Женщина в почти красном

Часть первая

Пролог, записанный в уголках глаз зелёнобородого орки и поведанный его внукам

Группа годности старогодных рельсов определяется прежде все­го износом их головок...

(Каменский В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992.)

— Шумит, гомонит, волнуется, охваченный радостной вестью народ на площадях древней орочей столицы — священного города Оркаима, да будет прославлено в веках его имя! А имя его, дети мои, чтобы вы знали… Ах я вам это уже сто раз рассказывал? Ну ничего, повторение, чтобы вы знали… Так, тогда я вам вообще ничего не буду рассказывать! Вот скажу сейчас вашему дяде Уругваю[1], он-то вам ваши зелёные попки и надерёт! Ага, так-то лучше будет! На чём это я остановился перед тем, как вы, дети ослицы, так невежественно меня прервали?? М-м-м, шумит-гомонит, потом что-то там про годы моей молодости, чьи-то попки… Да ну нафиг?! как я, старый развратник, мог такое своим несовершеннолетним внукам рассказывать?!! Ах про название нашей столицы! Уф-ф-ф, прямо гора с плеч, как бы я потом в глаза сына с осли… невесткой смотрел? А, кстати говоря, дети мои, именно от этих двух слов, то есть, от слова «орка», которым в страхе называют нас наши враги, а также древнеорочего «горный хребет», как рассказывали зелёнобородые старики ещё в годы моей далёкой молодости, и произошло название нашей великой столицы!

Достаточно старый, а потому и не менее зелёнобородый, чем старики времён его бурной молодости, орка степенно огладил свою хоть и жиденькую, но всё-таки бороду и, шумно отхлебнув пару глотков зелёного (ну а какого же ещё?!), травяного настоя, устремил свой мудрый взгляд куда-то сквозь пыль ни то далёких степей, ни то навсегда ушедших веков.

Замелькали сквозь прищуренные веки тысячи и тысячи конных переходов пройденного пути, засверкали смертельными чёрными отблесками вороненые лезвия тяжёлых кривых мечей, встали рядом плечом к плечу погибшие побратимы, рухнули стены считавшихся несокрушимыми крепостей, запылали сжигаемые дотла вражеские города, сладострастно застонали под сильным молодым телом белеющие в ночи гибкие станы юных пленниц…

— Дедушка, а дедушка! — не удержался самый младший, а потому и самый любимый, но к тому же и самый нетерпеливый внук старого ветерана, от чего двое других внуков, уже не раз слышавших историю происхождения названия родного города, посмотрели на своего меньшого брата со снисходительной усмешкой, — Дедушка, а где же тогда там хребет? Ты же нам говорил что-то про какой-то хребет, ну, в смысле, про горный хребет!

— А?!! Что такое? — очнулся от своих сладких грёз ветеран, хватаясь за рукоять тяжёлого кривого меча, который ничтожные людишки из числа всякого рода досужих сочинителей лживых повествований почему-то упорно называли ятаганом, — Храпит? Кто тут храпит? Я не храпю, э-э-э, не храпею, нет, не храпую, тьфу ты, короче, никто тут не храпит, внук! А, так ты про хребет, что ли? Так это просто! Ты же любишь, когда я тебя на себе катаю, как на боевом коне? А куда я тебя сажаю? Правильно, к себе на спину, то есть, на хребет или, иначе говоря, к себе на аркашки! Вот отсюда всё и пошло: орка, аркашки, Оркаим. Ну а две последние буквы названия являются всего лишь притяжательным аффиксом первого лица единственного числа… Ухха-ха! Видели бы сейчас родители ваши рожи! Это вам от меня маленькая месть за то, что вы не по злобе своей, конечно же, но иногда допускаете всё-таки скажем так, некоторые сомнения в моих умственных способностях, ухха-ха-ха!

Тем не менее, от души наржавшийся, но, слава Великому Саурон-орке, к счастью, так и не нажравшийся старый орка, оставленный дома по не нами ещё и не вами завещанному древнему обычаю хранить самое дорогое, что есть в орочей семье, то есть, её детей, а также прочее движимое и недвижимое имущество, наконец-то, сжалился над ними.

Сжалился, хотя, вообще-то, данная не столько бесполезная, сколько даже вредная черта не очень-то и свойственна оркам, и уже вполне серьёзно продолжил своё увлекательнейшее, но в отличие от лживых людишек со всех сторон наиправдивейшее повествование.

— Ну так вот, о дети детей моих, э-э, шумит, гомонит и волнуется, охваченный радостной вестью народ на площадях древней орочей столицы — священного города Оркаима, да будет прославлено в веках его имя, ибо у Верховного Владыки орок Великого Боригхая таки родился его долгожданный царственный наследник!

Ровно семь вёсен, семь лун и семь ночей ждал Владыка Буригхай этого знаменательного события, но вот, понимашь, видать, гм, зелёная загогулина в его в широких штанах то ли не совсем туда загугливалась,то ли совсем уж зелёненькая была…

В общем, о дети детей моих, что-то там не получалось у него со своей любимой женой, а признавать наследником кого-то другого, так остальные жёны, простите, дети мои и дети детей моих, просто как бы своей чересчур зелёной рожей не вышли!

Почему рожей не вышли и какое это имеет значение, спрашиваете вы? Да потому, что все остальные жёны были чистокровными орочанками, а любой честный орка вам скажет за то, что чистокровная орочанка в сути своей является не менее чистокровным бревном, причём как по жизни, вообще, так и по внешности и, гм, в постели, в частности!

