов. Оливье, словно завороженный, смотрит на одну из дам на трибуне, не в силах отвести взгляд. Ореол ее светлых волос шелком спадает на плечи, а одета она в совсем неподходящее для торжества, неприметное темное платье. Такие носят обычно воспитанницы монастырей. И все же она, а не королева турнира, в центре всеобщего внимания. Все стремятся положить свои трофеи к ногам прекрасной девы. Оливье все ближе к трибуне, он вот-вот различит черты лица незнакомки. Но, по мере того, как он приближается, путь преграждают другие рыцари. Один из них хватает Оливье за плечо, Оливье пытается сбросить руку…

***

Граф де Бражелон сидел на краю постели и мягко тряс племянника за плечо:

– Простите, что позволил себе вторгнуться к вам, как раньше, мой мальчик. Я стучал, но вы не отозвались. На дворе давно утро.

Сквозь закрытые ставни и впрямь пробивался тонкий луч света, в котором дрожала серебристая воздушная пыль. Оливье коротко мотнул головой, сбрасывая остатки сна, и приветливо улыбнулся дяде:

– Который час?

– Скоро девять. Видя, что вы все не спускаетесь, я решил, что следует вас разбудить, – дядя подошел к окну, отворил тяжелые ставни, впуская в комнату робкое солнце зимнего утра.

– Девять? Быть не может! Такое со мной впервые за много лет. Видно, я и впрямь почувствовал себя здесь дома, совсем как в детстве.

– Верю, Оливье! Вряд ли на службе вам удавалось так долго поспать. Впрочем, если вы, как в детстве, читали всю ночь напролет, неудивительно, что вам тяжело проснуться, – Бражелон усмехнулся, указав кивком головы на крохотный, оплывший огарок свечи и, наклонившись, поднял с пола упавшую книгу. Он закрыл ее и поставил на полку, мельком взглянув на обложку. – Ну конечно, король Артур и его рыцари! Милый племянник, вы все такой же неисправимый мечтатель!

Оливье почувствовал, что краснеет.

– И что же вам снилось? Бьюсь об заклад, прекрасная дама?

– Скорее, фея…– задумчиво произнес молодой человек, мысленно уносясь в свой сон.

– Фея? – лицо дяди осветилось отеческой улыбкой. – Уж не надумали ли вы жениться, дорогой племянник?

Оливье вздохнул:

– Даже не знаю, сударь. Я отдаю себе отчет в том, что род Ля Феров не должна постичь судьба Куси. Но боюсь ошибиться.

– Как рыцарь Гинглен, о котором вы читали нынешней ночью? – Бражелон с прищуром взглянул на племянника.– «И оставил Гинглен свою суженную прекрасную Белорукую Фею на чудесном Золотом Острове, ибо так велел ему рыцарский долг».

– «Затем при дворе короля Артура поцеловал он змею, обернувшуюся красавицей Блонд Эсмере(2), и пришлось Гинглену на ней жениться, хоть сердце его принадлежало Белорукой Фее», – в тон дяде подхватил Оливье, беззаботно рассмеялся и пожал плечами. – Дядя, ведь это же сказка, легенда! У меня и феи-то нет. Есть только одна из самых завидных невест Пикардии мадемуазель де Ля Люссе, которой намеревался представить меня отец. Но не успел. Правда, тетушка была счастлива его заменить… Только я хочу еще раз все взвесить.

– И взяли передышку, навестив меня? – Бражелон покачал головой. – Если бы девушка вас увлекла, вы бы не приехали в эту глушь, а прислали приглашение на вашу свадьбу. Так?

Оливье спокойно поднял глаза на Бражелона:

– Дядя, вы всегда меня понимали! Но так ли важны чувства в браке между наследниками двух древних родов? А мадемуазель де Ля Люссе весьма мила.

Граф де Бражелон задумался:

– Не знаю, должен ли я вам говорить, но ваша матушка мечтала, чтобы вы женились по любви.

– Она сама сказала мне это в свой последний час.

– Тогда не торопитесь связывать себя нерушимыми узами. Вы надолго приехали ко мне?

– Думаю, до апреля. Но я хотел бы еще съездить в Витре и посмотреть на состояние бабушкиного замка.

– Конечно, поезжайте. Хотя, я видел замок после пожара. И в итоге забрал мою мать жить сюда. Боюсь, восстановить его будет непросто. Ну, одевайтесь. Жду вас к завтраку.

***

После завтрака Оливье с дядей отправились на прогулку по имению. Погода стояла ясная и тихая. Зимнее солнце светило ярко, хотя почти не грело, а воздух словно застыл, и даже легкое дуновение ветра не нарушало его неподвижности. Они неспешно шли и беседовали, а молодой человек вновь непроизвольно отмечал про себя, как накануне: здесь не мешало бы подправить мощение в подъездной дороге, тут освежить штукатурку, там подлатать черепицу крыши…

– Оливье, как вы-то сами в новой для себя роли? – обратился Бражелон к племяннику. – В ваши годы стать первым сеньором провинции, где ваши предки царили, как короли, – нелегкое бремя.

Оливье на секунду задумался, подбирая слова:

– Дядя, я покривил бы душой, сказав, что это просто. А лгать я не люблю и не умею, вы это знаете. Я часто спрашиваю Господа, почему я? Порой мне кажется, что все, чем приходится заниматься сейчас, – не для меня. Мне так не хватает отцовских советов!

Бражелон внимательно взглянул на племянника и положил ладонь ему на плечо:

– Мы не всегда выбираем путь, по которому нам должно пройти в нашей жизни. Как вы справляетесь, Оливье? Вы бы не приехали, будь это не так.

– Есть бумаги отца, его письма, из которых я по крупицам выуживаю сведения о том, как бы он действовал в том или ином случае. А еще каждый вечер спускаюсь к его портрету в нижней зале рассказать ему, как прошел день. И мне стало казаться, что в ответ выражение глаз отца меняется: они смотрят то укоризненно, при моих промахах, то одобрительно, то, словно, подбадривая... Я чувствую, что не один, это придает уверенность и силы.

– Так и есть, мой мальчик. Наши близкие, покинув нас, остаются жить в нашем сердце. Слушайте его, оно подскажет ответ на все вопросы,

Дядя с племянником меж тем дошли до не слишком большого, но добротного каменного дома, расположенного за надворными постройками почти на краю усадьбы. Оливье не без удивления отметил, что дом этот странно контрастировал с замком своей ухоженностью.

На широком чистом дворе у дома весело резвились четверо мальчишек в справной, опрятной одежде, по всей видимости, братья-погодки. Старший, веснушчатый паренек лет десяти-одиннадцати, с рыжими всклокоченными волосами, беспорядочно торчащими из-под вязаного колпака, отбежал вперед и притаился за стоящей здесь же новой большой телегой. Там он зачерпнул пригоршню снега и, быстро слепив его в комок, лихо запустил им в младшего из братьев. Снежок угодил мальчугану в шею, просыпался колкими льдинками ему за воротник, отчего мальчик разревелся в голос и принялся что есть мочи звать мать, пока двое других братьев хихикали в сторонке. На пороге тут же возникла пышная, румяная женщина, одетая не как дворянка, но в ладно скроенное платье из качественного сукна, и прикрикнула:

– Ну-ка, живо в дом, негодники! Ишь, разыгрались! По хозяйству я одна управляться буду? А ты Матье, давно розог не отведывал? Сколько тебе повторять, чтоб не смел задирать меньшого?! Гаспар, да будет тебе рыдать, чай не помер от снега-то!

При этом она одной рукой схватила за шиворот самого маленького, намереваясь отряхнуть его, а другой ловко отвесила подзатыльник провинившемуся, который в этот момент пытался проскочить внутрь дома, избежав материнской затрещины. Тут только женщина заметила хозяина и Оливье, которые остановились поодаль и наблюдали за сценой. Она выпустила воротник младшего сына, тотчас юркнувшего в дом вслед за братьями, и смущенно поклонилась:

– Ох, простите, ваша милость, и вы, сударь, не приметила вас сразу. Вы, верно, Антуана ищите? Так нет его, он с утра в Блуа на ярмарку поехал. А я вот одна воюю с этими сорванцами. Никакого сладу с ними, когда муж не дома.

– Не беспокойтесь, Жанетта, мы прогуливались, – ответил Бражелон, слегка кивнул женщине, взял под руку Оливье и пошел с ним обратно к замку.

– Это семейство моего управляющего, – пояснил дядя племяннику. Из всего увиденного Оливье предположил про себя, что дела у управляющего графа де Бражелона обстояли куда лучше, чем у хозяина.

***

За обедом Оливье решил проверить свои догадки и исподволь свернул разговор на тему цен. В ответ Бражелон тут же стал сокрушаться, что жизнь дорожает, доход от поместья падает и сводить концы с концами становится все труднее.

– Дядя, но ведь прошлое лето было урожайным, да и лес в цене последние несколько лет растет. Вы ведь торгуете им, в Бражелоне неплохие лесные угодья.

– В Пикардии, быть может? Здесь в Орлеанэ я не слышал о росте цен на древесину.

– Отец следил за ценами по всей стране, – возразил Оливье, – и продавал свой лес туда, где выгоднее. Цена растет, поверьте. Я детально изучил вопрос.

– Возможно, вы и правы, – не стал дальше спорить дядя. – При случае, спрошу Антуана. Все это – его забота.

Повисла короткая пауза. В столовой гулко отбивал такт размеренный ход часов. За окном солнце заволокла пелена седых туч, вскоре просыпавшихся невесомым кружащимся роем мягких белых хлопьев, которые неспешно оседали на землю. Оливье собирался с мыслями, чувствуя, как его захлестывает волна сомнений, В конце концов, какое право он, мальчишка, имеет вот так бесцеремонно вмешиваться в дела дяди? Ведь и полгода не прошло с тех пор, как Оливье стал хозяином домена. Но картинка сытого, холеного семейства этого самого Антуана встала перед глазами в ярчайших деталях, и молодой человек не выдержал:

– Дядя, не сочтите, что я лезу в то, что меня не касается, но скажите, вы доверяете вашему управляющему?

– Конечно, мой мальчик, почему вы спрашиваете? – вопрос Оливье, похоже, вызвал у его дяди неподдельное недоумение. – Антуан мне служит не один год, да вы и сами знаете. Какие у меня основания ему не верить? И, признаюсь откровенно, я мало смыслю во всем, что касается цифр и счетов.

Граф де Бражелон чуть виновато улыбнулся племяннику. Тот в ответ лишь покачал головой:

– Простите, дядя, но так не годится. Я бы вас понял, если б поместье процветало! Но ведь вы сами сейчас мне сказали, что это далеко не так. Я бы мог взглянуть на ваши счетные книги, чтобы помочь вам понять, в чем причина, но мне, право, неловко вам это предлагать. Может, стоит пригласить хорошего клерка?

– Вы напрасно испытываете неловкость, Оливье! Не вижу ничего предосудительного. В конце концов, однажды все это станет вашим, – Бражелон обвел широким жестом пространство вокруг себя.

– Почему непременно моим? Мне вполне достаточно Ля Фера, да и бабушка свое поместье мне завещала. Пусть замок в Витре нежилой, земли доход, пусть не очень большой, но приносят. Утром мы обсуждали перспективы моей женитьбы, но… – Оливье чуть запнулся: – Мы с вами никогда об этом не говорили, однако, сударь, почему бы вам самому не завести семью, в конце концов? Вам ведь только пятьдесят пять, в этом возрасте ещё женятся.

– Нет, Оливье, – голос графа де Бражелона зазвучал с неожиданной твердостью, которую мало знакомый с ним человек едва ли мог от него ожидать, – с тех пор как я потерял жену, умершую в родах, а вместе с ней моего так и не родившегося сына, вопрос повторного брака больше для меня никогда не стоял. Сына мне заменили вы, хоть я и не слишком часто вас вижу, с тех пор как вы повзрослели.

– Надо же, а ведь прошло столько времени… – задумчиво вымолвил Оливье. И, произнося эти слова, вдруг с безотчетной грустью отметил про себя, что дядя выглядит старше своих лет. Просто раньше Оливье этого не замечал… Или он был моложе и беспечнее? Юность часто эгоистична. Сейчас молодой человек живо видел, что спадающие волнами почти до плеч пряди дяди отливают чистым серебром, без единого черного волоска, и сколько Оливье себя помнил, они были такими. От крыльев прямого носа к губам графа тянулись две горькие складки, а вокруг глаз, так напоминавших молодому человеку глаза матери, лучиками расходились морщины, выделявшиеся отчетливее, когда Бражелон улыбался. На Оливье неожиданной тяжестью навалилось щемящее осознание того, что у него в целом мире больше не осталось никого ближе дяди. А сам Оливье замыкает в себе все надежды и чаяния этого седовласого человека.

– Увы, я так и не смог забыть мою бедную Беатрис, – губы Бражелона дрогнули в печальной улыбке. – Вас это удивляет, потому, что вы еще не любили. Полюбите – поймете. Даст Бог, ваша любовь будет счастливей моей.

Молодой человек рассеянно повертел в руке стакан с вином, сделал небольшой глоток, перекатывая во рту, смакуя бархатистый, чуть вяжущий небо нектар... Слова дяди что-то тронули в самой глубине души Оливье, и его лицо подернулось легкой дымкой меланхолии. Какая-то мысль зародилась в мозгу… Нет, не мысль, а мимолетный, неясный образ мелькнул в сознании и тут же угас. Оливье попытался облечь этот образ в слова, но они ускользнули, а затылок сдавило тисками тягучей боли, похожей на ту, что мучила его в Ванне после ранения.

– Дядя, мне искренне жаль. Я причинил вам страдания, напомнив о вашем горе. Мне наивно казалось, что все уже в прошлом. Простите… – смущенно заговорил Оливье, превозмогая боль. Бражелон в ответ молча накрыл его руку своей.

Молодой человек добавил:

– Что-то у меня голова разболелась, последствия того злосчастного ушиба дают себя знать. Я, пожалуй, поднимусь к себе. Сегодня я вряд ли в состоянии заняться бумажной работой, но завтра с утра, обещаю, засяду за ваши книги. Пусть их все принесут в ваш кабинет.

(1) «Прекрасный Незнакомец» – роман-поэма Рено де Боже, которая входит в цикл легенд и романов о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола.

(2) Эсмере - (ст. франц. esmeré) чистейшее золото.

Глава 14. Как паркет в тронном зале Лувра может стать причиной нежданных открытий и несбывшихся надежд

Близилась середина марта. Даже в центре Парижа небо стало ярче, солнечные лучи – настойчивее, а воздух – будоражащим и пряным от легкого, еще свежего ветра, который то и дело прорывался сквозь тяжелые запахи большого города и приносил аромат первоцветов, уже проклюнувшихся сквозь стылую землю в садах дворцов и особняков. Во всем незримо ощущался приход весны.

В свой очередной выходной Мари по обыкновению заехала навестить отца. Со времени ее возвращения из монастыря отчуждение между ними только нарастало, а после отъезда Луи отношения отца и дочери и вовсе разладились. И все же Мари продолжала следовать устоявшейся негласной традиции – в свои свободные дни обедать с отцом в особняке на улице Бетизи.

Войдя в дом, молодая женщина едва не налетела на громоздкий дорожный кофр, стянутый ремнями и, по всей видимости, готовый к погрузке в экипаж. Она даже поморщилась, невольно представив, как больно ударилась бы коленкой об эту тяжелую махину, если бы не остановилась вовремя. Два других сундука стояли посреди залы раскрытые, а вокруг суетились лакеи.

В залу вошел отец, погруженный в какие-то свои мысли, и едва поприветствовал дочь. Мари, как водится, подставила ему лоб для поцелуя. И тут же обиженно надула губки и кивнула в сторону кофра при входе:

– Зачем это здесь? Я едва не расшиблась.

На короткий миг она испытала острое желание, чтобы отец, как в детстве, обнял ее, прижал к себе и принялся утешать. Вместо этого Эркюль лишь развел руками:

– А я не виноват, мадемуазель, что вы все порхаете, не глядя под ноги. Пора бы вам остепениться!

«Порхаете» было, однако, некоторым преувеличением. Мари чувствовала, что за последние несколько месяцев явно прибавила в весе, это стесняло движения и лишало привычной легкости в ходьбе.

Не встретив сочувствия у отца, дочь на его замечание лишь слегка пожала плечами и окинула взглядом залу. Слуги шустро сновали вверх и вниз по лестнице, приносили платья и предметы туалета герцога и укладывали в багаж.

– Что за кутерьма, отец? Вы собрались путешествовать? – не сдержала удивления Мари, не ожидавшая застать в отцовском доме подобную суматоху.

– Завтра я еду в Пикардию по делам губернаторства.

– В Пикардию? – мгновенно переспросила Мари, глаза ее возбужденно заблестели, но с щек схлынула кровь, а пальцы закололо сотнями мелких булавочек, словно в жаркой комнате с мороза.

– Не понимаю, что вы так оживились? Мне кажется, дочь моя, при дворе у вас предостаточно забот, чтобы интересоваться еще и этим.

Мари уже знала: Оливье в Ля Фере нет. Утром с почтой доставили письмо из Англии. Мари с первого взгляда узнала печать Луи де Роана и от волнения не сразу смогла ее сломать. Мари быстро пробегала глазами послание, и по мере чтения ею овладевало смешанное чувство. Брат извещал сестру, что муж ее пребывает в добром здравии, что несколько успокаивало, но в имении Луи его не застал, граф уехал навестить какого-то родственника. И все же, – обожгла сознание шальная мысль, заставив проступить на ладонях холодный пот, – если бы отец согласился взять ее с собой, она могла бы дождаться возвращения мужа там, на месте и, наконец, найти возможность увидеться и поговорить с ним!

Робкий проблеск безумной надежды был безжалостно погашен отповедью отца. Разумеется, он не согласится. Как ей объяснить свое желание его сопровождать? Мари с тоской ощутила, что сквозь стену непонимания ей не пробиться: теперь у отца новая семья и новые приоритеты. Да и ее придворная должность не допускает подобных отлучек. Кроме того, теперь, когда Анна в интересном положении, Мари как никогда нужна своей королеве, и речи быть не может о том, чтобы ее покинуть! И Людовик после турнира, похоже, затаил обиду и принялся ревновать к дружбе между Мари и своей супругой. Куда ни кинь, сейчас ее отъезд не ко времени и может быть превратно истолкован.

Мари непроизвольно вздрогнула, когда недовольный голос герцога де Монбазона вернул ее к реальности:

– Мадемуазель, да вы меня совершенно не слушаете! Нет, вы решительно несносны! В каких облаках вы витаете? Все, что должно занимать ваши мысли, это ваша предстоящая помолвка с герцогом де Люином. До меня же дошли пересуды, что при дворе у вас появились поклонники. Уж не вздумали вы там флиртовать?! В общем, так: я вернусь к лету, и мы тотчас же огласим вашу помолвку. Более терпеть ваши выкрутасы я не намерен!

И снова момент для объяснений был неподходящим. Поэтому Мари лишь присела в легком реверансе и молча направилась в столовую. До лета еще есть время, Луи к тому моменту уже вернется и поможет ей. С Оливье все хорошо, потеря памяти – дело поправимое, и их с мужем воссоединение просто немного откладывается.

Размолвка с отцом утомила, но не лишила ее аппетита. Мари с удовольствием пообедала, ловко переводя беседу на посторонние темы, чтобы избежать новых стычек. А после обеда, не задерживаясь, уехала обратно в Лувр.

***

Вечером четырнадцатого марта после ужина королева, Мари и Анжелика де Верней отправились на вечеринку к принцессе Конде в ее апартаменты, где собрались многие придворные дамы и сеньоры. Приглашенным в изобилии подали фрукты и легкое вино, атмосфера царила непринужденная, и никто не спешил расходиться.

– Как вы, мадам? – тихонько спросила Мари, наклонившись к Анне. – Вы не устали? Может, нам следует вернуться?

– Ну что вы, Мари, не беспокойтесь. Побудем еще немного, у принцессы так мило! – улыбнувшись ответила королева. – Мое положение не доставляет мне абсолютно никаких неудобств

– А вы уже чувствуете ребенка? – Мари еще понизила голос, чтобы задать вопрос, не дававший ей покоя с того момента, как она узнала о беременности королевы.

– Нет, конечно же! Это случится позже, как объяснил мне королевский лекарь. Сейчас плод еще слишком мал, и я пока совсем ничего не чувствую.

– Ах вот значит как! – озадаченно вымолвила Мари. Она была уверена, что женщина ощущает беременность с первого дня. Сразу после расставания с Оливье Мари с надеждой прислушивалась к себе, пытаясь различить внутри что-то, что можно было принять за движения ребенка. Но, не заметив ничего похожего, с некоторым разочарованием заключила: «Значит, не получилось». А вскоре забыла об этом думать, с головой погрузившись в гущу событий придворной жизни и новых для себя впечатлений.

Ее мысли прервал герцог де Шеврез, который склонился перед ней и с улыбкой протянул душистое румяное яблоко:

– Мадемуазель, вы позволите предложить вам этот восхитительный фрукт?

Сидевшая чуть поодаль принцесса де Конти бросила чуть насмешливый взгляд в сторону Мари, тронула струны лютни и заиграла мелодию какой-то фривольной песенки. Мари лукаво улыбнулась:

– Сударь, весьма рискованно с вашей стороны предлагать яблоко даме, находящейся в компании двух других, одна из которых – ее величество. Как бы вам не оказаться в положении Париса! Вдруг мы попросим вас отдать яблоко прекраснейшей из нас?

Все присутствующие обратили взоры к герцогу, желая узнать, как он выйдет из положения. Шеврез, ничуть не смутившись, протянул руку к столику с фруктами и взял с него два других яблока, точно таких же, как первое.

– В этом случае я вручу это яблоко прекраснейшей, – герцог с поклоном преподнес одно яблоко королеве. – Это – самой очаровательной, – он подал второе мадемуазель де Верней. – А это – самой обворожительной, – Шеврез вручил третий фрукт Мари. – Что вы на это скажете, мадемуазель?

Собравшиеся, смеясь, наградили герцога восторженными аплодисментами. При этом в некоторых взглядах угадывалось нечто, больше похожее на зависть, чем на восторг.

– Я скажу, – ответила Мари, небрежно поигрывая веером, – что в находчивости, сударь, вам не откажешь.

Герцогиня де Шон принялась о чем-то перешептываться с герцогиней де Монморанси. Свечи, мерцая огнями и лениво потрескивая, медленно оплывали в тяжелых шандалах, вечер близился к завершению.

Мари взвесила на ладони гладкий, налитый соком плод, который приятно оттягивал руку, и задумчиво откусила. Всего чуть более полугода назад они с Альенорой собирали такие вот яблоки в день, когда она впервые должна была отправиться с Оливье к морю. С какой радостью сейчас она вновь очутилась бы там! Но повернуть время вспять было не в ее власти, и рядом не было ни подруги, ни мужа. Сочная сладость яблока окрашивалась легкими нотками грусти.

***

Было уже за полночь, когда Анна, Мари и Анжелика в превосходном настроении, захмелевшие от выпитого вина, вышли от принцессы и направились на другой конец Лувра в покои королевы. Во дворце уже погасили огни, анфилады были тихи и безлюдны, лишь шаги наших дам звучали в них непривычно гулким эхом. На пути подругам попадались одни молчаливые стражники, застывшие на посту. Их легко было принять за изваяния, если бы некоторые из них время от времени не силились подавить зевоту, чем приводили наших дам в еще большее веселье, заставляя прыскать от плохо сдерживаемого смеха.

Наконец веселая троица подошла к сквозному тронному залу Лувра, погруженному в почти непроглядную тьму. Только в квадратах высоких окон скупо проглядывал зыбкий и блеклый лунный свет, тревожными пятнами отражаясь вдоль стены в зеркальной поверхности мраморных плит пола. Эти почти мертвенные блики делали общее впечатление еще более гнетущим.

– В этот час здесь несколько жутковато, – поеживаясь, передернула плечами Анна.

– Ой, я слышала, что, случается, ночами по Лувру бродит призрак Белой Дамы. Он появляется здесь всякий раз накануне особенных событий, – отозвалась Мари. В царящей вокруг тишине ее напряженный шепот прозвучал несколько зловеще. Королева и Анжелика испуганно вскрикнули.

– Мари, не пугай нас так! – взмолилась мадемуазель де Верней.

– Я вовсе не пугаю, мне самой страшно!

– Может быть нам следует вернуться и попросить кого-то посветить нам? – неуверенно предложила Анна. Мари на секунду задумалась.

– Мадам, зал – вовсе не такой большой, как кажется. Если мы побежим, то вмиг окажемся на другом конце, а там до ваших покоев рукой подать, – постаралась успокоить подругу Мари.

– Вы думаете, в моем положении я могу себе это позволить? – засомневалась королева.

– Мы с Анжеликой будем для верности крепко держать вас под руки с двух сторон. Попробуем?

– Так и поступим. Мне здесь не по себе и не терпится поскорее отсюда выйти.

В этот час зал был абсолютно пустым. Троица двигалась сперва чуть робко. Но так как на их пути не было никаких препятствий, а подруги желали, как можно скорее выбраться из этого недружелюбного места, их шаги понемногу стали ускоряться. Они легко достигли примерно середины комнаты, и Мари начала делать ногами скользящие па, вспомнив зимнюю забаву – пол был натерт воском и напоминал затянутую льдом озерную гладь. Королева и Анжелика стали повторять за ней. Это вызвало у них приступ безудержного веселья, и они принялись заливисто смеяться…

Как вдруг, когда они уже были в самой глубине зала, башмачок королевы неожиданно зацепился за небольшое возвышение почти на уровне пола. Анна споткнулась, утратила равновесие и, громко вскрикнув, повалилась, увлекая за собой подруг. Она налетела на невысокий постамент, на который устанавливали королевский трон в дни официальных приемов и церемоний.

Мари тоже не удержалась на ногах и упала навзничь, явственно ощутив при этом внутри себя, где-то внизу живота, какой-то толчок. Потом еще один… и еще… Нет, то была не боль, как та, от которой лежащая рядом с ней в пятне лунного света Анна вдруг согнулась пополам, и ее лицо исказила страдальческая гримаса. Да и с чего Мари должно было быть больно? Ведь она не ударилась и она же не в тягости, как королева!... Молодая женщина ошарашено окинула себя взглядом, не решаясь впустить в свой разум мелькнувшую внезапно, где-то на краю сознания, мысль. То, что она только что почувствовала, было странным, ни на что не похожим… Но раздумывать было некогда: ее королева нуждалась в помощи немедля! Мари, наконец, смогла подняться, мысленно коря себя за неуклюжесть – эта неуклюжесть появилась некоторое время назад, и молодой женщине никак не удавалось с ней совладать.

Вот она уже была на ногах и смогла присоединиться к мадемуазель де Верней, суетящейся возле Анны. Необычные ощущения прекратились, и Мари напрочь выбросила их из головы – сейчас все ее мысли были поглощены беспокойством о состоянии королевы.

Мари вместе с Анжеликой склонилась к Анне и, осторожно приподняв ее, с тревогой спросила:

– Мадам, вы ушиблись? Вам больно?

– Нет, уже нет. Но на миг я почувствовала острую боль, даже не пойму где.

– Боже мой! Это я виновата, простите, мадам. Нужно скорее позвать на помощь.

Королева удержала Мари за руку и покачала головой:

– Поднимется слишком много шума. Через несколько дней его величество отправляется в поход против гугенотов, не стоит его волновать. И вы ни в чем не повинны, это просто досадная случайность, – Анна с жаром сцепила пальцы вокруг ладони Мари. – Никто не мог предположить, что мы наткнемся на эту штуку. Уже прошло. Я могу идти сама.

– Вы уверены, мадам?

Анна кивнула. Мари, бережно поддерживая королеву с помощью мадемуазель де Верней, помогла Анне встать. Они втроем на ощупь дошли до выхода из зала и так же медленно добрались до апартаментов королевы. Анну тотчас же уложили в кровать и пригласили придворного лекаря. Эруар осмотрел королеву, ничего серьезного не обнаружил, но рекомендовал ей покой и несколько дней оставаться в постели. Мари не отходила от подруги, пока та не уснула, после чего, вконец обессилевшая, смогла подняться к себе и тоже лечь.

Как только ее спина коснулась подушек, толчки в животе возобновились. И были вполне реальными. Нет, не почудилось… Мари неуверенно провела рукой по животу и поняла, что он заметно обозначился. Собственно все, что представлялось ей излишней полнотой, которая так нервировала ее, сосредоточилось в этом округлившимся животике. И все же, этого не может быть! Не может? Почему? Разве не об этом, прощаясь, просил Оливье и мечтала она сама? Мари попыталась осмыслить происходящее с ней… Но от усталости в ее голове появлялись и исчезали лишь хаотичные обрывки мыслей, которые никак не удавалось собрать воедино… Сон, наконец, одолел ее, окутав своим тяжелым густым покрывалом.

***

– Луи, ну же, идемте! Я хочу туда, к реке… – пальчики маленькой Мари крепко обхватывают ладонь старшего брата и требовательно тянут его вниз по заросшему склону. Там, искрясь на солнце радужной рябью, манит к себе Эндр, в полноводной шири которого отражается высокая синева небесного купола.

Поддерживаемая братом девочка взбирается на мостки, чтобы подойти поближе и дотронуться до воды. Вдруг доска под ее ногами проламывается, от испуга пальцы Мари разжимаются… Луи пытается ухватить ее за пояс передника и удержать… Но ткань, не выдержав веса малышки, рвется, и девочка камнем летит в реку. Тяжелые воды с громким всплеском смыкаются над ее головой, оплетают тело неведомой силой и неудержимо тянут на дно.

И почти сразу же рука Луи подхватывает сестру и выталкивает на поверхность.

***

Мари рывком села на постели и жадно задышала, часто хватая воздух широко открытым ртом. За неплотно закрытыми ставнями одна за другой бледнели звезды, тускло дрожал, только-только занимаясь, рассвет. Мари пыталась вспомнить случившееся накануне и понять, отчего ей приснилось, как когда-то в детстве она едва не утонула. Она, наконец, смогла отдышаться и в этот момент различила в животе очередной толчок.

Теперь сомнений быть не могло. В ней пульсировала новая жизнь, хрупкая, крошечная и пока незримая. Не просто жизнь – маленькая частичка Оливье. Совсем еще слабый робкий огонек, который даже еще не явился миру, а только зреет внутри нее, и который во что бы то ни стало ей следует беречь… Сберечь! Только как?

Так вот почему этот сон! Она сейчас испытывала ровно то же состояние, как если б ее бросили в реку, и никто, даже она сама, не знал, сумеет ли она выплыть. Тогда, маленькую, ее спас Луи, не раздумывая кинувшись в Эндр вслед за сестрой и вытащив ее на берег.

А сейчас кто спасет? Страх, переплетясь с отчаянием, пополз по телу, сковывая его. Похоже, ждать Луи теперь времени нет. При дворе оставаться нельзя: ее положение вскоре нельзя будет скрыть. Как и что она объяснит? В отсутствие мужа ее история слишком невероятна, и в нее невозможно поверить! Что скажет отец? А еще герцог де Люин, который влюблен и ждет от нее ответа… И уехать так просто она не может… Королева… Анна! – вихрем ворвалось в мысли. – Только бы с ней все было в порядке, только бы обошлось!

Но сама Мари должна сделать все, чтоб сохранить их с Оливье ребенка. Даже ценой самой себя… Нет, ценой себя нельзя! Если ее не станет, кто позаботится о сыне? Она почему-то была уверена, что носит мальчика. Господи! Когда-то она так хотела этого, так мечтала, но она и подумать не могла, что это произойдет вот так! Где взять силы? Ей ведь всего пятнадцать! Или уже пятнадцать?

Очертания ее спальни стали слабо проступать во мраке. В углу на фоне стены рельефно выделилось висящее на ней распятие и стоящий под ним генуфлекторий(1). Мари мягко соскользнула с постели, прихватила и накинула на плечи теплую шаль. Подошла к скамеечке и преклонила колени. Годы, проведенные в монастыре, не сделали ее излишне набожной, но сейчас к ее радости примешивалось чувство беспомощности, а рядом не было совсем никого, кому бы она могла довериться. Мари молитвенно сложила руки и зашептала горячо, страстно, то и дело сбиваясь, обращаясь к Пречистой Деве, прося ее заступничества для ребенка, для себя, для Анны, для Оливье…

На землю неслышно сошел новый день. Лишь когда совсем рассвело, Мари поднялась, позвонила горничной и, велев себя одеть, спустилась к королеве.

***

Два дня Анна не вставала с постели, и все уже стали надеяться, что ничего страшного не произошло. Но на третий после полудня королева почувствовала резкую боль, у нее открылось нутряное кровотечение, и стало очевидно, что надеждам Франции в этот раз оправдаться не суждено. Мари поначалу опасалась, что и у нее может случиться выкидыш, ведь и она упала вместе с Анной. Но Мари чувствовала себя прекрасно, ее ребенок теперь регулярно давал о себе знать, и ее тревоги скоро рассеялись.

Людовику было решено ничего не говорить. Когда король, целиком поглощенный приготовлениями к походу, справился о здоровье супруги, ему ответили нечто мало вразумительное, и через несколько дней он благополучно отбыл в Лангедок во главе своего войска. Однако бесконечно скрывать инцидент было невозможно, и в Орлеане короля нагнало письмо от Эруара, поясняющего истинные причины недомогания королевы.

(1) Специальная скамеечка с подушкой и подставкой для Священного Писания или локтей для молитвы у католиков.

Глава 15. Охота герцога де Барбе

Последующие дни Оливье посвятил изучению счетных книг графа де Бражелона. Вот и сегодня с утра племянник обосновался в кабинете замка, отданном в его полное распоряжение. Там он с присущей ему тщательностью пересматривал записи за предыдущие годы, время от времени делая карандашные пометки на полях. По мере того как Оливье углублялся в сверку приходов и расходов, его брови то и дело хмуро сдвигались к переносице, а губы сжимались в жесткую складку.

В отличие от Ля Фера, где во всем царил безупречный порядок, в Бражелоне записи велись хаотично и довольно небрежно. Оливье, уже поднаторевшему в управлении гораздо более крупным поместьем, приходилось прилагать усилия, чтобы во всем разобраться. Но он был твердо намерен довести дело до конца. Тем более, что в череде беспорядочных строк, заползающих одна на другую, и цифр с массой помарок, начинала проглядывать определенная закономерность. И она указывала на наличие умысла.

Управляющий графа де Бражелона, на которого тот всецело полагался, был не просто некомпетентен. Он, похоже, беззастенчиво пользовался доверием хозяина. Оливье пока удерживал себя от окончательных выводов, прежде чем завершит анализ книг и поговорит с Антуаном, но общая картина постепенно вырисовывалась. Молодой человек все больше укреплялся в мысли, что деньги из поместья уплывают. А наблюдения, сделанные Оливье на прогулке, позволяли предполагать, что оседают они при этом в кармане управляющего.

От этой мысли искра гнева вспыхнула где-то внутри, разрослась, накатила жаркой волной, перед глазами встала темная пелена. Граф с силой сжал карандаш и вздрогнул от резкого треска. Оливье секунду удивленно рассматривал обломки в своей руке, а затем бросил на стол. Так не годится! На службе Оливье прекрасно себя контролировал. Но сейчас затронут близкий ему человек, и чувства стали брать верх. Отец такого не допускал: в делах они – плохой советчик. Сыну тоже нужно учиться сохранять трезвость ума, чтобы судить обо всем непредвзято и беспристрастно. Оливье медленно сделал глубокий вдох, заставляя эмоции схлынуть, достал из стола другой карандаш и продолжил работу.

Время близилось к полудню. Солнце переместилось к югу и поднялось выше над горизонтом. Его луч проник в комнату, медленно вполз на стол и ярким горячим пятном упал на бумаги. Оливье отложил карандаш, завел руки за голову, потянулся, с наслаждением разминая затекшие мышцы. Встал и подошел к окну, выходящему на липовую аллею.

Снег, покрывавший дорожки еще пару дней назад, начал быстро сходить, влажными рыхлыми клочьями оставаясь лежать меж деревьев. Воздух казался розовым и прозрачно-звенящим, каким бывает в преддверии весны.

В кабинет вошел граф де Бражелон. Он пересек комнату, лишь скользнув взглядом по столу и разложенным на нем бумагам. Подошел к племяннику, по обыкновению положил руку ему на плечо и тоже выглянул во двор. За окном дробно стучали капли. Они падали с растопленных солнцем сосулек на карнизе и, достигнув подоконника, разлетались множеством сверкающих брызг.

– Какая чудная стоит погода! Весна совсем уже близко, – обратился Огюст к Оливье, – а вы целые дни проводите взаперти. Я чувствую угрызения совести! Вместо отдыха вы и здесь вынуждены взвалить на себя бремя бумажной работы.