И только лишь одна полногрудая Бронегильда, да не ослепнет священное солнце наших бескрайних орочих степей от её несравненной красоты, будучи дочерью человеческого императора и альфийской наложницы, была абсолютно свободна от вышеуказанных, э-э-э, отдельных недостатков, которые иногда, к превеликому нашему с вами сожалению, ещё имеют место быть в жизни орочанского самочного сообщества…

Тьфу-тьфу-тьфу, три раза отстань, зараза! Дети детей моих, ваш заслуженный дедушка за наличием отсутствия, э-э-э, нет, за отсутствием наличия… Короче, когда я давным-давно безбородым ещё юнцом пришёл служить к самому тысячнику Подыхаю… Да-да, детки, к тому самому Подыхаю! Так вот, когда я к нему явился по окончании среднеорочей военной школы, то у него на тот момент под рукой почему-то не нашлось для меня ни одной начальственной вакансии. Странно, не правда ли? Вот потому-то, мне довольно долго пришлось ходить у него младших писарях-летописцах.

Так что, как только, задери меня Валамель-орка, услышите из моих уст несвойственные честному орке обороты речи, то сразу же смело можете говорить мне об этом! Ну как сразу и как смело? Разумеется, только потихонечку, чтобы вас другие не услышали и только по окончании наших с вами очередных посиделок, дабы своим столь грубым и невоспитанным невежеством не прерывать мои в высшей степени поучительнейшие речи!

Итак, э-э, о чём это я? Нет-нет, память моя пока ещё крепче моего воронёного кривого меча, который некоторые ничтожные людишки… Вот! Я же говорил, что сам вспомню. Ага, мой кривой меч, моя кривая же зелёненькая загогулина, бревноподобные орочанки… Что?!! Опять? Позор на мою зелёную бороду, о дети детей моих!

— Дедушка, вообще-то, ты остановился на том, что уже несколько раз поведал нам про то, как у Владыки орок Великого Боригхая родился долгожданный наследник! И да, можешь сильно не волноваться, но про то, что наши зелёные загогулинки нам нужны не только для того, чтобы через них наполнять зелёной водичкой ночной горшок или так удобно тушить покидаемый в степи костёр, мы уже давно и без тебя хорошо знаем!

— О да, дети детей моих! — важно изрёк их дедушка, нравоучительно подняв к небу свой указательный палец с наполовину обломанным когтем, — Степной пожар — это страшная штука и горе тому, кто оставит разведённый в Великой степи костёр непотушенным! Но что я слышу? Вот мы в ваши годы аж до двенадцати вёсен не знали, что наши зелёненькие загогулинки нужны нам для чего-то ещё, кроме того, как бренчать весёленькой струйкой по стенкам ночного горшка или спешно гасить по тревоге степные костры!

Старый Парагвай снова было отхлебнул глоток любимого конопляного настоя и хотел уже опять устремит свой затуманенный воспоминаниями молодости взгляд в бесконечность, но вовремя узрев насупившихся старших внуков и подозрительно засопевшего младшего, тут же виновато спохватился, взял себя в когтистые руки, кое-как собрался и в какой уже раз попытался продолжить обещанное повествование.

— Так вот, радовался древний как этот мир город Оркаим, щерясь беззубыми улыбками своих обожжённых крепостных бойниц. Радовались его славные жители, веселье которых было к тому же неплохо так подогрето и сброженным до горючего состояния крепчайшим кобыльим асау-айраком из выкаченных на городские площади милорновых бочек.

Радовались, злорадно потирая свои наманикюренные когтистые руки, но, понятное дело, уже совершенно по другой причине, и подавляющее большин… то есть, я хотел сказать, почти все орочанские жёны Великого Боригхая, коих у него насчитывалось ровно тысяча голов пятидесяти различных оттенков зелёного. Что? Блондинки? Ну а какой же гарем без блондинок, о дети детей моих! Конечно же тоже наличествовали и блондинки, такие ярко-зелёненькие бревноподобные блондиночки, эх… Всё-всё-всё, продолжаю!

Э-э-э, и именно по этой же другой причине находились в состоянии перманентной, тьфу ты, в общем и целом, о детки мои, были в эти дни всенародного веселья постоянно опечалены владычествующие папа и мама маленького Турунтая, как, кстати говоря, они и назвали своего единственного сына и долгожданного наследника.

Вижу, вижу, как вам не терпится узнать, почему же родители маленького Турунтая были столь огорчены, в то время как всё остальное прогрессивное орочее население, а также и их тайные недоброжелатели, от всей своей широкой орочей души вовсю отдавались искромётному веселью, хотя и, разумеется, по несколько отличным причинам.

А случившаяся для обоих любящих родителей беда заключалась в том, что их малыш родился слишком маленьким и слишком слабеньким для правильного орки. Понятное дело, а каким же ещё мог родиться продукт скрещивания настолько различающихся в физическом отношении человеческих рас?

Нет, к примеру, по сравнению с детьми ничтожных людишек, не говоря уже о субтильных альфах, малыш, конечно же, был куда как во всех отношениях сильнее и крепче любого из них, но рядом с орочими сверстниками он всегда оставался самым маленьким и самым слабым, почти всегда уступая им во всех воинских игрищах, кроме, разве что, требующих природной смекалки и развитого логического мышления.

Возможно, очень даже возможно, о дети детей моих, что этому печальному делу могла бы помочь столь любимая людишками магия, неважно там какая: чёрная ли, белая иль какая там ещё серо-буро-зелёная, но вот не сподобился малыш как-то получить по наследству от своих людских и альфийских предков даже зачатков такого магического дара…

— А как же, — вновь не удержался младшенький, по малолетству своему пока ещё не допущенный к тренировкам в искусстве воинского терпения, — А как же тогда орочее шаманство, деда? Неужели даже духи сорока предков, родных тотемов и четырёх стихий не почтили своим чутким вниманием высокородного орочего наследника?

— Правильные вопросы задаёшь ты, внучёк! — ничуть не обиделся дедушка и в этот раз, донельзя довольный проявлением нужной ему реакции, — Если с магией у наследника всё было странно, поскольку какие-то магические способности в той или иной мере должны проявляться у любого живого существа, то с шаманством у него всё было ещё страньше!

А хорошее словечко я только что придумал, подумал старый Парагвай. Надо бы записать, а потом в разговоре с друзьями искусно ввернуть. К примеру, всё страньше и страньше ты ведёшь себя, старый развратник! Или, мы вчера нажрались ещё страньше, чем позавчера!

— Странность заключалась в том, — вслух продолжил дедушка, — Что все духи предков, а это у орок бывает редко, все родовые тотемы и элементали всех четырёх стихий с самого рождения полюбили бедное дитя и вились вокруг него как… В общем, просто постоянно летали рядом с ним и оберегали как могли, но сам он оставался к ним глух, нем и слеп.

— А как это, дедушка?! — не выдержал на этот раз средний внук, тренировки воинского терпения которого только начались, — Ведь даже ничтожный людской землепашец хотя бы раз в день может выпустить крохотную искорку для разжигания костра, а любой наш пастух, обратившись к своему тотему, всегда может спросить у него за потерянную овцу!

Дважды подряд выраженное прерывание речи старшего в роду, пусть даже и совершённое любимыми внуками и пусть даже польстившее его самолюбию незаурядного рассказчика, тем не менее, требовало от старого Парагвая применения самых срочных и беспощадных мер воспитательно-педагогического воздействия.

— Ты! — непреклонно суровым голосом бросил дедушка самому младшему внуку.

— Ты! — так же требовательно указал он обломанным когтем на среднего внука.

— И ты! — упёр он пострадавший при взятии Рандомборга палец в старшего внука.

— Деда, но я-то ведь молчал! — возмутился явной несправедливости старший внук.

— Как будущий военачальник: десятник, сотник, а то и тысячник, — веско пояснил дедушка старшему из братьев, — Ты всегда в ответе за поступки своих младших братьев! А потому, всем по сто приседаний с прыжками и сто отжиманий с хлопками. И р-р-раз!!!

Радуясь нечаянно возникшей и усердно пыхтящей с пола во все шесть носопырок паузе, дедушка Парагвай по-доброму улыбнулся, запрокинул голову, допил оставшийся в чашке травяной настой и, предварительно ополоснув стенки этой подозрительно смахивающей на средних размеров тазик посуды, залил туда из огромного кувшина следующую порцию.

— Семь дней и семь ночей колотили собравшиеся на срочный Верховный Совет шаманы по своим бубнам, бубенцам и бубенчикам, но решения возникшей проблемы найти так и не смогли, — как ни в чём ни бывало продолжил дедушка после того, как притихшие дети снова расселись перед ним на кошме, посвёркивая любопытными орочими глазёнками.

— И вскочил тогда охваченный высочайшим гневом Верховный Владыка орок Великий Боригхай и пообещал шаманам разорвать в клочья все их бубны, бубенцы и бубенчики, но на их счастье вошла тут в дворцовый зал опоздавшая на Совет по причине своей дряхлой ветхости единственная среди шаманов шаманка Кайорса.

— Дурак ты, Боригхаюшка, и шутки у тебя дурацкие! Как же они будут камлать без своих бубнов, бубенцов и бубенчиков? — укоризненно прошамкала старая Кайорса, небрежно сгоняя владыку со своего трона, — Уступи-ка место страш… э-э-э, старшей по возрасту и послушай сюда, что я тебе сейчас такое скажу-у-у!

— Драконьего здоровья и долгих лет жизни, глубокоуважаемая Кайорса! Внимательно слушаю тебя и не перебиваю! — почтительно вставая перед старой шаманкой и, в отличие от вас, дети ослицы, обращаясь к пожилым оркам со всем вежеством, ответил Боригхай.

— Вежественная речь и хорошее воспитание! — одобрительно кивнула старая шаманка, по обычаю отхлебнув изрядный глоток крепчайшего кобыльего асау-айрака прямо из чашки самого Владыки, — Ничего так молочко, только сюда бы ещё фазаньего помёта да немного мочи бешенного лосяры из альфийского леса, а так ничего, с голодухи сойдёт!

— Слушай же! — торжественно начала старая Кайорса, когда со всеми положенными в таких случаях вежественными ритуалами было наконец-то покончено, — Когда твой сын войдёт в пору своей двадцать пятой весны или, говоря скучным языком наших законов, в пору орочего совершеннолетия, он должен познать любовь женщины людского племени!

О, дети мои и дети детей моих, вы даже представить себе не можете, что тут началось во всех шаманских фракциях сразу! Престарелые шаманы вскакивали, топали ногами, орали, визжали, плевались, хватали друг друга за зелёные бороды, в общем, выражали как могли некоторую степень сомнения в умственных способностях их милой коллеги.