Оливье ответил теплой улыбкой:

– Дядя, мне вовсе не трудно! Я сам предложил вам помощь, и не в моих правилах бросать начатое.

– Вам удалось что-то найти? Боюсь, вы напрасно тратите время. Десять тысяч ливров в год – доход не такой уж значительный. Вполне естественно, что я испытываю некоторые финансовые затруднения.

– Доход небольшой, но при разумном ведении хозяйства этих денег должно хватить и вам на жизнь, и на содержание замка. Но я пока не готов поделиться своими соображениями. Позвольте мне прежде закончить, а после мы все обсудим.

– Разумеется, мой мальчик. Собственно, я пришел позвать вас к обеду. Сегодня пятница, и к столу у нас будет рыба. Надеюсь, вы не против?

– Нисколько, дядя, – чуть склонил голову Оливье. – У вас отменная кухарка.

– Это – правда, и рыба удается Жюстине не хуже мяса. Несмотря на уединенную жизнь, я отнюдь не монах, строгого поста не соблюдаю. Нам будет, чем полакомиться. А завтра мой сосед, герцог де Барбе, приглашает нас поохотиться в его угодьях. Не так давно, женившись, герцог приехал в родное имение из Парижа, и мы успели сдружиться. Он постарше вас, но гораздо моложе меня. Очень приятен в общении, истинный дворянин, думаю, вы сойдетесь. Герцог обещал, что для нас поднимут оленя. Если фортуна будет благосклонна, нас ждет настоящий пир. Вам будет не лишним проветриться, бумаги не убегут.

– А я и не думал отказываться, – Оливье рассмеялся открыто и совсем по-мальчишески. – Ради хорошей охоты упрашивать вам меня не придется. Спускайтесь, дядя. Я приведу здесь все в порядок и тотчас к вам присоединюсь.

Когда через несколько минут Оливье вошел в столовую, стол был накрыт, и дядя с племянником приступили к обеду. Форель, выловленная в пруду неподалеку от замка и запеченная в соли, была выше всяких похвал. Жюстина ловким ударом расколола белый панцирь, камнем застывший вокруг рыбы, и из-под него пошел ароматный пар. Комнату наполнили соблазнительные запахи, будоража аппетит. Слегка розоватое мясо форели, которое плотная соляная корка защитила от высыхания, сохранило всю полноту своего деликатного вкуса и таяло во рту. Под стать форели был приготовленный на углях угорь – чуть сладковатый, мясистый и нежный, с золотистой хрустящей корочкой. Соус на основе уваренного тягучего рыбного бульона, белого вина, пахучего оливкового масла и пряных сушеных трав прекрасно оттенял вкус рыбы.

***

Ранним утром Оливье с дядей отправились в замок герцога де Барбе. В воздухе с ночи держался легкий морозец, но день обещал выдаться погожим, о чем предвещала смутно-красная кромка солнца, уже прорезавшаяся над горизонтом. Отметив про себя, что, несмотря на годы, граф де Бражелон по-прежнему в прекрасной форме и уверенно держится в седле, Оливье пустил коня галопом по пустынной дороге вдоль прилегающей к замку деревни, наслаждаясь чистым воздухом, быстрой скачкой... И чудом в последний момент заметил какую-то тень, бросившуюся под копыта лошадям с криком:

– Ваша милость! Ваша милость!

Оливье мгновенным рывком натянул поводья, осаживая коня, отчего тот взвился на дыбы и возмущенно захрапел, раздувая ноздри. Граф де Бражелон, который при этом чуть обогнал племянника, развернулся и тоже остановился. Посреди дороги на коленях стоял щуплый паренек, почти подросток, в заношенной одежде, размазывая слезы рукавом по щекам.

– Ты что творишь? – граф де Бражелон постарался придать своему обычно добродушному голосу максимальную строгость. – Наши лошади могли насмерть тебя затоптать!

– А мне все равно! – мальчишка пытался говорить с вызовом, хотя с трудом сдерживал всхлипы. – Нам теперь жизни нет.

– С чего тебе жизни нет? В твои-то годы! Кто ты? Как звать тебя?

– Жан, сын Андре Корбена, виллана вашего. Отец помер на Сретенье. Нас у матери семеро осталось, я – старший, – теперь парень тараторил скороговоркой, запинаясь, явно опасаясь, что его не станут слушать, и он не успеет высказать все, что хотел. – После смерти отца забрали у нас быка и корову стельную по праву этой… мертвой руки(1) какой-то. Так господин управляющий сказал. Дескать, вы, ваша милость, можете взять себе у нас, что вам глянется. На что нам теперь жить? Ни надел вспахать, ни молока меньшим…

– Почему ты не пришел к сеньору и не рассказал все как есть? – подал реплику Оливье, который до этого ограничивался ролью наблюдателя.

– А и приходил я. Да не пустил меня господин управляющий дальше ворот. А тут увидал, как вы, ваши милости, мимо дома скачете. Выбежал на улицу, насилу успел. Да только, как вас остановить? Вот я и выскочил на дорогу.

– Полно, вставай, – Оливье отстегнул от пояса кошелек, мягко коснувшись второй рукой руки дяди, пытавшегося ему помешать, и кинул мальчишке. – Держи, этого должно хватить, чтоб купить новую корову и быка, еще останется.

Парень налету поймал кошелек, живо сунул за пазуху, крепко прижав к груди, не веря своему счастью. И со всех ног пустился прочь.

– Матери все отдай, слышишь? Проверю! – крикнул сквозь смех Оливье ему вдогонку. – Вот ведь шельмец, и не поблагодарил, будто кто за ним гнался.

– Вам не стоило этого делать, – с легким укором заметил Огюст племяннику.

– Пустяки, дядя, – улыбнувшись пожал плечами Оливье. – Мальчишка тронул меня, а семья, очевидно, и впрямь бедствует.

– Я бы вернул им имущество. Давно велел Антуану не применять право «мертвой руки». Странно, что он ослушался.

– Видите ли, сударь, – едва уловимая тень легла на лицо Оливье, – есть нечто более странное. Но сейчас нам нужно спешить, герцог ждет нас. Дома я вам подробно все изложу.

Несмотря на заминку, Оливье с дядей вовремя прибыли к месту сбора. Двор замка герцога де Барбе, где собрался цвет окрестного дворянства, пестрел щегольскими нарядами кавалеров и дам. Гомон людских голосов перемежался заливистым лаем собак и нетерпеливым фырканьем лошадей. По лестнице стремительно спустился видный мужчина лет тридцати пяти в элегантном черном костюме и с роскошным белым плюмажем на шляпе, поприветствовав присутствующих взмахом руки. Появление герцога вызвало еще большее оживление и было встречено фанфарами доезжачих. Он вскочил на крепкого испанского мерина, которого подвел конюх, цепким взглядом живых темных глаз окинул гостей, моментально выхватил вновь прибывших и направил коня им навстречу:

– Граф де Бражелон, граф де Ля Фер… – герцог поочередно поклонился дяде и племяннику, после чего обратился к Оливье: – Добро пожаловать в наши края, сударь! Ваш дядя много о вас рассказывал. Леса Куси славятся на всю Францию, но, смею надеяться, охота в Орлеанэ вас не разочарует. Приглашаю вас разделить ее со мной.

– Почту за честь и рад знакомству, герцог! – ответил Оливье, тоже кланяясь. – Леса в Пикардии, и правда, знатные. А здешние места я знаю едва ли не лучше: я рос в Бражелоне. Охотиться в этих краях доводилось, так что я весь в предвкушении.

– Тогда не мешкаем! Супруге я вас представлю перед тем, как мы с вами заслушаем доклад егерей, а гостям – во время обеда, – с этими словами герцог подал знак выдвигаться. Вновь затрубили фанфары, и цветистая шумная кавалькада, эскортируемая плотно сбитой стаей гончих, выехала из ворот замка.

Всадники стали на опушке леса широким полукругом. Егеря по очереди выступали в центр, чтобы доложить об увиденном ими ранним утром. Первый не встретил никого, второй заметил только группу олених, третьему попался молодой олень возрастом чуть меньше года… На каждое из этих сообщений герцог де Барбе разочарованно покусывал губу и делал нетерпеливый жест рукой. Наконец, один из егерей сообщил герцогу о свежем следе крупного оленя лет семи.

– Что скажете, граф? – обратился герцог к гостю. – То, что надо!

– Не могу не поддержать ваш выбор, сударь, – одобрительно кивнул Оливье. – Это будет достойный противник!

Остальные охотники расположились на краю подлеска, чтобы при необходимости помешать оленю выйти из периметра охоты. Пегая лавина грифельно-синих гончих(2) хлынула вглубь леса, замерла наготове. На след навели ищейку, которая вскоре подняла зверя. Звонкий многоголосый лай собак и рев фанфар взлетели над деревьями. Охота началась.

Оливье мчал рядом с герцогом во весь опор, с упоением отдавшись погоне. Часть приглашенных азартно скакала следом, стремясь не пропустить финал. Часть, включая большинство дам, осталась ждать на перекрестке в центре леса. Но и спустя несколько часов грациозный и величественный зверь не спешил признавать себя побежденным. Он лишь на мгновение мелькнул меж деревьев и снова скрылся, уходя в отрыв. И тут молодые гончие метнулись в сторону, старые опытные псы глухо тявкнули, стая растерянно остановилась и опустилась наземь. Все разом смолкло.

– В чем дело? – недовольно молвил герцог, опять покусывая губу и нехотя осаживая лошадь.

– Думаю, наш олень хитрит, – Оливье остановил коня и, склонившись, указал на один из следов. – Взгляните, он сделал здесь петлю и пересек след однолетки, чтоб сдать собакам его. А сам вернулся немного назад и резко бросился вбок. Молодняк едва не увязался не за тем, старшие собаки их остановили, но теперь вся стая сбилась со следа.

– Шодене!(3) – коротко крикнул герцог, окликая самую опытную гончую с тонким чутьем. Пес тут же встал, отделился от остальных собак, несколько раз пробежал из стороны в сторону и, напав на нужный след, с призывным лаем бросился вперед. Вся стая мгновенно сорвалась за ним. Травля возобновилась. Теперь олень то уводил собак вдаль, почти «сходя со слуха», то приближался вновь…

Оливье летел сквозь лес, пригнувшись к шее коня, слившись с лошадью в едином ритме, стремясь нагнать передовых собак. Пульс яростно бился в висках, глаза горели предвкушением скорой добычи. Разгоряченный погоней, он не замечал ни ставший колючим воздух, ни ветки, хлеставшие до крови щеки, ни высокий кустарник, раздиравший одежду. Конь под графом перескакивал буераки, едва касаясь копытами земли. Не отставал только герцог, неистово трубя в свой рог.

Олень из последних сил стремился к пруду, чтобы, проломив истончившийся от оттепели лед, укрыться в камышах и стать недоступным. Ему оставался один, последний, рывок, за которым ждало спасение. Но тут поджидавшие на берегу доезжачие набросили новую стаю оленю наперерез «по-зрячему», и та принялась теснить его от пруда.

Было далеко за полдень, когда герцог с Оливье, наконец, настигли оленя. Обессилевший, но все такой же гордый и прекрасный он стоял, еще пытаясь взбрыкивать, окруженный кольцом собак. Гончие с остервенением кидались на зверя, то приближаясь, то чуть отступая. Барбе подал знак гостю, уступая ему финальный удар, а сам протрубил призыв, собирая остальных охотников. Почти тут же поляна огласилась всеобщим криком: «У-лю-лю!»

Оливье соскочил с коня и невольно засмотрелся на благородного зверя с широкой грудью и могучими раскидистыми рогами, шерсть которого отливала темной медью в мягких солнечных лучах. Раж от безудержной гонки разом спал, его сменил прилив непрошенного сострадания. Олень достойно боролся за жизнь и заслуживал ее. Охоться граф в своих владениях один, он бы, вероятно, поддался порыву и отпустил зверя. Но здесь хозяин не он, а собаки и охотники ждут награды. Оливье заглушил сожаленье, приблизился, крепко схватил оленя за левый рог и молниеносно всадил кинжал ему под лопатку. Зверь рухнул тяжелой безжизненной массой. Охотники протрубили победу, собакам скормили требуху оленя, смешанную с хлебом и молоком. Вереница охотников повернула к замку, где им предстояло щедрое угощение.

Граф де Бражелон ехал с гостями чуть позади, чтобы не мешать племяннику беседовать с герцогом.

– Поздравляю, граф, блестящий удар! – обратился Барбе к Оливье.

– Благодарю за возможность его нанести! – Оливье ответил учтивым поклоном.

– Клянусь богом, сударь, зрелище того стоило! Так что скорее я благодарен вам, – рассмеялся Барбе. – Держу пари, за обедом вас еще ждут комплименты гостей. А вы, я вижу, страстный охотник!

– Охота у нас в крови еще от Куси. И с тех пор, как я хозяин Ля Фера, она не на шутку меня увлекла. В особенности охота на оленя. В этом я отличаюсь от отца, он предпочитал кабана. Ангерран де Ля Фер был воином прошлой эпохи и любил поединок лицом к лицу с грозным зверем. Оленя же считал слишком пугливым.

– А вам на кабана хаживать не доводилось?

– Доводилось. В нашем роду мужчина не считался таковым, пока не взял этого зверя. Когда мне исполнилось восемнадцать, я как-то гостил в Ля Фере, и мы с отцом пошли на кабана.

– Кабана взяли вы?

– Взял, – просто ответил Оливье. – Мне хотелось доказать, что я – достойный сын моего отца. Доказать и ему, и себе. Нынче многое переменилось. Доказывать больше не нужно. Во всяком случае, не на охоте. Теперь она для меня скорей развлеченье, каковым ей и положено быть. А на кабана охота слишком дикая и кровавая, гибнет много собак. Да и я не в праве собой рисковать, я еще не дал наследника роду. С оленем же нужна стратегия, в его запасе немало уловок. Это захватывает!

– Соглашусь, олень требует силы ума. Что вы прекрасно продемонстрировали, разгадав его хитрость.

– Без такого пса, как ваш Шодене, нам бы это мало помогло. Какой нюх! И с вашей стороны, сударь, было мудро поставить еще одну стаю на подступах к пруду. Иначе зверь бы ушел. Охота была превосходной, я получил истинное удовольствие!

– Оно обоюдно, граф, и я искренне этому рад!

– Не скрою, я тоже, – Оливье улыбнулся, выдержал паузу и спросил. – Герцог, мой дядя тепло о вас отзывается и считает вас своим другом. Поэтому позволю себе просить совета. Скажите, где бы я мог найти честного и грамотного человека, которому можно доверить управление поместьем?

Герцог ответил вопросительным взглядом.

– У меня есть основания полагать, что управляющий графа де Бражелона нечист на руку, – пояснил Оливье. – Мне в скором времени предстоит вернуться в Ля Фер, а дядя в одиночку не справится. Его домен остро нуждается в твердой руке.

– Понимаю. Я дам вам письмо к моему поверенному в Блуа. Он человек надежный и подберет вам кого-то, на кого вы сможете положиться. Буду счастлив оказать эту услугу и графу де Бражелону, и вам.

(1) Согласно «праву мертвой руки» феодал имел право изъять после смерти крестьянина часть его имущества (обычно — лучшую голову скота, лучшую одежду) или ее стоимость в деньгах.

(2) Здесь отсылка к окрасу одной из древнейших французских охотничьих собак - голубой французской гончей. Сочетание мелких черных и белых пятнышек придает ее шерсти серовато-синий оттенок.

(3) От французского "chaud-de-nez" - дословно: "горячий на нюх" или просто "нюхач".

Глава 16. Управляющий графа де Бражелона, замок в Витре и нечаянная встреча

На другой день после охоты Оливье поехал в Блуа. Первым делом он посетил счетную палату, где узнал средний урожай зерна в округе, от которого зависел размер шампара, и цены на лес в провинции. Как и предполагал граф, они оказались несколько выше тех, что Антуан внес в счетные книги. Разница была не настолько велика, чтобы бросаться в глаза, но общая сумма набегала приличная. Помимо этого в книгах значились расходы на проведение в имении различных работ, которые явно выполнены не были. Самым же вопиющим был случай с семьей Корбен, говоривший о том, что Антуан зарвался. Управляющего нужно было менять.

Поэтому, выйдя из счетной палаты, Оливье отправился в контору поверенного герцога де Барбе и заручился обещанием стряпчего подыскать достойного кандидата. Вечером после ужина дядя и племянник долго сидели в кабинете, просматривая счета и обсуждая положение дел. Оливье подробно рассказал о своих догадках. Сомнений в нечестности Антуана у графа де Бражелона больше не осталось. За управляющим послали.

Граф де Бражелон сел на свое место за столом, на котором лежали раскрытые счетные книги. Трепещущее пламя свечей качалось на стенах густо-красными отблесками, отчего все предметы в комнате отбрасывали резкие тени. Оливье расположился в кресле в углу кабинета и собрался наблюдать. Огюст с удивлением отметил, что племянник неуловимо преобразился. Молодой человек выбрал место в тени и казался непринужденным, но в его манере держаться сейчас читалась спокойная властность. Все говорило о том, что он приготовился действовать так, как потребуют обстоятельства.

Огюст отчего-то вдруг вспомнил одного из предков Ля Феров из рода Куси, Тома де Марля, прозванного за необузданный нрав «бешеным волком». Именно на волка сейчас походил Оливье. Но на волка иного склада: невозмутимого, хладнокровного, того, что издревле считался символом чести и справедливости. «Мальчик молод еще, но мужает на глазах. То, как он обошелся с парнишкой, и охота у герцога хорошо это показали. Оливье рожден главенствовать и становится больше похож на своего отца, чем на сестру, как это было в детстве. Кровь Ля Феров берет в нем верх», – отметил про себя Бражелон не без легкого сожаления, которое пока не мог себе объяснить.

Вошел Антуан. Было видно, что он озадачен тем, что его позвали в столь неурочный час, но старается не показать. Управляющий поклонился, поднимая голову, наткнулся глазами на книги и беспокойно передернул плечами. Следом поймал на себе испытующий взгляд Оливье и снова непроизвольно поежился.

– Ваша милость желали меня видеть? – обратился управляющий к хозяину.

– Да, Антуан, – ответил граф де Бражелон. – Вчера нам встретился сын Андре Корбена, умершего с месяц назад. Положение семьи крайне тяжелое. Я ведь запретил применять право «мертвой руки». То, что вы ослушались, весьма меня удручает.

– Но таковы вековые устои, зачем их нарушать? Если вам не нужна скотина, пусть семья внесет плату деньгами. Все доход вам, он лишним не будет, – в голосе Антуана звучали угодливые интонации.

Бражелон поморщился, подумав: «А ведь Антуан неприятный тип! Странно, что я этого не замечал». Обманутое доверие и, как следствие, разочарование заставили по-новому взглянуть на того, кого, казалось, он знал не один год. А выходит, был полон иллюзий. Оливье внимательно смотрел и слушал, ничего не упуская, но никак не реагировал.

– Если мои крестьяне обнищают, я только проиграю. Мой долг сеньора – беречь тех, кто дает мне доход. Завтра же верните Корбенам добро! – распорядился граф де Бражелон, хотя запись, на которую Оливье указал ему в счетной книге, не оставляла сомнений в том, какой последует ответ.

– Невозможно, ваша милость, – замялся управляющий. – Дело в том, что они околели.

– Оба животных сразу? – с показным удивлением переспросил Бражелон. – А в чем причина?

– Не ведаю, сударь, – Антуан облизнул губы, скосив при этом глаза в сторону Оливье. Подобная настойчивость в расспросах была для графа де Бражелона не свойственна. А присутствующий при разговоре молчаливый племянник хозяина по-видимому начинал внушать управляющему все большую тревогу. И он счел нужным добавить: – Семья-то бедная, какой там уход за скотиной? Может, хворой была.

– И вы не известили меня, Антуан? Ведь дело серьезное! А если это спровоцирует падеж всего поголовья?

– Не думаю, я осматривал стадо. Больше хилых особей не выявил, – управляющий нервно моргнул. Огюст заметил, как при этих неловких попытках управляющего вывернуться пальцы рук Оливье, свободно лежащих на подлокотниках кресла, несколько раз сжались в кулаки.

Сам же Бражелон был в затруднении. Он нисколько не сомневался, что Антуан юлит. Но как доказать? Привыкнув доверять управляющему, Огюст испытывал неловкость оттого, что был вынужден ловить слугу на вранье. А углубляться в дебри цен и налогов, приходов и расходов вовсе не чувствовал себя способным.

Он озадаченно посмотрел на племянника и обнаружил, что непринужденность Оливье улетучилась. Глаза потемнели и стали свинцово-синими. Он весь подобрался, вскинул руку, привлекая внимание дяди:

– Сударь, с вашего позволения…

Повернулся к управляющему и спокойно спросил:

– Скажите, Антуан, какую сумму вы присваиваете ежегодно?

Антуан, не ожидавший столь прямого вопроса, вздрогнул, неловко отступил на пару шагов и пролепетал:

– Я не понимаю…

– Бросьте! Понимаете, – голос Оливье звучал ровно, но сухо и отрывисто. – Я навел справки в счетной палате. Все сверил. Вы кладете в карман не менее семисот ливров. В год. А якобы околевшие бык с коровой – это минимум сто ливров сверх этой суммы. Вы выгодно их продали?

Щеки управляющего пошли красными пятнами, а затем кровь отхлынула у него от лица, и оно стало землисто-серым. Вместо ответа Антуан только хватал воздух ртом.

– Вы ведете себя, как браконьер, – продолжил Оливье тоном, окрасившимся дрожью металла. – А браконьеров вешают. Благодарите Бога, что мы не в Ля Фере, я бы вас вздернул! Но можно отвезти вас в Блуа. В суд королевский.

От этих слов племянника по коже графа де Бражелона пробежал неприятный холодок. На мгновение ему почудилось, что в кабинете сейчас сидит не Оливье, а неумолимый и неприступный Ангерран де Ля Фер. Мужа сестры Огюст всю жизнь побаивался. Невзирая на то, что на его памяти даже не было случая, чтобы тот повысил голос. Как не повысил его сейчас и Оливье. Тем страшнее прозвучала из его уст угроза, и тем разительнее было в этот момент сходство сына с отцом. Бражелон слегка качнул головой, прогоняя наваждение. Хоть он знал, что его сестра была в браке счастлива, оказаться в одной комнате даже с призраком зятя, Огюст желанием не горел.

Управляющий же затрясся всем телом, упал на колени и взмолился, обращаясь к хозяину:

– Ваша милость, не губите! Четверо мальцов у меня подрастают, одни расходы от них. Да еще старшая дочь на выданье. И ведь не красавица, без хорошего приданого кто возьмет? Бес попутал. Я искуплю, отработаю, только пощадите!

Вид слуги, валяющегося у него в ногах, вызвал у графа де Бражелона жалость с налетом презрения. Антуан же, заливаясь слезами, всячески взывал к снисходительности хозяина, клялся детьми и божился впредь служить верой и правдой. В конце концов Огюст почувствовал себя до предела вымотанным этим неприятным разговором и совершенно не в состоянии принять какое-либо решение. Потому лишь бессильно махнул рукой, взглядом давая знать племяннику, что предоставляет ему полную свободу действий. Оливье чуть кивнул, показывая дяде, что понял его, и произнес, обращаясь к управляющему:

– Антуан, благодарите его сиятельство за то, что он согласен не преследовать вас за содеянное. У вас есть неделя, чтобы вернуть последнее жалованье и сумму, украденную за прошлый год, включая стоимость якобы околевшей скотины. После духу вашего с семейством в имении быть не должно. В противном случае, вы знаете, что вас ждет. Подите прочь.

Управляющий немедленно понял, что дальнейшие мольбы не имеют смысла, поднялся и, то и дело кланяясь, задом попятился к выходу из кабинета. Когда за Антуаном закрылась дверь, Огюст несколько мгновений изучающе вглядывался в лицо племянника, как если бы видел его впервые, а затем задумчиво произнес:

– Оливье, давеча вы опасались, что не созданы для роли влиятельного сеньора. А по-моему, вы отлично справляетесь.

– Дядя, мне слышится в ваших словах скорее укор, нежели одобрение. Вы вероятно считаете, что я не вправе был так говорить с Антуаном. Прошу вас, простите. Я у вас в гостях и искренне сожалею, если каким-то образом…

Огюст не дал Оливье закончить:

– Не извиняйтесь, мой мальчик! У меня в мыслях не было вас упрекнуть. Вы разрешили ситуацию, с которой я бы не справился. Напротив, я от всей души вам признателен, – Бражелон взял короткую паузу, а после добавил: – Все же не могу не спросить… Скажите, вы в самом деле могли бы осудить человека на смерть?

Оливье некоторое время собирался с мыслями, глядя, как тонкие огненные языки жадно лижут дрова в камине. А затем ответил, тщательно взвешивая смысл, который вкладывал в каждое слово:

– Дядя, видите ли, мне вчера совсем не хотелось убивать оленя. Но таков установленный порядок вещей, и в этом не было бессмысленной жестокости. Охота позволяет регулировать число особей в наших лесах, а добытая дичь дает нам пропитание. Как есть различие между охотником и браконьером, так и судья отличается от убийцы. Судья обязан одинаково судить всех, как судил бы самого себя. Приговор должен быть справедлив, даже, если суров, а кара – заслуженной.

Право высшего суда мне досталось в наследство. Поверьте, я предпочел бы этим не заниматься, а выращивать, скажем, тюльпаны. Но судьба выбрала за меня, и долг есть долг. Если понадобится, я исполню его,– закончил Оливье уже твердо.

Огюст снова внимательно взглянул на племянника и почти сразу отвел глаза, затуманившиеся нежной грустью. Ему внезапно до боли зримо представилось, что судьба Оливье отнюдь не будет тихой и спокойной. Какие бури ожидают эту пылкую и цельную натуру? Ценой потери каких иллюзий суждено ей пройти свой жизненный путь? Если б знать хотя бы, что отыщется та, что станет для Оливье таким же преданным другом, каким была для его отца Изабо. Бражелон плеснул себе вина в бокал, отхлебнул, чтобы избавиться от комка в горле, накрыл руку племянника своей и заговорил неспеша, стараясь не выказать волнения:

– Во время разговора с Антуаном вы слишком живо напомнили мне вашего отца, – и, заметив, как радостно вспыхнули при этих словах глаза Оливье, Огюст печально покачал головой: – Знаю, как вы хотите быть во всем на него похожим… Но ваш отец прожил суровую жизнь, наложившую на него отпечаток. Она ожесточила его. Ваша матушка любила мужа и принимала его таким, каким он был. Но для вас графиня подобной судьбы не желала. Мальчик мой, вас всегда отличала душевная тонкость… Не растеряйте то ценное, что заложено в вас природой.

Огюст ласково провел рукой по волосам Оливье, тот внимательно взглянул на дядю и очень тихо промолвил:

– Я подумаю над вашими словами, дядя.

***

Март пролетел незаметно. Новый управляющий прибыл через несколько дней. Он оказался толковым, быстро все схватывал. Так что Оливье не пришлось тратить много усилий на то, чтобы ввести его в курс дел. Молодой человек проводил время с дядей, охотился с герцогом де Барбе, общение с которым доставляло Оливье неподдельное удовольствие. Граф даже пару раз принял приглашение и побывал на балу в замке герцога, рассудив, что, возможно, найдет свою судьбу именно здесь. Но чуда, увы, не случилось.

Девицы на выданье в Орлеанэ мало отличались от тех, что встречались ему и ранее. Они точно так же были в меру милы, в меру красивы, в меру воспитаны, в меру не глупы… Но именно эта умеренность во всем представлялась ему слишком пресной, а их безупречность – пустой и безжизненной. Они ни в чем не уступали Катрин де Ля Люссе, ни в чем ее не превосходили. Но коль скоро сердце Оливье молчало, а жениться было необходимо, то какая, черт возьми, разница, на которой из них? Лучше уж покориться выбору отца – сыну дурного он не желал.

Значит, так тому и быть. Внутренне почти приняв неизбежное, Оливье стал собираться обратно в Ля Фер. Ранним утром в начале апреля он сердечно простился с дядей и выехал в сторону Витре: перед возвращением предстояло еще заехать в беррийский замок. Тамошний управляющий был загодя извещен письмом о приезде графа.

Оливье пустил коня неспешной рысью. Молодой человек отправился в путь, едва стало светать, рассчитывая преодолеть шестнадцать с лишним лье еще до скончания дня, и сейчас никуда не торопился. Гримо мелкой рысью трусил позади. Легкий ветерок овевал прохладой и бодрил, разгоняя остатки паутины вязкой сонливости. Небыстрая езда и пустынная дорога располагали к раздумьям, и Оливье, в который раз, мыслями возвращался к так озадачившим его словам дяди.

Что имел в виду граф де Бражелон? От чего хотел предостеречь племянника? Оливье восхищался отцом, и, сколько помнил себя, считал его образцом дворянина и примером для подражания. Эти чувства в сыне лишь обострились с тех пор, как Ангерран де Ля Фер покинул этот мир.

Но теперь выходит, что матушка не хотела ему той же судьбы, что была у отца. Почему? Сказанному дядей молодой человек полностью доверял: Бражелон, как и все в их семье, говорил только правду. Но постичь до конца суть его замечания Оливье пока был не в силах, а к той беседе они не возвращались. Если б только было возможно поговорить с матерью! В том, что она его слышит с небес, Оливье нисколько не сомневался. Но вот как услышать ее? Ответ, похоже, придется искать самому.

Оливье оторвался от размышлений и окинул взглядом местность вокруг. На исходе ночи все вокруг было монотонным и тихим. Дорога плавно вилась меж полей, задумчивый лес на горизонте пробуждался от грез. Но вот лучи восходящего солнца пронзили сиреневую дымку и разом залили сочными красками пейзаж, наполнив его щебетом птиц. Весна уже всецело властвовала над природой. Зазеленели поля, на деревьях лопнули почки, выпустив на волю молодые клейкие листья. И совсем уже скоро густые кроны запушит душистая россыпь цветов.

Ближе к вечеру серебристым клинком впереди сверкнула река с нависшим над ней утесом, где стоял готический замок. Оливье въехал на мост, соединяющий оба берега Эндра, и теперь горделивое здание будто парило над ним. Граф удивленно оглядывал устремившиеся в небо отвесные стены. Они были белоснежными, без малейших следов копоти. Как такое было возможным? Дядя предупредил, что после пожара замок отстроить едва ли удастся. А тот выглядел совершенно нетронутыми огнем. Таким, каким Оливье запомнил его в свой последний приезд, еще в отрочестве, лет десять тому.

Граф поехал к главному входу вдоль крепостной стены с могучими контрфорсами (1) и семью сторожевыми башнями, соединенными галереей. И чем ближе к воротам, тем более далекой от идиллии становилась картина. Башни, как и когда-то, грозно щетинились бойницами, но те давно стали бесполезными: стена местами была сильно разрушена, местами – вовсе обвалилась, а сквозь расщелины в руинах прорывался вездесущий плющ.

Мост через ров был опущен, решетка поднята, ворота отворены. Запирать их больше не было нужды. Когда-то стена надежно защищала сам замок, дома обслуги, часовню, мастерские и хозяйственные постройки. Но от стены мало что осталось, а за шесть лет, что замок простоял заброшенным, все здесь пришло в запустение, и обитатели внутреннего двора перебрались в соседнюю деревню. Только жилище управляющего избежало печальной участи. Оливье без труда его определил и направился туда.

Управляющий ждал, граф наскоро поел и сразу пожелал осмотреть замок. Управляющий прихватил фонарь со свечей и вместе с Гримо последовал за хозяином. Со стороны внутреннего двора здание являло собой зрелище, резко отличавшееся от того, что Оливье видел с моста. Здесь сомневаться в том, что замок пережил чудовищное бедствие, не приходилось. Крыша во многих местах проломилась от огня, кое-где сохранились только балки стропил, похожие на торчащие наружу ребра ужасного зверя, которому вспороли брюхо. Замок мрачно взирал на мир пустыми глазницами стрельчатых окон, а белый камень над ними покрывали угольные полосы сажи там, где когда-то бушевало вырвавшееся наружу пламя. Донжон, ранее примыкавший к правому крылу, был полностью обрушен. Оливье только сейчас понял, что должен был его увидеть на подъезде к замку, но, завороженный красотой величественного строения, не обратил внимания на отсутствие главной замковой башни. Правда, в Витре, в отличие от Куси или Ля Фера, донжон не был огромным, а едва превышал сам замок.

– Мне никогда не забыть тот злосчастный день. Госпожа графиня как раз гостила в Бражелоне. Пожар начался в донжоне внезапно, ближе к ночи, – пояснил управляющий. – Река, должно быть, вызвала оползень пород в холме под ним. Башня стала понемногу проседать и крениться, но глазу это было незаметно, и мер не предприняли. Пока однажды в погребах не выпал факел из ослабевшей скобы, от него огонь и пошел. Дул ужасный ветер, небо из черного сделалось красным. Люди высыпали на улицу и стояли беспомощные, не проронив ни звука. Простите, сударь, мы ничего не могли сделать.

– Я не виню вас. Если ветер раздул пожар, справиться с ним было уже нельзя, – ответил Оливье. Перед его глазами сейчас, как наяву, предстало зловещее видение багрового зарева, разрывающего ночную мглу.

– Подняться внутрь можно? – поинтересовался граф

– Да, центральная лестница из камня, она не пострадала. И помешала перекинуться огню. Сохранилось несколько комнат, что выходят на реку, и «синяя» спальня на третьем этаже. А с этой стороны в помещениях все выгорело. Со временем рухнул сам донжон и часть крепостной стены. Хозяйка в Бражелоне так и осталась жить, пока не умерла. Здесь только сторожа, да я с семьей.

Оливье уже почти не слушал. Быстро шагнул к двери, с усилием толкнул ее, ступая в свое исчезнувшее детство, поглощенное огнем навсегда. И сразу устремился по лестнице к уцелевшему островку той благословенной поры – спальне матери, где впервые увидел свет. Сердце билось часто-часто. Так, что Оливье едва мог дышать. Звук его шагов гулко ударялся о камень, звенящим эхом разносясь по пустынному зданию. Граф едва задерживал взгляд на зияющих дверных проемах, морщился, как от боли, и даже не заглядывал в продуваемые сквозняками залы с вздыбленными остатками выгоревшего паркета и лохмотьями гобеленов, почерневшими от огня. Осматривать это не было ни сил, ни смысла. Не останавливаться, скорее наверх.

Оливье достиг третьего этажа и замер перед закрытой дубовой дверью, переводя, наконец, дух. В этот момент подоспели и слуги.

– Погодите, ваше сиятельство, я отворю вам, – управляющий достал ключи. – В замке, сами изволите видеть, и ветер гуляет, и дождь льет нередко, зимой так и снег залетает. А тут мы, как можем, порядок поддерживаем.

Слуга отпер дверь и отступил, пропуская хозяина. Оливье вошел. И сразу невероятное, нереальное ощущение тихого покоя и умиротворения накрыло его и окутало целиком. Все заботы, сомненья на время ушли, будто мать незримо присутствовала здесь. Граф огляделся. В комнате, казалось, ничто не изменилось: потолок с выступающими мощными балками, высокая кровать с тяжелым синим пологом, широкий мраморный камин, пара кресел, мозаичное окно, колыбель… Вот только колыбели здесь быть не могло. Оливье гостил здесь в одно время с матерью перед самым отъездом в коллеж и на тот момент давно спал в кровати в собственной спальне. Да и когда он еще был младенцем, колыбель всегда стояла в комнате кормилицы.

– Откуда здесь это? – удивленно поинтересовался хозяин, кивнув в сторону люльки.

– Мы собрали здесь кое-какие уцелевшие вещи – бюро, дрессуар с кухни – чтоб не пропали. На случай, если ваше сиятельство пожелает что-то забрать. И колыбель перенесли, мало ли? Она хорошо сохранилась, может еще послужить. Вещь дорогая, из ценного дерева, не для прислуги…

– Хорошо, я подумаю, что со всем этим делать, – неопределенно пожал плечами Оливье, которому не терпелось остаться одному. – Можете идти к себе, я побуду здесь.

Управляющий поклонился, подошел к камину, намереваясь зажечь свечи в высоких бронзовых канделябрах. Но хозяин знаком остановил его:

– Не нужно, камина будет достаточно, – графу не хотелось сейчас слишком яркого света, который разрушил бы магию единения с матерью, создаваемую царящим в спальне уютным полумраком. – Я вижу, у вас здесь запас дров?

– Мы протапливаем комнату время от времени, иначе плесень….

– Хорошо. Ступайте, вы мне больше не нужны. Гримо сам растопит камин, а после спустится к вам взять холодного мяса, сыра и немного вина. Увидимся утром, я посмотрю счетные книги имения.