— Никогда! — громче всех остальных шаманов визжал вечный оппонент старой Кайорсы, не менее старый шаман Жалнадор, который никак не мог выдать замуж своих семерых дочерей, — Никогда первой самкой принца орочего племени ни станет самка людского племени или не быть мне Верховным шаманом орочего племени! Уф-ф-ф…

— Только настоящая людская женщина способна сделать настоящего мужчину из юноши любой человеческой расы! — пыталась перекричать непрекращающийся шаманский гвалт старая шаманка, — И только настоящее волшебство горячей женской любви способно растопить стылый лёд мнимых преград на пути неисчерпаемых мужских возможностей!

Верховный Владыка орок Великий Боригхай, да будет благословенно в веках его имя, как имена всех его предков до сорокового колена, имел терпение не в пример вашему, о дети детей моих, но даже такому железному терпению в некоторых случаях приходит конец.

— Молчать!!! — взревел Владыка пуще бешенного лосяры из альфийского леса, — Быть посему! Вплоть до следующих выборов временно исполняющей обязанности Верховного шамана назначаю старую Кайорсу! А не менее старого Жалнадора повелеваю изгнать из орочего королевства подавляющим большинством голосов! Кто… Короче, единогласно!

Вот так, о дети детей моих, старая Кайорса стала Верховной шаманкой нашего племени и приняла самое живейшее участие в воспитании маленького Турунтая, с младых лет обучая его той не очень-то и простой науке, которая когда-нибудь помогла бы ему безошибочно отличить настоящую людскую женщину от простой человеческой самки.

— Запомни, рыжий людёныш, — говорила ему мудрая шаманка, — Настоящая женщина в сути своей остаётся самкой, но не всякая самка может стать и женщиной! И та, и другая может родить детёныша, но не всякая самка может стать для него матерью! И та, и другая может подарить тебе близость, но только женщина может стать тебе близким другом!

Юный наследник орочего престола внимательно слушал старую Кайорсу, но каждый раз только долго почёсывал свой на самом деле рыжий затылок после таких чересчур мудрых, а потому и не совсем понятных нравоучений. Слушал, чесал и снова убегал на площадку для изнурительных тренировок в воинском искусстве или неравных игр со сверстниками.

Да и верно, что там какие-то самки, что там какие-то женщины, когда настоящий тяжёлый меч или секира наконец-то перестают мелко дрожать после каждого тренировочного боя, а руки наливаются буграми ветвистого мышечного рельефа и звенящей молодой силой! В конце-то концов, все эти особи противоположного пола, будь они обычными самками или же настоящими женщинами, что бы это там у взрослых ни означало, по любому остаются противными девчонками, а с ними у конкретного орочего пацана разговор короткий!

Неспешной, как богатый степной караван, чередой проходили под священным солнцем года, на остроконечных крыльях ночной луны проносились наполненные мальчишескими грёзами лёгкие чудесные сны, но всё хорошее в этом мире рано или поздно кончается.

Закончились и сначала детские, а потом и юношеские годы властительного наследника, выросшего из хилого по орочим понятиям ребёнка в высокого, стройного и сильного мужчину, ценой неимоверных тренировок силы, ловкости и умения не уступавшего ни одному из самых искусных орочих воинов.

Что бы там ни писали некоторые лживые людские сочинители, но короток орочий век и по своей продолжительности не превышает людской. Как-то дождливым осенним утром тихо ушла из жизни старая и мудрая Кайорса, так и не проснувшаяся поутру.

Семь дней и семь ночей плакал осенний дождик, провожая в последний шаманский полёт свою подругу. Семь дней и семь ночей не снимали траура затянутые тучами луна и солнце орочих степей. Семь дней и семь ночей плакал как ребёнок принц Турунтай на вершине высокого кургана, под которым с невиданными почестями была погребена его няня.

А на восьмой день спустился принц к терпеливо поджидающей его свите и обратился к своим друзьям по детским играм и юношеским гулянкам с шокирующими всех словами.

— Друзья! — твёрдо взглянув в глаза каждому, сказал принц, — Только в эти дни, когда от меня навсегда ушла та, которая унесла с собой все поверенные ей мальчишеские мечты, горькие обиды и радость первых побед, я понял, что моё детство закончилось. А если уж я стал мужчиной, то должен сдержать своё мужское слово и выполнить однажды данное ей обещание, найти свою настоящую любовь, настоящую людскую женщину. Прощайте!

С этими словами, сын Верховного Владыки орок, наследный принц Турунтай развернулся и на глазах у не посмевшей остановить его свиты ушёл в степь по направлению людских королевств с одним только кривым мечом да орочим луком с туго набитым саадаком.

Глава первая, которая знакомит нас с нелёгкой во всех отношениях работой монтёра пути

Женщины не допускаются к работам, связанным с переноской тяжести более 15 кг…

(Каменский В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992.)

— Гайка!!! — как всегда в самый неподходящий момент истошно завизжал их бригадир Витька Полесов, единственный мужчина в их женской путевой бригаде и единственный, кто мог визжать на таких высоких нотах вопреки прочим вторичным половым признакам.

— Вот же принесло тебя, хрен усатый! — ругнулась Гайка вполголоса, дабы ненароком не выдать укромный уголок за стеллажами служебного помещения, где она готовилась к экзамену на повышение квалификационного разряда, — Так, и на чём я остановилась? Ага, «в объеме присвоенного им квалификационного разряда монтеры пути должны знать Правила технической эксплуатации железных дорог (ПТЭ), Инструкцию по сигнализации на железных дорогах, Инструкцию по обеспечению безопасности движения поездов при производстве путевых работ, Типовую инструкцию по охране труда для монтеров пути, Устав о дисциплине работников железнодорожного транспорта, а также другие правила и инструкции, относящиеся к их обязанностям»[2]. Господи, да когда же мне всё это учить?!

Галина Кузнецова, среди своих немногочисленных подруг и, гм, коллег по работе более известная как Гайка, двадцатипятилетняя разведёнка с высшим образованием, а точнее, со степенью бакалавра педагогики по специальности «учитель начальных классов», устало потянулась и стала собирать с пола полученные со склада штатные инструменты.

Как довольно вкусно описывалось в одной из любимых ею книг, сегодня бог послал Гайке путевой гаечный ключ массой три килограмма, торцовый ключ на пять кило, костыльный лом на восемь кило, какой-то наддёргиватель в два кило, топор для затески шпал на два с половиной кило, шпальные клещи и костыльный молоток, каждый по четыре кило[3]…

Когда общая масса полученного инструмента достигла почти двух пудов, несостоявшаяся учительница младших классов выразила кладовщику, кстати говоря, тоже мужского пола, решительный протест, клятвенно пообещав ему забрать двадцатикилограммовый путевой гаечный ключ ПГК-1 и пятидесятикилограммовый шуруповёрт ШВ-3 в следующий раз.

— В следующий, ик, так в следующий! — покладисто согласился кладовщик, — А что вы делаете сегодня вечером, Гаечка? Как насчёт романтических потанцулек в ночном клубе?

— Не вопрос! — бодро просипела пыхтящая от натуги Гайка, — Вот только дотанцую это до рабочего места, а ты напомни, что при четырехдырных накладках сначала подкрепляют средние болты, затем крайние, и после этого опять средние; при шестидырных накладках - сначала средние, затем второй и пятый, за ним первый и шестой и снова средние[4]!

— Чокнешься ты, Гайка, со своими дырками! — крикнул ей вслед заслуженный ловелас железнодорожного складского хозяйства и, дождавшись её ухода, тихо добавил, — Дура! Не кочевряжилась бы, тележку бы дал. Хошь однорельсовую ТО-1, хошь двухрельсовую ПКБ-1, на которой одной влёгкую до полутора тонн можно было бы со склада свезти…

— Внимание, работники путевого хозяйства!!! — оглушительно прогундосили динамики ПСГО или просто парковой связи громкого оповещения, заставив кладовщика болезненно скривиться, — Дежурный монтёр Кузнецова, срочно пройдите на своё рабочее место!!! Повторяю, дежурный монтёр пути Кузнецова, срочно пройдите на своё рабочее место!!!

— И ты тоже дурра! — пьяно хорохорясь, проорал кладовщик куда-то в сторону всё ещё блуждавшего по станции эха, — Дала бы мне, и я бы тебе дал! Мобильные радиостанции и все прочие современные дела, ла-ла-ла! Но я-то ведь человек принципиальный, а потому пользуйтесь себе на здоровье средствами связи прошлого века! А рации-то ваши, фьють!

Идти Гайке, в принципе, было не так уж и далеко — всего лишь к тупику на третьем пути, но хорошо так судить, когда оцениваешь расстояния для, так сказать, порожнего человека сильного пола, а когда тащишь на себе словно охапку дров более трёх десятков килограмм и одновременно с этим хочешь срочно поправить сбившуюся набок прокладку…

— Монтёр пути Кузнецова, вас ожидают на ПМС, вас ожидают на ПМС! — в который раз уже рявкнули раструбы громкой связи, — Гайка, да подойди ты на эту жёваную ПМС!!!

— Ага, — удовлетворённо хмыкнула Гайка, но, впрочем, безо всякого там обычного в таких случаях бабского злорадства, — Тебя тоже, Натаха, зацепил предменструальный синдром, коли на всю станцию уже рычишь? Да только ведь у меня-то второй день как вовсю льёт, куда там твоему ПМС! И, вообще, радоваться надо, а ты рычишь почём зря…

Несмотря на то, что на железной дороге, куда Гайка устроилась сначала на подработку ещё со студенческой скамьи, она работала почитай пятый год, её до сих пор каждый раз чуть ли не физиологически коробило от этого неприятного женскому слуху совпадения двух одинаковых аббревиатур: ПМС, означавшей предменструальный синдром и ПМС, расшифровываемую как путевая машинная станция.

Справедливости ради, здесь было бы вполне уместно заметить, что хрен, он ведь редьки, как известно, не слаще, а оба ни к ночи будь помянутых пээмэсов по-любому вызывали у нежного Гайкиного организма весьма схожие болезненные ощущения.

Как бы то ни было, но к рабочему месту, теперь уже не к тупику на третьем пути, а на ПМС, что на любой крупной железнодорожной станции в силу особой специфики её работы случается частенько, Гайке надлежало выдвигаться в любом случае.

А потому, в очередной раз смачно матюгнувшись и проявив свою недюжинную силу, она слегка подбросила недовольно при этом громыхнувшую охапку инструментов, поудобнее перехватила нелёгкую ношу, развернулась и побрела в совершенно противоположном направлении от первоначально назначенной для неё цели.

Крик ребёнка, утробный рёв неспособного мгновенно остановиться тяжёлого электровоза и новое громогласное объявление парковой связи, посылающее откровенные проклятия в адрес монтёра пути Кузнецовой, Гайка услышала одновременно.

Как-то, по окончании и без того тяжёлого рабочего дня, их инженер по ТБ долго и нудно рассказывал им об особенностях экстренного торможения на железной дороге, показывал непонятные формулы и тыкал указкой в ещё более загадочные номограммы.