Когда Гримо вернулся, неся поднос со съестным, то нашел хозяина крепко спящим. Оливье не дождался ужина и уснул сладким, безмятежным сном, сидя на полу на медвежьей шкуре, прислонившись спиной к изножью кровати. Ближе к утру он в полудреме перебрался на постель, позволив Гримо стянуть с себя сапоги, и проснулся только, когда уже совсем рассвело.

Оливье приоткрыл глаза и сквозь ресницы увидел, что через оконный витраж в комнату косою лентой струятся сумеречные лучи. И в этом тусклом потоке солнечного света почти осязаемо прорисовывается миниатюрная женская фигурка, сидящая у окна. А ее склоненное над колыбелью лицо скрывают ниспадающие в беспорядке белокурые локоны, мерцая розоватым золотом на утреннем солнце.

«Мама!»– слово, уже готовое сорваться с уст Оливье, застыло на его губах. Нет, женщина, которую он видел, хоть и напоминала чем-то едва уловимым мать, была совсем юной. А покойная графиня родила сына, будучи гораздо старше. Женщина у окна скорее походила на ту, которая уже не раз являлась ему во снах, но лица которой ему все никак не удавалось увидеть. Может сейчас? Молодой человек принялся вглядываться, окончательно открыл глаза, и… видение, задрожав, бесследно растаяло. В комнате, кроме Оливье, был один Гримо, который спал в кресле у камина и тотчас вскочил, едва хозяин пошевелился.

Граф отправил слугу вниз за горячей водой, чтобы умыться и привести себя в порядок. После чего встал сам, подошел к люльке, качнул, провел по ней рукой. Остатки кружева, когда-то белоснежного, почти истлели. Оливье смог расправить пальцами один кусок тончайшего батиста. Тот пожелтел и стал совсем прозрачным, но в изящном плетении ажура все еще можно было различить шитый гладью их фамильный герб. А вот впитавшая сейчас солнце резная древесина не рассохлась, а была плотной, гладкой на ощупь и приятно грела ладонь. Колыбель и в самом деле еще вполне можно использовать. Да на что она Оливье? Если только это не знак… И раз видел Оливье не мать, то, быть может, она дала сыну взглянуть на ту, что предназначена ему? И в этом заключался ответ на мучившие Оливье вопросы? Но у мадемуазель де Ля Люссе волосы темные…

В этот момент вернулся Гримо. Через полчаса граф, гладко выбритый и, как всегда, безупречно подтянутый, спустился к управляющему и после завтрака стал разбирать счета. Оливье было достаточно бегло пролистать приходно-расходные книги, чтобы удостовериться, что, в отличие от Бражелона, здешним управляющим дела ведутся безупречно. Оливье, не откладывая, решил отправиться в дорогу.

Перед отъездом он велел принести себе чернила, перо, бумагу и сел за письмо к дяде. В нем молодой человек подтвердил плачевное состояние замка и то, что его восстановлением заняться не планирует. По крайней мере, в настоящий момент. Но вот память о том, что принадлежало одной из ветвей его предков, хотел бы сохранить. А для этого перевезти камни разрушившегося замка из Витре в Бражелон, чтобы построить там часовню на границе владений. Организацией всего этого он поручал заняться управляющему в Берри, которому оставлял соответствующие указания и необходимые средства из дохода от поместья. Дядю же Оливье просил подыскать архитектора. Оливье на секунду задумался, приписал еще несколько строк, скрепил письмо своей печатью, велел управляющему отправить его с первой же почтой и выехал в Ля Фер.

***

Под Орлеаном навстречу графу из-за поворота, вздымая клубы пыли, выехала золоченая карета, запряженная четверкой лошадей, мчавшихся быстрой рысью. Карету сопровождали двое всадников. Поравнявшись с экипажем, Оливье скользнул взглядом по дверце, и что-то кольнуло в сердце, а место давнего удара в затылке снова заныло. Граф непроизвольно придержал коня: он узнал золотые сквозные ромбы на червленом поле герба Роанов. Оливье определенно что-то связывало с этой семьей, и в карете вероятно находится кто-то хорошо ему знакомый. Карету еще не поздно догнать. Граф легко потянул повод, заводя коня на вольт, чтоб развернуться.

(1) Контрфорсами называют выступающие части стен, усиливающие их и поддерживающие в нужных местах.

Глава 17. Королевская воля

Ночью Мари уже почти привычно разбудил толчок ребенка. Молодая женщина положила руку на живот, в ладонь немедленно ткнулся новый пинок. Мари сонно потянулась, перевернулась на бок и чуть разомкнула веки. Движения ребенка прекратились. В камине, мерцая, догорали подернутые золой поленья. Наполненную серым полумраком комнату время от времени озаряли последние яркие всполохи. Мари понемногу осваивалась с пока еще новыми для себя ощущениями, но когда малыш затихал, происходящее с ней опять казалось чем-то не вполне реальным. Особенно в момент пробуждения, когда разум балансировал на грани грез и действительности.

Сон улетучился. Мари села, спустила ноги с кровати. Соприкоснувшись ступнями с прохладой пола, она зябко вздрогнула, переступила на мягкий ворс ковра и укутала плечи шалью. Поднялась, подошла к окну, провела рукой по стеклу и попыталась разглядеть сквозь щели ставен, не брезжит ли рассвет. Ночная мгла была плотной. В черном небе высоко висело блеклое пятно луны, вокруг него проблескивали редкие бусины звезд. Мари прислушалась: Лувр был окутан глухой тишиной – ни звука…

Как долго Оливье нет рядом! В ее сознании он постепенно становился силуэтом, размытой тенью, лишенной материальности. Его спокойная улыбка, плавные, размеренные жесты, взгляд – внимательный, открытый, теплый – все виделось Мари уже не так отчетливо, а словно через пелену. Она как будто слепла. С каждым днем дымка делалась гуще, а дорогие черты растворялись в ней. И проступал уже совсем неясный образ, неуловимый, будто мотылек… Стремишься не спугнуть, а он вдруг – фрр!.. И упорхнул… Рассыпался на множество фрагментов. Ты силишься их удержать перед глазами, но те неумолимо гаснут друг за другом, вот как сейчас каминные уголья… А что, если она не любит больше Оливье? Любовь ушла, и на губах лишь горечь послевкусия…

И не было ли все случившееся с ними сном? Их встреча, их венчание, их ночь… Как же хрупки воспоминания! Все мимолетно, зыбко… Все, что было… Будет ли еще? Вот ее рука легла ему в ладонь, и у нее на пальце в лунном свете заалел рубин… Вот Оливье едва коснулся шеи, и тяжесть медальона опустилась ей на грудь, а по спине волною побежал неизведанный ранее упоительный трепет... Вот свечи запылали под сводами часовни, и старый пастырь соединил в морщинистой руке их руки: «Quod Deus junxit homo non separet»(1)… А вот свеча погасла, пол уплыл из-под ног Мари, а сама она уткнулась лицом в шею мужа, ощутив, как в ямке над его ключицей напряженно бьется вена… А затем…

Щеки Мари обдало жаром. Пусть она не видела, но чувствовала все, как прежде. Она быстро нащупала под сорочкой и сжала медальон, взялась за перстень и повернула камнем наружу.. Нет, все на месте, все не сон, а явь. Она ведь любит… Любит! Что за блажь? Как она могла в том усомниться? Затихший было ребенок, немедленно отозвался на волнение матери очередным толчком. «Quod Deus junxit homo non separet»… Но их ведь разлучили! Кто? Зачем? А если Оливье не едет оттого, что разлюбил он? Ответа у нее не было. Но их с Оливье еще не родившийся ребенок уже был. Его движения день ото дня становились все отчетливее. Надо было что-то решать! Только что?

Страшилась ли Мари гнева отца? Без сомненья, иначе бы давно все рассказала. Отец будет в ярости… Ну и пусть! Пусть… Он ничего не сделает. Брак был тайным и без контракта… Но ведь законным! Была консумация… и ребенок, он скоро появится! Даже если отец и рассердится, расторгнуть брак уже не в его власти! Граф де Ля Фер знатнее Люина, а в богатстве может с ним соперничать. Нужно только набраться храбрости и все рассказать. Гнев отца она выдержит. Зато отец отыщет Оливье, привезет к ней и все наладится. Даже если Оливье не любит ее больше, он ей муж! Вернуть его любовь она сумеет, нужно просто, чтобы он был с ней.

Как некстати уехал отец! Придется удалиться от двора в отцовское имение Кузьер и ждать его возвращения там. Только как просить об отставке Анну сейчас, после случившегося? Как покинуть свою королеву, свою госпожу и подругу?

Мари сжала пальцами виски, стремясь унять бесконечный, изматывающий рой мыслей. Устало зевнула, вернулась в постель, долго ворочалась с боку на бок, но под утро уснула.

***

С тех пор, как Людовику отправили известие о том, что его надежды на скорое рождение наследника тщетны, окружение Анны замерло в напряженном ожидании. Так прошла неделя.

После ужина придворные дамы, как водится, собрались в Большом Кабинете королевы. По испанскому обычаю они расселись на подушках на полу вокруг доньи Эстефании, которая исполняла кастильские мотивы, аккомпанируя себе на гитаре. Остальные дамы подпевали ей. Анна занялась вышивкой, Мари сматывала пряжу в клубки и вполголоса беседовала с королевой. Та уже почти оправилась после злополучного происшествия, но выглядела еще слегка осунувшейся. Ее зеленые миндалевидные глаза с темными кругами под ними ярко выделялись на бледном лице.

– Господин де Ля Фолен с посланием от его величества! – объявил де Ля Порт, распахнув дверь кабинета. И посторонился, пропуская дворянина в дорожной одежде и пыльных ботфортах. Тот подошел к королеве, низко поклонился, взмахнув шляпой, и с почтением подал Анне свернутый лист бумаги:

– Прошу простить меня, мадам, что являюсь к вашему величеству в подобном виде, но у меня не было возможности переодеться: король приказал спешно доставить вам его письмо. Его величество также велел передать, что ответа не требуется.

Анна быстро воткнула иглу в канву, метнула на Мари обеспокоенный взгляд и взяла из рук Ля Фолена письмо. Пение смолкло, в воздухе повисла гнетущая пауза. Королева обернулась в сторону дам и, стараясь не выказать волнения, потребовала:

– Что же вы остановились? Продолжайте, донья Эстефания, я желаю слушать!

При этом она резко раскрыла веер и начала им обмахиваться. Дамы запели вновь. Ля Фолен еще раз учтиво склонился и удалился.

Анна непослушными пальцами вскрыла письмо и стала читать. Дойдя до конца, она вся покрылась краской, с силой сжала, а затем принялась яростно комкать лист, который держала в руке. После чего швырнула смятую бумагу на письменный стол, словно та жгла ей пальцы, и снова обратилась к своим дамам, нервно покусывая губы:

– Оставьте меня! Все!

Придворные дамы подхватили юбки и, торопливо присев в реверансе, друг за дружкой вышли в прихожую. Мари собиралась последовать их примеру, но ее удержал едва заметный знак королевы. Дверь кабинета закрылась, Анна оперлась на подлокотник кресла рукой, безвольно уронив на нее голову. Вторую руку она протянула в сторону лежащего на столе комка бумаги и тусклым голосом произнесла:

– Прочтите…

Мари взяла письмо, расправила и стала пробегать глазами текст: «Забота о поддержании порядка в Вашем доме побуждает меня произвести в нем изменения ради Вашего же блага, как Вы сами признаете со временем. Вот Вам моя воля, кою прошу исполнить как можно скорее, чтобы дать мне удовлетворение, которого я от Вас жду и которое, полагаю, Вы расположены мне доставить(2). Я лишаю мадемуазель де Верней и мадемуазель де Роан-Монбазон должностей фрейлин при вашей особе, им обеим надлежит безотлагательно покинуть Лувр».

По мере чтения молодая женщина чувствовала, как в ней стремительно закипает возмущение. Она посмотрела на Анну: королева сидела в той же неловкой позе, раздавленная и беззащитная. Ее тело легко вздрагивало от сдерживаемых всхлипов. В сердце Мари всколыхнулся прилив жгучего сострадания.

Любящий муж, нечего сказать! В каменном истукане больше чувств, чем в Людовике! Единственное, что его волнует по-настоящему – охота, на которой он готов пропадать дни напролет. Каких невероятных усилий Мари с герцогом де Люином стоило затащить короля в спальню супруги. Словно тот женат на Медузе Горгоне, а не на красивейшей женщине не только Франции, но и Европы! Так он еще и при первом удобном случае умчал на свою никчемную войну, когда жена так нуждается в его присутствии и поддержке.

И кто последовал за ним? Извольте видеть, королева-мать! Рада-радешенька, что помирилась с сыном. Теперь использует любой предлог, чтобы держать его под своим влиянием. Бог весть что она там ему нашептывает, настраивая против жены.

В каком тоне он позволяет себе писать Анне! Она только потеряла ребенка, а у Людовика не нашлось для нее ни единого теплого словечка. Черствый сухарь! Никогда Мари ему этого не простит! Он еще пожалеет…

А саму Мари и свою сводную сестру он, значит, вышвыривает из Лувра, словно нашкодивших котят? Ее, Мари де Роан, чей род не просто равен Бурбонам, а гораздо древнее! Мари внутренне все больше распалялась, напрочь забыв, что ночью сама раздумывала, как найти слова, чтобы просить Анну об отставке.

Мари опустилась перед королевой на колени, взяла ее ледяную безжизненную руку в свои и с нежностью коснулась губами. Анна вздрогнула, выходя из оцепенения. Медленно подняла голову. Королева силилась улыбнуться, но ее глаза были полны влаги. Крупная слеза нависла на ресницах и покатилась по щеке.

– Моя милая Роан! Если б вы знали, сколь отрадно мне ваше дружеское участие. Для всех них, – Анна указала на закрытую дверь кабинета, – я – испанка. Чужая… Даже, если они сделают вид, что сочувствуют, это будет пустым притворством. И теперь король лишает меня поддержки моих истинных друзей. Это невозможно… Я не потерплю! Подайте перо и бумагу, я сейчас же напишу его величеству.

В этот момент ребенок Мари напомнил о себе. В сущности, немилость короля пришлась кстати. Все, что имеет значенье сейчас – их с Оливье ребенок! Ужасно, что придется оставить Анну теперь, но Мари должна. Это не навсегда… С Людовиком можно поквитаться и после. Молодая женщина вновь почтительно поднесла руку королевы к губам и с жаром заговорила:

– Моя королева! Я не хочу становиться предметом раздора между вами и вашим супругом. Я непременно вернусь ко двору… позже. Нужно дать его величеству время остыть. Даже если король не забудет окончательно о том злосчастном инциденте, воспоминания утратят остроту. Поверьте, мое сердце разрывается оттого, что буду вынуждена вас покинуть, но так будет лучше для всех…

– Не спорьте, Мари! Король чудовищно несправедлив! Я не могу, не желаю обходиться без вас! – королева с негодованием притопнула ногой. – Я ничем себя не запятнала и не заслуживаю подобного обращения. Отправляя вас и мадемуазель де Верней в отставку, король наносит оскорбление мне. Перо и бумагу!

Мари увидела, что в Анне взыграла гордость испанской инфанты. Оставалось повиноваться. Мари подала королеве письменные принадлежности, чувствуя, как в сердце вползает холодок отчаянья. Если Людовик пойдет навстречу жене, отыграть все обратно не будет никакой возможности.

Королева быстро написала письмо и протянула Мари, чтобы та посыпала его песком:

– Отправьте завтра рано утром с Пютанжем. Пусть доставит королю как можно скорее!

После чего обессиленно откинулась в кресле:

– Мою камеристку, я хочу лечь! Вы почитаете мне, это меня отвлечет.

***

Утром по дороге из часовни к Мари подошел Ля Порт и подал записку. Развернув ее, Мари прочла:

«Уповаю на небеса, что они подарят мне счастье лицезреть Вас. Дело не терпит отлагательства. Благоговейно целую землю, по которой ступали Ваши ножки».

Подписи не было. Но Мари без труда узнала почерк, которым были написаны стихи от таинственного поклонника, полученные ею на февральском турнире. Она вопросительно посмотрела на Ля Порта. Камердинер королевы легким движением головы указал на уже знакомого ей слугу без ливреи, держащегося в стороне. Первым побуждением Мари было разорвать записку в клочья: ей сейчас было не до восторженных кавалеров. Но природное любопытство взяло верх, потому она нагнала королеву и склонилась к ее уху:

– Мадам, позвольте ненадолго отлучиться. Я присоединюсь к вам в Большом Кабинете.

Анна кивнула. Мари подошла к лакею, тот подобострастно поклонился, знаком предложив следовать за ним. И так же молча проводил молодую женщину в одну из галерей, где в нише лицом к приоткрытому окну стоял мужчина. Он был худощав, среднего роста, одет во все черное и походил на военного. Его ботфорты тоже покрывал слой пыли, как и сапоги Ля Фолена накануне. «Кажется, это входит в моду – появляться при дворе в неприглядном виде», – не удержалась от мысленной ремарки Мари.

В галерее царил полумрак, но сквозь витражное стекло тянулся узкий солнечный луч, который подсвечивал волосы незнакомца, создавая огненно-красный ореол вокруг его головы. Мари, приближаясь, тщетно силилась разгадать, кто перед ней. Тут еле слышный порыв сквозняка приподнял полу короткого плаща мужчины, и подкладка на миг полыхнула лиловым бархатом. «Этого только недоставало!» – мелькнула у Мари догадка.

Неизвестный обернулся на звук шагов Мари, и ее предположение подтвердилась: Она узнала узкое лицо и клиновидную эспаньолку епископа Люсонского, которого постоянно видела в окружении Марии Медичи и к которому не испытывала симпатии.

В кои-то веки Мари была солидарна с Людовиком, относящимся к прелату с опасливой настороженностью. Епископ умел убеждать и даже очаровывать, но она инстинктивно чувствовала в нем едва уловимую фальшь, а в его отношениях с королевой-матерью угадывала двусмысленность. Он казался Мари ряженым и даже в сутане больше походил на ловкого царедворца, чем на служителя церкви. За вкрадчивыми, кошачьими манерами прелата Мари подозревала мастерски скрываемые честолюбие и нешуточные политические амбиции. Интуиция подсказывала ей, что бывшая регентша, а ныне стареющая женщина для Люсона лишь инструмент на пути к власти, которую тот рассчитывал получить из рук ее августейшего сына.

– Ваше преосвященство, какой сюрприз! – Мари присела в не слишком глубоком реверансе и осталась на некотором отдалении, отнюдь не горя желанием целовать прелату руку.

– Мадемуазель, прежде всего, здесь нет «его преосвященства»! Как видите, на мне светское платье, – епископ церемонно ее приветствовал, но руку для поцелуя протягивать не стал, а с полуулыбкой добавил: – Смею надеяться, сюрприз – приятный?

– Во всяком случае, он удался, – тонко улыбнулась в ответ Мари, покусывая губы, чтоб не фыркнуть от смеха: Люсон в роли ее воздыхателя! Какой удар для Марии Медичи! И тут же подчеркнуто удивленно поинтересовалась, побуждая епископа прямо перейти к цели визита. Словно никогда не получала от него стихов:

– Вы в Париже! Какими судьбами? Я была уверена, что личный секретарь королевы-матери сопровождает ее всюду. А она, насколько знаю, нынче следует вместе с его величеством в сторону Лангедока.

– Ее величество отправила меня в Париж с поручением. Я не мог не воспользоваться случаем, чтобы увидеться с вами. И так спешил, что даже не переоделся с дороги! Похоже, над вашей прелестной головкой сгустились тучи. Мне стало известно, что король решил отправить вас в отставку. Я боялся вас не застать.

– Ах вот значит как, вам это уже известно? Вы прекрасно информированы, – Мари все так же улыбалась, но вновь прикусила губу. На этот раз от досады.

– О, в этом нет ничего удивительного, мадемуазель! Занимаемая мною должность обязывает меня быть в курсе многих вещей.

«Скажи лучше, место в постели Марии Медичи!», – уточнила Мари про себя. Но промолчала, всем своим видом показывая, что с неподдельным интересом слушает собеседника. Тот меж тем продолжил:

– Его величество давно жаловался матери, что окружение его жены, центром которого вы являетесь, внушает ему беспокойство. На вкус короля вокруг вас слишком много веселья, вы притягиваете мужчин… Людовик опасается, что вы дурно влияете на королеву, отвлекая ее от роли государыни и супруги.

«Ну конечно! Интересно, где бы была ее роль супруги, если бы не мы с Люином? Но слушать досужие пересуды и обвинять других проще, нежели задуматься о собственных промахах», – продолжила парировать в уме Мари, а вслух заметила с неизменной улыбкой:

– Король заблуждается и на счет ее величества, и на мой. У нас здесь нет возможности бывать в театре «Глобус» (3), как у жителей Лондона, но мне недавно презентовали томик пьес, которые там ставят. В одной из них сказано: «Верны мужьям шалуньи и насмешницы, а в маске благочестья ходят грешницы»(4).

– Не уверен, что его величество способен оценить тех, кто читает комедии Шекспира. Но я – другое дело! Более того, думаю, я смогу уладить постигшие вас неприятности. Если, конечно, мы поладим…

Мари посмотрела на прелата. Взгляд ее широко распахнутых глаз был ангельски чист. При этом она улыбнулась простодушно и немного смущенно, словно извиняясь:

– Я не вполне понимаю вас, сударь…

– Ручаюсь, мадемуазель, я весь перед вами, словно раскрытая книга! – епископ взял небольшую паузу и доверительно пояснил: – О многом я не прошу, просто уделите мне полчаса для беседы о тонкостях смысла процитированных вами строк. Наедине… Вам ведь известно, я тоже поэт.

«Вот мы и добрались до сути. Каков наглец! От Медичи ты не откажешься, она еще слишком нужна тебе, но непрочь полакомиться кем-то помоложе и посвежее?» – мысленно возмутилась Мари. Тут же потупилась, по обыкновению прикрыв глаза ресницами, опасаясь взором прожечь епископа. С трудом удержалась при этом, чтобы не положить руку себе на живот в непроизвольном стремлении заслонить ребенка от непрошенного ухажера. И ответила подчеркнуто смиренно, делая акцент на обращении:

– Что вы, ваше преосвященство, я далеко не так искушена в поэзии, как ее величество королева-мать! – сокрушенно вздохнула и прибавила: – Воля короля священна, мне остается покориться.

– Мадемуазель, ваша кротость выше всяких похвал! Но мне кажется, здесь дело в ином, – невозмутимо заметил прелат, ничем не выказав, что шпилька Мари достигла цели. И елейным голосом осведомился: – Вы, вероятно, рассчитываете на защиту Люина? Напрасно! Час заката «всесильного» фаворита ближе, чем думаете и вы, и он сам (5). А вот влияние Марии Медичи на сына как никогда велико. Как и мое на королеву-мать… Подумайте, дабы не ошибиться в выборе!

Даже не удостоив епископа ответом, Мари развернулась и стремительно двинулась прочь, внутренне бурля глухим негодованием, которое росло в ней и в недалеком будущем грозило перейти в открытую вражду.

***

Последующие дни показались Мари невыносимыми. Будь ее воля, она бы уехала прямо сейчас, хоть и не представляла, где взять денег на дорогу. Да и отправляться в путь в сопровождении только горничной было страшно. Но то, какими будут ее дальнейшие шаги, зависело от окончательного ответа Людовика. Пока Мари старалась об этом не думать, а уделить все внимание королеве, глубоко задетой письмом мужа. Анна много плакала и пребывала в скверном настроении, то и дело срываясь на окружении. В одном королева была непреклонна: она не признавала вины в случившемся ни за собой, ни за подругами и не была намерена мириться с постигшей их немилостью.

В один из последних мартовских вечеров Ля Порт незаметно передал Мари записку, тихо шепнув: «От герцога де Люина». Это было совсем неожиданно: перед началом кампании Людовик произвел герцога в коннетабли, и тому следовало неотступно находиться при возглавляемой им армии. Мари улучила момент, чтобы развернуть записку, не привлекая внимания, и прочла:

«Мадемуазель, мне необходимо увидеться с Вами, как только Вы освободитесь после отхода Ее Величества ко сну. Я буду ждать в галерее, куда выходят Ваши апартаменты. Постарайтесь присоединиться ко мне так, чтобы Вас не видели. Никто не должен знать, что я в Лувре, прежде, чем мы поговорим».

Мари прикрыла глаза и сделала медленный вдох. Ей действительно следовало поговорить с герцогом. То, что он приехал, даже к лучшему.

Когда Анна уснула, Мари поднялась из спальни королевы к себе. Села в кресло, не раздеваясь, и некоторое время нетерпеливо прислушивалась к звукам во дворце. Мари давно запретила горничной затягивать на себе корсет. Но, несмотря на это, к концу дня жесткая конструкция вкупе с тяжелым платьем ее утомляла. Сейчас ей больше всего хотелось поскорее освободиться от этого панциря, который вызывал сильную ломоту в спине, отдающую во всем теле, юркнуть в мягкую постель и забыться сном.. Вместо этого приходилось терпеть неудобства, ожидая, пока в Лувре уснут.

Наконец она перестала различать какие-либо звуки, подошла к двери и приоткрыла. Снова чутко прислушалась и, убедившись, что путь свободен, выскользнула за порог. Догорающие факелы слабо освещали галерею. В свете одного из них вырисовывалась мужская тень. Мари остановилась, опасаясь подвоха, не зная, как убедиться, что это тот, кто ей нужен. Заметив ее нерешительность, мужчина отделился от колонны и стал так, чтобы свет упал ему на лицо. Мари облегченно вздохнула, узнав герцога, и подошла.

– Благодарю, мадемуазель, что откликнулись на мою просьбу, – с поклоном в полголоса поблагодарил Люин и жестом указал на скамью в нише, возле которой стоял: – Прошу вас…

Мари села, герцог остался стоять.

– Мне стоило большого труда убедить Людовика отправить гонцом меня. Ее величество должна получить ответ короля не позднее утра. Но я ехал так быстро, как только мог, и мне удалось прибыть в Лувр нынче вечером. Увы, Людовик остался глух к мольбам супруги. Я хотел сообщить вам об этом первой, чтобы иметь возможность предложить выход из положения. Заклинаю, выслушайте!

Мари склонила голову и принялась машинально разглаживать складки на юбке. Ее руки нервно дрожали, и молодая женщина пыталась их чем-то занять, чтобы заставить эту дрожь утихнуть. Волнение последних дней не отпускало, и Мари не чувствовала облегчения, даже услышав то, на что в тайне надеялась. Ее мысли сбивались: «Значит отставка! Для Анны это станет ударом… И отец страшно разгневается… Впрочем, обо всем можно подумать после, сейчас нужно объясниться с герцогом. Я должна ему, наконец, ответить!» Мари с печальной улыбкой взглянула на Люина и сказала:

– Я слушаю, сударь.

– Мари… – начал герцог, и молодая женщина резко вздрогнула: впервые со времени их знакомства Люин обратился к ней по имени. Она поняла, что сейчас последует.

– Мари! Вам давно известны мои чувства к вам. Они прежние. Я обещал вам подождать ответа до вашего шестнадцатилетия в декабре. Но времени у нас больше нет. Существует только один способ позволить вам избежать немилости – заключить наш союз без промедления. Его величество ко мне благоволит и не станет отлучать от двора мою жену. Если вы согласны, я тотчас напишу вашему отцу, чтобы официально просить вашей руки. У вас будет все: положение, богатство, блеск… С той же стороной брака, которая в силу возраста, вероятно, вас страшит, я не стану вас торопить.

Мари слушала, не проронив ни слова, и все так же теребила ткань своего платья.

– Пожалуйста, не молчите! – герцог опустился на одно колено.

Мари быстро закрыла лицо ладонями и отчаянно затрясла головой. Люин вызывал в ней неподдельную приязнь. В иной жизни она, возможно, приняла бы его предложение и даже была с ним счастлива. Но у нее уже есть муж, клятвы, принесенные ему, нерушимы, и у них будет ребенок. Мари так же быстро отняла руки, сцепила пальцы, зажмурилась, как перед прыжком с обрыва, и выдохнула:

– Сударь, это невозможно! Встаньте… Я вам признательна, что не отвернулись от меня в моей опале, протянув руку помощи. Вы оказали мне огромную честь вашим предложением, но принять его я не могу. Как не могу ответить вам взаимностью.

– Но почему?!

– Не спрашивайте, Шарль, не мучьте себя и меня! Встаньте…

– Как странно, – усмехнулся через силу герцог, поднимаясь. Он тяжело прислонился спиной к колонне, словно искал опору. – Делая вам предложение, я назвал вас по имени. А теперь слышу из ваших уст свое и вместо счастья испытываю чувство, близкое к безысходности. Ваше сердце принадлежит другому, я прав?

Мари обратила на герцога взгляд, исполненный отчаянной мольбы. Люин встретился с ней глазами и отрешенно констатировал:

– Я прав. Не тревожьтесь, я не стану допытываться. Это ничего не изменит. Предположим, я узнаю, кто мой счастливый соперник, и даже убью его на дуэли… Это может принести мне видимость удовлетворения. Но вряд ли заставит вас меня полюбить. К тому же, вы ничего мне не обещали. Потому не будем об этом, – герцог сделал нетерпеливый жест, словно хотел стереть что-то в воздухе. И продолжил уже обыденным тоном: – Что вы намерены делать?

– Единственное, что мне остается сейчас – уехать в поместье отца близ Тура и ждать его возвращения, – Мари обхватила себя руками, ее бил озноб. Герцог сделал мимолетное движение – и что-то мягкое и тяжелое обволокло ее спину и плечи. Она в удивлении подняла глаза и вымолвила: – Спасибо.;

– Пустое! Этот разговор мучителен для нас обоих. Не будем его затягивать, тратя время на мелочи. Давайте о деле. У вас есть средства на дорогу?

Мари отрицательно покачала головой.

– Так я и думал. Я дам коней и сопровождение.

– Я не могу принять!

– Прошу, не отказывайте мне хоть в этой малости! Как другу… И, если измените решение, знайте, я все еще жду. Ни слова больше! Ступайте. В этот час галереи Лувра небезопасны, я хочу убедиться, что вы благополучно вернулись к себе.

Мари спешно поднялась, оставив плащ герцога лежать на скамье темной массой. Перед тем, как войти в свои покои, она обернулась, но вновь смогла разглядеть лишь черную безликую тень.

***

Еще спустя неделю Мари уже ехала по дороге из Орлеана в сторону Тура в отцовской карете с гербами, запряженной четверкой лошадей герцога. За каретой следовали двое его людей.

Мари в который раз перечитывала письмо брата, сообщавшего, что он вынужден задержаться при английском дворе, и рассеяно поглядывала в окно.

Что-то неуловимо знакомое почудилось ей внезапно в силуэте промелькнувшего мимо всадника. Словно влекомая непреодолимой силой она потянулась к окну, под ложечкой заныло от неясной тревоги… Малыш беспокойно забился, и все ощущения Мари немедленно сосредоточились на ребенке. Она откинулась на подушки, положила руку на живот и принялась поглаживать, приговаривая: «Ну-ну, маленький, успокойся, все хорошо. Мама здесь…»

В том, что все действительно хорошо, сама Мари уверена не была. К горлу комом подступило предчувствие неумолимо надвигающейся беды.

(1) «Что Бог соединил, того человек да не разлучает» – Евангелие от Матфея, 19 : 5

(2) Здесь воспроизведен подлинный текст письма Людовика к Анне после происшествия в тронном зале Лувра. Перевод автора.

(3) Театр «Глобус» был построен в Лондоне в 1599 году на средства труппы актёров «Слуги лорда-камергера», к которой принадлежал Шекспир.

(4) Уильям Шекспир «Виндзорские насмешницы», Акт IV. Сцена 2.

(5) Будущий кардинал Ришелье принимал самое активное участие в кампании, которую пресса развязала против герцога де Люина в 1620-21 гг. Несколько из многочисленных памфлетов, распространяемых в то время, историки приписывают авторству самого епископа Люсонского. – Луи Батиффоль «Людовик XIII в двадцать лет», глава IX.

Глава 18. Ангел

Оливье долгим взглядом провожал уносящуюся прочь карету и не мог решиться пришпорить коня. Солнце на миг скрылось за облаками, вынырнуло и засияло так же ярко. В воздухе повеяло близким ненастьем. Молодой человек безуспешно силился осознать, почему его потянуло за тем экипажем. «Что за мальчишество, сударь? – насмешливо одернул себя граф, пожимая плечами. – То, что взбрело вам в голову, идет вразрез со всеми мыслимыми правилами приличия! Как, интересно, намеревались вы поступить? Настигнуть карету, остановить?.. В ней, без сомненья, находится дама, которую вы едва не скомпрометировали. Учитесь владеть собой и обуздывать необдуманные порывы. Вам давно пора остепениться! Женитесь, наконец. Это поумерит ваш пыл в попытках гоняться за миражами».

Карета меж тем удалялась. Совсем скоро глаза Оливье могли различить лишь едва приметную точку вдали. Порыв пронзительного ветра налетел внезапно, с силой ударил в лицо и нагнал черные тучи, от которых вокруг потемнело недобро. Грозовая мгла треснула, расколотая слепящим зигзагом молнии. Гулко грохнул раскатистый гром. По дороге наперебой застучали крупные капли первого апрельского ливня. Будто небеса пролились слезами и смывали живость красок весеннего пейзажа, делая все тусклым и каким-то безрадостным. Оливье досадливым жестом низко надвинул шляпу, плотно завернулся в плащ. Последний раз с необъяснимо тягостным сожалением устремил взор к горизонту, за которым скрылся экипаж… И продолжил путь.

***

Орф, пританцовывая, вертелся у ног Оливье, отчаянно махал хвостом и тихонько поскуливал от возбуждения. Собачьи эмоции переполнили пса, и он мимоходом лизнул хозяину руку. Оливье понимающе улыбнулся, присел на корточки и позвал, хлопнув себя по плечу:

– Ко мне, Орф! Можно.

Пес мигом подбежал, встал на задние лапы, всей тяжестью опустил передние на плечи хозяину, уткнулся влажным носом куда-то ему в шею и замер. Оливье засмеялся, приобнял Орфа, с наслаждением сгреб пальцами щетинистую холку, на секунду прижавшись к собаке. Жесткая шерсть приятно кольнула щеку.

– Соскучился? Вижу, что соскучился! Ну, прости за долгую отлучку. Теперь не скоро уеду, – проговорил Оливье в торчащее ухо так, чтобы слышал только пес.

От мысли, что его кто-то ждал, пусть это было всего лишь бессловесное существо, в груди разлилось тепло. И замок встретил Оливье иначе, чем полгода тому назад: Ля Фер больше не казался угрюмым и чуждым. Если с Бражелоном и Витре графа по-прежнему связывали сладостные воспоминания, его истинный дом отныне был здесь, в родовом поместье.

– Пока вас не было, ваше сиятельство, Орфа пришлось держать в вольере, – подал реплику стоящий у входа в ограду старший псарь. – Я каждый день с ним занимался. Но пустить по имению бегать, как он привык, нельзя было: кроме вас или меня никто не справился бы. Измаялся он, свободу любит.

Оливье кивнул. Негромко свистнул, вставая и приглашая пса следовать за собой, и поднялся к себе в кабинет.

Чувства, с которыми граф входил сюда теперь уже в качестве хозяина, были другими. Однако, прежде чем переступить порог, он все так же любил ощутить, как дверная ручка ложится в ладонь и нагревается, соприкоснувшись с кожей. Кабинет теперь был всецело его, но почти каждая вещь напоминала здесь об отце. В центре стола, как и раньше, стоял прибор для письма Ангеррана, рядом лежала неизменная стопка отцовских книг, венчал которую томик Плутарха в сафьяне с полустертым золотым орнаментом.

И все же облик комнаты несколько изменился. Главным ее украшением отныне являлась висящая над камином роскошная шпага, пожалованная прадеду Оливье Франциском I. Она была богато отделана насечкой(1), а эфес покрывала россыпь драгоценных камней. Днем, когда в кабинет заглядывало солнце, камни играли в его лучах радужными бликами, а по вечерам вспыхивали разноцветными отблесками, отражая трепещущее пламя свечей.

Под стать шпаге был стоящий на столике у камина серебряный кувшин искусной чеканки самого Бенвенуто Челлини. Конечно, предмету столь тонкой работы было место скорее на праздничной трапезе. Но Оливье был пока холост, гостей принимал редко. И хотел иметь фамильные реликвии перед глазами как напоминание о славных деяниях предков и собственных корнях.

Граф огляделся с меланхоличной улыбкой, поняв вдруг остро, насколько ему всего этого не доставало. И радуясь оттого, что вернулся. Оливье приблизился, любовно коснулся шпаги – она будто источала энергию, и та, струясь по руке, наполняла его силой. Взял кувшин, погладил. Пальцы побежали по рисунку и, едва касаясь, очерчивали завитки на прохладном металле. Налил в стакан вина, пригубил – во рту разлился густой букет с пряным послевкусием, насыщенный особыми нотками, характерными для для вин этих мест(2).

Все вместе давало ощущение дома. Совсем простые, но такие важные для него мелочи сплетались в неповторимый узор его нынешней жизни. Недоставало в ней одного – возможности разделить ее с родственной душой.

Оливье поставил стакан, прошел к столу, сел и принялся за работу. Орф, который вбежал следом за графом, обосновался на излюбленном месте у дверей и дремал, положив морду на лапы.

Когда вечером с докладом явился Жером, граф уже разобрал текущие бумаги. Едва управляющий вошел, пес навострил уши и, не поднимая головы, внимательно окинул взглядом пространство комнаты. Убедившись, что хозяин сидит на своем месте и прямо сейчас явно никуда не собирается, Орф удовлетворенно вздохнул и прикрыл глаза снова.

– Жером, детально делами займусь завтра, – обратился граф к управляющему. – Пока расскажите вкратце, что произошло за время моего отсутствия.

– Все идет своим чередом, сударь. Из значимых событий только то, что кюре наш умер…

– Вот как? Печально, – с неподдельным сожалением произнес Оливье. Отец Брюнель ему нравился. Старый добродушный пастор был настоятелем приходской церкви при замке так давно, что казался графу неотъемлемой частью Ля Фера. Именно кюре служил заупокойную мессу по матери Оливье. Мысли графа унеслись в тот горестный день, вся церемония отпевания предстала перед глазами как наяву.

В небольшой сельской церкви было не протолкнуться. Убитый горем отец пренебрёг светскими условностями, отказавшись от пышной панихиды в соборе Лана. А в Ля Фер позвал самых близких. Но запрещать фермерам с семьями и крестьянам прийти сказать последнее прости госпоже, которую здесь любили и почитали, Ангерран не стал. Маленькое пространство не вместило тогда всех желающих: люди стояли в дверях и на паперти. Воздух застыл и отяжелел скорбью так, что было трудно дышать. А после службы кюре нашел для Оливье слова, которые, если не утешили его, то, по крайней мере, помогли сыну найти силы вынести боль утраты.

Потом друг за другом ушли из жизни оба брата, отец… Весь во власти новых забот по приезду молодой сеньор не часто захаживал в храм. Но когда это ему удавалось, отец Брюнель всегда находил время побеседовать с ним. Не потому, что Оливье был самым влиятельным господином провинции, а потому что молодой человек нуждался в божьем слове и благословении, оставшись один на один с недюжинным грузом ответственности на плечах. И вот теперь не стало кюре… Как же все быстротечно в этом мире и зыбко! Взгляд Оливье затуманился.

– Ваше сиятельство… – голос Жерома донесся откуда-то издалека.

Оливье вздрогнул, потер ладонью лоб, возвращаясь к реальности.

– Мне будет не хватать отца Брюнеля. Нужно уведомить его преосвященство, епископа Амьенского, что нам нужен новый кюре, – распорядился граф.

– Я известил монсеньора сразу. Все произошло вскоре после отъезда вашего сиятельства. Новый кюре прибыл с месяц тому.

– Вот как? И как он вам, Жером? – поинтересовался Оливье, откидываясь на спинку кресла. Управляющий немедленно уловил, что вопрос хозяина не праздный и приготовился к обстоятельному докладу..

– Молод. Отец де Брей немногим старше вас, сударь, и, на первый взгляд, неприветлив, но очень благочестив.

– Де Брей? – проговорил граф, словно припоминая. – Я вроде бы слышал это имя. Семья благородна, но не родовита. И явно обнищала, раз не владеет собственным приходом. Продолжайте, Жером…

– Я был на службе, его проповедь весьма убедительна. Прихожан стало больше. Хотя, думаю, тут скорее заслуга сестры кюре. Она во всем ему помогает. На Пасху церковь украшала. Не знаю, как ей это удается, только никогда еще наш храм не выглядел столь нарядно: яркие ленты, цветы, лампадки…

– Сестра? Подробнее! – хлестнул приказ, не позволяя управляющему углубиться в детали праздничного декора. Жером особым чутьем старого слуги моментально смекнул, что интересует господина отнюдь не убранство церкви, и чем продиктована реакция графа, потому пояснил:

– Я сразу вспомнил о том розыскном листе, сударь, и тщательно проверил документы. Они в порядке. Отец де Брей предъявил назначение в наш приход за подписью епископа. Извольте взглянуть, – управляющий безошибочным жестом извлек из папки с отсортированными в известном ему одному идеальном порядке бумагами требуемый документ и протянул хозяину. Тот пробежал письмо глазами – оно действительно был написано рукой епископа, хорошо знакомой Оливье, и не вызывало сомнений в подлинности. Граф кивнул и вернул бумагу слуге.

– Кроме того, означенной девице девятнадцать лет, а сестра священника – совсем юная, – продолжил Жером тоном, в котором угадывалась легкая приязнь к девушке. – Ей недавно сравнялось шестнадцать, выписка из церковной книги это подтверждает. Мадемуазель Анна – сама кротость. Мне редко доводилось видеть на своем веку подобных красавиц… за исключением, быть может, вашей покойной матушки.

– Надо же, – хмыкнул Оливье. Напряжение в его голосе спало, к нему вернулась природная ироничность. – Какие, однако, сокровища, могут таить дома простых сельских кюре! Вот уж не подумал бы…

Граф насупился и вновь посерьезнел. Несколько секунд поразмыслил, отстукивая пальцами дробь по полированной столешнице, и подвел итог:

– Жером, я доверяю вашему мнению, но должен сам их увидеть. В ближайшее время я навещу отца де Брея.

***

К кюре Оливье заехал спустя несколько дней, в Праздник ландышей(3). Первое майское утро выдалось ясным, воздух был неподвижен и чист. И хотя в этот час в тени еще сохранялась прохлада, она стремительно убегала под напором не по-весеннему яркого солнца. Примостившаяся на краю деревни приземистая церковь являла собой любопытный образчик смешения стилей разных эпох. Копьевидный готический шпиль колокольни, увенчанный крестоцветом, врезался в небесную синь, а на фронтоне более старого фасада распустилась примитивная романская роза.

Оливье привязывал коня и краем глаза увидел, как со стороны леса к церкви подошли две селянки в справной, опрятной одежде, свидетельствующей о том, что в Ля Фере крестьяне не бедствуют. В руках обе женщины несли корзинки, заботливо прикрытые чистой тканью.

«Ландыши!» – подумал граф и улыбнулся. Он любил их. Обернутые у основания изумрудной воронкой остроконечных листьев, ландыши, должно быть, усеивали сейчас все поляны в лесу. И протягивали солнцу изогнутые стебли, унизанные белоснежными цветами-колокольчиками. Те беззвучно подрагивали при дуновении ветра, распространяя свой кристально-звонкий аромат.

Поравнявшись со входом в храм, женщины остановились, не увидев сеньора, скрытого углом фасада. Обернулись к церкви, привычно взмахнули руками и осенили себя крестным знамением, не прерывая беседы. Оливье теперь ее отчетливо слышал.

– Жаль отца Жана-Луи, упокой Господи его душу! Хоть и епитимию на меня, бывало, накладывал, да ведь всегда за дело! Сердце у него, я видела, все одно добрейшее было. Отец Жорж против него уж больно угрюмый, – заметила одна из кумушек, низкорослая, подвижная и остроносая.

– Новый кюре, верно, мрачен, – подтвердила вторая, гладкая и степенная, – зато проповедует – заслушаешься! Глаза так и горят, как с кафедры о геенне огненной вещает. Вот, кажется, и не грешила особо, а покаешься. Самый малый грех утаить от него невозможно. Для спасения душ наших бессмертных то на пользу.

– Дело, говоришь, Аделина! Да все одно, робею я пред ним. С отцом Жаном-Луи мне как-то сподручнее было.

– Пообвыкнешься, – философски заметила та, которую подруга назвала Аделиной. – Раз сам монсеньор Амьенский назначил его нашим кюре, он – человек достойный. Наше дело, Нинетта, исправно к исповеди ходить да к причастию к тому кюре, которого нам поставили.

Оливье, заинтересованный разговором, невольным свидетелем которого стал, медлил, поглаживая шею коня. Он не хотел смутить женщин и прервать их откровения своим появлением.

– Правда твоя, Аделина, – не замедлила согласиться Нинетта. – Мне б твою рассудительность! А сестра отца Жоржа, ты видела? До чего красива!

– Уж красавица каких мало! Личико, как на той росписи в храме, где Пречистая Дева со святыми да ангелами. Только худая, как тростиночка!

– И на брата ничуть не похожа. Он темноволос, она светленькая. Но скромна, приветлива… А уж брату-то как предана! За ним приехала. Где ж ей тут мужа найти, если она все при храме?

– Горазда ты языком молоть, Нинетта! Нешто в храм мужчины не ходят? А то станет сеньор наш молодой к себе отца Жоржа и ее приглашать. Там, глядишь, кого и встретит. Такой, как она, не мужлан нужен: в деревне судачат, они с братом из хорошей семьи.

– Так ведь приданого за ней, видать, никакого. А то при ее красоте давно б…

– Какие ее годы? Да и не нашего с тобой ума дело! – строго одернула подругу Аделина, оглаживая свободной рукой передник. – Заболтала меня, чисто сорока. Пойдем, нам давно на площадь пора, ландышами торговать. Хоть бы не завяли!

Женщина обеспокоенно отогнула ткань на корзине, быстро перебрала рукой цветы, облегченно выдохнула. И зашагала в сторону деревни. Нинетта засеменила за ней.

Оливье, удовлетворенный тем, что, не прибегая к расспросам, получил сведения о новом кюре и его сестре, прошел, наконец, в храм. Глаза медленно привыкали к царящему здесь полумраку. Хор(4) в глубине, типичный для пламенеющей готики, составлял гордость прихода. Лучи солнца веером проникали извне сквозь великолепную мозаику витражей и рассыпались по полу эфемерным, нетканым ковром красочных пятен света. Сюда Оливье привычно направился. Шпоры ударяли о плиты, гулкое эхо разносилось по пустому пространству.

Граф остановился у резной алтарной преграды. Справа из сакристии(5) донеслись приглушенные звуки. Оливье поймал себя на мысли, что невольно ждет: вот сейчас скрипнет дверь, и к нему выйдет низенький благообразный священник в летах с ореолом редких седых волос, вьющихся вокруг тонзуры.

Спустя добрую минуту, когда граф уже начал терять терпение, дверь, в самом деле, скрипнула, и священник вышел, на ходу оправляя сутану. Вероятно, он как раз облачался. Только был он молод, высок, худощав и темноволос. Оливье подавил непроизвольный вздох разочарования, уже готовый сорваться с губ.

– Сударь? – обратился к незнакомому посетителю кюре, отчего-то краснея. Похоже, он еще не свыкся со своею ролью, потому смущался и робел перед этим господином, манеры и платье которого выдавали в нем важную персону. Оливье легко поклонился и, выпрямляясь, самым естественным образом принял царственную осанку.

– Отец де Брей? – уточнил Оливье своим мелодичным баритоном, заполонившим, казалось, всю церковь. И, не дожидаясь очевидного ответа, продолжил: – Я – граф де Ля Фер, сеньор этих мест.

В сакристии что-то упало, громко и отчетливо звякнуло о камень и разлетелось вдребезги. Священник с графом одновременно повернулись на звук.

– Должно быть, сквозняк, – еще больше стушевался отец де Брей. Его щеки при этом стали пунцовыми – по всей видимости, он легко краснел в силу особенности бледной кожи. – Если ваше сиятельство позволит, я закрою окно.

– Разумеется, – кивнул Оливье, испытав нечто сродни сочувствию к оробевшему кюре. Тот скрылся за дверью, из которой ранее вышел и которую в спешке лишь прикрыл. Из сакристии послышался стук, как если б захлопнули ставень. Отец де Брей вернулся к графу, на этот раз прижав за собой дверь плотнее.

– Простите, сударь, – пробормотал кюре растерянно, – я не ждал. Мне сказали, ваше сиятельство в отъезде…

– Очевидно, новости о моем возвращении до вас не дошли, – улыбнувшись, небрежно пожал плечами Оливье. – Но это совершенно не важно. Вас напрасно взволновал мой визит. Вполне естественно, что я пожелал познакомиться с моим новым кюре. Отзывы прихожан о вас самые положительные.

– Благодарю, сударь, – ответил кюре, глядя прямо перед собой, плотно сжав тонкие губы и теребя в руке блестящие бусины четок.

– Вы хорошо устроились?

– Вполне, – новая реплика была такой же лаконичной.

«Он на редкость неразговорчив, этот отец де Брей», – отметил про себя Оливье, а вслух добавил:

– Дом священника у нас небольшой. Ваш предшественник был одинок, но двоим в нем, возможно, тесно. Мне доложили, вы приехали с сестрой...

– Да, ее нет сейчас дома. Она ушла в лес собирать травы, – вдруг пустился в объяснения до этого столь немногословный кюре, хотя Оливье не задавал вопросов. – Анна воспитывалась при монастыре, там научилась составлять снадобья и врачевать. Она часто подолгу гуляет в лесу.

– Предупредите мадемуазель, что далеко в лес одной заходить не стоит. Места здесь не слишком спокойные. И подумайте, если дом, где вас поселили, для вас с сестрой все же мал, непременно дайте знать моему управляющему – с Жеромом вы уже знакомы. Я распоряжусь, чтобы для вас подыскали что-то более просторное.

– Я вам признателен, сударь, но нас все устраивает. Мы привыкли жить скромно.

– Как вам будет угодно, преподобный отец, – ответил Оливье, завершая беседу. – В ближайшее время я буду на мессе. Говорят, ваши проповеди заслуживают внимания.

– Сударь, двери божьего дома открыты, – кюре сделал несколько поспешных шагов в сторону выхода, провожая сеньора. – Только через таинства святой церкви грешники, коими мы являемся в глазах Господа, могут очиститься от пагубных страстей и обрести надежду на спасение. Мир вам!

Покинув святую обитель, Оливье всю обратную дорогу пребывал в глубокой задумчивости. Он никак не мог понять, какое впечатление произвел на него кюре. И отделаться от странного чувства неловкости от разговора, во время которого отец де Брей был явно не в своей тарелке.

«Да ведь он за сестру опасается! – внезапно осенило Оливье. – Кто я в его глазах? Богатый сеньор, баловень жизни. Как о пагубных страстях заговорил! Наслушался историй, как знатные господа соблазняют приглянувшуюся девушку, а то могут и силой взять…»

Простое и разумное объяснение поведению кюре при знакомстве устроило графа. И он весь вечер занимался делами, которых за время отсутствия скопилось немало, не отвлекаясь на посторонние мысли. Но наутро, не откладывая, отправился на службу, чтобы составить более полное представление об отце де Брее. В церковь Оливье намеренно явился к началу проповеди.

Он вошел в храм, стараясь не привлекать внимания. Потому не прошел к скамьям семьи де Ля Фер, а остался стоять в тени неподалеку от двери. Граф хотел видеть, как кюре ведет себя обыкновенно, не подозревая о присутствии сеньора и не пытаясь произвести на него впечатление.

Для рядового воскресного дня народу впрямь было много. Отец де Брей уже поднялся на кафедру и вещал с нее, распростерши над прихожанами руки, будто паря над ними.

Проповедь кюре делалась особенно эмоциональной в моменты, когда он обличал греховную природу человека, подверженную искушению. Отец де Брей не скупился на образные, яркие эпитеты, живописуя кары, что ожидают оступившихся в загробном мире без покаяния. Глаза священника вспыхивали почти мистическим огнем, звучный голос не растворялся под сводами храма, а, отражаясь от навеса над кафедрой(6), доходил до паствы. Та внимала кюре как завороженная, боясь упустить хоть слово.

Перед графом был совсем иной человек, чем виденный им накануне: от былой неуверенности отца де Брея не осталось следа.

В отличие от прихожан, Оливье слушал вполуха, стараясь подмечать любую мелочь. Сестры кюре в церкви не было, или же она сумела остаться незаметной для его глаз. Как бы то ни было, юных дев выдающейся красы граф не увидел.

«Отец де Брей умеет увлечь слушателей, но излишне экзальтирован. Ему недостает умудренности, отличавшей отца Брюнеля, но с опытом это придет. Главное – прихожане довольны», – вынес вердикт Оливье.

Посчитав, что видел все, что хотел, граф покинул церковь, вскочил в седло и вдруг пустил коня галопом, но не в замок, а в сторону Лана. Не то, чтобы кюре был ему антипатичен, отнюдь. Но Оливье вдруг остро осознал, что открыть свою душу на исповеди отцу де Брею не сможет.

В Лане графу неожиданно повезло. Войдя в собор, куда он добрался уже после воскресной мессы, Оливье увидел, как из исповедальни выходит аббат, широкие плечи и статную фигуру которого не могла скрыть даже сутана. Граф присмотрелся и с радостью узнал Франсуа, среднего сына маркиза де Фоламбре. С этой семьей Ля Феры состояли в дальнем родстве и уже давно делили лес Куси, а Франсуа был приятелем Оливье по Наваррскому коллежу. Друзья разговорились, и к концу беседы проблема духовника для графа разрешилась.

***

Прошло две недели. Оливье почти ежедневно объезжал владения. Иногда его сопровождал только Орф, порой к ним присоединялся еще и Гримо. Охота не являлась целью этих поездок, а лишь дополнением, чтобы пес оставался в форме и не терял чутье. Несколько раз граф заглядывал в церковь, но ни во время службы, ни вне ее, сестру священника не застал. Она казалась невидимкой, и это интриговало.

Следуя семейной традиции поддерживать добрые отношения с настоятелем прихода, граф дважды отправлял отцу де Брею приглашение отобедать в замке с сестрой. И получал вежливый отказ, где говорилось, что сестра кюре любит уединение, а сам он хотел бы посвятить свободное время молитвам и чтению Святого писания.

***

Тот день прочно врезался в память Оливье, и впоследствии граф многократно возвратится к нему, анализируя, пытаясь понять, могло ли что-то предвосхитить дальнейшие события. Но нет, то был самый обычный день середины мая. Ясный, погожий, солнечный. Такими же были и все два месяца, последовавшие за ним. Дожди, вероятно, случались, как обычно в ту пору, но были короткими и по-летнему теплыми. Во всяком случае, их он почему-то не помнил совсем. А ведь должна была непрерывно свирепствовать буря. Или хотя бы ненастье… Вот как то, что застигло его в апреле под Орлеаном.

Ни-че-го… Ни грома, ни молнии. И земля не разверзлась у него под ногами. Поглощая все и прежде всего самого Оливье. Почему ничего подобного не случилось? Он еще не раз тщетно задаст себе этот вопрос. После… А тогда день был совершенно будничным и ничего из ряда вон выходящего не сулил.

Оливье возвращался в замок и шел по лесу, ведя коня под уздцы. Орф ни на шаг не отставал от хозяина. В чаще лес Куси был безмолвен, величественен, как амьенский кафедральный собор. Под сенью могучих сосен то там, то здесь ютились молодые сизые ели и тянули к лицу колючие лапы, только успевай уворачиваться.

Ближе к деревне лес редел. Теперь сквозь резные кроны высоко над головой Оливье просвечивало ослепительно-яркое синее небо. Здесь лучи света местами достигали самой земли и ложились косыми срезами промеж стволов, покрытых сине-зеленым бархатом мха.

И вот на одной из прогалин глаза Оливье различили девичий силуэт, словно обернутый золотистой вуалью солнца. Казавшийся от этого призрачным и неземным. Граф напряг зрение. Нет, чуть поодаль шла вполне реальная девушка в простом темном платье, светлый шелк белокурых волос струился ниже лопаток. Оливье почувствовал, как перехватило дыхание. Неужели она? Та, что столько являлась ему во снах? И сейчас он сможет… Нет, не думать, не рассеять видение, не спугнуть!

Оливье осторожно подался вперед, сделал неверный шаг… Ветка хрустнула под ногой… Девушка остановилась и оглянулась… Наконец он видел ее лицо! Сон обратился явью. Перед ним стоял ангел…

(1) Дамаскинаж – ювелирная техника, появившаяся. в г. Толедо и состоявшая в насечке золотых, серебряных узоров на стальных изделиях.

(2) Терруар (фр) – уникальное сочетание климата, почвы и культурно-исторических традиций, определяющая характеристики вина.

(3) Праздник ландышей – 1е мая 1560 года королю Карлу IX подарили букетик ландыша. Отсюда во Франции пошла традиция дарить друг другу ландыши 1го мая, сохранившаяся по сей день.

(4) Литургический хор – вся восточная часть католического храма вместе с алтарем.

(5) Сакристия – помещение рядом с хором, где хранятся принадлежности культа и облачаются священники.

(6) Аба-вуа (фр.) – навес над кафедрой, выполняющий, помимо декоративной, звукоусиливающую функцию.

Часть 3. Интриги

…приходят к людям Разные дожди. Только черный дождь не будет На твоем пути. Верю - черный дождь не будет На твоем пути.

Леонид Лучкин

Глава 1. Заговор

Жарким июльским днем 1626 года герцогиня де Шеврез рассеянно смотрела в окно кареты. Проносящийся за окном пейзаж был знаком до мельчайших деталей, взгляд ни на чем не задерживался, и мысли уносились прочь.

Этой ночью она в который раз видела Оливье. Она снова входила в нижнюю залу белоснежного, будто игрушечного, замка, Оливье, как всегда, выходил навстречу, она бросалась к нему с колотящимся в радостном предчувствии встречи сердцем… Но в тот момент, когда ее руки были готовы обвить шею любимого, его черты начинали застывать, по лицу бежали мелкие трещины… Это был уже не Оливье, а лишь его портрет на стене, недвижный и бездушный. Перед глазами все кружилось, опрокидывалось, она летела куда-то навзничь и… вскакивала на постели, а в ушах звенел ее собственный крик.

Клод… Видный, обходительный, пользующийся успехом у противоположного пола герцог, к легкому удивлению Мари, ее не забыл. А поскольку к моменту ее появления в парижских салонах все еще оставался свободным, то немедля взял Мари в осаду, завершившуюся вскоре браком к обоюдному удовлетворению сторон. Этот союз вернул Мари положение в обществе, при дворе… И принес в полной мере понимание смысла выражения «супружеский долг». Как же это все было тягостно! Как отличалось от трепетной чувственности той единственной ночи, что была дарована свыше ей с Оливье! Влажные губы герцога, от которых не было ни возможности, ни прав увернуться, покрывали жаркими поцелуями ее шею, грудь, его пальцы жадно стискивали ее бедра до синяков, а ее тело в ответ молчало, как молчала ее душа.

Насытившись, Клод уходил спать к себе. Она же подолгу лежала в ванне с пахучими маслами, с остервенением терла себя губкой, стараясь смыть все следы близости. Еще полночи проводила, уставившись в потолок, забывалась под утро… И тогда неизменно возвращались ее сон и ее крик.

Лишь однажды ей показалось, что кошмар может прекратиться. Это случилось прошлым летом в Лондоне на балу в честь бракосочетания сестры Людовика XIII Генриетты с королем Англии Карлом I. Объявили вольту, запрещенную при французском дворе, как излишне фривольную в глазах чопорного Людовика. К Мари подошел молодой красивый темноволосый дворянин, назвавшийся графом Холландом, и пригласил на тур. Клод танцевать не любил и знаком дал понять, что не возражает.

Заиграла ритмичная музыка. И вот она уже взлетала, почти не пытаясь придержать вздымающиеся юбки, подкидываемая сильным коленом графа, в глазах которого пробегали искорки сдерживаемой страсти, безудержно смеялась, а ее щеки обдавало жаром. Ночью рядом с мужем ее сознание непроизвольно обжигала шальная мысль, что, окажись на месте Клода Холланд, сон больше не вернется, а Оливье станет, наконец, лишь отражением в самых дорогих в мире глазах и милой сердцу тенью, как и подобает обитателю царства теней, куда он безвременно навеки ушел от нее.

После бала всякий раз, когда они пересекались с Холландом на светских приемах, тот исподволь оказывал ей знаки внимания, не оставлявшие ее равнодушной. Но он был женат, она тоже связана узами брака, а письма этого несносного Ришелье все настойчивее требовали их с мужем возвращения во Францию. Случая объясниться с графом и узнать, верны ли ее предположения или же они обернутся лишь призрачными химерами, до отъезда так и не представилось.

Что ждало ее на родине? Прелестный черноглазый юноша, с которым она познакомилась накануне отъезда в Англию, был, как и раньше, готов оставаться ее тенью, незримо следовать по пятам и исполнять малейшую прихоть. Юноша был невероятно мил и трогателен, но слишком деликатен, чтобы взять инициативу в свои руки. Потом она уехала в Нант со двором… И вот теперь все рухнуло.

Герцогиня высунулась из окна кареты и нетерпеливо окликнула старого слугу, сидящего на козлах:

– Жак, гони! Мы должны прибыть в Париж засветло!

– Мы и так мчим во весь опор, госпожа герцогиня, – обернулся к ней Жак. – Будьте покойны, прибудем вовремя.

Мари откинулась на подушки и принялась обмахиваться веером. Тут же его захлопнула и стала постукивать им о ладонь. Легко сказать, не беспокоиться! Все последнее время она жила в невероятном напряжении сил физических и душевных. Но если на людях Мари выказывала недюжинное хладнокровие, то наедине с горничной не было нужды в том, чтобы держать лицо, и она давала выход эмоциям.

Вот только поговорить сейчас ей было не с кем. Не с горничной же!

Наконец, показалось предместье столицы, и с последними лучами солнца карета, прогромыхав по парижской мостовой, въехала в ворота особняка на улице Сен-Тома-дю-Лувр. Едва дождавшись, чтобы Жак открыл ей дверцу и подал руку, герцогиня спрыгнула на землю и стремительно поднялась в свои покои. Там горничная помогла ей сменить дорожное платье на домашнее, после чего хотела было раздвинуть шторы, но госпожа кинулась ей наперерез, выкрикнув:

– Не трогай! И свечи – лишнее, зажги их в гостиной. Его высокопреосвященству уже, вне сомнения, доложили, что я в Париже, однако я не желаю, чтоб его прихвостни имели возможность наблюдать за каждым моим жестом! Как только придет его светлость герцог де Роан, мой брат, немедленно веди сюда. А сейчас оставь меня!

Отдавая эти распоряжения, герцогиня подошла к окну и вперилась взглядом в ворота особняка сквозь неплотно прикрытую штору..

– Мадам, я принесу вам что-нибудь поесть…

– Ступай, я не голодна.

– Но мадам, последнее время вы почти совсем ничего не едите. На вас же лица нет, вы так себя уморите! – упорствовала горничная.

– Делай, как знаешь, – отмахнулась Мари от служанки, как от надоедливой мухи, не отрывая глаз от окна. Если бы только она могла своим взглядом ускорить приезд Луи! Увы, подобными сверхъестественными способностями Мари не обладала. Оставалось набраться терпения и ждать.

Горничная вернулась с подносом, на котором лежало несколько ломтиков холодного мяса, сыр, фрукты, стоял кувшинчик с вином и бокал. Как только все это оказалось на маленьком столике, герцогиня требовательным жестом велела служанке удалиться. Мари оставила свое занятие, подошла к столику, наполнила бокал, пригубила и тут же разом его опустошила. Почувствовав, как по телу разливается приятное тепло, заставляя несколько схлынуть волнение, Мари опустилась в стоящее тут же кресло. Она нехотя пожевала сыр, оторвала от веточки пару виноградин, отправила их себе в рот, проглотила, почти не почувствовав вкуса, уронила голову на руку и устало прикрыла веки.

Она очнулась, заслышав в коридоре знакомые мужские шаги, тут же вскочила на ноги, бросилась на шею входящему в комнату Луи, уткнулась лицом ему в грудь. Почувствовав пальцы брата на своих плечах, она больше себя не сдерживала и дала волю слезам. Тут же отстранилась и подняла на Луи взгляд, в котором читалась смесь мольбы, тревоги и немой вопрос, который она явно страшилась задать. Брат поспешил ее успокоить:

– Сестра, не волнуйтесь! По счастью, ваша невестка далека от политики и за ней не следят. Они пересели в ее карету на постоялом дворе недалеко от заставы и благополучно прибыли пару часов назад. Завтра вы...

– Немедля! – не дослушав потребовала герцогиня.

– Мари, будьте благоразумны! За домом наверняка наблюдают, вам не удастся выйти незамеченной. То, что вы решите отлучиться в эту пору, непременно вызовет подозрения. Тогда как ваше желание навестить меня, вашего брата, завтра днем будет выглядеть вполне естественно.

– Вы правы, Луи, я теряю голову! Мне следует взять себя в руки, – Мари сцепила пальцы и принялась расхаживать по комнате. – Их никто не видел?

– Подъезжая к Королевской площади, они встретили карету нашей соседки, миледи Винтер, и Анне пришлось остановиться, чтобы поздороваться. Но вам не о чем беспокоиться, моя жена вовремя задернула занавеску.

– Миледи? Ваша соседка англичанка?

– Да, очаровательная женщина. Я вас с ней познакомлю – как раз завтра к пяти она приглашена к нам на чай.

Мари резко остановилась.

– Луи, как вы верно догадываетесь, мне совершенно не до новых знакомств!

– Почему нет? – недоуменно вскинул брови Луи. – Никогда не знаешь, какое знакомство окажется полезным. Уверен, вы поладите – я понял из разговоров, что миледи сама пострадала от козней Ришелье.

Мари передернула плечами с легким пренебрежением.

– Луи, не будьте наивным, женщины умеют притворяться! А вы, как понимаю, знакомы с этой миледи совсем недавно.

– Полно, сестра, вас это ни к чему не обязывает и позволит составить собственное мнение. Вы же не собираетесь оставаться затворницей. Это только спровоцирует ненужные кривотолки, вам это сейчас ни к чему.

В это время взгляд Луи упал на столик с почти нетронутой едой.

– Э, да вы совсем ничего не ели, – неодобрительно протянул герцог. – А ведь вы сами с дороги! Ну-ка, пойдемте в гостиную: вы поужинаете, а я составлю вам компанию за бокалом хорошего вина, коим изобилуют подвалы вашего супруга. Кстати, где он сам?

– Его светлость, герцог де Шеврез, куда больше дорожит расположением Людовика, чем собственной женой, – фыркнула Мари. – Потому изъявил желание остаться со двором, который прибудет в Париж через два-три дня. Но Луи, не уподобляйтесь моей горничной в попытке меня накормить, я насилу от нее отбилась. Со всеми этими событиями мне кусок в горло не лезет!

Герцог с улыбкой подошел к Мари и обнял ее за плечи.

– Именно потому, что я не ваша горничная, а ваш брат, к тому же старший, извольте слушаться. С вашего позволения… – с этими словами Луи протянул руку, взял со столика колокольчик и позвонил. На пороге появилась служанка.

– Распорядитесь, чтобы в гостиную подали ужин для госпожи герцогини и принесли из погреба бутылку хорошего бургундского. И велите поставить второй бокал для меня, – приказал Луи, мягко, но настойчиво увлекая сестру из комнаты. Одновременно шепнув ей на ухо: – В большой зале подслушать нас будет сложнее, чем за дверьми вашего будуара.

За столом Мари вяло ковыряла вилкой в своей тарелке, а герцог налил себе вина насыщенного рубинового оттенка, пригубил, удовлетворенно прищелкнул языком и вполголоса произнес:

– Ну, рассказывайте, сестрица, каких еще сумасбродств вы натворили. Ходят слухи, что готовилось покушение на жизнь его величества. Мыслимо ли это? Особа короля священна!

– Вздор! – пожала плечами Мари в ответ. – Будь это так, я бы сейчас сидела в камере по соседству с Шале, а не перед вами. И для меня так же точили бы меч. Это всего лишь досужие домыслы, которые очень хотел бы доказать его высокопреосвященство, но ему не удалось, потому что это ложь! Мы не настолько безумны. Да и кому пришло бы в голову покушаться на Людовика? При его здоровье, будет чудом, если он протянет больше, чем пару лет. А вот сам кардинал давно стоит поперек горла всей знати, начиная с Месье*.

– Знати, допустим, но вам на кой сдались эти политические интриги? Так рисковать, какое безрассудство!

– Луи, вы же знаете, что Анна мне больше, чем подруга, она мне почти, как сестра. И вздумалось же этому чертовому Ришелье женить Гастона! Это стало бы катастрофой! С учетом того, что король самым возмутительным образом пренебрегает супругой и дофина у нас так и нет, если у Гастона родится сын, а король того глядишь помрет, какая участь ждет ее величество? Монастырь? Если же Месье останется холост, то Анну, ежели она овдовеет, можно будет выдать за него. Все просто! Брак Гастона, от которого тот сам не в восторге, – идея Ришелье, помешать осуществлению которой можно было, только устранив кардинала. Но Шале не слишком умен, зато у него слишком длинный язык: он заранее растрепал обо всем своему дяде, тот донес его высокопреосвященству и все сорвалось!

Мари в сердцах отодвинула тарелку с недоеденным фрикасе.

– Нет, Луи, единственным безрассудством было доверить судьбу Анны и мою собственную этому холеному, напыщенному индюку! Но он казался страстно в меня влюбленным и готовым ради меня на все, а после ареста Орнано и Вандомов**, у нас под рукой никого не осталось. Ришелье опутал своей паутиной всю страну! Теперь же, мало того, что мы потерпели неудачу, а Шале за решеткой исключительно по собственной глупости, так этот трус еще и раскрывает все детали намечавшегося в надежде выторговать себе жизнь. Даже те, которых не было в помине! Этот безумец буквально завалил меня пылкими посланиями из тюрьмы, словно не подозревал, что кардинал их читает. А того, что я передала Шале на словах, что о нем позаботятся, ему видите ли недостаточно, и он решил потянуть меня за собой!

Луи сокрушенно покачал головой, но Мари казалось этого не заметила. При мысли об угрожавшей ей опасности она поежилась, вышла из-за стола, подошла к камину, вытянула над огнем руки, несмотря на то, что стояла теплая летняя ночь, ее пальцы при этом мелко дрожали. И продолжила свою тираду:

– Брат, вы только вдумайтесь! Из-за этого жалкого предателя меня допрашивали. Ее величество допрашивали! Ришелье не может мне простить то, что в свое время я отвергла его ухаживания и жаждет реванша. При этом норовит при каждом удобном случае недвусмысленно дать понять, что желал бы видеть меня в числе своих друзей. И угрожает мне ссылкой в Тур, в имение отца, если я не соглашусь. То-то Клод будет рад! Мой муж убежден, что Шале был моим любовником.

– Это не так? Простите, сестра, если я вмешиваюсь не в свое дело…

– Луи, неужели и вы верите этим сплетням?! Вы-то меня знаете! Увы, если кому и удастся однажды вытеснить из моего сердца бедного покойного Оливье, это будет уж точно не Шале. Мне нужно от мужчины нечто большее, чем просто красивая оболочка вкупе с самолюбованием при полном отсутствии мозгов!

– Однако, ситуация весьма рискованная. Из которой я вижу единственный выход: благодаря вашему нынешнему браку, вы – лотарингская принцесса, вам следует искать убежища…

– Бежать в Лотарингию? Еще чего! От меня только того и ждут. Это было бы равносильно тому, чтобы признать все обвинения. И что будет в этом случае с королевой? Развод? Изгнание? Я не оставлю Анну без поддержки в такую минуту, Кардинал никогда не осмелится на большее, чем сослать меня: в моих жилах течет слишком знатная кровь. Посягни Ришелье на мою жизнь, этим он окончательно восстановит против себя всех и вся. В том числе за пределами Франции. Вот если бы ему удалось доказать, что замышлялось покушение на короля, тогда моя жизнь была бы действительно под угрозой. Но, повторяю вам, подобных помыслов у нас не было!

– Значит, – задумчиво произнес Луи, – полетит голова одного бедняги Шале?

– И в этом был бы повинен только он сам, – с досадой поморщилась Мари. – Но спешу вас успокоить, казни не будет: палача похитят, а потом найдут способ устроить Шале побег. Хоть он и болван, каких свет не видывал, я не настолько бессердечна, чтобы играть его жизнью! Уж вам-то это известно, как никому.

В это время раздался мелодичный звон часов, пробивших полночь. Луи поднялся со своего места и собрался прощаться.

– Сестра, уже поздно и я, увы, вынужден вас оставить. Вам нужен отдых. А я так спешил принести вам новости, что едва поздоровался с женой.

– Боже, Луи, еще целая ночь! Я ведь не сомкну глаз…

– Мари, будьте умницей, все уже позади. И постарайтесь уснуть – так время пролетит незаметно. Жду вас завтра к обеду.

С этими словами брат поцеловал сестру и откланялся.