Усталые мозги девчонок, озабоченных к тому же и предстоящими домашними делами, в тот душный июльский вечер так ничего и не поняли, но перед глазами Гайки, увидевшей беспомощно барахтающегося на пути перед приближающимся локомотивом карапуза, огненными буквами вспыхнули строки сообщения из интернета четырёхлетней давности.

«Тормозной путь пассажирского поезда, движущегося со скоростью 90 километров в час и начавшего экстренное торможение на расстоянии 400 метров до переезда, составил более 700 метров. Погибло 16 человек, в том числе и один ребёнок. Опоздание поезда составило около 7 часов и для пассажиров было организовано горячее питание в вагоне-ресторане»[5].

Помнится, при несомненном трагизме случившегося Гайку в той заметке больше всего зацепило показавшееся ей чудовищно циничным упоминание об организованном для пассажиров горячем питании в вагоне-ресторане.

Как же так, думала она тогда, погибли люди, а для остальных жизнь продолжается, но, во-первых, как они могут есть после того, что они наверняка там увидели, если только это не дети, которых кормить надо в любом случае, а, во-вторых, разве можно бойко рапортовать о полученном пассажирами горячем питании рядом с сообщением о гибели ребёнка?

Было ещё одно немаловажное обстоятельство, проливавшее свет на причину её острой реакции на любые сообщения, в которых страдали дети: на первом же году Гайкиного замужества гинекологи объявили о её бесплодии, что и послужило удобным поводом для немедленного развода со стороны клявшегося когда-то в вечной любви однокурсника.

Даже для самой Гайки было непонятно, какая из причин стала основной в последующем крутом повороте её судьбы, предательство ли бывшего мужа или же Любовь к детям, но другим важным следствием печального известия стал Гайкин перевод из престижного физико-технического института в местный университет педагогического профиля.

Явно врут, вероятно, люди, живописно растекающиеся мыслью по древу о том, как перед мысленным взором идущего на смерть человека в мельчайших подробностях проносится вся его немудрёная жизнь, от его первого и до последнего крика.

Точно врут, потому что перед мысленным взором бывшей победительницы физических олимпиад встали только неутешительные результаты решения так называемой оценочной задачи, в соответствии со всеми вариантами которой ребёнок оставался жить, а она — нет.

Мозг, весь нерастраченный потенциал которого в это время был насколько это возможно занят решением столь нетривиальной задачи, так и не отдал команды второстепенным для данной ситуации мышечным группам, и навстречу приближающемуся с рёвом поезду она метнулась так и не разжав рук с охапкой выданных ей инструментов.

Неимоверный по напряжению всех прочих задействованных мышечных групп прыжок, до растяжения связок, до разрыва отдельных мышечных волокон, до резкой и пронзительной боли в нервных окончаниях, затем сильный, но мягкий пинок боковым ударом стопы под попку малыша и сразу вслед за этим уже не её удар, но по её телу, мощный и сметающий.

— Монтёр Кузнецова!!! — снова заорали, похоже, живущие в параллельной вселенной динамики ПСГО, — Срочно пройдите на склад ПМС, вы забыли путевой гаечный ключ, домкрат, шуруповёрт, съемный портальный кран и маленькую однорельсовую тележку!!!

Тормозной путь экстренно тормозящего поезда, который, приближаясь к станции, и без того начинал останавливаться, на этот раз составил только менее ста метров, однако, ни на всём его протяжении, ни где-либо рядом, перемолотых в человеческий фарш останков, как это чаще всего бывает в подобных случаях, впоследствии так и не нашли.

А мальчик? Да бог с вами, какой ещё мальчик? И был ли, вообще, мальчик? Нет, говорят, какой-то малыш рядом определённо был, но его быстренько унесла зазевавшаяся мамаша.

Поскольку ни фрагментов тела реальной, но без вести пропавшей монтёра Кузнецовой, ни игравшего на рельсах мифического ребёнка нигде так и не было найдено, единственным пострадавшим в данном происшествии назначили машиниста Бурова, которого, как тот ни божился, на всякий случай перевели на работу, не связанную с движением поездов.

Также на всякий случай, никто из руководства отделения железной дороги не заявил об исчезновении Г. Кузнецовой в компетентные органы, ограничившись её увольнением по статье за длительное отсутствие на рабочем месте без уважительных причин.

По странному совпадению, некая нигде не работающая гражданка Е. Кулакова точно так же, на всякий случай, следующим утром зашла со своим трёхлетним сынишкой в детскую поликлинику и проконсультировалась по поводу обширного покраснения на его попке.

Как оказалось, по-настоящему близких родственников у Кузнецовой не оказалось, мать её умерла от какой-то редкой болезни ещё в позапрошлом году, отца у неё, как в своё время уверяла мать, вообще, никогда не было, так что, уже через месяц её никто не вспоминал…

Очнулась Гайка от тупой множественной боли где-то в грудине и нижней части рёбер, но именно по этой причине тихо, боясь поверить чуду, обрадовалась. Что там рёбра, что там грудина, думала она, не открывая глаз. Главное, жива, а переломы рёбер срастутся!

Для того, чтобы проверить наличие более страшных последствий от удара снёсшего её локомотива, нерешительно попробовала пошевелить пальцами ног и едва не тронулась умом от нахлынувшего счастья, когда почувствовала их игривые ответные движения.

Соберись, тряпка, с надеждой строила себя Гайка. Остался крайний и не менее важный тест, связанный с целостью морды лица, рожи, хари, кому как нравится себя не любить…

— Какого хрена?! — вскочила она, с изумлением осматривая посыпавшуюся с неё и глухо позвякивающую при падении на траву груду опостылевшего ей служебного инструмента.