***

Спустя примерно десять дней после описанных событий, наша старая знакомая Альенора, которую мы потеряли из виду и которую теперь звали Альенора де Сен-Пуэн, графиня де Рошфор, возвращалась в Париж. Молодая графиня, совсем недавно связавшая себя узами брака и еще не успевшая выйти из статуса новобрачной, пребывала в чудесном настроении. Она выполнила поручение мужа, и тот остался доволен. Ради прекрасных черных глаз Шарля-Сезара, которые из-за службы мужа Альенора видела гораздо реже, чем ей того бы хотелось, она была готова на все.

Но теперь она отлично справилась с доверенной ей миссией, муж отправился заниматься важными государственными делами, о которых его жена имела лишь смутное представление, и предоставленная самой себе графиня направлялась в Париж, чтобы, наконец, увидеть подругу детства. Спустя год после отъезда из монастыря, следы ее обожаемой Мари совершенно затерялись, и Альенора была этим в высшей степени обеспокоена. Потом подруга неожиданно обнаружилась под именем герцогини де Шеврез, но находилась то в отъезде, то была неотлучно занята при дворе, Альенору же вскоре полностью захватили приятные хлопоты в связи с собственной свадьбой. Но сейчас все это было позади и долгожданной встрече больше ничто не мешало.

*Титул, который при жизни Людовика XIII носил его младший брат Гастон Жан Батист Французский, герцог Орлеанский, до своей свадьбы герцог Анжуйский.

**Речь о маршале Орнано и братьях герцогах Вандомских, участниках заговора французской знати против кардинала Ришелье.

Глава 2. Атос

Граф де Ля Фер умер. Простого мушкетера его величества короля Людовика XIII, мушкетера, сидевшего сейчас у окна с бокалом вина, глядя на ночную улицу взором, затуманенным изрядным количеством выпитого, звали Атос. Тем же именем, что гору, населенную только греческими монахами, и куда не допускалась ни одна особа женского пола*. Так же, как ни одна женщина больше никогда не получит доступа в сердце самого Оливье. От былого владетельного сеньора осталась лишь жалкая оболочка, сохранявшая видимость жизни.

Как же случилось, что он больше не жил в родовом замке, а влачил свое существование в комнатушке в Париже, недостойной отпрыска одного из знатнейших родов французской аристократии? Он и сам безуспешно искал ответ на этот вопрос, раз за разом прокручивая в голове события, произошедшие в его жизни с того момента, как он встретил на своих землях ангелоподобную девушку. Ту, которую столько искал и которую, наконец, нашел. Ту ли? Он не знал. Все было так, как в его мечтах, его снах, и не так одновременно вплоть до того рокового дня, ставшего началом конца. Он всегда так остро чувствовал малейшую фальшь – и так обманулся!

А при встрече… Ангел улыбнулся ему чуть смущенно, и земля враз ушла из-под ног Оливье. Никогда еще он не видел столь невинного, непорочного создания. Она был высокого роста, и это было первой странностью – во сне она казалась ему более миниатюрной.

Еще до того, как она обернулась, он откуда-то знал, что в руках у нее непременно окажутся розы. Орф, всегда такой спокойный и дружелюбный, зарычал. Она испуганно вскрикнула, цветы полетели в траву прямо к его ногам. С ним уже когда-то подобное было, но где, когда, он вспомнить не мог. Наяву или только во сне? Но сейчас отчего-то гибкие колючие ветви отягощали не алые плотно сомкнутые бутоны, как должно было быть, а странные, раскрывшиеся, бледно-розовые чаши.

– Орф, не сметь! – прикрикнул на пса Оливье и добавил: – Простите, мадемуазель. Он напугал вас? Не знаю, что на него нашло: обычно мой пес без моей команды такого себе не позволяет.

И нагнулся, чтобы собрать ее розы. Она, не ответив, наклонилась тоже. Ноздрей коснулся фиалковый аромат. Он вспомнил, как в детстве часто перебирал флаконы в спальне матери и знал, так пахнет корень ириса. Мать больше любила розу в смеси с сандалом, с мягким сливочным шлейфом на излете, но и ирис нередко использовала. Рука Оливье нечаянно соприкоснулась с рукой незнакомки, та посмотрела с укором, будто он сделал что-то запретное. Его прошибла дрожь. Девушка выпрямилась, он подал ей цветы.

– Не бойтесь, мадемуазель. Мое имя граф де Ля Фер. Вы позволите, я провожу? Рядом Фландрия, наши места неспокойны.

Она опять промолчала. Ее голубые глаза странным образом диссонировали своей светлотой с черными бровями и ресницами, он в них будто тонул. Пристальный оценивающий взгляд из-под ресниц. Нет, показалось, ведь в следующую секунду в ее глазах вновь читалось целомудренная застенчивость. Оливье устыдился самого себя.

– Вы тоже чувствуете себя одиноким? – вдруг спросила она безо всякого предисловия, и ему показалось, что он знает ее уже тысячу лет.

– А вы одиноки? – удивился он.

– Мой брат очень строг, мы нигде не бываем, почти никого не видим, я дни напролет помогаю ему по дому и в церкви перед службой. Простите, я ни на что не жалуюсь, – тут же оборвала она себя.

– Вы несчастливы с братом?

– Счастлива, – помолчала. Потупила взор. Будто нехотя согласилась: -- Не всегда, Поспешила добавить, как в оправдание:

– Но брата люблю!

Однако мысль зародилась, но пока не оформилась: ее участь печальна, он сможет ее спасти. Вот же ж блажь! Только поймет он это потом. А тогда…

Анна – какое чудесное имя – была сестрою кюре. Той, что доселе оставалась для него невидимкой. И ничто Оливье в тот момент не насторожило. Ни разительная несхожесть брата с сестрой, ни непонятная близость в их отношениях, ни то, что священник оправлял сутану, а то и завязывал штаны – Оливье уже точно не помнил, — выходя к нему из сакристии. Оливье притиснул пылающий лоб к запотевшей глади стекла.

Дальше все было с ним, как в тумане. Он влюбился. Ею одною жил, ей дышал. Она была столь умна, поэтична...

Она же, как он теперь понимал, умело подогревала в нем его страсть: исчезала, вновь появлялась, когда он почти сходил с ума от разлуки. И едва он пытался заглянуть ей в глаза, обдавала холодом неприступной добродетели. Он все время боялся сделать неверный шаг, ненароком обидеть, хотя, видел Бог, ничего дурного не совершал! Брат же словно все время незримо был третьим в их отношениях.

В запруде нашли наполовину разложившийся труп с тонзурой, он едва обратил на это внимание. Мадемуазель де Ля Люссе меж тем ждала, нужно было что-то решать. И он решился. Кюре, к тому же внезапно решил сестру увезти, Оливье не мог ей позволить уехать.

– Анна, прошу вас останьтесь! – как последний болван настаивал он. – Пусть ваш брат едет один, вам нужды в этом нет. Примите в дар от меня дом, в котором живете, это вам даст независимость. А кюре, который сменит отца Жоржа, мы подыщем другое жилье.

– Нет, не могу, Оливье, я не стану помехой вашему счастью! Вас ждет блестящее будущее, и у вас есть невеста, – она говорила, как всегда тихо, но твердо на этот раз.

– Вы хотите бежать от меня? Я вам так неприятен? – он почувствовал в груди предательский холод.

– Нет, – прозвучало в ответ, как казалось тогда, с неподдельным смущением. – Но в каком качестве я здесь останусь? Кто я, а кто вы?

– А, если вы мне станете равной? Если я вас сделаю моею женою, графиней? Вы из дворянской семьи, хоть и обедневшей, я видел бумаги.

– Но ваша семья, Оливье? Они вам никогда не позволят! Вы хотите посмеяться над бедной девушкой. Мне, право, лучше уехать с братом…

– Анна, никто не посмеет указывать мне, кого выбрать в жены. Мои намерения серьезны. Чтобы вы в этом убедились, вот сапфир моей матери. Она завещала, чтобы я подарил это кольцо той, которую полюблю. Оно – ваше, – с этими словами Оливье встал на одно колено и надел кольцо на руку девушки. В ее глазах, казалось, блеснул огонек торжества. Но он снова прогнал от себя это наваждение

Родня, и впрямь, поднялась на дыбы. Особо рвала и метала его тетка, графиня де Рибмон: «Вы безумец, мой милый племянник! Отказаться от такой завидной партии, ради кого?! Эта девица вас просто околдовала». И была не так уж неправа. Но он не хотел никого и ничего слышать. Ради своей Анны он был готов пойти против всех до конца.

Свадьбу назначили на тринадцатое июня. Даже дата его не смутила. Все случилось стремительно быстро. Ей понадобился месяц, чтобы его окрутить. Он был честный человек. Или просто глупый, наивный мальчишка? Дядя советовал ему слушаться сердца… Он послушался. Но все обернулось ложью, обманом.

Все время от знакомства и до свадьбы он спал, как младенец, без сновидений. Просыпался свежим и бодрым, быстро проглатывал завтрак и спешил к ней. Сон вернулся в ночь накануне венчания. На этот раз в нем не было ни сада с розами, ни девушки-эльфа – Оливье увидел себя в своей корабельной каюте, а в окно отчаянно билась чайка. «Она сейчас разобьется, ей больно!», – ударила мысль в висок. Он стал открывать окно, чтобы впустить птицу, и проснулся.

В брачную ночь Оливье быстро уснул, проспал, как убитый. а встал, когда солнце взошло совсем высоко и с тяжелой головой. Странно, за свадебным столом он выпил всего бокал. Ему казалось, той ночью Анна страстно, со всей горячностью отвечала на его поцелуи, с жадностью осыпала его ласками. Но этого попросту быть не могло! Нет, ему это привиделось, это плод его воображения. Когда он открыл глаза, новобрачная, полностью одетая, застыв, сидела, перед своим туалетным столиком.

Он накинул халат, недоумевая, почему спал так долго, приблизился, чтобы поцеловать. Она стыдливо увернулась, не поднимая на него взгляда. А после завтрака побежала исповедоваться брату. Это его удивило. Ему казалось, он бы деликатен, но деталей не помнил. Голова невыносимо гудела. Неужели позволил себе что-то лишнее? Когда она вернулась, он, желая загладить вину, хоть и не мог взять в толк какую, подарил ей доставленное накануне заказанное у лучшего амьенского ювелира колье.

Все последующие разы повторялась та же картина: Анна никогда не отказывалась от близости, но он не мог отделаться от чувства, что совершает едва не насилие, хотя старался быть максимально нежным. И списывал все на природную скромность жены.

Медовый месяц прошел в празднествах и балах, к коим графиня, быстро вошедшая в роль первой дамы провинции и прекрасно с ней справлявшаяся, проявляла большую тягу. Так же, как к нарядам и украшениям. И это слегка озадачивало. Но он и тут нашел объяснение, что это так естественно для молодой женщины. Которую жизнь к тому же не баловала.

Оливье был так упоен своим счастьем, что даже смерть дочери кухарки, Катрин, приставленной к его жене в качестве горничной, его не насторожила. Ни тот животный ужас в глазах девушки, однажды почувствовавший себя дурно, который появился, когда графиня подошла к ней с чашкой какого-то снадобья. Пояснив, что в монастыре, где раньше служил ее брат, и воспитывалась она сама, училась у монахинь врачеванию. Катрин замычала, протянула руку в сторону Анны, пытаясь что-то сказать, и яростно замотала головой, а графиня поднесла отвар к ее губам и влила девушке в рот, ласково проворковав:

– Нужно выпить, милая, и тебе станет легче.

Анна обернулась к собравшимся и добавила:

– Она, видать, накануне съела что-то несвежее!

Катрин так и не смогла ничего сказать, а спустя несколько часов захрипела и отдала Богу душу.

– Увы, меня позвали к ней слишком поздно! – сокрушенно промолвила Анна, и Оливье ясно видел, что ее глаза блестели от слез. И был растроган милосердием и любовью своей женык ближнему. Если б он только знал!

***

Спустя ровно месяц после свадьбы их пригласили на охоту к маркизам де Фоламбре. Несмотря на то, что Оливье много занимался с женой верховой ездой, графиня в седле держалась еще неуверенно.

– Я велю подготовить вам Цезаря, – сказал он супруге за завтраком.

– Но он черный! – недовольно сморщила носик графиня. – Я поеду на Бланш. Мое темно-синее платье на белом будет смотреться эффектнее.

– Анна, любовь моя, чем вороная масть вам не по нраву? – машинально поправил жену граф, губы которого при этом дрогнули от легкой, чуть ироничной улыбки. По счастью незамеченная графиней. – Бланш – кобыла, она норовиста. На охоте нужна сноровка, а вы пока не вполне освоились.

Анна надула губки, отвернулась, и Оливье быстро сдался. Впрочем, от охоты они почти сразу отстали, решив, что нагонят ее, когда протрубят сбор. Следовать за опытными всадниками графине было тяжело, Оливье же возможность побыть с женой наедине привлекала куда больше травли оленя.

Они отпустили поводья своих лошадей и вскоре миновали межевой столб на границе Ля Фера, вновь оказавшись в его владениях. Там, где простирался пруд, такой глубокий, что вода в нем казалась почти черной, но в эту пору ее поверхность густо покрывал ковер водяных лилий. Вдруг над деревьями взлетел долгожданный сигнал, глаза Анны загорелись, она пришпорила кобылу, Бланш, всхрапнув, рванулась вперед…

И вот он сидел на берегу пруда, тяжело привалившись к стволу какого-то дерева, не в силах двинуться с места, до боли сжимая в руке кинжал, который жег пальцы, словно металл был раскален добела. Этим кинжалом он только что разрезал шнуровку корсажа Анны, пытаясь помочь жене, без чувств упавшей с понесшей лошади. Ткань сползла… То, что он увидел на белом, округлом плече пониже лопатки, и что до сих пор было скрыто от его глаз платьем или батистом сорочки, не укладывалось в сознании – небольшой полустертый рубец в виде геральдической лилии, выжженный рукой палача. Клеймо! Он взял в жены преступницу. Он навеки покрыл позором себя и свой род.

Оливье посмотрел на свою, словно чужую, руку, наткнулся глазами на зажатый в ней клинок – гримаса отвращения искривила его лицо, и он отбросил кинжал. Взгляд взмыл к небу, перед глазами в бешеной круговерти заплясали верхушки деревьев и невероятное, жестокое, немилосердное июльское солнце. Он на секунду прикрыл веки, усилием воли унимая головокружение, чтобы не потерять сознание. Мозг пронзил вопрос: «Что делать?»

Он больше не заботился о том, чтобы привести ее в чувство, но тут инстинктивно почувствовал ее взгляд. Он обернулся. Она успела прийти в себя и смотрела на него.. То был неподвижный взгляд изготовившейся к броску гадюки. Ее столь прекрасные доселе черты, были обезображены ненавистью, ангельский лик превратился в обличье демонов с гравюр «Божественной комедии» Данте.

Все вопросы, роем бурлившие в его голове, застыли на устах. Говорить было не о чем: ее взгляд сказал ему все. В памяти всплыли искаженное болью лицо умирающей горничной, очевидно, поплатившейся за то, что случайно раскрыла постыдную тайну хозяйки, и найденное в запруде тело, по всей вероятности, настоящего отца де Брея.

Распростертая на земле совершенно чужая, незнакомая ему женщина меж тем извивалась, шипела, и, кажется, изрыгала ругательства. Но он ничего не слышал – уши были словно набиты корпией. В этот момент она заметила валявшийся в траве кинжал, схватила и кинулась на Оливье. Он перехватил ее запястья, не давая ей замахнуться и нанести удар, поразившись недюжинной силе в таком хрупком теле, с силой сжал, заставляя выпустить оружие. Он с омерзением отбросил от себя разъяренное существо, которое, упав, вновь лишилось чувств.

Волна слепой ярости затопила сознание Оливье. Он уже не думал о том, чтобы отвести ее в суд, где судьей по праву сеньора выступил бы он сам. Все обязано было кончиться здесь и сейчас. Низменное, порочное создание, она больше никому не должна была причинить вреда! Тем же кинжалом Оливье распорол ее платье, еще больше обнажая клеймо, чтобы все видели, кто она, кое-как соорудил петлю из шнура своего плаща и повесил ее на ближайшем дереве. Вскочил в седло и во весь опор поскакал в замок.

У входа к нему кинулся испуганный управляющий и, кажется, что-то говорил о лошади графини, которая вернулась без всадницы. Но Оливье едва не оттолкнул его, бросился в свой кабинет и принялся рыться в архиве, вываливая на пол бумаги, пока в его руках не оказался тот самый розыскной лист. Граф не прочел, а скорее проглотил его, откинул в сторону и грузно опустился наземь. Так его и нашел подоспевший Жером, который стал на пороге и с ужасом смотрел на своего господина, всегда безупречно аккуратного, сидящего сейчас посреди кабинета среди вороха разбросанных на полу бумаг, закрыв ладонями лицо. Плечи графа судорожно подрагивали, и со стороны было невозможно понять, рыдает он или хохочет.

Оливье понадобилось время, чтобы успокоиться. Он отнял руки, заметил слугу и стал бросать отрывистые распоряжения через плечо ничего непонимающему управляющему:

– Жером, для всех… Слышите? Для всех с сегодняшней охоты мы не вернулись. Пусть ищут мое тело в пруду, если хотят. Соберите все вещи… графини, – Оливье запнулся на этом слове, – и сожгите. Заприте Орфа. Предупредите Гримо, на рассвете мы с ним вдвоем уезжаем в Париж. Вы получите дальнейшие распоряжения через мэтра Фурдена.

***

Оливье плеснул вина в опустевший бокал. Почему он все помнит? До мельчайших деталей… таких ярких, невыносимых… Ведь память потерять легко, он же знает! После того инцидента в Ванне… Кстати, что это было? Нападение? Он почему-то в этом совсем не уверен… Впрочем, совершенно не важно, как именно это произошло. Важно то, что тогда из его сознания полностью стерлись целых три месяца жизни! А сейчас он помнит все и тщетно силится забыть. Хотя прошло пять лет. Вино не помогает совсем, сколько ни выпей.

А ведь способы были. Например, броситься вниз с крепостной стены в пропасть рва еще там, в Ля Фере… Пронзить себе грудь кинжалом – он ведь держал его в руке, когда резал шнуровку на этом чертовом платье... Или выпить тот ее яд, флакон с которым нашла Ивонна, кухарка, в ее вещах, а Гримо принес ему, и от которого, как сказал аптекарь, противоядия нет… В конце концов! И его бы на веки вечные окутала тьма. Тьма, в которой нет ничего: ни снов, ни грез, ни воспоминаний… Так просто!

Почему он не сделал этого? Смалодушничал? Он всегда был христианином, хоть, возможно, и не самым ревностным. А согласно учению Церкви, самоубийство – наитягчайший из грехов. Он обрек себя на жизнь, почти приговорил… Как судил и приговорил к смерти ее. Что ж, пусть его убьет что-то или кто-то другой, вино или гвардеец его высокопреосвященства... Не все ли равно? Вот только ему невероятно везет. Будь то Небеса или Преисподняя, ни здесь, ни там его принять не хотят. Святые угодники! Неужели кому-то еще нужна его никчемная жизнь на этой бренной земле? Но кому, Господу или Сатане? Он ведь почти что мертвец.

О, если б знать наверняка, что он кому-то нужен. Он зачем-то нужен друзьям. Теперь их стало на одного больше: к трем неразлучным три месяца назад присоединился этот дерзкий несносный гасконский мальчишка.

Оливье словно издалека услышал в свой адрес громогласный голос великана Портоса:

– Наш принц все о чем-то мечтает! Арамис строчит, по всей видимости, очередную проповедь – церковь многое потеряла, лишившись в его лице такого пастыря. А мы с д’Артаньяном вынуждены развлекать себя сами .

Арамис оторвался от своего занятия, аккуратно присыпал лист песком, сложил и загадочно улыбнулся:

– Я записывал рондо, Портос, которое сочинил по просьбе госпожи де Буа-Траси.

– А завтра это будет мадригал в честь герцогини д'Эгильон? – расхохотался Портос.

Арамис густо покраснел.

– Портос, вы, как всегда, не слишком скромны. Наш дорогой Арамис ест из всех кормушек, это верно, – заметил с иронией Оливье, отрываясь от воспоминаний. – Но, по крайней мере, ему не грозит смерть от любви, которая является самой глупой из всех возможных.

– Позвольте узнать, Атос, что вас так разочаровало в любви? – вставил реплику д’Артаньян. В это время раздался стук в дверь, избавляя Оливье от необходимости отвечать. Он сделал знак Гримо отворить. На пороге стоял Базен, слуга Арамиса.

– Сударь, вас хочет видеть какой-то юноша. Он пришел вместе со мной, но предпочел подождать внизу.

– К моему огорчению, я вынужден, друзья, прервать наш вечер: мне пора заступать на ночное дежурство в Лувре, – произнес Оливье, надевая голубой мушкетерский плащ и беря в руки шпагу и шляпу. – Портос, д’Артаньян, не торопитесь, вы можете не спеша допить это вино из долины Луары, которое мне недавно доставили и которое весьма недурно. Гримо запрется после вашего ухода. Арамис, я спущусь вместе с вами.

*Атос (фр. Athos) – так по-французски называется гора Афон.

Глава 3. Сын

Лакей в богатой ливрее у входа в особняк, на фасаде которого красовался герб семьи де Шеврез, в то утро выглядел не слишком приветливым. Тем не менее низко поклонился Альеноре, в которой его наметанный глаз безошибочно определил знатную особу и, не дожидаясь пока она назовет себя, произнес:

– Прошу нижайше простить, сударыня, но его светлость герцог де Шеврез охотится с его величеством, а госпожа герцогиня никого не принимает.

Альенора пропустила эти слова мимо ушей и вошла, всем своим видом давая понять, что имеет на это право.

– Я давняя подруга ее светлости и не уйду, не повидав ее!

Слуга сокрушенно развел руками:

– Госпожа второй день не покидает своих покоев, я получил распоряжение отказывать всем посетителям без исключения.

– Меня она примет! – заявила Альенора, которую полученные ответы совершенно не удовлетворили, и потребовала, притопнув ногой: – Подайте мне перо и бумагу, чтобы я могла написать записку, которую вы отнесете вашей госпоже!

Альенора быстро набросала несколько слов, сложила лист и протянула слуге. Тот с поклоном удалился. Спустя несколько минут вышла горничная, вид у которой был не менее озабоченный, чем у лакея, и пригласила:

– Сударыня, госпожа герцогиня ждет вас, соблаговолите следовать за мной.

Горничная провела Альенору в будуар, который в иное время та сочла бы кокетливо и со вкусом отделанным. Но сейчас шторы на окнах были плотно задернуты и, несмотря на солнечный день начала августа, свет в комнате был тусклым. Да и Альеноре было не до детального разглядывания обстановки. У двери, ведущей, по всей видимости, в спальню, стояла уже не юная очаровательная девушка, а красивая молодая женщина. В которой Альенора без труда узнала свою Мари несмотря на то, что они не виделись без малого шесть лет. Мари была в домашнем платье, ее белокурые локоны были небрежно собраны, но не уложены в прическу. Подруга раскрыла свои объятия и Альенора бросилась ей на шею, успев заметить, что глаза Мари припухли и покраснели.

– Альенора, дорогая, ты здесь, какое счастье! Мне так не хватало все эти дни дружеского лица. Ты стала совсем взрослая, и какая красотка!

Герцогиня крепко прижала подругу к себе. Но, прежде чем Альенора успела ответить, словно опомнившись, отстранилась, и бесцветным тоном добавила:

– Тебе нельзя здесь оставаться!

– Мари, ты мне не рада?!

– Рада! Дело не в том…

– А в чем? – начала допытываться Альенора, озадаченная всеми этими странностями.

– Прошу, не спрашивай! Мне велено ни с кем не видеться…

– Да кто же смеет тебе указывать?! Твой муж?

– Кто, герцог? Хотела б я на это взглянуть! – Мари расхохоталась. Но ее натужный смех сорвался на всхлип. Альенора, распахнув глаза, следила за этой резкой сменой настроений.

– Мари, объясни, что стряслось!

– Нет, я не могу так рисковать, – качнула головой Мари и закусила губу. – А если они и правда что-то сделают с Раулем?! Мне угрожали…

– Кто? Мари, ну говори, пожалуйста, я так волнуюсь! – не унималась Альенора. -- И кто этот Рауль? Он как-то связан с делом Шале?

– Что ты, он мал еще! – улыбка мягкой нежности скользнула по губам Мари.

– Да кто же это? Не томи!

– Мой сын, – призналась, наконец, Мари.

– Не слышала, что у вас с герцогом есть дети…

– Он не сын герцога! – Мари указала подруге на кресло. – Присядем. Я расскажу, чего уж там. Кое-что ты и так знаешь…

***

Да, у Мари был сын. День его рождения пять лет назад был одним из самых счастливых в ее жизни. Но это она поняла гораздо позже. А тогда...

В мае 1621 года она вернулась в Кузьер под родительский кров, где все было, как раньше. Сад все так же террасами спускался почти к самому Эндру. Серебристую водную гладь которого все так же можно было различить в редких просветах между деревьями, уже утопавшими в ту пору в буйстве зелени. Все было, как всегда, но все было иначе. В замке заправляла новая хозяйка, и Мари больше не чувствовала себя там дома.

Лишь уединившись с Анселиной, своей бывшей кормилицей, у себя в покоях, как в коконе, она на время обретала прежние покой и безмятежность.

Весна была в разгаре, зацвел шиповник. Как-то Мари спустилась в сад, притянула к себе гибкую ветвь с цветами, чьи атласные лепестки с непросохшей росой трепетали от майского ветерка, источая густой аромат, от которого было сладко на языке... И укололась. Кровь брызнула ей на подол, а тот случай врезался в память предвестником скорых невзгод.

В начале июля подходил срок ее родов. Седьмого числа из Пикардии, куда он ездил по делам губернаторства, наконец, возвратился отец. И потребовал объяснений. Отступать было некуда, Мари рассказала о браке, о лишившемся памяти муже… Но когда назвала его имя, последовал гневный крик отца, который она никогда не забудет:

– Граф де Ля Фер?! Да вы лишились рассудка, дочь моя! Этот проходимец женился. Меня звали на свадьбу, я отказался – невеста без роду без племени. Но вы тоже никто и больше мне не дочь. Воспитывать ваше отродье я не намерен.

Известие ошеломило. Ладони Мари сделались влажными, живот, который потягивало с утра, захлестнула волна сильной боли. Страх накатил, всепоглощающий, животный: а вдруг это конец, и она умрет? Но ни она, ни ребенок теперь Оливье не нужны. Так, может, пусть мы умрем? Какая теперь печаль?

Вдруг все эти мысли ушли, стали неважными. Правду ли сказал отец, действительно так все и было, или он привез глупые слухи, не имело значения. Значили только она сама и ее ребенок, который настойчиво и неумолимо просился на свет Божий. Она должна была помочь ему и помочь себе…

А потом она взяла на руки сына. Стала вглядываться в черты его личика, и внезапно перед глазами необычайно ярко возникло лицо Оливье. Так ярко, как она не видела его уже давно. Теплота и спокойствие разлились в душе. Любовь к мужу разделилась, но удивительным образом не уменьшилась. Нет, то, что сказал отец, правдой быть не могло! А хоть и правда, законная жена графа – Мари, и у них есть сын. Наследник! Оливье вспомнит… Вспомнит!

Мальчика крестила Анселина малым крещением. Журчание воды из кувшина, которой няня окропляла головку ребенка, смешивалось с тягучим речитативом молитвы, вверявшей сына защите Господа, и Мари окутывало тихое умиротворение. Полный торжественный обряд совершат, когда будут благоприятствовать обстоятельства, пояснила Анселина. Тогда же и имя дадут, сейчас это лишнее, не ровен час, порчу на младенца наведут.

Наутро Мари сообщили, что отец, убедившись, что с дочерью все благополучно и едва взглянув на внука, снова отбыл в Пикардию на поиски беспутного зятя.

***

– Значит, это сын твоего первого мужа, офицера, которого нашли тогда у монастыря, и которого я помогала тебе увидеть?

– Да, он сын графа Оливье де Ля Фер.

– А дальше? – несмело спросила Альенора. – Ты увиделась с Оливье? Он вспомнил? Как случилось, что сейчас твой муж – герцог де Шеврез?

– Дальше… – Мари провела рукою по лбу, будто отирая невидимый пот. – Дальше все было только ужаснее. Отец вернулся в конце августа с дурными вестями: граф и его псевдожена пропали бесследно во время охоты. Отец рвал и метал – он считал, граф бежал от ответственности. Я отказывалась верить, но что было делать? В Париже отец встретил герцога де Люина, удрученного моим отказом, и поставил меня перед выбором: либо я выхожу за Люина, либо мой удел – монастырь. И в том и в другом случае сына отдадут на воспитание.

– А ты?

– Даже если у меня не осталось мужа, я не могла пожертвовать сыном! Отец стал подыскивать приемную семью – не котенок ведь, не утопишь, – Мари содрогнулась. – Я решила бежать с ребенком к бабушке, матери моей покойной мамы, которая жила близ Парижа. Я знала, что она меня примет. Как раз приехал мой брат, вернувшийся из Англии, он мне помог. Но к бабушке мы не попали…

– Как так?

– Погоди, Альенора, я велю принести нам вина и фруктов. В горле пересохло, я не смогу закончить рассказ.

Мари позвонила, отдала распоряжения горничной. А когда та все принесла и наполнила им с Альенорой бокалы, велела служанке уйти, пригубила вино и продолжила:

– Все складывалось удачно. Анселина продала кое-какие драгоценности, доставшиеся мне от матери. Саму Анселину в Кузьере ничто не держало, мой верный Жак решил последовать за женой. Луи нашел карету и сам сопровождал нас. В Амбуазе мы должны были переправиться на другой берег Луары. Но в тот год в октябре стояла сильная непогода – мы сбились с пути. Заночевали в Монришаре, решив, что переправимся в Блуа...

***

Как бы ей хотелось стереть из памяти тот день! Унылый обложной дождь стучал с самого утра о крышу кареты. Дорога казалась бесконечной. Мари дремала, придерживая рукой корзину с трехмесячным сыном, которая покачивалась в такт движению. Анселина и кормилица мальчика тоже прикорнули на противоположной банкетке. Смеркалось, а Блуа все не было видно. Вместо того, чтобы попасть в город, они неожиданно выехали к маленькому белому замку в обрамлении багряных кленов. Хозяин, седовласый господин со странно знакомым взглядом ясных голубых глаз, сошел к ним с крыльца. Луи назвался и, ввиду позднего часа и ненастья, попросил приюта на одну ночь для женщин с младенцем и сопровождающих их мужчин.

– Разумеется, герцог, – последовал ответ. – Я – граф де Бражелон, и я счастлив дать вам кров.

Мари вошла в нижнюю залу замка и обмерла: из тени ниши в глубине комнаты навстречу шагнул ее потерянный супруг. Она была уже готова кинуться к нему, и… возглас разочарования сорвался с ее губ – то был всего-навсего портрет Оливье! Но как? Откуда? Отчего необъяснимый страх вдруг сковал ей тело так, что сделалось больно дышать? Мари обернулась к идущему следом хозяину, насилу выговорив:

– Кто это?

– Мой покойный племянник, – услышала она в ответ. Вскрикнула и лишилась чувств.

***

– Я очнулась в незнакомой спальне. Не знаю, не помню, как меня туда перенесли, раздели, уложили в постель...

Какие-то люди входили… Что-то говорили… Кажется, уговаривали поесть… Я не понимала, зачем. Ведь все было напрасно. Все было кончено. На этот раз окончательно. Бесповоротно. Теперь смерть не пугала, напротив, я призывала ее.

Как мне потом сказали, я пролежала так около суток, ни на что не реагируя. Глядя прямо перед собой куда-то в одну точку.

Как вдруг женские руки положили на кровать тяжелый сверток. Прошло несколько минут. Сверток заерзал, закряхтел, а следом из него раздался пронзительный крик. «Зачем здесь ребенок?» – удивилась я, повернула голову и увидела личико сына, который громко плакал, обиженно кривя ротик.

Мне сделалось жарко от стыда. Мой муж умер, мой сын был жив. Такой крошечный, беззащитный… И я, его мать, собиралась бросить его одного в этом страшном мире! Оливье, прощаясь, просил родить ему сына, а я говорила мужу, что единственное, ради чего я смогу жить, если с ним что-то случится, его ребенок. Я обманула?!

Я протянула руки, взяла мальчика, прижала к груди и разрыдалась, уткнувшись в плечо Анселины, присевшей ко мне на постель. Боль не ушла. Пришло осознание, что жить я обязана.

***

Когда на следующий день Мари спустилась к завтраку, к ней обратился граф де Бражелон:

– Сударыня, не сочтите за нескромность... Пока мы несли вас в спальню без сознания, я заметил на вас медальон, герб на котором мне хорошо известен. И насколько знаю, в медальоне портрет моей сестры. Могу я спросить, откуда эта вещь у вас?

– Мне подарил его муж, – Мари чуть запнулась, прежде чем закончить, – покойный граф де Ля Фер, в день венчания.

И Мари рассказала историю своего замужества. О том, что муж, уходя, оставил ей соответствующую бумагу. О последовавших за всем этим невзгодах и своем побеге из дома отца. Бражелон лишь покачал головой.

– Однако же и натворил дел мой бедный Оливье!

– Его вины в том нет!

– Увы, это мало что меняет. И ситуацию для вас простой не назовешь. Скажите, я могу взглянуть на моего внучатого племянника?

– Конечно. Пойдемте со мной.

Мари повела графа де Бражелона в спальню к сыну, который лежал на ее постели. И тут послышались встревоженные возгласы:

– Орф! Орф вырвался, держите!

В комнату влетел черный с рыжими подпалинами пес, показавшийся Мари огромным. Она рванулась наперерез, но собаку опередить не удалось. Пес подбежал к кровати, встал на задние лапы и потянулся мордой к ребенку... Сердце Мари зашлось от ужаса, вопль захлебнулся в горле… Орф спокойно понюхал мальчика и удовлетворенно улегся на полу в изножье. Мари схватила ребенка и почти рухнула с ним на кровать, ее ноги дрожали. И только вид безмятежной беззубой улыбки сына заставил лопнуть невидимый обруч, сдавивший было ей грудь, и она смогла сделать вдох. Подоспевший Бражелон тронул руку Мари:

– Похоже, мы напрасно испугались. Это пес Оливье, я забрал его, и, кажется, он нашел себе нового хозяина. Вы позволите?

Бражелон бережно принял мальчика из рук матери.

– Орф прав: род де Ля Фер не прервется. Мне не нужна ваша бумага – это личико мне все доказывает лучше любых бумаг! А Оливье будто предчувствовал. Взгляните, я велел вам принести…

Граф позвонил, и слуги внесли в комнату люльку, отделанную потрепанным кружевом.

– Не зря Оливье решил прислать мне собственную колыбель, найденную им в замке моей матери, где ваш муж родился! Люлька пришлась как нельзя кстати, а отделку мы заменим.

Мари любовно погладила рукой массивную древесину колыбели: «Какую удивительную «весточку» подал ей Оливье!» Старый граф меж тем продолжал:

– Вот что я хочу вам предложить: оставайтесь в Бражелоне. Оливье объявлен умершим. По повелению его величества Ля Фер, имение, замок и земли, переданы сестре его отца, графине де Рибмон. Сейчас там всем заправляет она. Конечно, вы вправе требовать признания наследником вашего с Оливье сына. Но это тяжба, понадобятся силы, средства. И всплывет, что ваш муж женился дважды, пятно падет на мальчика. Я же одинок, моим единственным наследником был племянник, я отпишу все его сыну. Который получит титул виконта де Бражелона и десять тысяч ливров годового дохода. Конечно, замена не равнозначная, но это то, что я могу вам дать

***

– Я согласилась и ни разу о том не пожалела, – Мари взяла бокал и отпила, переходя к финалу своей истории. – Когда сыну исполнился год, его крестили и нарекли Раулем, одним из родовых имен в семье де Куси. Вторым именем дали имя Огюст в честь двоюродного деда и крестного, а третьим – Жюль.

Альенора внимала подруге, напрочь позабыв о том, что ее собственный бокал так и стоит на столике нетронутый.

– Год в Бражелоне был безмятежным и, если бы не горечь утраты тот период моей жизни можно было бы назвать очень счастливым. Но вскоре после крестин Рауля граф де Бражелон стал настойчиво уговаривать меня не хоронить себя заживо в мои шестнадцать в его поместье, доверить воспитание сына ему, а самой отправляться в Париж. Найти достойного мужа, вернуть положение при дворе и заодно позаботиться о будущем виконта. Я прислушалась… Я бы, вероятно, с радостью приняла предложение герцога де Люина. Но, к сожалению, Шарль д’Альбер внезапно умер при осаде Монтобана от пурпурной лихорадки*. Ко мне посватался герцог де Шеврез, я стала его женой…

Альенора подошла к подруге и крепко обняла.