Решительно расцепила текстильные застёжки, распахнула сигнальный оранжевый жилет, задрала майку и на месте предполагаемых переломов обнаружила лишь покраснения кожи с отчётливыми следами плотно прижимавшихся к её телу инструментальных головок.

Только после этого, уже более-менее успокоившись, подняла голову, оглянулась и охнула. Спешно задрала голову, вперилась в небеса и разразилась совсем уж трёхэтажным матом.

— Ох ни хрена же себе жёванный крот! Три, ой нет, даже четыре луны, да ещё и, кажется, по ходу дела парад планет, точнее, парад лун, недавно устраивали! Гребануться можно…

Пожалуй, Гайка бы, по её сочному выражению, гребанулась больше, если бы узнала, что полный парад этих лун, вот только не четырёх, а пяти, одна из которых была пока ещё просто прикрыта другими лунами, состоялся точно в момент её появления в этом мире.

Степень её возможной гребанутости возросла бы ещё больше, узнай она, что стала точкой фокуса между этими пяти лунами и самой планетой, о чём ей можно было бы догадаться, будь она чуть более спокойна и проведи она воображаемую прямую вдоль центров масс небесных тел, самой собой и планетой, куда её забросили неведомые силы.

Однако, случилось то, что случилось, в бессознательном состоянии она провела столько времени, что стройная гармония небесных сфер в силу их непрерывного вращения была уже не столь пророчески показательна, а понятное смятение по-бабски эмоциональных чувств не предоставило бабской же хвалённой интуиции ни единого шанса.

Как бы там ни было, но со всей этой махровой попаданщиной, в которую она как человек со здоровой психикой поверила сразу и безоговорочно и книжонки на тему которой Гайка органически не переваривала, надо было что-то срочно предпринимать, а потому…

— Стоп! — гаркнула Гайка, прислушиваясь в себе к чему-то особо сокровенному, после чего засунула руку в широкие рабочие штаны, чем-то там прошуршала и, вытащив оттуда абсолютно чистую и сухую прокладку, тупо на неё уставилась, — Это такой у меня рояль?

Хохотала она долго, самозабвенно, скорее снимая копившееся изо дня в день многолетнее естественное напряжение мятущейся русской разведёнки, чем нездорово при этом истеря, и, спустя некоторое время, с заросшей травой вершины высокого степного холма Гайка сбежала вниз уже совсем другим, полным жизненных сил и новых надежд, человеком.

Прибавлению сил и лёгкости её хода способствовало и то дополнительное обстоятельство, что по понятным причинам из всего имеющегося у неё инвентаря с собой она прихватила только костыльный лом, более известный как лапа, и топор для затёски шпал, обзываемый чаще дёкселем, для пущей сохранности аккуратно прикопав остальное на вершине холма.

Не будучи искушённым путейцем, Гайка не знала, что мстительный кладовщик подсунул ей усиленный вариант костыльного лома, хотя и произведённый из высокопрочной стали, но почти на целый килограмм тяжелее обычного восьмикилограммового.

Дёксель же, иногда называемый также французским топором и представляющий собой путевой инструмент для затёски деревянных шпал с перпендикулярным расположением лезвия относительно топорища, был выдан ей не с деревянным, а стальным топорищем.

— О, нет, мадам, я - не Негоро! — жизнерадостно заорала Гайка, потрясая дёкселем, — Я - капитан Себастьян Перейра! Слыхали или нет? Торговец чёрным деревом, негоциант! Компаньон великого Альвеца, который подложил под компас свой железный топор[6]!

Таким образом, общая масса её хозяйственно-оборонительного снаряжения тянула уже не на десять с половиной килограммов, как она рассчитывала, опираясь на изученные ею при подготовке к переквалификации пособия, а на двенадцать с лишним, что, впрочем, ничуть не умаляло назначенных Гайкой для данной снаряги бытовых и боевых качеств.

— Значит так, — справедливо рассуждала она, деловито щурясь на местное зеленоватое светило, которое во избежание путаницы для себя решила называть солнцем, — Солнце у нас в этой стороне, следовательно, восток в той стороне. Но на Востоке, где мне не очень-то и радовались, я уже пожила, а потому пойду в противоположную сторону!

Взмахнув для острастки костыльным ломом перед воображаемым противником, от чего её тут же чуть ни унесло вслед за дурной железякой, Гайка довольно осклабилась, закинула лом через плечо, а топорик за пояс и, фальшиво насвистывая, пошла по степи в сторону предполагаемого ею запада.

— С другой стороны, подруга, — продолжила вслух рассуждать Гайка, когда собственный свист надоел больше, чем заполненное им степное безмолвие, — Волшебное исчезновение месячных и даже их следов тоже неплохо! Сплошной Газпром, мечты сбываются, с самого замужества мечтала о подобной задержке!

Вспомнив о том, как она так долго и с замиранием сердца прислушивалась к себе, так и не дождавшись столь желанной беременности, Гайка невольно взгрустнула, но вскоре натура неунывающей оптимистки взяла своё и она вновь перешла к «художественному» свисту.

— Между рельсом и накладками ставятся прокладки! — снова жизнерадостно орала Гайка на всю степь через некоторое время, оценить которое она не могла по причине отсутствия у неё наручных часов и мобильных гаджетов, — Прокладка под подкладку изготовляется из рифленой резины!!! Шурупы завинчивают ключами, забивать их молот­ком нельзя[7]!!!