– Я даже подумать не могла… Бедняжка Мари, сколько тебе пришлось пережить! Как же ты решилась расстаться с сыном? Я бы, наверное, не смогла…

Мари высвободилась, встала, приблизилась к зашторенному окну и стала теребить бархат портьеры.

– Это-то как раз было мудрым! Думаешь, герцог де Шеврез жаждал воспитывать чужого ребенка? Дед же в Рауле души не чает, и Анселина прекрасно о нем заботится. А вот попросив брата привезти сына сюда, когда моя собственная судьба висит на волоске, я совершила несусветную глупость! В Бражелоне мальчик был в безопасности, о его существовании в Париже кроме герцога и королевы никто не знал. Но я так соскучилась! К тому же после предательства Шале не знала, увижу ли сына когда-нибудь еще. И не уберегла…

Мари уткнулась лицом в штору, ее плечи задрожали.

– С ним что-то случилось? – ахнула Альенора.

– Его похитили, – пояснила герцогиня, не оборачиваясь. – И угрожают мне, что я не увижу сына живым и невредимым, если не выполню их условия. Вот взгляни…

Мари быстрым движением сняла с шеи цепочку с ключиком, открыла ящик секретера, извлекла сложенный лист бумаги и протянула подруге. Альенора взяла записку, развернула и почти шепотом пробормотала:

– Но это почерк Шарля-Сезара, моего мужа…

*Так в XVII по всей вероятности называли скарлатину.

Глава 4. В которой рассказывается о непредвиденной поездке в Сен-Манде

Мари дернулась, выхватила записку из рук Альеноры, отпрянула и секунду удивленно смотрела на подругу, словно не узнавая. Малышка Альенора, такая цельная, такая честная, такая преданная… И Мари в порыве радости от встречи инстинктивно ей доверилась, не поинтересовавшись, чем жила подруга все эти годы. Стоящая перед герцогиней молодая женщина была женой одного из ее злейших врагов. Того, кто покусился на самое дорогое,

Мари отступила еще, указала на дверь и отчеканила:

– Вон!

– Мари, ты что?! – изумилась Альенора, делая шаг к подруге.

– Не подходи! – выкрикнула герцогиня, продолжая пятиться, пока не уперлась спиной в стену. – Немедленно убирайся или я кликну слуг.

– Вот это встреча! Не думала, что ты окажешь мне такой прием, – обиженно надулась Альенора. – С чего мне уходить?

Но Мари и сама неожиданно преградила ей дорогу:

– Нет, стой! Говори, зачем пожаловала. Не уйдешь, пока не выложишь все!

– Да в чем я провинилась? Мне кажется, я теряю рассудок!

– Ты еще спрашиваешь? Записка подписана графом де Рошфором. Твой муж – правая рука Ришелье! Как у тебя вообще хватило наглости прийти ко мне?

– Мари, мы же подруги…

– Подруги?! Почему ты явилась только теперь, спустя столько лет? Тебя твой муж подослал? Шпионить, вынюхивать?! – глаза Мари из голубых сделались свинцовыми.

– Я так долго искала тебя… Откуда мне было знать, что герцогиня де Шеврез – это ты? Меня не интересует политика. Да, мой муж служит его высокопреосвященству, но это не повод для нас с тобой жертвовать нашей дружбой! Можешь гнать меня, я никуда не уйду. Я не брошу тебя в такую минуту.

Альенора предприняла еще одну попытку приблизиться. На этот раз ей это удалось, она схватила руку Мари и почувствовала, что пальцы у той ледяные.

– Как ты не понимаешь?! – в сердцах воскликнула Мари, пытаясь отнять руку. – Альенора, ну почему, почему среди всех мужчин Франции ты выбрала именно Рошфора?

– Я люблю его. Ты же знаешь, что такое любовь!

– Любишь? Это чудовище?!

– Шарль-Сезар не чудовище!

– Да он сам дьявол! Ты же прочла записку…

– Я не успела…

Мари с сомнением взглянула на подругу, опасаясь подвоха. Но все-таки снова подала отнятую было бумагу Альеноре.

– Смотри сама. От меня требуют не выходить из дома, прекратить все контакты с внешним миром, а завтра утром одной явиться на заставу Сен-Жермен. И если нарушу хоть одно условие, Рауля мне не видать!

– Не может быть! Это какая-то ошибка… – пробормотала Альенора, пробегая глазами записку.

– Ошибка?! – взвилась герцогиня. – Да Ришелье спит и видит, как бы отправить меня на плаху в компанию к Шале. Но у кардинала нет доказательств, что замышлялось убийство короля. Допросы я выдержала. Брать на себя вину в том, чего не совершала, я не стала. Очевидно, твой любимый Шарль-Сезар решил помочь его высокопреосвященству и шантажировать меня ребенком.

Она без сил упала в свое кресло, закрыла лицо руками, но уже не заплакала, а произнесла почти беззвучно:

– Я этого не вынесу!

Альенора потерла лоб, стараясь ухватить какую-то мысль, и воскликнула:

– Да нет же, это точно недоразумение! Ты говоришь, имя твоего сына – Рауль? Оно встречается нечасто. Сколько ему сейчас? Пять лет, я правильно считаю?

Мари отняла ладони от лица. Кивнула, и вопросительно взглянула на подругу, не понимая, куда та клонит. А Альенора торжествующе заключила:

– Он у меня дома!

– Чтооооо?! - задохнулась Мари.

– Ну да, позавчера муж попросил меня забрать мальчика у заставы и отвезти в наш дом в Сен-Манде. Сказал, что это сын нашей дальней родственницы и скоро за ним приедет его мама. Я же говорю, это недоразумение! Рауля похитили другие. Муж знает, мы с тобой подруги, и он решил тебе его вернуть. Но тайно, чтобы себя не скомпрометировать. И не успел, уехал по срочному делу. А мы Шарля-Сезара опередим! Поехали скорее…

Мари посмотрела на собеседницу с неподдельным сожалением. Альеноре сейчас семнадцать, в сущности еще девочка. Пылкая и наивная. Мари сама была такой еще совсем недавно. Увы, придворные интриги быстро излечивают от иллюзий. Особенно, когда противник твой – сам Ришелье. Но убеждать подругу, которая недавно вышла замуж, что ее муж, не тот прекрасный рыцарь, каким он видится влюбленной в него женщине, занятие неблагодарное. Рошфор ухаживать умеет, в этом Мари не сомневалась, и голову малышке вскружил, определенно.

Пытаться раскрыть глаза подруге, Мари не станет. Так можно дело погубить. Альенора не глупа, придет время, все поймет сама. Сейчас всего важнее сын! Мешкать нельзя, Рошфор может вернуться, и тогда все пропало. Риск в том, чтобы положиться на Альенору в этой ситуации, определенно есть, но выбора не останется. Подругу Мари успела изучить еще в монастыре: вести двойную игру та не способна. Конечно, люди меняются… Но, нет, не эта малышка! Герцогиня решительно встала:

– Да, нужно спешить! Ты сказала, он у тебя?

– Я оставила его со служанкой.

– Как он? Что говорил?

– Молчал. И плакал, но старался, чтобы никто не видел. Я не смогла его разговорить…

Мари захлестнула волна глухой ярости, и руки сами сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони: «Еще бы! Он напуган, ему ведь только пять! Какой же негодяй Рошфор! Со мной они не совладали, принялись за ребенка». Она сделала медленный глубокий вдох, беря себя в руки, чтобы скрыть эмоции от подруги, а вслух произнесла:

– Едем! Нет, погоди, мне нужно выйти незамеченной.

– Но почему? Все разъяснилось же!

– Не спорь, я знаю, что делаю. За домом наверняка следят, а ты сама сказала, что мужа твоего нельзя скомпрометировать. Дай-ка подумать, – Мари наморщила лоб и изрекла: – Жди здесь, я мигом!

В ожидании подруги Альенора опустилась в кресло, задумчиво отпила свой начатый бокал, закусила парой ягод винограда. Несмотря на найденное объяснение, история казалось странной. Ведь Шарль-Сезар знал, что она собиралась навестить Мари, почему не предупредил? Подобные оплошности мужу не были свойственны, а Альенора едва не лишилась доверия подруги. Но что попусту искать разгадку? Шарль-Сезар все ей объяснит…

Тут Альенора почувствовала на себе чей-то взгляд. Она обернулась и с удивлением обнаружила у двери, за которой некоторое время назад скрылась герцогиня, какого-то юношу в темно-синем бархатном колете безо всякого шитья и таких же штанах. Молодой человек возник, как из-под земли, и стоял, скрестив на груди руки, прислонившись к дверному косяку, низко надвинув на глаза шляпу.

– Сударь… – в замешательстве пролепетала Альенора, пытаясь сообразить, как реагировать.

Незнакомец звонко рассмеялся, обнажая голову. Длинные белокурые кудри рассыпались по плечам, и Альенора с облегчением узнала в юноше свою Мари.

– Как я тебя провела, а? Не ожидала? – продолжая смеяться произнесла герцогиня. Альенора мотнула головой. Мари заметила, вздохнув: – Вот и пригодился подарок Оливье. Правда, фигура у меня с рожденьем сына поменялась, и костюм теперь немного тесен в груди и бедрах. Но, кажется, для глаза это почти и не заметно…

– Совершенно незаметно! – заверила подругу Альенора. – Мари, каким очаровательным юношей могла б ты быть! Гроза всех девичьих сердец. Ах, если ваша светлость мне подарит поцелуй…

Альенора церемонно присела в реверансе, томно прижав к груди обе руки. Мари так же картинно коснулась губами своих пальцев и дунула, посылая подруге воздушный поцелуй. Но тут же сделалась серьезной:

– Ну полно! Дурачиться сейчас не время. Дело не терпит промедления. Выходи через парадное, как и пришла, и езжай к себе. Я чуть позже выйду незаметно через задний вход и поскачу верхом к заставе Сен-Мартен. Там буду ждать тебя в «Проворном кролике» с шести часов. Его все знают. Туда и привезешь мне Рауля. Но в трактир с ним не заходи: привлечете внимание. Пошли мальчишку-слугу предупредить меня и поезжай в сторону Парижа. Я нагоню вас и заберу у тебя сына.

– Ты разве не зайдешь к нам в гости? Я познакомила бы тебя с мужем. Возможно, он к тому моменту воротится. Уверена, вы с ним поладите. И ты не станешь больше судить о нем превратно на основе досужих разговоров…

Герцогиня поморщилась, но постаралась не выказать досаду:

– Альенора, какой же ты в сущности еще ребенок! Момент для визитов теперь неподходящий, ищейки Ришелье не дремлют. А в вашем доме полно слуг, не ровен час, кто проболтается! Пусть все утихнет, я буду рада узнать поближе твоего супруга. И о приличиях не стоит забывать: мне следует приехать к вам с герцогом… Ну, ступай!

Мари стала по обыкновению за шторой и наблюдала сквозь окно за отъездом подруги. Едва карета Альеноры миновала ворота, герцогиня позвонила горничной и велела прислать дворецкого. Увидев хозяйку в мужском наряде, старый слуга покачал головой:

– Госпожа, вы сызмальства затейницею были! Никак на маскарад собрались?

Герцогиня лишь рукой махнула:

– Не до балов мне, Жак! Ты подготовь мне живо моего Алмаза, поеду сына вызволять. Подруга мне поможет. А мужское платье, чтоб не узнал никто.

Мари в двух словах сказала дворецкому, куда собралась, и поинтересовалась:

– А где же моя Анселина? Что я ее не вижу?

– Да слезы льет с утра до вечера, – развел руками Жак. – Простить себе не может, что с сынком вашим такое приключилось. Вам на глаза показываться не смеет.

– Полно, я не виню ее! Ее связали, а с мужчинами и я б не совладала. Мне же ее участия не доставало. Но это после, сейчас мне нужно ехать.

– Как, без шпаги?! – удивился Жак.

– И то верно! – охнула Мари. Она настолько усвоила негодованье Оливье в ответ на просьбу дать ей шпагу в их первую поездку к морю, что даже не подумала о том, чтоб взять оружие. – Хорошо, что ты напомнил! Без шпаги я привлеку ненужное внимание. Сейчас выберу рапиру герцога, из тех, которые полегче…

– Да вы умеете ли с нею обращаться?

– Нет…

– Вот что, госпожа, рапиру вы, конечно, берите. Но воля ваша, одну я вас не отпущу. А ну как кто задирать начнет? Застава Сен-Мартен такое место… Я еду с вами. Со шпагами иметь дело я не обучен, но с парой пистолетов и ножом в обиду вас не дам! А если дело примет скверный оборот, я отвлеку внимание, вы с сыном улизнуть сумеете. Да и знатный господин не может без слуги быть, это подозрительно.

Мари нашла доводы слуги разумными, приготовления не заняли много времени. И вскоре она и Жак, тайком покинув особняк Шеврез, направились к восточной окраине Парижа. Анселина и горничная получили распоряжение с наступлением темноты зажечь в доме свет, но держать окна зашторенными, чтобы никто не заподозрил отсутствие хозяйки.

***

На Сен-Мартен, как и у всех парижских застав было людно. Сейчас повозки и экипажи спешили проехать в столицу до того, как закроют городские ворота. И в «Проворном кролике», расположенном в оживленном месте у самой заставы, в это время было не протолкнуться. Там стояли смех, гам, наполненные кружки стучали о столы, вино плескалось через край… Правда, большой стол у камина пока был пуст. Однако хозяин, вышедший навстречу Мари из-за прилавка вытирая о передник пухлые руки, окинул почти презрительным взглядом щуплого юношу и заявил, что с минуты на минуту ожидает важных постоянных клиентов.

Это для них в камине на вертеле жарился целый барашек, который уже начал покрываться румяной корочкой. Густой золотистый жир стекал с мяса в подставленное под жаркое блюдо расточая головокружительный аромат. Рот Мари наполнился слюной, а под ложечкой засосало, напоминая, что она от тревоги второй день почти не притрагивалась к еде.

Несколько монет, небрежно брошенные Мари на прилавок, произвели должный эффект. И для юного дворянина, путешествующего в сопровождении старого слуги, тут же отыскался свободный столик в глубине зала рядом с тем, который держали свободным для гостей. Мари прошла туда и села так, чтобы оставаться в тени, но держать в поле зрения все помещение. Она бы с превеликим удовольствием съела сейчас куропатку из тех, что жарились вместе с барашком. Но момент для обильной трапезы был неподходящим: Альенора могла появиться с минуты на минуту.

Часы на башне у заставы как раз пробили шесть. Поэтому герцогиня ограничилась тем, что велела принести себе сыра, гусиного паштета и небольшой кувшинчик вина. В расторопности обслуге заведения было не отказать, съестное мигом появилось на столе. Мари собиралась уже наскоро подкрепиться, а Жак вышел к лошадям, чтобы быть готовым сразу отъехать.

В это время за окном раздался цокот копыт, и в дверь вошел какой-то мужчина, явно чувствующий здесь себя своим. Он уселся прямиком за приготовленный стол и потребовали вина и закусок. Спустя несколько минут к трактиру подъехал еще один всадник и тоже вошел. Это был высокий черноволосый дворянин лет тридцати в черном плаще, шляпе с фиолетовым плюмажем и темно фиолетовом же костюме без галунов, в прорезях рукавов которого виднелась белоснежная рубашка.

Лицо незнакомца с небольшим шрамом на виске было легкого оливкового оттенка. Он окинул зал острым взглядом черных глаз… И сердце Мари будто остановилось, а ей самой захотелось вжаться в стену: герцогиня узнала в дворянине графа Рошфора. Огромным усилием она подавила желание надвинуть шляпу на самые глаза, а лишь медленно поднесла стакан с вином к губам. Но Рошфор, по всей видимости, не счел сидящего в углу юнца достойным своего интереса. К тому же внимание графа отвлек хозяин, бросившийся ему навстречу, попутно отвешивая подзатыльники двум лакеям:

– Эй вы, бездельники, пошевеливайтесь! Вина его сиятельству. Добро пожаловать, сударь! Жаркое уже поспевает.

Рошфор присоединился к мужчине, прибывшему перед ним. Садясь, граф широким жестом отодвинул стул так, что еще немного и опрокинул бы Мари, словно та была пустым местом, и коротко бросил:

– Докладывайте!

– Все прошло прекрасно, сударь! Она передала мальчишку нам, и его сейчас, как и было условлено, везут в аббатство Во-де-Серне. Монахи предупреждены и ждут.

Рошфор удовлетворенно кивнул, щедрой рукой наполнил свою кружку вином и отпил. Второй мужчина поднялся, откланялся и удалился.

Мари почувствовала, что от услышанного ее затрясло. Но дольше оставаться в заведении становилось опасным: Альенора могла подъехать в любой момент. Потому Мари заставила себя подняться, оставила на столе еще пару монет и вышла на улицу. Когда она подходила к лошадям, ее ноги сделались совсем ватными, она споткнулась и почти рухнула на руки подоспевшего Жака.

– Э, да вы перебрали, сударь! Ох и устроит мне разнос ваша маменька, – не растерялся слуга, подхватывая Мари за талию, и тихо добавил: – Что с вами, госпожа герцогиня? На вас лица нет!

– Там Рошфор, – еле слышно пролепетала Мари. – Все пропало, они увезли Рауля в Во-де-Серне. Мы опоздали!

– Ну-ка, хватайтесь крепче за гриву вашего коня, я отвезу вас домой, – громко, как ни в чем ни бывало продолжил Жак. Убедившись, что пальцы Мари впились в гриву Алмаза, а она сама держится на ногах, Жак снова понизил голос и спросил:

– С виконтом все в порядке?

Мари кивнула:

– Да, насколько поняла…

– Ну значит отчаиваться рано! – резонно заметил Жак. – Теперь мы по крайней мере знаем, где его собираются укрыть. Постарайтесь себя не выдать и притворяйтесь, будто пьяны. Я помогу вам сесть в седло. Вон на выезде из рощи Сен-Манде показалась карета вашей подруги. Ну, живо! Нельзя, чтобы Рошфор ее заметил.

Слуга подсадил Мари в седло, они выехали навстречу карете Альеноры. Жак велел кучеру развернуться и возвращаться в рощу. Там на одной из укромных аллей Мари пересела в карету к подруге, чтобы поговорить.

– Мари, дорогая, – бросилась Альенора на шею герцогини. – Мне нечем тебя обрадовать. Мы ошиблись, у меня был не твой сын. Того мальчика забрала его мама. Она приезжала за ним, пока я была у тебя.

Мари, успевшая немного прийти в себя, грустно покачала головой:

– Нет, Альенора, это был мой Рауль. Его увезли, чтобы спрятать в Во-де-Серне. Я только что собственными ушами слышала доклад одного из подручных твоего мужа ему самому. Ты можешь сейчас найти графа Рошфора ужинающим в «Проворном кролике» и убедиться во всем сама, но так все раскроется и ты меня окончательно погубишь.

Краска отхлынула от лица Альеноры. Какое-то время она сидела выпрямившись, водя, словно во сне пальцем по краю окна кареты. А затем произнесла одними губами:

– Я не выдам тебя, Мари, как ты могла подумать? Недолгим было мое счастье…

– Прости!

– Ты тут ни причем! Я не стану тебя винить за то, что совершил Шарль… – Альенора чуть запнулась и поправила себя: – Граф де Рошфор. Если бы выбор стоял между тобой и ним, я бы, возможно, колебалась. Но вмешивать в политические игры пятилетнего малыша, это слишком! Не знаю, как все сложится в дальнейшем, только отношения с мужем у меня уже не будут прежними.

– Что ты намерена делать?

– Я по-прежнему связана с графом нерасторжимыми узами брака. У нас есть дальнее поместье в Бретани, удалюсь туда… Люблю этот край – это моя родина, и с ним связаны теплые воспоминания о нашей юности. А ты? Как теперь тебе вызволить сына? В монастырь так просто не пробраться, они неприступны. Я знаю аббатство Во-де-Серне. У нас там замок в паре лье, очевидно тебя собрались держать там, чтобы получить от тебя желаемое. Тут я помочь, увы, не в силах. Может, герцог мог бы попросить короля вмешаться?

– Увы, герцогу нет дела до моего сына. Он мечтает о собственных наследниках. Да и зол на меня! Он, как и все, считает, что Шале был моим любовником. А Людовик меня ненавидит за дружбу с ее величеством, – Мари чуть призадумалась и продолжила: – Но я кажется знаю, кого мне просить о помощи… Прощай, Альенора, я дам знать, как все разрешится.

Мари крепко прижала Альенору к груди, пересела на своего коня, и они с Жаком поскакали обратно в Париж.

***

Колокол на церкви Сен-Сюльпис прозвонил одиннадцать раз, когда Оливье с Арамисом оказались на улице, Оливье краем глаза узрел, что при виде их появления, ожидавший Арамиса человек с лицом, полностью скрытым широкополой шляпой, отпрянул в тень и постарался буквально слиться со стеной соседнего дома. «Боже, сколько предосторожностей ради сердечный дел! – не удержался от мысленной ремарки Оливье. – Уж Арамису-то известно, что я нем, как катафалк. Кому предначертано быть одураченным, непременно им будет. Если кто и станет в это вмешиваться, то точно не я».

Тут, несмотря на тихую ночь, с легким дуновением бриза повеяло такой знакомой с детства сливочно-сандаловой розой. Оливье непроизвольно замедлил шаг, мысленно отметив: «Странный выбор духов для парня. До сих пор Арамис слыл дамским угодником, но тяги к женоподобным юнцам не проявлял». И тут же себя одернул: «Что за фантазии, однако? Скорее всего, это просто посыльный. Злые шутки играет со мной вино – забыться не помогает, а на дурацкие мысли наводит!»

Глава 5. Совет мушкетеров

Увидев, что Арамис выходит из двери не один, Мари, отступила под самую стену, на этот раз надвинув шляпу, как можно ниже, и сосредоточилась на разглядывании носков своих сапог. Лазоревый мушкетерский плащ мелькнул в лунном свете так близко, что его ткань едва не скользнула у нее по руке… А обладатель плаща уже стремительно шагал в сторону Лувра, и его силуэт почти сразу растворился в ночной мгле. У герцогини отлегло от сердца. В этот момент к ней подошел Арамис:

– Сударь, вы желали меня видеть?

Удостоверившись, что Арамис один, а его слуга остался стоять на почтительном расстоянии, Мари развернула лицо к свету. Мушкетер тут же шагнул к ней, порывисто взял ее ладонь в свои и почтительно припал к ней губами:

– Мадам, вы, возможно ли это?! Какое счастье!

Мари легко высвободила руку и обратила на Арамиса взгляд полный мольбы.

– Арамис, я пришла к вам как к другу за помощью и защитой. Я очень рискую, но мне больше совершенно не к кому обратиться в моей беде. Вы моя единственная надежда. Если вы откажете, я погибла, – окончание фразы герцогиня выговорила едва слышно.

– Моя госпожа, как вы могли так обо мне подумать?! Приказывайте, я с радостью исполню все, что в моих силах, и даже больше!

– Где мы можем поговорить? За особняком Шеврез следят.

– Я живу в двух шагах отсюда. Сейчас лето, в доме есть внутренний дворик с садом, надежно укрытый от посторонних глаз, где нас никто не потревожит.

– Вы меня пугаете…

– Там вы будете в безопасности, слово дворянина!

Арамис, накинул на руку плащ и подставил локоть герцогине:

– Обопритесь, сударыня, мне кажется, вы едва держитесь на ногах.

– Благодарю, друг мой! – ответила Мари слабой улыбкой. – Есть от чего, вы проницательны, я вам расскажу. Мой верный слуга дождется окончания нашей беседы, а затем проводит меня домой.

Мари сделала знак Жаку, который держался поодаль, следовать за ними с лошадьми в поводу. Арамис так же жестом велел Базену идти впереди. Маленькая группа в полном молчании прошла вдоль кованой ограды Люксембургского сада, не встретив на своем пути ни души. Базен отпер дверь дома по улице Вожирар, сплошь увитую диким виноградом, Жак остался ждать на улице, а Арамис провел герцогиню в маленький кокетливый сад, которому свет луны придавал сказочный вид, и где стояли столик и два кресла. Базен, явно понимавший своего господина с полуслова, принес вино, бокалы и бисквитное печенье.

– Прошу простить, сударыня, – извинился Арамис, – я ужинал с друзьями в трактире, и немногое могу вам предложить. Но подкрепитесь хотя бы этим, у меня чувство, что вы вот-вот упадете в обморок.

– Этого достаточно, – улыбнулась Мари, села, пригубила вина и откусила душистое ванильное печенье. Ощутив во рту его сладость, она осознала, что из-за неожиданного появления Рошфора в «Проворном кролике» она так и не успела толком поесть, и от невероятного напряжения двух последних дней, ее силы были на исходе.

– Я весь во внимании…

– Арамис, вы говорили, у вас есть друзья. Скажите, вы им доверяете?

– Как самому себе, клянусь честью! Атос и Портос – королевские мушкетеры роты господина де Тревиля, как и я. А господин д’Артаньян служит в королевской гвардии. Мы поклялись недавно, что нашим девизом будет: «Все за одного и один за всех!», и каждый придет на помощь одному из нашей четверки по первому зову и без лишних вопросов.

– В Лувре уже ходят легенды о вашей отваге, они дошли до ее величества и до меня. Думаю, только вы четверо способны помочь мне в моем несчастье. Дело в том, что граф Рошфор, доверенное лицо кардинала, похитил моего пятилетнего сына.

– Решительно не понимаю, Рошфор самоубийца?! – не поверил Арамис. – Похитить сын герцога де Шевреза! Да герцог же поднимет на ноги всю Францию и пустит по его следу…

– Это не сын герцога. Я уже была замужем раньше. Рауль – сын моего покойного мужа.

– Ваш муж счастливец, как бы я хотел оказаться на его месте!

Мари испуганно вскрикнула и прижала ладонь к губам Арамиса:

– Молчите, безумный! Говорю вам, он умер…

– Я не шучу. Он был счастливейшим из смертных. Никогда не видел у вас таких глаз, как сейчас, когда вы заговорили о нем! Я, в самом деле, ему завидую.

Арамис перехватил руку Мари, и поцеловал кончики ее пальцев. Герцогиня почти отмахнулась от него свободной рукой, а ее глаза наполнились слезами:

– Арамис, умоляю, сейчас не время для подобных признаний! Мой мальчик в опасности. Вы обещали мне!

– Простите, сударыня, я и вправду теряю голову, – Арамис с сожалением выпустил ее руку. – Говорите, что нужно сделать. Я и мои друзья к вашим услугам. Вам известно, где Рошфор прячет вашего сына?

Герцогиня рассказала то, что ей удалось узнать. После чего сняла с пальца перстень с бриллиантом и протянула мушкетеру:

– Вот, возьмите. Я знаю, мушкетеры его величества не богаты, а за это кольцо вы сможете выручить хорошие деньги. Я писать не могу, это опасно, потому завтра утром просто попросите господина де Тревиля об аудиенции. И передайте на словах, что меня шантажируют ребенком, чтобы подставить под удар королеву. Тревиль предан ее величеству и предоставит вам четверым отпуск по семейным обстоятельствам. Меня, очевидно, будут держать в замке Рошфора в десяти лье от Парижа. Когда Рауль будет в безопасности, вам, подозреваю, придется вызволять меня.

– Положитесь всецело на нас, – Арамис поклонился. – И еще раз прошу, простите мне мою вольность.

– Уже простила, – лицо Мари озарилось приветливой улыбкой, а слезы высохли от надежды, которую внушала спокойная уверенность молодого человека. – И да, я доверяю вашим друзьям, но все же лучше не называть им моего имени. Скажите, что речь о сыне какой-нибудь вашей родственницы. А теперь проводите меня к Жаку. Мне нужно незаметно вернуться к себе. Завтра утром Рошфор и его люди ждут меня у заставы Сен-Жермен.

***

Оливье оставил Арамиса, попрощавшись жестом руки, и быстро пошел в Лувр, чтобы не смущать ожидавшего друга юношу, который так опасался, что его кто-либо увидит.

К себе мушкетер вернулся утром и сразу лег отдохнуть. Голова после бессонной ночи гудела и пульсировала. Парфюм юноши, напомнивший любимые духи матери, засел в мыслях. К тому же Оливье не мог отделаться от стойкого чувства, что подобные духи он встречал не только у покойной графини. К головной боли прибавилась ноющая боль в плече: ранение, полученное еще весной, давало о себе знать к непогоде.

Несмотря на усталость, сон не шел. Точнее, Оливье никак не мог отдаться во власть Морфея. Потому что во сне часто являлась мать и смотрела с укором. Ее сменял отец, и взгляд его был столь же неодобрителен и словно говорил: «Вы были последней надеждой рода, сударь, каков же итог? Кто дал вам право так бездумно распорядиться наследием предков, от которого вы добровольно отказались, и вашей собственной жизнью? Проткни вас завтра шпагой какой-то бретер, что останется? Пустота и забвение?» В довершение Оливье могла присниться та, которую он видеть желал бы менее всего даже во сне. И тогда на смену укорам его ударило бы волной разнузданной, но, к счастью, бессильной ненависти.

Однако, забывшись, наконец, вместо всего этого он увидел в кромешной ночи желтый ирис, расцветший одиноким ярким пятном на берегу реки, сплошь заросшем камышом. Лил дождь, но воздух был по-летнему душным, несмотря на обилие влаги, хлестал порывистый ветер и гнул ирис к земле, а тот никак не желал поддаваться натиску бури. Сверкнула молния, подобно лезвию клинка, срезала головку цветка, багровые капли пролились в траву. Там, куда они упали, прямо на глазах начал расти куст, поднялся, выпустил бутон, который распустился в ярко алую розу. Все разом стихло. Ласковое солнце поднялось над горизонтом. Не успевшие просохнуть под его лучами капли дождя радугой заиграли в атласных лепестках.

Оливье с трудом разомкнул словно налитые свинцом веки. Что за чертовщина? Голова болела еще сильнее, чем когда он ложился. День клонился к вечеру. Оливье поднялся, прошел к умывальнику, плеснул в лицо холодной воды, прогоняя остатки наваждения. Гримо, давно привыкший обходиться без слов, молча протянул хозяину записку. Оливье развернул ее и прочел, что Арамис просит позволения собраться у него дома с друзьями через час по важному неотложному делу.

– Базен? – односложно спросил Оливье. Гримо знаком дал понять, что слуга Арамиса ожидает ответа. Хозяин черкнул пару слов, что не возражает, и велел Гримо отдать записку Базену. После чего привел себя в порядок, оделся и уже, как всегда безупречно подтянутый, сам пошел отворять дверь, в которую как раз постучали. За дверью оказался, однако, не один из неразлучных, как Оливье того ожидал, а лакей господина де Тревиля. Посыльный вручил мушкетеру запечатанный конверт и удалился. Мушкетер вскрыл пакет и с удивлением обнаружил в нем разрешение на недельный отпуск, которое сопровождало письмо с рекомендациями подлечить плечо на водах в Форже и пожеланиями скорейшего выздоровления.

В этот момент явились д’Артаньян и Портос. Каждый с недоумением тоже вертел в руках разрешение на отпуск, только у гасконца оно было подписано капитаном королевской гвардии господином Дезэссаром.

– Что все это значит? – пробасил Портос. – Я не подавал прошения на отпуск! А вы, д’Артаньян?

– Нет. Может быть вы, Атос?

– Тоже нет, – ответил Оливье. – Нас собрал Арамис, вероятно, ему известно больше. Дождемся его прихода, а пока предлагаю пропустить по стаканчику вина. Гримо!

В комнате тут же появился Гримо.

– Божанси, – коротко бросил слуге Оливье, опустив указательный палец вниз, давая понять, что следует спуститься в погреб и принести вино оттуда. Друзья расселись за столом. Когда на нем появилась бутылка, доставленная Гримо, Оливье наполнил стаканы себе и друзьям, отхлебнул свой. При этом мушкетер с облегчением констатировал, что головная боль пошла на спад, и заметил:

– Наш аббат, похоже, задерживается.

– Очевидно, его вчерашнее свидание затянулось, и он нуждается в отдыхе! – добродушно хохотнул Портос.

– Портос, – заметил другу Оливье, задумчиво изучая содержимое стакана на свет, – не думаю, что нам следует задаваться подобными вопросами. Нас это не касается. Чтобы не терять время попусту, давайте лучше пошлем кого-нибудь из слуг в трактир, чтобы заказать нам поесть. Я не обедал… А вот и Арамис!

В комнату как раз вошел молодой мушкетер, слегка запыхавшийся от быстрой ходьбы, отчего румянец на его щеках, покрытых пушком, словно спелый персик, стал ярче. Оливье взял пустой стакан, наполнил и молча протянул другу. Арамис отпил, переводя дух, и сказал:

– Друзья, прошу простить, что заставил вас ждать, мне необходимо было уладить несколько неотложных дел и повидать нашего капитана. Я сейчас вам все объясню. Вы получили разрешения на отпуск? Я взял на себя труд попросить Тревиля за вас об этом одолжении. А он в свою очередь просил своего зятя о разрешении на отпуск для нашего юного друга

Получив подтверждение в виде трех кивков, Арамис сделал еще глоток.

– Видите ли, мне понадобится ваша помощь. Точнее, не мне, а одной моей родственнице, – Арамис чуть запнулся, – она моя кузина…

– Вы нам не рассказывали, что у вас есть кузина! – рассмеялся Портос. –. Хорошенькая? Вы нас с ней познакомите?

Арамис по обыкновению зарделся и произнес недовольным тоном:

– Портос, как вам неоднократно совершенно справедливо пенял Атос, вы нескромны! Вам это служит плохую службу в отношениях с дамами. Да, у меня есть кузина, она… белошвейка.

– Белошвейка? Так вот откуда у вас вышитые батистовые платки! – хмыкнув, подал реплику из угла д’Артаньян. Оливье накрыл руку гасконца своей, призывая к молчанию, и пристально посмотрел на Арамиса.

– Совершенно верно, белошвейка – подтвердил Арамис, краснея еще больше. И добавил, понизив голос: – Она близкая подруга ее величества.

– Хм, она, должно быть, весьма ловкая особа, если дружит с самой королевой, – на этот раз не удержался от улыбки сам Оливье. – Простите, дорогой друг, продолжайте.

– Некто граф Рошфор, правая рука его высокопреосвященства, похитил сына моей кузины.

– Граф Рошфор, вы сказали? – переспросил Оливье.

– Да, – подтвердил Арамис. – Вам знакомо это имя, Атос?

– Возможно, – еле слышно проговорил Оливье и тут же громко добавил: – Это не важно. А вот то, что у меня закончилось вино, гораздо существеннее. Гримо!

Гримо тут же без слов поставил на стол новую откупоренную бутылку.

– А где остальные бездельники? – возмутился Портос. – Я голоден так, что мог бы в одиночку съесть быка.

– Быка, к сожалению, не гарантирую, – посетовал д’Артаньян. – Сорока пистолям его величества практически пришел конец. Я велел Планше ограничиться хлебом, окороком, сыром и несколькими колбасами. А вот, кажется, и наши слуги…

– Ну раз ничего больше нет, пусть тащат хоть это. Иначе я умру от голода! Только как мы собираемся спасать младенцев, если у нас нет денег?

– Ремарка Портоса разумна, – одобрил Оливье, отчего Портос гордо выкатил грудь колесом, одновременно кладя на краюху хлеба внушительный ломоть ароматного вяленого окорока, лакового на срезе, окаймленного тонкой кромкой янтарного, тающего во рту сала со слезой, и с наслаждением вонзил в это сооружение зубы. А Оливье добавил: – К сожалению, я на мели и, как понимаю, Портос и наш гасконский друг тоже.

Портос согласно пробурчал что-то нечленораздельное, не прекращая усиленно работать челюстями.

– Я при деньгах, – сказал Арамис, в очередной раз покраснел и поставил на стол кошелек, туго набитый монетами. Три пары глаз удивленно уставились на него. – Кузина поручила мне продать колечко с камушком… Я только что от ювелира.

Оливье взял со стола кошелек, взвесил на руке и присвистнул:

– Камушек, должно быть, был солидного размера. Когда-то у меня… В общем, мне приходилось иметь дело с драгоценностями. Здесь не меньше семи тысяч ливров.

– Восемь, – поправил друга Арамис. – Вообще-то перстень оценили в десять, но в виду срочности, мне пришлось уступить.

– Однако, – пророкотал Портос, не переставая жевать, – Я был бы тоже не прочь завести знакомство с белошвейками, которые дружат с королевами и владеют перстнями стоимостью в десять тысяч ливров.

– Да помолчите вы, наконец, Портос, вы несносны! – не выдержав, одернул друга Арамис. – Ваши ремарки неуместны, ситуация более чем серьезная. Цель всего этого – скомпрометировать ее величество. И у кузины есть основания беспокоиться за судьбу ребенка, если она не пойдет на предательство своей государыни. Именно с учетом всех обстоятельств капитан незамедлительно предоставил нам всем отпуска.

– Вы правы, дорогой друг, – поддержал Арамиса Оливье. – Предлагаю отправить слуг обратно в трактир пополнить запасы съестного, коль уж мы неожиданно разбогатели, а сами перейдем к делу.

Когда слуги ушли выполнять поручение, Оливье поинтересовался:

– Арамис, вам что-либо известно о месте, где Рошфор укрывает младенца?

– Раулю пять лет, он не младенец!

– Простите, как вы его назвали? – рука Оливье замерла в воздухе, не донеся стакан до рта.

– Рауль, а что?

– Редкое имя. Я встречал его только… Впрочем, это к делу не относится, где я его встречал, – Оливье провел рукой по лбу. Не объяснять же друзьям, что это имя было одним из родовых у его собственных предков. И если бы не его безумный поступок с тем браком, а женись он, как желал того отец, на мадемуазель де Ля Люссе, у него тоже мог бы быть сын, только лет четырех. Которого, вполне вероятно, звали бы именно Раулем.

Решительно, белошвейка Арамиса, была особой весьма необычной.

Тут Оливье краем глаза поймал на себе испытующий взгляд д’Артаньяна, отвернулся и сделал большой глоток из своего стакана, беря себя в руки. После чего спросил уже совершенно ровным тоном:

– Так вам известно, Арамис, где Рошфор держит сына вашей кузины?

– Известно совершенно точно. Ей случайно удалось подслушать доклад Рошфору одного из его людей. Мальчик в аббатстве Во-де-Серне. Это в десяти лье от Парижа и в трех лье от городка Форж-ле-Бен. А саму кузину Рошфор запер в своем замке, который также неподалеку.

– Хорошо. И каков наш план?

– По-моему, проще некуда, – не выдержал Портос. – Нужно взять штурмом аббатство.

– Портос, вы глупец! – снова потерял терпение Арамис. – К вашему сведению, монастыри строились так, чтобы как раз выдерживать длительную осаду. Уж мне можете поверить.

– Да кто же станет спорить в подобных вопросах с нашим дорогим аббатом, – примирительно развел руками Портос.

– Если позволите, я хотел бы предложить вам вот что, – подал голос гасконец. – Атос, вам рекомендовано ехать на воды Форж-ле-Бен, а мы должны вас сопровождать? Вот туда мы и отправимся. Раз, по словам Арамиса, он в трех лье от нужного нам монастыря. Остановимся в городке, не вызывая подозрений, и, прежде чем разрабатывать планы кампаний, проведем разведку на месте.

– Давно говорю, что наш гасконец – прирожденный полководец. Я целиком и полностью его поддерживаю. Портос, Арамис, есть возражения?

В ответ оба мушкетера отрицательно покачали головой.

– Тогда заканчиваем ужин, отдыхаем, а завтра на рассвете отправляемся в путь, – подытожил Оливье. Остаток вечера он почти все время мрачно молчал, а пил больше обычного.

Глава 6. Рауль

15 августа, едва у нижней кромки неба позади парижских шпилей, похожих в предрассветных сумерках на диковинных призраков, прорезалась золотисто-розовая полоска зари, кавалькада из восьми всадников быстрым аллюром покинула столицу. Когда они миновали городские ворота, вопреки ожиданиям, наползли темные дождевые тучи и вскоре крупные капли ударили о дорогу, прибивая пыль. Оливье потер плечо и подумал, что оно не случайно беспокоило его накануне весь день.

Прибыв в городок Форж-ле-Бен, друзья нашли его в движении. К этому времени распогодилось, и улицы наводнили ручейки разодетых горожан. Они стремились к центру, чтобы слиться там в единый колышущийся людской поток.

– Мы попали на праздник? – поинтересовался Портос.

– Сегодня день Вознесения Пресвятой Богородицы, престольный праздник церкви Форж-ле-Бен, – пояснил Арамис, осеняя себя крестным знамением. – Утренняя должна вот вот закончиться, за ней последует крестный ход, принять участие в котором и спешат эти люди.

– Прекрасно! Нам нужно поскорее найти подходящую гостиницу, где мы славно пообедаем по такому случаю.

– Черт возьми, наш отряд слишком многочислен для этого городишки и привлекает внимание! – заметил д'Артаньян. – Лучше уж отыскать какой-нибудь постоялый двор за его пределами. Портос, обед подождет.

– И почему в жизни вечно приходится жертвовать самым приятным: сном и едой? – недовольно пробурчал Портос.

– Помолчите, Портос, – нетерпеливо бросил Арамис. – Мы здесь не ради увеселительной прогулки. Лучше подумайте о маленьком мальчике, которому приходится сейчас довольствоваться скудной монастырской пищей. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

– Ваша правда, Арамис! Терпеть не могу, когда обижают слабых и беззащитных. Потому мне не терпится поквитаться с этим Рошфором. Едем скорее!

– Обещаю, как только устроимся, вы сможете как следует подкрепиться.

– Согласен. Тем более, что к монастырю не стоит отправляться засветло, – добавил д'Артаньян.

Четверка друзей и их слуги, не останавливаясь, пересекла Форж и выехала за его пределы. В полулье от городка мушкетеры нашли большой постоялый двор. Некогда зажиточный и ухоженный приют для путников являл взору очевидные следы упадка. Черепица на крыше местами нуждалась в обновлении, стены в побелке, а ворота конюшни покосились.

У конюшни, сидя на земле, играли мальчик и девочка, погодки, лет семи-восьми, явно хозяйские дети, пока еще упитанные и румяные, в добротной одежде. Рядом с ними двое мальчишек-подростков одетые тоже далеко не в лохмотья, не спеша ворошили вилами сено. Все как по команде подняли головы, заслышав цокот копыт по двору. На пороге дома тут же появилась женщина лет сорока, дородная и высокорослая с приветливым лицом, в которой безошибочно угадывалась мать ребятишек и хозяйка заведения.

Оливье сделал знак своим спутникам, что берет переговоры на себя, подъехал, спрыгнул на землю, кинул поводья Гримо и легко взбежал на крыльцо:

– Милейшая, возьмете на постой четверых дворян и их слуг на день-другой?

– Отчего ж не взять. Запасы, слава Господу, имеются: и вино недурное, и съестное – муж, царствие ему небесное, вдоволь всего заготовил. А заплатите хорошо, так и на рынок завтра с утра съездить можно.

– Заплатим, об этом не беспокойтесь, называйте вашу цену…

Женщина ответила. Д'Артаньян, который в свою очередь спешился и подошел, как истинный гасконец принялся было торговаться. И они препирались бы, наверное, долго, но тут на плечо юноши легла рука Оливье. Д'Артаньян невольно умолк, а друг уже входил в зал трактира, бросив на ходу с видом вельможи, не привыкшего заботиться о таких мелочах как несколько десятков ливров:

– Нам подходит. Велите принести из погреба вина и закусок. А на ужин зажарьте барашка, несколько перепелок и сварите суп. Мы вечером съездим неподалеку за маленьким сыном родственницы одного из нас. Наваристый суп придется весьма кстати.

За обедом выяснилось, что муж хозяйки умер пару месяцев назад, и дела последнее время идут не слишком хорошо. Слово за слово хозяйка разговорилась и призналась постояльцам, внушившим ей доверие, что в своих бедах, исключая безвременную кончину супруга, она винит кардинала, который душит Францию налогами, и ни житья от него нет, ни мочи все это терпеть..

***

С наступлением темноты мушкетеры подъехали к аббатству Во-де-Серне и, остановившись на холме, рассматривали обширный монастырь на опушке леса, окруженный высокими стенами.

– Что будем делать? – спросил Портос. – Если наш аббат утверждает, что брать штурмом все это не имеет смысла.

– Не имеет, – подтвердил Арамис. – Так мы ничего не добьемся. Хуже того, подвергнем риску ребенка. Но день сегодня удачный – один из главных церковных праздников. Когда мы проезжали мимо главной площади Форжа, я заметил, что в крестном ходе участвует много монахов. В том числе цистерцианцы, ордену которых принадлежит этот монастырь. Уверен, после вечерней службы они остались на праздничный ужин в Форже, следовательно, в монастыре еще пару часов практически никого не будет. Вот только как попасть вовнутрь?

Оливье внимательно слушал Арамиса, явно о чем-то размышляя. А когда тот закончил, произнес:

– Думаю, я смогу перелезть через стену, взять сына вашей кузины, выйти с ним к воротам и открыть засов. Вы все будете нас ждать с лошадьми наготове. С несколькими монахами, в случае необходимости, я уж как-нибудь совладаю. Они не вооружены, а у меня будет шпага, в придачу к которой я прихвачу пару пистолетов.

Трое друзей ошеломленно посмотрели на него, и только Гримо одобрительно кивнул головой.

– Атос, вы собираетесь карабкаться вот на эту стену?! – изумился Портос. – Да вы свернете шею, и я не желаю при этом присутствовать.

– Портос прав, – согласился Арамис. – Это самоубийство, Атос, которое, как вам известно, осуждается церковью. И я как будущий аббат категорически возражаю.

Губы Оливье тронула чуть заметная усмешка:

– Я, видимо, раньше не упоминал, друзья, что в молодости служил на флоте. И на мачту взбирался не единожды. Справлюсь и со стеной. Других способов вызволить мальчика не вижу.

– Ну коли так, – развел руками Портос.

– Раз решение найдено, позволю себе пару советов, Атос, как найти мальчика, – сказал Арамис. – Отыщите перво-наперво трапезную. Устройство монастырей однотипное, трапезная должна быть на противоположной от монастырского храма стороне клуатра. Там, наверняка, будет кто-то из братьев, оставшихся сегодня в монастыре. Вам останется заставить его препроводить вас в келью, где держат ребенка.

Оливье согласно кивнул. Стояла тихая и теплая летняя ночь. Воздух, казалось, застыл, а свет луны, повисшей высоко в небе, хорошо освещал всю округу. Они приблизились к стене со стороны, где та отбрасывала на землю густую тень.. Оливье снял плащ и шляпу и отдал друзьям. Зарядил и заткнул себе за пояс два пистолета. После чего поднял руки, нащупал неровности в кладке, ухватился, стал одной ногой на камень выступающий на высоте полутора футов над землей, и принялся подниматься.

Он легко достиг верха стены и уселся на ней. Оттуда он не мог различить оставшихся внизу друзей, но был уверен, что сам хорошо заметен им под луной. Оливье помахал рукой, делая знак мушкетерам отправляться к воротам и ждать там. И сразу же начал спуск. С этой стороны стены ему был хорошо виден храм, чей готический шпиль, стремился в небо будто намереваясь его пронзить, и монастырский двор, окруженный с четырех сторон стенами со стрельчатыми арками.

Оливье перевел взгляд к основанию стены, чтобы прикинуть расстояние до земли. Внезапно у него закружилась голова, и ему показалось, что он вот-вот сорвется. Он даже почувствовал на миг, словно с ним это уже было в жизни, будто нога теряет опору, а пальцы скользят по мокрому камню... Оливье сделал глубокий вдох, качнул головой, прогоняя непрошеную игру воображения. Вскоре он с облегчением ощутил под ногами твердую почву..

Мушкетер осмотрелся, заметил узкую щель света по низу стены по правую сторону от себя и направился прямиком туда. Дойдя до двери, из-под которой пробивался свет, Оливье слегка нажал на нее, следя за тем, чтобы она чуть приоткрылась, но не заскрипела, и заглянул в помещение. Там за грубо сколоченным длинным столом, заставленным всевозможными яствами, сидели два гладких, упитанных монаха и пировали.

Убедившись, что монахов всего двое, мушкетер взял в каждую руку по пистолету, толкнул дверь уже с силой и вошел. Дверь издала жалобный скрежет, прозвучавший в ночной тиши довольно зловеще. Оба цистерцианца тут же одновременно обернулись на источник звука. И с неприкрытым ужасом уставились на невесть откуда взявшегося вооруженного человека, как если б перед ними возник по меньшей мере сам дьявол. При этом они судорожно глотали ртом воздух, подобно двум жирным карпам, выброшенным на берег, но были абсолютно не в состоянии вымолвить что-то членораздельное и даже закричать.

– Вам известно, преподобные отцы, что чревоугодие входит в число семи смертных грехов? – насмешливо обратился Оливье без предисловия к монахам своим мелодичным голосом, который, однако, прозвучал для перепуганных собеседников подобно гласу иерихонской трубы. А мушкетер продолжил, не дожидаясь ответа: – Поэтому, если не желаете прямо сейчас предстать перед судом Творца, беспрекословно выполняйте то, что я вам велю. И без шума, пистолеты заряжены, стреляю без предупреждения.

Тон, которым все это было произнесено, не оставлял ни малейшего сомнения в том, что говорящий без колебаний осуществит свою угрозу. Хоть Оливье и не собирался убивать безоружных, он был твердо намерен выстрелить в случае необходимости, даже если при этом пришлось бы ранить одного из монахов. Все мысли мушкетера были сейчас заняты маленьким мальчиком, который сидел совершенно один в темной и сырой келье, дрожа от страха и холода. От этого все в душе Оливье закипало в жгучем гневе. А потому перспектива всадить пулю инокам куда-нибудь в мягкое место пониже спины его совершенно не беспокоила.

Молодой человек приблизился к монахам и указал на одного из них пистолетом:

– Ты! Возьми веревку, опоясывающую его рясу, – дуло пистолета сместилось в сторону второго служителя церкви, – и свяжи ему руки. Да как следует, проверю.

Первый монах беспрекословно подчинился. Когда он выполнил то, что от него потребовали, Оливье убедился, что веревка надежно стягивает запястья второго монаха, для верности накинул сверху на ней еще морской узел, достал свой платок и засунул в рот толстяку вместо кляпа. Все это он проделал, продолжая держать на мушке второго.

– Это чтобы у тебя не возникло желания звать на помощь, пока мы с твоим собратом немного прогуляемся. Ты ведь знаешь, где вы прячете мальчика? – Оливье перевел взгляд на первого инока, о котором вел речь, убеждаясь в правоте своих слов, и сам же ответил: – Знаешь! И ключи у тебя, вижу, есть.

Оливье скользнул глазами по круглому брюху, которое тоже опоясывала веревка, но с висящей на ней внушительной связкой ключей. Оливье окинул взглядом стол и продолжил:

– Теперь бери свечу да прихвати тарелку с вот этой румяной куриной ножкой и куском хлеба. Не сомневаюсь, что малышу от вашего угощения немногое перепало и он голоден.

Они оставили связанного монаха в трапезной, пересекли вместе со вторым клуатр и спустились в подвал, где находились монастырские казематы. У одной двери инок остановился, и указав на нее произнес:

– Здесь!

На этот раз Оливье сам связал монаха, уложил наземь в угол и заткнул ему рот салфеткой, предусмотрительно прихваченной для этой цели в трапезной. Из-за двери доносился едва различимый детский плач, который тут же смолк, как только мушкетер повернул ключ в замке.

В мрачной келье, слабо освещенной светом лампадки, на соломе сидел мальчик лет четырех-пяти. Черт его знает, сколько ему могло быть – Оливье еще никогда не имел дела с детьми, тем более такими маленькими, и совершенно ничего в этом не понимал. Сейчас малыш испуганно смотрел на вошедшего, плотно сжав губки. Складывалась впечатление, что он приучен не плакать при посторонних и изо всех сил старается следовать этому правилу, что не могло не вызвать невольное уважение Оливье.

Даже при таком слабом освещении было заметно, что веки мальчика припухли и покраснели, как если бы он перед тем долго тер их своими кулачками. А еще Оливье поразился тому, какие огромные глаза у малыша, удивительного синего оттенка. Это тоже бросалось в глаза даже в полумраке. Глаза эти показались Оливье удивительно знакомыми. Где он мог их видеть? Неужели это сын Арамиса? Но у Арамиса глаза черные и совершенно другой формы.

– Можно, я присяду? – спросил Оливье и, не дожидаясь ответа, опустился на соломенную подстилку, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом ребенка. На полу рядом с ним Оливье увидел глиняную тарелку с какой-то жидкой похлебкой и крошечным кусочком хлеба. От тарелки исходил тошнотворный прокисший запах. Оливье брезгливо поморщился, а его сердце сжалось при виде нетронутого скудного обеда, предназначенного маленькому узнику.

– Есть хочешь? – поинтересовался Оливье. – Смотри, что я тебе принес. Бери, не стесняйся.

Мушкетер поставил перед ребенком тарелку с курицей. Малыш посмотрел с опаской, однако, чувство голода, видимо, пересилило, он взял курицу и принялся есть. Вначале робко, но постепенно со все большим аппетитом. И при этом очень аккуратно.

– Знаешь, – заговорил Оливье будто бы сам с собою. – Когда мне было примерно столько, сколько тебе, мы с моими старшими братьями играли в прятки в замке моего отца. С одним из братьев, Роже, мы решили спрятаться в погребе. А управляющий нас не заметил и запер. Было очень страшно, вот как сейчас тебе. Мы думали, нас никогда не найдут.

– А вас нашли? – несмело подал голос ребенок.

– Нашли, я же сижу сейчас перед тобой.

– А как?

– Мы увидели в окно погреба Гримо, это сын моей кормилицы. Я тебя с ним познакомлю. Мы его окликнули, он позвал на помощь, и нас выпустили.

– Вас ругали?

– Ругали. Но это было уже не так страшно, главное, нас спасли.

– Мама меня, наверное, тоже будет ругать. Но я не виноват. Я спал, пришли какие-то люди, меня увезли и заперли. А у меня нет Гримо, чтобы позвать на помощь. Есть Жак, но он почему-то не приходит.

– Мама не будет тебя ругать. Это она послала меня и моих друзей, чтобы мы тебя нашли и привезли к ней. Ты ведь Рауль?

Мальчик кивнул.

– А я Атос. Рад знакомству, – с этими словами Оливье протянул мальчику раскрытую ладонь. Ладошка ребенка доверчиво легла мушкетеру в руку. Оливье обратил внимание, что прежде чем подать ему руку, Рауль осмотрелся, словно ища глазами салфетку, но не найдя ее, вздохнул и отер пальцы, которыми перед тем держал куриную ножку, о солому, на которой сидел.

Взяв руку ребенка в свою, мушкетер отметил, что ладошка у мальчика маленькая, с длинными тонкими пальчиками. Оливье перевел взгляд на ножки Рауля в ладных сафьяновых башмачках. Его ступни были тоже на удивление небольшими, как у младенца. Волосы у Рауля были черные, шелковистые и красивыми волнами обрамляли личико с безупречной матово-бледной кожей.

Оливье посмотрел на Рауля уже с неподдельным интересом, не позволяя себе, однако, разглядывать его черезчур откровенно. Мальчик было одет в платьице, похожее на те, которые сам Оливье носил в этом возрасте. Оно было бархатное, оттенка спелой вишни, без гербов, но расшитое поверху серебряной нитью. В прорезях рукавов проглядывала белоснежная рубашка тончайшего батиста, а манжеты и воротник были отделаны изящным брабантским кружевом. На голове ребенка был бархатный берет того же оттенка, что и его платье. На берете красовалось маленькое павлинье перо, переливающееся изумрудно-синим перламутром.

Да что за ерунду наплел им Арамис?! Мать этого ребенка, явно, не белошвейка. Что, в прочем, Оливье не касается. Бесспорно одно: мальчик – представитель какого-то древнего рода, принадлежащего к высшей знати. А Оливье позволил себе говорить с ним так фамильярно!

– Рауль, вы согласны, чтобы мы отвезли вас к вашей матушке? Она ждет и очень волнуется.

– Разумеется, господин Атос, – ответил Рауль, вставая и отвешивая поклон с видом маленького принца. В силу возраста он не заметил, а скорее инстинктивно почувствовал смену в тоне, с которым к нему обратился собеседник. И отреагировал соответствующим образом.

– Только, если не возражаете, я вас понесу, так будет быстрее, – добавил Оливье. Монахов,что вас стерегли, я связал, они нам не помешают, но нам лучше уехать отсюда как можно скорее.

– Связали?! – восхитился Рауль и потянулся к мушкетеру руками. Ручки ребенка доверчиво обхватили Оливье за шею, а головка прижалась к его плечу, и в груди молодого человека вдруг разлилось какое-то неизведанное доселе тепло, окрашенное, однако, оттенком горечи. Оливье не мог не вспомнить в очередной раз, что у него самого мог бы быть почти такой же Рауль, и только собственное безрассудство повинно в том, что сына у него нет и никогда не будет.

Оливье вышел к друзьям с ребенком на руках.

– Ну наконец! – воскликнул Портос. – Я как раз говорил друзьям, не пора ли нам таки штурмовать этот треклятый монастырь.

Оливье хотел было передать Рауля Арамису, но ручки мальчика явно не собирались отпускать шею самого Оливье. А его друг отчего-то не горел желанием взять ребенка и смотрел на него с выражением во взгляде, которое можно было принять за ревность. Гасконец же разглядывал Оливье и Рауля с очевидным любопытством.

– Раз все в сборе, не мешкая мчим в Париж. Так нас никакая погоня не настигнет, – громогласно заявил Портос, отвлекая внимание друзей на себя.

– Я бы не был столь оптимистичен, – возразил д’Артаньян, покусывая ус. – Монахи скоро вернутся и поднимут тревогу. Гонец имеет все шансы нас опередить, и на парижских заставах нас будут ждать.

– В таком случае, что вы предлагаете, д’Артаньян? - спросил Оливье

– Вернуться на постоялый двор. Он в противоположной стороне от Парижа, и там никому в голову не придет нас разыскивать. Поужинаем, отдохнем, а утром решим, как быть дальше.

Оливье улыбнулся и сказал:

– Вы, как всегда, правы, мой друг. Я сам хотел предложить этот вариант, но вы меня опередили! И не стоит забывать, что нам еще предстоит спасать кузину Арамиса.

– Я забыл, что нас ждет ужин, это меняет дело, – провозгласил Портос. – Тогда я тоже согласен с д’Артаньяном, едем в трактир.

***

Наутро вернувшаяся с рынка хозяйка сообщила, накрывая на стол:

– По городу рыскают люди его высокопреосвященства. Ищут четверых дворян с пятилетним мальчиком.

Глава 7. В заточении у графа де Рошфора

Вернемся теперь на два дня назад, чтобы проследить за герцогиней, которую мы оставили после разговора с Арамисом.

Заверения мушкетера, что он с друзьями спасет ее сына, успокоили Мари лишь отчасти, и ночью она почти не сомкнула глаз. А наутро приехала к назначенному часу на заставу Сен-Жермен, где ее ожидала карета без гербов.

Занималась заря. По небу бежали легкие перистые облака. Лучи восходящего солнца то и дело просвечивали сквозь них, и совершенно черный экипаж играл от этого зловещими багровыми всполохами. Мари невольно передернула плечами, ощутив, как, несмотря на теплое августовское утро, ее пробирает озноб, и постаралась взять себя в руки. Она должна думать о сыне! Все равно иного выхода, кроме как положиться на четверку мушкетеров, у нее нет.

У кареты стоял тот самый мужчина, что встречался накануне с Рошфором в «Проворном кролике». Мари сделала знак Жаку, который привез ее, отправляться обратно, а сама приблизилась. Завидев ее, мужчина оскалился, с нарочитым почтением распахивая перед ней дверцу кареты:

– Экипаж вашей светлости подан, окажите честь…

– Вы завяжете мне глаза? – с легким оттенком презрения поинтересовалась Мари, усаживаясь в карету.

– Помилуйте, как я смею лишать вас удовольствия полюбоваться пейзажем? Вряд ли вам еще представится в вашей жизни подобная возможность. И связывать вас не собираюсь: вы явились сюда по собственной воле не для того, чтобы выпрыгнуть на ходу и расшибиться насмерть.

Мари не удостоила своего провожатого даже взглядом, устроилась поудобнее на банкетке и прикрыла глаза. Мужчина закрыл дверцу, вскочил в седло, кучер хлестнул лошадей, и карета рванула с места и живо покатила по дороге.

Они прибыли на место назначения к вечеру. Мари все так же, не проронив ни слова, поднялась вслед за своим спутником по лестнице, ведущей на второй этаж замка. В одной из комнат с зажженными свечами, вальяжно развалившись в широком кресле, сидел граф де Рошфор. При виде Мари он встал, несколько небрежно поклонился и указал на второе кресло напротив своего:

– Добро пожаловать, госпожа герцогиня! Располагайтесь, будьте любезны. Эта комната предназначена вам. Правда, не думаю, что смогу оказать вам гостеприимство надолго. Обстоятельства, сами понимаете, – Рошфор с притворным сокрушением развел руками и, дождавшись, пока Мари сядет, снова занял прежнее место.

Мари даже не взглянула на обстановку, рассудив, что сможет рассмотреть все позднее, а сразу без обиняков спросила:

– Где мой сын?

– В надежном месте. Как только я получу от вас желаемое…

– Я вам не верю, – перебила Рошфора герцогиня. – Не думаю, что у нас с вами получится какой-либо разговор прежде, чем я увижу мальчика и кто-то из верных мне людей сможет его увезти.

– Мне кажется, вы не в том положении, чтобы ставить условия…

– Понятия не имею, что вам кажется, – с пренебрежением пожала плечами Мари, – однако вам придется согласиться с моими условиями. В противном случае вы от меня ничего не добьетесь. Какие у меня основания думать, что мой сын будет в безопасности после того, как я выполню ваши?

– А вам не интересно узнать, каковы они?

– Не интересно! Меня интересует мой сын, – Мари выдержала паузу, посмотрев при этом прямо в глаза графу. Он в ответ глядел на нее с сожалением:

– Я все же озвучу. Мне нужна ваша подпись на признании, что кроме убийства его высокопреосвященства замышлялось покушение на особу и жизнь короля Людовика. И что за всем этим стоит королева. Всего один маленький росчерк пера в обмен на вашего сына.

– Я догадывалась, исходя из обвинений, которые предъявляли мне на основе показаний этого несчастного Шале. Абсолютно лживых. Потому их и не смогли доказать. Но кардинал жаждет одним махом разделаться со мной и избавиться от королевы...

– Вы на редкость проницательны, мадам, – усмехнулся Рошфор. От его ухмылки герцогиня почувствовала, как в сердце заползает предательский страх, от которого делается трудно дышать. Ее рука инстинктивно потянулась вверх, чтобы ослабить шнуровку плаща, который все еще был на ней. Мари с трудом удержалась от этого жеста, чтобы не выдать свое состояние собеседнику. Сейчас во что бы то ни стало следовало тянуть время, уповая на помощь Арамиса с друзьями. А тянуть время – значило торговаться. Потому она нашла в себе силы ответить:

– Подобное признание будет стоить мне жизни, но я пойду на все ради спасения сына! Однако я должна быть уверена, что мальчику ничто не угрожает.

– Я не воюю с младенцами! Но вам не остается ничего иного, кроме как положиться на мое слово дворянина. Вы увидите ребенка, как только подпишете бумагу, после этого его передадут вашему доверенному лицу. Если же откажетесь или, хуже того, попытаетесь бежать, я ни за что не отвечаю.

Мари подняла взгляд на Рошфора и выговорила:

– Все? Тогда оставьте меня, я должна подумать.

– Хорошо, сударыня, вернемся к нашему разговору завтра утром. И пусть ночь будет вам добрым советчиком, – произнес граф с неприкрытой иронией. – Я велю подать вам ужин. Нуждаетесь ли вы в чем-либо еще? Не прислать ли вам горничную?

– Нет, со своим туалетом я вполне способна справиться самостоятельно. Если, конечно, вам не нужно, чтобы за мной постоянно кто-нибудь надзирал.

– Полагаюсь на благоразумие вашей светлости. Для этого, как вам известно, у меня имеются веские основания.

Мари проигнорировала последнюю ремарку, когда же дверь за графом закрылась, почти сорвала с себя, наконец, плащ, который, казалось, душил ее, и осмотрелась. Комната была просторной, но со скромным убранством, без каких-либо излишеств. Герцогиня отметила, что решетки на окнах отсутствовали. Впрочем, бежать смысла не было. Рошфор не сомневался, что она не подвергнет ребенка риску, иначе поместил бы ее в другом месте.

Мари рассудила, что ей следует как можно лучше изучить все, что ее окружает, и захотела взглянуть, куда выходят ее окна. Арамис был предупрежден, что после спасения Рауля ему с друзьями предстоит вызволять мать. Вот только пока герцогиня не очень себе представляла, как они это сделают.

На дворе меж тем окончательно стемнело, поэтому Мари смогла заметить только, что из комнаты, хоть и в боковой части замка, хорошо видны парадные ворота. И просторный мощеный двор с одноэтажными подсобными строениями по периметру, весь, как на ладони.

Принесли ужин, обильный и разнообразный, с аппетитными блюдами – голодом морить герцогиню здесь явно не собирались. Однако после разговора с Рошфором у Мари в желудке стоял ком, словно все внутри завязывалось в какой-то тошнотворный узел. И все же подкрепиться было необходимо, в любой момент могли понадобиться силы.

Насилу поев, она разделась и легла в кровать. Отказ от прислуги был вызван не только нежеланием видеть подле себя постороннего человека. Но и тем, что Мари предусмотрительно надела под платье штаны от своего мужского костюма. Юбку можно отстегнуть, тогда верх платья вполне сойдет вместо колета. Если у Арамиса с друзьями все сложится удачно, так будет удобнее… Если…

Чехарда бессвязных мыслей роилась в голове. Плана, как действовать дальше, кроме как ждать и тянуть время, у нее не было. Слишком настаивать на встрече с сыном было опасно: Рауль должен оставаться в монастыре, о котором известно Арамису. Естественно, ничего подписывать она не собиралась, это было равносильно гибели. Ситуация складывалась не из легких. Сколько все это продлится? Как долго Мари продержится?

Как бы хотелось сейчас раствориться в воздухе, став на время невидимой, чтобы спокойно дождаться спасительных известий! Но подобным, да и никаким другим, магическим даром она не обладала.

Мари поворочалась, заставляя себя заснуть. Прежде, во время ужина, и теперь, в постели, она отметила, что замок с регулярными интервалами обходит караул. Рошфор все же перестраховывается. «Надо будет проследить по часам периодичность», – успела подумать герцогиня, и ее сморил сон.

***

К счастью, кошмары этой ночью Мари не мучали, и ей удалось поспать. Она встала рано, отдохнувшая, быстро оделась и привела себя в порядок. За завтраком она продолжила свои размышления, прерванные сном, о том, какую тактику следовало избрать с Рошфором.

При всей взбалмошности и склонности к сумасбродствам, герцогине в ее двадцать лет довелось уже пережить немало испытаний. Они ее закалили. Мари отличало мужество, это отметили все, кто допрашивал ее в ходе следствия по делу Шале. Кто-то в тайне герцогиней восхищался, Людовика она приводила в ярость. Похищение сына Мари подкосило, но еще не сломило. И вчера она дала понять, что так просто сдаваться не намерена.

Рошфор пока не появлялся: то ли был чем-то занят, то ли не решился беспокоить ее, едва она проснулась. Это давало небольшую отсрочку и возможность собраться с мыслями. Но было бы наивным полагать, что граф оставит ее в покое надолго. И к моменту его прихода она должна решить, как себя с ним вести.

Мари выпила чашку ароматного бульона и сейчас задумчиво макала кусочек свежеиспеченного хлеба в тягучий янтарный желток яйца всмятку на серебряной подставке. Демонстрировать и дальше графу силу своего характера, очевидно, не стоило. Куда дальновиднее будет прикинуться испуганной и колеблющейся. Рошфора это не разжалобит – да Мари и не стремилась, – а вот бдительность его усыпить будет не лишним. Именно так она и поступит.

Рошфор, в самом деле, не заставил себя ждать. Едва Мари закончила завтракать, как услышала в коридоре чеканные шаги, сопровождаемые бряцанием шпор о каменный пол. Она села в кресле, уронив голову на руки, и вся ее поза говорила о крайней степени подавленности. Тяжелая дверь отворилась, а следом на пороге комнаты возник сам граф и не стал утруждать себя обменом любезностями с пленницей:

– Итак, сударыня, я дал вам время подумать. Что вы решили?

Мари обратила на него взгляд, в котором сейчас стояли самые натуральные слезы, и ответила срывающимся голосом:

– Ах, что я могла решить? Сударь, вы требуете невозможного! Подобным признанием я подпишу свой смертный приговор!

– Судьба сына вам безразлична? Выбирайте: либо вы, либо он.

– Вы же не хотите сказать, что у вас хватит духу поднять руку на ребенка?! – теперь глаза Мари округлились от ужаса.

Рошфор со зловещей усмешкой навис над Мари и прошипел ей почти над самым ухом:

— Я предоставил вам выбор, сударыня. Если вы откажетесь, вы не увидите ребенка. Ни живым, ни мертвым.

– У вас нет сердца!

– Мадам, хватит ломать комедию! Растрогать меня у вас не получится. Вам следовало подумать о последствиях, прежде чем ввязываться в рискованные авантюры. Умейте проигрывать: мне нужна подписанная вами бумага, и я ее получу!

Черты Рошфора исказились злостью. Мари поняла, что необходимо срочно что-то предпринять, и воскликнула с оттенком обреченности в голосе:

– Ваша взяла! Несите документ и письменные принадлежности.

– Давно бы так.

Рошфор позвонил. В комнату тут же вошел слуга, очевидно ожидавший поблизости, поставил на стол перед герцогиней поднос со свитком и чернильницей с гусиным пером, и сразу удалился.

Мари развернула бумагу и сделала вид, что читает и ужасается. Дойдя до конца документа, она поднесла ладонь к губам, будто пытаясь подавить возглас отчаяния. При этом чуть скосила глаза в сторону Рошфора, пристально следя за его реакцией из-под опущенных ресниц. Тот терпеливо ждал, скрестив на груди руки, с отсутствующим видом.

Мари обмакнула перо в чернила, коснулась им бумаги... и вдруг резко отшвырнула в сторону. Перо полетело в другой конец комнаты, попутно забрызгав кляксами документ.

– Нет! Я не могу, не могу! Этим я убью себя, – вскричала герцогиня в исступлении и закрыла лицо руками. Плечи ее при этом задрожали, как от глухих рыданий.

Рошфор, который уже мысленно поздравил себя с победой, буквально взревел:

– Да вы сведете с ума любого! Клянусь, вы об этом пожалеете.

В этот момент по двору замка застучали колеса подъехавшей кареты. Вернулся лакей, подошел к Рошфору и что-то тихо ему сказал.

– Вынужден вас оставить, сударыня. Но не рассчитывайте, что легко отделались. Я сейчас вернусь, и мы продолжим, – процедил сквозь зубы Рошфор, развернулся, и вышел прочь.

В иной, менее серьезной ситуации Мари расхохоталась бы ему в спину. Сейчас же она просто взяла со столика бокал с вином и сделала пару глотков. Пальцы ее при этом мелко дрожали, поскольку весь спектакль стоил ей большого душевного напряжения.

Мари подошла к окну чтобы увидеть экипаж, который еще не успели отогнать в каретник. Однако, угол обзора из окон ее комнаты позволял увидеть только колеса и заднюю стенку кареты, но не рассмотреть, чьи гербы у нее на дверцах..

К Рошфору кто-то приехал и, как нельзя, вовремя. Кто бы это мог быть? Карета означала, что, скорее всего, это женщина. Альенора? Нет, вряд ли Рошфор допустил бы в подобный момент появление жены. В особенности, зная, что они с Мари близкие подруги. А в том, что лучшей ищейке Ришелье это известно, Мари нисколько не сомневалась. Герцогиня обмерла: «Неужели привезли Рауля? Это было бы совсем некстати!» И тут же успокоила сама себя: «Нет, невозможно. Если бы речь шла о Рауле, Рошфор бы ждал. А здесь, похоже, его застали врасплох»…

Спустя какое-то время в коридоре послышались знакомые шаги Рошфора, который кому-то что-то негромко говорил. Ему отвечал женский голос. Сквозь массивную дверь слышно было очень плохо, но Мари показалось, что граф и женщина пререкаются. Неужели все-таки Альенора? Герцогиня сделала над собой усилие, чтобы сразу не обернуться на звук открывшейся двери, а продолжила рассеянно смотреть в окно.

– Здесь очень высоко, я даже вниз смотреть боюсь, – услышала Мари у себя за спиной мелодичный и даже воркующий голос

«Положим, вряд ли это выше, чем расположенный на высоте пятидесяти футов марс фок-мачты линкора «Сен-Луи». Вот только здесь нет вант, по которым можно было бы слезть. Только гладкая каменная стена», – мысленно парировала Мари и медленно обернулась.

В дверях стояла очень красивая светловолосая молодая женщина. Взглянув на нее, Мари на мгновение показалось, будто она смотрит на собственное отражение в зеркале, только это зеркало слегка кривое. Впрочем, впечатление было обманчивым: женщина была постарше, на полголовы выше и чуть более худощавая, хотя и хорошо сложена. У нее были черные брови и ресницы, а голубые глаза – очень светлые, походили на льдинки. Герцогиня однако, сразу отказалась от подобного сравнения, взгляд был вполне приятный.

Мари вспомнила, что уже встречалась с этой женщиной у брата: «Леди Винтер! Интересно, что ее сюда привело?»

– День добрый, герцогиня! Я займу соседнюю спальню, – с улыбкой произнесла миледи, словно прочитав мысли Мари. – Рядом с ней есть небольшой салон, где мы сможем проводить время в общении. Я с самого начала пыталась убедить Рошфора, что его план абсурден, но он упрям. Надеюсь, он не станет слишком нам докучать. Две женщины скорее найдут общий язык.

«Я бы удивилась, если бы твое внезапное появление в замке Рошфора оказалось случайным. Все ясно, ты, как и граф, служишь Ришелье. Не зря ты с самого начала внушала мне опасения. Похоже, игра продолжится с новыми картами. Знать бы только, что за козыри у тебя в руках», – подумала герцогиня и ответила, изобразив на лице горькую усмешку:

– Полагаю, миледи, вы говорите мне все это не для того, чтобы узнать мое мнение на этот счет. Я здесь всего лишь пленница!

Миледи, казалось, не обратила внимания на эту ремарку, а добавила, как ни в чем ни бывало с неизменной улыбкой:

– Я пойду, устроюсь с дороги. Встретимся за обедом.

Мари промолчала, и миледи покинула комнату.

Глава 8. Леди Винтер

Мари снова осталась одна. Она оторвалась от окна, смотреть в которое ей больше не было нужды, вернулась к креслу, села – до обеда оставалось время, чтобы все обдумать. К своему сожалению, до сих пор она видела леди Винтер только пару раз и слишком мало успела ее узнать. Миледи была мила, обходительна, пользовалась успехом у мужчин: Мари заметила, что даже ее собственный брат, при всей его близорукости, поглядывал на леди Винтер с интересом, едва сам оказывался вне поля зрения жены. При этом воспоминании Мари криво усмехнулась и фыркнула.

В остальном же она пришла к неутешительному выводу, что линию поведения с миледи ей придется выстраивать на ходу. Что ж, не впервой! И при французском дворе, и при английском приспосабливаться необходимо было быстро – иначе тебя попросту съедят. Сейчас же ситуация сложилась так, что требовала быстроты реакции вдвойне: на кону стояло слишком многое.

В дверь постучали, Мари ответила, в проеме из-за портьеры показалась живая миловидная субретка.

– Мадам, леди Винтер велела передать, что обед подан, и она просит вас пожаловать к столу, – сказала горничная, приседая в легком реверансе. – Соблаговолите следовать за мной, я провожу вас.

Мари молча встала и прошла в салон следом за служанкой, которая, исполнив миссию, немедля удалилась, вероятно, в соответствии с полученными ранее указаниями. Миледи сидела за изящно сервированным столом, уставленном разнообразными блюдами, накрытыми серебряными крышками, чтобы не остыли. Несмотря на это комнату наполняли весьма аппетитные запахи. Мари заняла место напротив миледи, и они приступили к трапезе. Леди Винтер завела ничего не значащую светскую беседу, Мари любезно отвечала, стараясь, однако, больше слушать, чем говорить.

– Вы меня опасаетесь, госпожа герцогиня, если б вы знали, как я вас понимаю! – неожиданно произнесла миледи. Реплика застигла Мари врасплох, и она едва удержалась, чтобы не вздрогнуть. Доверительный тон, с которым были произнесены эти слова, должен был, очевидно, расположить ее к собеседнице. Эффект получился прямо противоположным: у Мари возникло весьма неприятное чувство, будто миледи читает ее мысли. Тем не менее Мари постаралась не выказать своих истинных чувств, отпила из бокала вина, и спросила с легкой полуулыбкой:

– Вы полагаете, миледи, у меня есть основания?

– О, герцогиня! С моей стороны было бы неучтивым считать вас столь наивной, что вы не догадаетесь: раз я приехала в замок к Рошфору и свободно здесь задержалась в то время, когда здесь находитесь вы, значит, я, как и он, вхожу в число сторонников его высокопреосвященства.

«Нет, она положительно читает мои мысли! Было бы прелюбопытно узнать, что думает насчет дружбы миледи с ее мужем Альенора. Впрочем, боюсь, ее забыли уведомить. А миледи, похоже, решила сыграть со мной в откровенность. Интересно, с какой целью? Посмотрим, как далеко простирается эта откровенность», – заметила Мари про себя, а вслух произнесла, все с той же улыбкой: – Да, я помню, миледи, вы сказали, что приехали, чтобы найти со мной общий язык, так как считаете план Рошфора абсурдным.

– Разумеется, он абсурден и возмутителен!

– Из ваших слов я могу заключить, что вам известно, что это за план. Но чем же он так возмущает вас, если вы, как и Рошфор привержены кардиналу? – поинтересовалась Мари, перехватывая инициативу в разговоре. И следом изобразила изумление в голосе: – В моем представлении вы должны действовать с графом заодно.

– Вовсе нет, герцогиня! Я не обязана во всем поддерживать Рошфора. Шантажировать вас ребенком низко! Кроме того, совершенно очевидно, что вы не пойдете ни на какие уступки, не получив от Рошфора гарантий безопасности для вашего сына. И уж тем более он ничего не добьется, если попытается что-либо сделать с мальчиком.

При этих словах Мари непроизвольно содрогнулась. И констатировала с досадой, что это не ускользнуло от собеседницы, которая поспешила ободряюще ей улыбнуться:

– Вы волнуетесь совершенно напрасно, герцогиня! Рошфор сам загнал себя в угол, это же очевидно.

Мари решила пока оставить ремарку миледи без ответа и лишь выжидательно посмотрела на собеседницу, тем самым вынуждая ее продолжить:

– Поверьте, в этом я всецело на вашей стороне и как женщина, и как мать!

На этот раз Мари впервые взглянула на свою визави с неподдельным интересом. По глазам миледи Мари поняла, что ее реакция снова не осталась незамеченной, но леди Винтер не стала дожидаться вопросов, а заговорила сама:

– Признайтесь, вы удивлены, герцогиня. Да, у меня, как и у вас, есть сын, в конце месяца ему исполнится только два года! А обстоятельства вынудили меня оставить мальчика в Англии на попечении кормилицы, и сейчас я лишена возможности с ним видеться, – на этих словах голос миледи чуть дрогнул. Мари пристально следила за собеседницей, делая вид, что лишь внимательно ее слушает, но не уловила какой-либо фальши в ее интонации.

А та, после секундной паузы, возобновила свою речь:

– В свете меня считают сильной и независимой, а я слаба и гонима. Мой покойный супруг, лорд Винтер, внезапно скончался от неизвестной болезни, оставив меня в положении. После его смерти я получила лишь незначительную вдовью долю, все состояние унаследовал мой деверь, лорд Винтер-старший.

– Но отчего так? Ведь у вас родился сын! – воскликнула Мари, не удержавшись. История миледи оказалась слишком созвучна пережитому ею самой.

– Все дело в том, что я поняла, что жду ребенка вскоре после того, как умер мой муж. Мой деверь усомнился в отцовстве брата и не признал племянника, – ответила миледи. Ее голос прозвучал глухо, как если бы она сдерживала слезы. – Он поступил вопреки всем законам, поверьте, я не подавала ни малейшего повода усомниться во мне! Но я была бессильна против деверя, он влиятельнейший человек – близкий друг Бекингема и короля Карла! Я родила сына тайно, чтобы избежать скандала, который был мне обещан в случае огласки, доверила сына заботам кормилицы, а сама уехала во Францию, я родом отсюда. Здесь я познакомилась с Рошфором, он предложил мне выполнять кое-какие поручения его высокопреосвященства. Я согласилась. Ведь я должна сама заботиться о будущем, своем и сына, которого его дядя всего лишил!

На последних словах глаза миледи на мгновение полыхнули гневом, но это было объяснимо.

– Я вам сочувствую, миледи! – сказала Мари, на этот раз вполне искренне, невольно задумавшись, что, если бы не великодушие графа де Бражелона, ее собственная участь была бы ничем не лучше участи миледи. Она не смогла бы доказать, что Оливье приходил к ней в монастырь после венчания, и Рауль – его сын.

– Благодарю за участие, герцогиня! – произнесла в ответ миледи. Черты ее лица при этом вновь приняли выражение полнейшей кротости и смирения, заставляя усомниться в реальности той мимолетной вспышки. «Какая, однако, смена настроений! – Мари едва сдержалась, чтобы не хмыкнуть вслух. – Если передо мной разыгрывают комедию, то леди Винтер – весьма искусная актриса. Однако, что-то прорывается наружу помимо ее воли. Впрочем, все это крайне трогательно, но мы отвлеклись, и нам бы не мешало вернуться к делу. Ни за что не поверю, что миледи пожаловала исключительно ради задушевных бесед со мной».

Мари взяла с блюда бархатистый персик, отрезала дольку, проглотила ароматную, сочную мякоть и печально произнесла, пока леди Винтер подливала вина в их бокалы:

– Я тоже признательна вам, миледи, за поддержку. Увы, даже если Рошфор зашел в тупик, он вряд ли признает себя побежденным и откажется от своих намерений.

– Да будет вам известно, я приехала с поручением его высокопреосвященства к вам, герцогиня. Между нами, кардинал далеко не в восторге от действий Рошфора. К тому же благоволит вам больше, чем вы думаете, и был бы счастлив видеть вас в числе своих друзей.

«Мне ли не знать, как далеко простирается благосклонность Ришелье. Правда, с некоторых пор он переключил свое внимание на ее величество. Надо сказать, не слишком успешно. Признаюсь, данное обстоятельство не слишком меня огорчает», – подумала Мари и воскликнула с показным удивлением:

– Ах, вот значит как! Чего же ждет от меня его высокопреосвященство?

– Его высокопреосвященство рассчитывает на сотрудничество с вами.

– Иными словами, чтобы спасти сына, я должна предать?! – не смогла подавить возглас возмущения Мари. – Признаться, миледи, я не ожидала, что вы сочтете меня способной на подобную низость. Послушайте, если вы были со мной искренни, помогите мне вернуть моего ребенка, а я помогу вам.

– Чем же вы можете мне помочь?

– Я попрошу помощи у герцога Бекингема. Уверена, он пойдет мне навстречу, а король Карл ни в чем не отказывает своему фавориту. Вашему сыну вернут то, что принадлежит ему по праву рождения. Вам не придется больше служить Ришелье, пребывая в разлуке с ребенком! Вам ведь известно, где Рошфор прячет моего сына? Отведите меня к нему, я в долгу не останусь!

– Сомневаюсь, что герцог пойдет против друга. Да и я не смогу вас отсюда вывести, пока Рошфор в доме. Он не знает, зачем я приехала, мне лишь удалось уговорить его нам не мешать. Только кардинал может приказать Рошфору вас отпустить.

Леди Винтер гордо подняла голову и добавила:

– Я благодарна вам за предложение помощи, сударыня, но я не намерена просить милости у герцога! Тем более через кого бы то ни было. К тому же, меня не тяготит моя служба его высокопреосвященству.

Эти слова прозвучали совершенно искренне.

– Ришелье – великий человек, я ни разу не пожалела, что служу ему, – продолжила миледи. – Думаю, и в ваших интересах сделать то, чего он хочет. Всем известна ваша преданность королеве, а вот она совсем не ценит своих друзей.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы не знаете последних новостей из Парижа, герцогиня, – ответила собеседница и наклонилась ближе к Мари. – И Рошфор не знает. Я расскажу вам, что произошло. Анна помирилась с Людовиком, а вами попросту пожертвовала и бросила на произвол судьбы! Людовик как никогда настроен враждебно по отношению к вам.

– Ее величество? – с сомнением в голосе переспросила Мари. Не то чтобы она слепо верила в стойкость Анны, которая осталась одна, без друзей, и на которую сейчас оказывали нешуточное давление. Но приятельнице Рошфора Мари не доверяла больше, и ей необходимо было знать наверняка, какой информацией та располагала..

– Не верите? Тогда я скажу только одно слово: «сарабанда».

– Ах, это… – протянула Мари, пожав плечами с нарочитым равнодушием. – Эта история гуляет при дворе, о ней шушукаются по углам фрейлины, но я-то здесь при чем?

***

Когда Мари, став герцогиней де Шеврез, вернулась ко двору, то обнаружила, что Ришелье нашел новый объект для вожделения: им стала королева. Однажды после ужина, когда все дамы, по обыкновению, собрались в Большом Кабинете и слушали пение доньи Эстефании, Мари и королева сели чуть поодаль, и Анна вполголоса пожаловалась, обмахиваясь веером, который подрагивал от негодования в ее руке:

– Сил моих нет, Мари, Ришелье совсем не дает мне проходу! Он уже не ограничивается двусмысленными намеками, дескать, я, видите ли, «королева его сердца», а Людовик совершает святотатство, пренебрегая столь обворожительной супругой, как я…

– Я заметила, мадам. Это возмутительно!

– Погоди, ты не все знаешь. Вчера он перешел все мыслимые границы! Помнишь, он испросил аудиенции якобы по делу государственной важности? Я как раз собиралась готовиться ко сну, и со мной оставалась только донья Эстефания, которая почти ни слова не понимает по-французски. Ни за что, не догадаешься, что за дело привело ко мне кардинала!

– Не смею предположить и жду, что ваше величество сами мне скажете.

– Ришелье явился в светском платье – видимо, счел его более подходящим для темы разговора – и начал с того, что поведал доверительным тоном, что якобы узнал от королевского врача, что Людовик серьезно болен и долго не протянет. Следом кардинал принялся сокрушаться о той незавидной участи, которая ждет меня в случае смерти Людовика при отсутствии у нас с ним наследника, хоть и не по моей вине. И в итоге ничтоже сумняшеся предложил мне в этом помочь, попутно рассыпаясь в признаниях в любви!

– Каков наглец! Подумать не могла, что он решится зайти так далеко.

– Я не нашлась, что ответить, – закончила королева. – кроме как обещать подумать. Не уточнив, что думать я собиралась вместе с тобой… над тем, как оградить себя от его домогательств. Он придет за ответом нынче вечером.

Мари наморщила носик, размышляя, а потом воскликнула, радостно захлопав в ладоши:

– Анна, я придумала! А попросите Ришелье станцевать перед вами сарабанду…

– Сарабанду?!

– Помните, вы рассказывали, что в Испании, на вашей родине, есть народный танец, который церковь запрещает, объявив неприличным? Так же, как у нас при дворе Людовик запретил вольту.

– Мари, но сарабанда и впрямь непристойна! Мужчины его танцуют в зеленом костюме шута с колпаком и бубенчиками, а их па при этом весьма двусмысленны.

– Тем лучше! Кардинал выставит себя перед вами посмешищем. Это окончательно охладит его пыл и отобьет охоту к дальнейшим поползновениям.

– Он ни за что не согласится!

– Согласится, если влюблен. Влюбленным свойственно совершать безумства. А не влюблен, так и тревожиться не о чем, – махнула рукой Мари.

Очередная аудиенция состоялась, как и накануне, поздно вечером. Наутро, причесывая королеву во время утреннего туалета, Мари поинтересовалась результатом беседы.

– Не поверишь, он согласился! – ответила Анна. – Сказал, что в танцах есть что-то от буффонады, так отчего ему не надеть соответствующий случаю костюм ради любимой женщины?

– Я же говорила!

– Согласился, при условии, что мы будем с ним одни. Он возьмет с собой только своего музыканта, которому всецело доверяет.

– Разумеется, одни, – прыснув, подтвердила Мари. – О том, что я спрячусь за ширмой, Ришелье не узнает. А я ни за что на свете не пропущу столь пикантное зрелище!

Вид кардинала с кастаньетами, с упоением выкидывающего замысловатые коленца, извиваясь, будто мартовский кот, заставляя при каждом движении позвякивать бубенчики, которыми был увешан его зеленый шутовской наряд, был настолько уморителен, что Анна давилась еле сдерживаемым смехом, из последних сил сохраняя видимость серьезности. Но тут ширма в углу будуара заходила ходуном и едва не опрокинулась, а из-за нее раздались звонкие переливы серебристого смеха.

– Так мы не одни, мадам?! – вскричал кардинал, гневно сверкнув глазами. – Смеяться надо мной изволите? Так знайте, я вам этого никогда не прощу!

***

Мари стоило огромного труда снова не рассмеяться при этом воспоминании. Однако положение дел к веселью не располагало, поэтому она лишь продолжила вопросительно смотреть на леди Винтер.

– При том, госпожа герцогиня, что именно вы все и затеяли, – проворковала леди Винтер с ласковой улыбкой змеи. – И даже прятались в тот вечер за ширмой.

Мари внутренне замерла, чувствуя, что кровь отливает у нее от лица.

– Вздор! – произнесла она, делая над собой усилие, чтобы голос не задрожал, не зная, как ей укрыться от пристального взгляда светло-голубых глаз. – Кто вам это сказал?

– Королева от вас отвернулась, сударыня, и во всем созналась его величеству, – последовал ответ. – Кардинал лично мне обо всем рассказал. Людовик вне себя от гнева на вас, и над вами сгущаются тучи. Единственный способ этому помешать – выполнить… просьбу кардинала.

«Просьбу?.. Ах, вот значит как! Не в привычках Ришелье снисходить до просьб», – подумала Мари, а вслух спросила:

– Чего же ждет от меня его высокопреосвященство?

– Но вы решились, герцогиня?

– Смотря в чем состоит просьба.

– Это не составит вам труда.

– Что именно я должна сделать? – голос Мари прозвучал спокойно и почти покорно.

– Всего лишь написать письмо герцогу Бекингему якобы от имени королевы, будто она желает его видеть и просит приехать в Париж. Вы же хорошо знаете почерк Анны?

Мари промолчала, и миледи продолжила:

– Это ведь сущий пустяк, герцогиня! Письмо даже не потребуется отправлять – кардинал просто сделает так, чтобы оно «случайно» попало в руки Людовика. Это вновь рассорит его с королевой. А вы вернете сына и войдете в число друзей его высокопреосвященства, который, в отличие от короля, не держит на вас зла. Знаете что, герцогиня? Я дам вам время подумать и не стану больше сегодня вам докучать, встретимся завтра за обедом.

С этими словами миледи взяла со стола колокольчик и позвонила. На зов тотчас явилась уже знакомая Мари субретка.

– Кэтти, ее светлость просит проводить ее в ее покои, – распорядилась миледи, давая понять, что беседа окончена.

Остаток дня Мари никто больше не побеспокоил: к ее огромному облегчению ей даже позволили поужинать в одиночестве. Но после разговора с миледи тревога не покидала герцогиню.

Леди Винтер удалось посеять в ее душе сомнения: неужели Анна от нее оступилась? То, что затея с сарабандой принадлежала Мари, и именно она хохотала за ширмой, пока Ришелье отплясывал, никто не должен был узнать. Хотя в Лувре, где даже у стен есть уши, никогда ни в чем нельзя быть уверенным наверняка, особенно если эти «уши» принадлежат кардиналу!

Самым разумным сейчас было бы дождаться вестей от Арамиса. Как только Рауль будет в безопасности, мушкетер и его друзья вытащат ее отсюда, а уж в Париже она сама все выяснит наверняка!

Но удастся ли Арамису задуманное? От этой мысли обдало холодом. Что, если нет? Мари чувствовала себя одинокой, всеми покинутой. Пошел всего второй день ее заточения, но как же тяжело, Пречистая Дева! А если миледи права? Анна – подруга Мари, но так ли это для самой королевы? Монархи стоят на недосягаемой для простых смертных высоте, и у них нет друзей, а только государственные интересы. Свои интересы Мари должна блюсти сама. Возможно, примкнуть к партии Ришелье – не такая уж плохая идея, а королевская чета как поссорилась, так и помирится.

Мари решила, что окончательное решение она примет завтра, руководствуясь мудрым принципом, что ночь – лучший советчик.

Глава 9. Шпага

– Не пойму, как Рошфор смог узнать, что нас четверо? – удивился за завтраком сидящий вразвалку на стуле Портос, когда трактирщица вышла на кухню. – Монахи видели одного Атоса!

– Не слишком осмотрительно с нашей стороны было ждать у самых ворот, – пробурчал д'Артаньян.

– Вот говорил, надо было сразу ехать в Париж!

– Спешка, Портос, в подобном деле к добру не приводит, – философски заметил Арамис, отрезая себе ломоть паштета. – Прежде следует все хорошенько обдумать.

– Думать – по вашей части, я люблю действовать, – проворчал Портос. Но поскольку ничто не могло лишить его аппетита, то он последовал примеру друга и тоже положил себе на тарелку кусок. Только раза в три больше.

– Кажется, у меня появилась одна идея, – хитро усмехнулся д'Артаньян, провожая взглядом хозяйку, снующую взад-вперед между кухней и залом.

Оливье вопросительно поднял бровь, Портос недоверчиво хмыкнул, Арамис терпеливо ждал.

– Я вам объясню чуть позднее. Для возвращения в Париж нам понадобится карета. Поэтому я съезжу в Форж. Ищут четверых, один я не вызову подозрений. Заодно разведаю обстановку.

– Карета?! Сколько сложностей ради одного маленького мальчика! – не унимался Портос. – Карета стоит уйму денег и к тому же едет медленнее наших коней. Я прекрасно довезу Рауля в седле!

– Я веду речь о простом экипаже, не о гербах с позолотой. Для реализации моего плана нужна именно карета, – стоял на своем д'Артаньян. – Узнаю у нашей милейшей хозяйки, где можно ее нанять.

– Портос, предлагаю нам всем набраться терпения и предоставить действовать д'Артаньяну, – вмешался Оливье. – Д'Артаньян, я всецело на тебя полагаюсь, но не отпущу одного. Я еду с тобой.

– Не представляю, какой тут может быть план, кроме как мчать в Париж без промедления, – развел руками Портос. – Но раз вы все полагаетесь на гасконца, то и я тоже.

Покончив с завтраком и оставив Рауля увлеченно катать обруч по двору вместе с младшими хозяйскими детьми под присмотром двух друзей, д'Артаньян и Оливье отправились в Форж. Первым делом они зашли навести справки в трактир при въезде и выяснили, что указанный хозяйкой адрес находится на другом конце города.

– Оставим Планше и Гримо с лошадьми, а сами прогуляемся пешком. Городишка маленький, а так мы привлечем меньше внимания, – предложил д'Артаньян другу, который нашел эти доводы разумными.

Они пошли по улицам и достигли почти самого центра, не встретив ничего из ряда вон выходящего. Однако в тот момент, когда они сворачивали на площадь, д'Артаньян резко схватил Оливье за локоть и буквально втащил в ближайшую лавку. Распахнутые двери которой были сплошь увешаны самым разнообразным холодным оружием: шпагами, рапирами, дагами.

Оливье вполголоса спросил:

– Что случилось?

Правую руку он при этом не спеша положил на эфес своей шпаги.

– Сделайте вид, будто рассматриваете витрину, и взгляните сами. Видите на противоположной стороне улицы двух мужчин в черном?

– Прекрасно вижу. Они определенно что-то или, скорее, кого-то выискивают.

– Чутье мне подсказывает, это люди Рошфора. Нам лучше переждать здесь, пока они не уйдут.

Из глубины лавки, откуда ее озаряли неровные вспышки кузнечного горна и доносился стук молотков о наковальню, к друзьям уже спешил широкоплечий мужчина в рубахе и кожаном переднике:

– Чем могу служить, милостивые государи?

– Да вот… – начал было д’Артаньян. Но хозяин лавки проследил глазами за взглядом Оливье, который не отрываясь смотрел на маленькую детскую шпагу, невесть как затесавшуюся среди боевого оружия, и обратился к нему:

– Хорошая работа, не правда ли, сударь?

– Недурная, насколько могу судить с этого расстояния.

– Мне ее доставили на днях из самого Толедо! – гордо заявил торговец и тут же сокрушенно вздохнул: – Да только впустую: сынишка сеньора, который поручил мне ее привезти, взял и отдал Богу душу, подхватив какую-то хворь. Мне заплатили только аванс. Выставил на витрину, авось кто купит. Убытки несу ведь. Но вряд ли – подобные вещицы делают исключительно на заказ.

– Покажите! – последовала отрывистая просьба, больше напоминающая приказ.

– Извольте, сударь, – засуетился торговец оружием, снял шпагу и с почтением положил на прилавок перед Оливье. Тот взял ее, взвесил на руке. Несмотря на то, что оружие было сделано для ребенка, шпага была прекрасно сбалансирована. Клинок с защитным наконечником покрывала тончайшая насечка, подобная той, что украшала фамильную шпагу Оливье, висевшую теперь в квартире на улице Феру. А у основания эфеса из витых серебряных прутьев стояло подлинное клеймо толедских мастеров.

– Путь свободен, мы можем идти, – шепнул гасконец на ухо другу.

Но Оливье будто не расслышал. Он вспоминал событие прошедшей ночи. Как во время ужина на пороге неожиданно возник Рауль. Мальчик стоял и нерешительно переминался босыми ногами.

– Рауль?! –Оливье первым пришел в себя от удивления. – Что вы здесь делаете?

– Я не могу уснуть, господин Атос, – смущенно пролепетал малыш. В своей тонкой батистовой сорочке до пят он походил в тот момент на птенца, вывалившегося из гнезда и не понимающего, как ему вернуться обратно. Инстинктивно он обратился к тому из сидящих перед ним мужчин, кто был ему немного знаком. – Госпожа Франсина велела мне считать барашков. Но никаких барашков в комнате нет…

Друзья растерянно переглянулись. Никто из них не имел ни малейшего понятия, что делать с маленькими мальчиками, которым не спится.

– Дедушка мне всегда читает на ночь. Истории про рыцарей, – осмелился вновь подать голос Рауль, видя, что все молчат.

– Мне няня в детстве рассказывала перед сном сказки, – сообщил Портос. – Но я их все до единой забыл.

– Из меня никудышный рассказчик, – признался д'Артаньян.

Арамис промолчал, сосредоточенно разглядывая кисти своих рук, которые поднял, чтобы вены на них не вздулись. Весь его вид говорил: «На меня, пожалуйста, не рассчитывайте». Губы Рауля дрогнули, словно он вот-вот расплачется, но малыш сдержался и только вздохнул, половица под его ногами жалобно скрипнула. Оливье решительно встал, подошел к мальчику и взял за руку:

– Пол холодный, Рауль, вы простудитесь босиком. Пойдемте! Не думаю, что у госпожи Франсины есть книга, чтобы вам почитать, но я постараюсь вспомнить какую-нибудь историю.

В комнате Рауль проворно юркнул под одеяло, устроился на подушках и выжидательно посмотрел на Оливье.

– Какие истории вам обычно читает дедушка? – поинтересовался мушкетер, присаживаясь на край кровати.

– Из книги. Она большая и красивая. С яркими картинками. Мне ее нельзя трогать. Можно только рассматривать в руках у дедушки.

– И о чем же эта книга?

– О короле Артуре. У него много рыцарей и есть круглый стол. Чтобы рыцари не ссорились.

«Надо же!» – подумал Оливье. Именно такую книгу он читал у дяди, в свой последний приезд в Бражелон. Как давно это было! В той, иной, прошлой жизни, представлявшейся теперь чем-то призрачным, словно и не он ее прожил.

То, о чем он запретил себе вспоминать, настигло его без спросу с этим маленьким мальчиком, который терпеливо ждет свою историю и смотрит таким знакомым взглядом... Блажь какая-то! Отчего ему взбрело, что взгляд ребенка ему чем-то знаком? Детей в его окружении нет в помине!

Рауль заерзал на постели. Оливье вздрогнул и улыбнулся малышу:

– Простите, Рауль, я, кажется, задумался. Какую же историю вам рассказать? Вам известно, что кроме рыцарей, у короля Артура была сестра, фея Моргана?

– Я знаю только Мерлина. Волшебника. Он учитель короля Артура. Мне дедушка пока еще мало прочел. А фея Моргана добрая? – с опаской поинтересовался Рауль.

– Когда-то она была доброй. Пока не разозлилась на рыцарей.

– На всех – на всех?

– На всех.

– А почему она на них разозлилась?

– Потому что один из рыцарей не выполнил данное ей обещание.

– А почему он его не выполнил?

«Действительно, почему?» – мысленно спросил сам себя Оливье, подыскивая объяснение, доступное ребенку.

– Ему показалось, что он встретил девушку лучше феи Морганы, – ответил мушкетер и, предвосхищая очередное «почему», сам задал вопрос: – Как вы думаете, Рауль, рыцарь хорошо поступил?

– Плохо. Нельзя нарушать свое слово. Из-за этого рыцаря фея Моргана стала злой! А что она сделала?

– Она заколдовала свой замок в сказочном Броселиандском лесу, где стоят вековые деревья, поросшие изумрудным мхом. Замок этот был удивительной красоты. Хрустальный, с резными сверкающими башнями, утопающими в облаках. Моргана окружила его невидимой стеной. Когда какой-нибудь рыцарь, привлеченный великолепием замка, незаметно для себя проезжал сквозь стену, то оказывался в ловушке. И уже не мог выбраться. Потому место, где находился замок феи Морганы, стали называть Долиной без возврата.

Рауль испуганно прикрыл рот ладошкой. Оливье продолжил рассказ:

– Рыцари, попав в Долину без возврата, теряли память о мире, откуда пришли, и долгие годы уныло слонялись по покоям замка. До тех пор, пока однажды туда не приехал один из рыцарей короля Артура, Ланселот. Он был честен, благороден и предан своей возлюбленной. Потому чары злой феи на него не подействовали. Ланселот убил огнедышащего дракона, охранявшего замок, и освободил всех рыцарей.

– Мой папа тоже, наверное, в Долине без возврата, – пробормотал Рауль в полудреме, закрывая глаза и сворачиваясь калачиком. – Но я вырасту, стану рыцарем, как Ланселот, и спасу его.

«Я сам, похоже, попал в такую долину: возврата к прошлой жизни для меня больше нет.. А отец мальчика, по всей видимости, умер», – подумал Оливье, вставая. Поправил ребенку одеяло, погасил свечу и тихо вышел из комнаты.

Теперь, рассматривая эту детскую шпагу, мушкетер думал о том, что было в его жизни, что могло быть, но, увы, не сбылось. И уже не сбудется. Он сам все разрушил.

– Сколько вы за нее хотите? – поинтересовался Оливье у оружейника

– Двенадцать пистолей, – не моргнув глазом ответил торговец.

– Она стоит этих денег.

– Да это целое состояние! – присвистнул д'Артаньян.

– Меньше никак не могу. Только бы вернуть свое… – поспешно добавил хозяин лавки.

Гасконец собирался возразить, но Оливье уже отстегнул от плаща неприметный золотой аграф, усеянный россыпью мелких драгоценных камней, завязал плащ шнурком и спросил:

– Здесь есть поблизости ювелир? Я не захватил с собой нужную сумму денег.

– Позвольте взглянуть, сударь, – оружейник взял в руки аграф, повертел, рассматривая со всех сторон, и вымолвил: – Старинная вещица. Я сам возьму ее у вас в обмен на шпагу. И даже дам три пистоля в придачу. Вот ножны.

Аграф перекочевал к оружейнику, монеты – в кошелек Оливье, который вложил шпагу в ножны и повесил на пояс. Друзья вышли из лавки.

– Атос, неужели вот та безделица у вас на плаще стоила пятнадцать пистолей? – не поверил гасконец. – Вы не человек, а загадка!

– Она стоила по меньшей мере вдвое больше, и пройдоха оружейник неплохо нажился, – улыбнулся Оливье. – Но прошу вас, не будем об этом, все это сущие пустяки.

– К чему такие излишества? Я вас не понимаю!

– Все просто: мальчик тронул меня. К тому же, дорога до Парижа обещает быть опасной, от Рауля тоже может потребоваться мужество. Шпага, пусть и детская, поможет ему его сохранить.

Гасконец на секунду замялся, кашлянул и выпалил то, что не давало ему покоя:

– Атос, вот уж никогда бы не подумал, что вы из тех, кто водит близкие знакомства с белошвейками. Я скорее представил бы рядом с вами какую-нибудь герцогиню! Портос и тот…

– Я?! – перебил Оливье с видом человека, который случайно едва не дотронулся до змеи.

– Простите, дорогой друг, я, кажется, сморозил глупость, – несколько смутился д'Артаньян и поспешил сменить тему: – А вот, кажется, нужный нам дом…

Договорившись, чтобы экипаж прислали на постоялый двор госпожи Франсины, друзья двинулись в обратный путь.

– Не будем терять время, – торопил д'Артаньян. – Нам еще предстоит уговорить Рауля и Портоса на мой план. И если для Рауля у нас есть шпага, с Портосом будет сложнее. Зато мы точно оставим Рошфора в дураках.

По возвращении, едва Оливье спешился, бросив поводья Гримо, Рауль оставил игру и подбежал к друзьям. Было очевидно, что мальчик их ждал.

– Господин Атос, вас так долго не было! Я уже почти испугался.

– Признаться, Атос, мы с Арамисом тоже раздумывали, не пора ли нам ехать на выручку вам с д'Артаньяном, – послышался раскатистый бас подоспевшего Портоса.

– Портос, лично я был уверен, что волноваться рано, – заметил Арамис, подходя к остальным.

– Все в порядке, вопрос с каретой решен: ее сейчас привезут, – ответил Оливье. – Но очень кстати, что все в сборе, нам необходимо сделать одно очень важное дело. Пойдемте в дом, там будет удобнее. Это касается вас, Рауль. А после обсудим, как действовать дальше.

Мушкетеры вместе с Раулем поднялись в залу на втором этаже дома. Оливье плотно прикрыл дверь и обратился к мальчику:

– Рауль, вы сказали мне, что хотите стать рыцарем, как сэр Ланселот? Рыцарям полагается оружие.

Оливье отстегнул купленную шпагу, присел на корточки и вынул клинок из ножен. Рауль ахнул, всплеснув руками:

– Это мне? Какая красивая! Мне можно ее потрогать?

– Погодите, Рауль. Она ваша. Но прежде вас следует произвести в рыцари.

– Я буду рыцарем? Правда?

– Правда, – улыбнулся Оливье. – Конечно, место здесь неподходящее, да и вы пока еще слишком малы. Поэтому полную торжественную церемонию проведут ваши родные после того, как вам исполнится семь лет. А сейчас мы совершим малый обряд посвящения.

Оливье встал и сделался очень серьезен. Трое друзей удивленно переглянулись. Оливье жестом пригласил их образовать полукруг вокруг них с Раулем и спросил мальчика:

– Вы готовы, молодой человек? Преклоните колени!

Рауль так же серьезно подобрал полы своего детского платьица и стал на колени. Оливье поднял над ним шпагу:

– Нарекаю вас сэром Раулем. Служите верой и правдой Господу и нашему королю. И пусть этот удар будет последним, который вы оставите без ответа.

Оливье легко коснулся шпагой плашмя плеча мальчика, а затем протянул клинок ему:

– Вот ваше оружие, сэр рыцарь. Не обнажайте его без нужды.

Рауль принял шпагу из рук мушкетера, коснулся губами эфеса и произнес, задыхаясь от волнения:

– Клянусь! Господин Атос, когда вырасту, я тоже стану мушкетером. Как вы!

Мальчик умолк на секунду, спохватился и поправил сам себя:

– Как вы все!

– Ну что ж, друзья, наши ряды пополнились, – обратился к товарищам Оливье. – Поздравьте Рауля.

– А я не могу говорить, потому что меня переполняют чувства, – воскликнул Портос. – Атос, это было так красиво, что я того гляди расплачусь! Отчего у меня в детстве не было такого наставника, как вы? Рауль, позвольте, я просто вас обниму.

Великан подошел к Раулю и сжал в объятиях со всей осторожностью, на какую только был способен.

– Тогда обойдемся без длинных речей, – предложил Оливье. -- Просто попросим нашу хозяйку подать нам обед и отпразднуем. А в это время д'Артаньян посвятит нас в детали своего плана.

– Да, жаркое должно быть поспело, из кухни доносятся восхитительные запахи. Я чертовски голоден – избыток чувств всегда пробуждает во мне зверский аппетит, – добавил Портос, отирая глаза.

Все спустились в нижнюю залу, расселись за накрытым столом, наполнили кружки вином и чокнулись.

– За вас, Рауль! – сказал д'Артаньян и опрокинул свой стакан.

– За вас, Рауль! – подхватили друзья, последовав примеру гасконца.

– Итак, перейдем к моему плану, господа, – продолжил д'Артаньян. – Скажите, кто из вас обратил внимание на нашу любезную трактирщицу?

– Я заметил только то, что она размерами немногим меньше меня, – ответил Портос.

– Именно! – Гасконец лукаво прищурился и довольно подкрутил свой ус. – В этом и состоит мой план.