Если обрывки профессиональных знаний о рельсовых прокладках, более не нужных для неё по причине отсутствия в окрестностях железных дорог, Гайка выплёскивала из себя как засоряющий её чердак хлам, то явно нацеленная на блондинок мудрость про шурупы, которые ни в коем случае нельзя забивать молотком, просто искренне веселила.

— Запрещается волочить кабель по земле вместе с распределительной коробкой[8]!!!

Больше всего, раскинувшиеся вокруг и кажущиеся бескрайними, хотя и вполне земного вида просторы, напоминали Гайке родную Тургайскую степь в пору её майского цветения, когда жаркое казахстанское солнце ещё не успело выжечь зелёный травянистый покров, поменяв его на колышущееся серебристыми волнами ковыльное море.

На общем фоне покинутый ею в полдень странный одинокий холм, трава на всех склонах которого, независимо от стороны горизонта, росла особенно рясно, оказался загадочным аномальным исключением, величественно высящимся над прочим степным ландшафтом и нарушающим все природные каноны окружающего землеустройства.

По внутренним Гайкиным ощущениям, с момента её появления в этом зеленеющем мире прошло уже не менее полного рабочего дня, по идее включающего и обеденный перерыв, но как бы она ни всматривалась в однообразные степные дали, непрестанно вертя своей коротко стриженной головой, ничего даже похожего на еду на глаза ей ни попадалось.

Уставшие за день ноги неистово гудели, открытые палящему солнцу участки кожи горели, желудок периодически недовольно урчал, временами подозрительно напоминая ворчание системы громкоговорящего путевого оповещения, однако, тяжелее всего в этой непростой ситуации переносилась нестерпимая жажда.

— Для предотвращения стекания воды на откос выемки, — охрипшим от жажды голосом бормотала Гайка, безуспешно пытаясь вырыть колодец костыльным ломом, — Отсыпают банкет с уклоном от пути, а для отвода собранной воды нарезают забанкетную канаву…

Между тем, местное зеленоватое солнце постепенно клонилось к закату, окрашиваясь при этом в насыщенные изумрудные тона, смеркалось, как написали бы об этом времени суток некоторые авторы из числа самиздатовских графоманов, а обещанных ими молочных рек с кисельными берегами почему-то так и не встретилось на Гайкином попаданческом пути.

— Теперь я бы, кажется, свой собственный сапог съела! — всё так же хрипло бормотала Гайка, вспоминая парочку голодных и беспомощных генералов из школьной классики Салтыкова-Щедрина, — А что, ваше превосходительство, если бы нам найти мужика? Он бы нам сейчас и булок бы подал, и рябчиков бы наловил, и рыбы[9]…

И тут же испуганно завизжала, чуть ли не носом уткнувшись в рыжую волосатую грудь какого-то полуголого мускулистого мужика, насмешливо взирающего на неё сверху вниз своими нагловато-бесстыжими, зелёными как местное солнце глазами.

Глава вторая, повествующая о несомненной пользе случайных знакомств на улице

При производстве работ монтер пути обязан соблюдать особую бдительность…

(Каменский В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992.)

Возвращаясь домой по родной орочьей степи, Тур не бежал по ней неутомимым волчьим шагом, не стелился над самой поверхностью неумолимой охотничьей рысью и даже не шёл по ней как бывалый, но уже утомлённый долгой дорогой путник.

Нет, он летел, потому как иначе этот странный способ передвижения назвать было просто нельзя, а все остальные определения теоретиков наземного передвижения рассыпались от мягких, но мощных толчков растекающихся в момент касания травы поверхностей стоп.

Благодаря этому родовому стилю передвижения, заимствованному его далёкими предками у степных антилоп, в каждом из своих достаточно высоких прыжков Тур имел лучшие для голой степи возможности по опережающему контролю окружающей обстановки.

Низко приседая после каждого прыжка и переходя чуть ли ни на гусиный бег, он получал другую и не менее ценную в степи возможность, позволяющую не только рассмотреть в траве малейшую её примятость, но и то, кем и когда это было сделано.

И наконец, предельно мягкое, щадящее эту траву приземление после каждого его прыжка, позволяло уже той отвечать ему немой благодарностью, тщательно распрямляя каждый свой стебелёчек, каждый стреловидный листочек, практически скрадывая все его следы.

И именно благодаря всем этим несомненным достоинствам его то взмывающего ввысь на почти трёхметровую высоту, то стелющегося у самой травы своеобразного бега, Тур ещё издали заприметил одинокого хумана, еле передвигающего ноги по орочьей степи.

Впрочем, буквально полыхающую ядовито оранжевым цветом в лучах заходящего солнца матерчатую безрукавку этого несуразного незнакомца, с менее дальнего расстояния мог бы, наверное, не заметить только какой-нибудь совсем уж слепой старик.

Столь приметный незнакомец, да к тому же ещё и, похоже, вооружённый, был более чем странен, а странности за время своих непростых пятилетних скитаний Тур научился либо загодя избегать, либо, при невозможности последнего, устранять.

— Стрелу ещё на тебя тратить, — пробормотал Тур, опуская уже было натянутый лук.

Далеко не самых дешёвых боевых стрел у него, и правда, оставалось не так чтобы очень уж много, а потому, с сожалением засунув стрелу обратно в колчан, Тур набросил на себя вытащенный из котомки трофейный альфийский плащ и, распластавшись в низкорослой траве, пополз наперерез ничего ни подозревающему хуману.

Только оказавшись вблизи этого странного незнакомца, Тур сообразил, что, судя по росту и каким-то чересчур изнеженным чертам усталого лица, тот был скорее подростком, чем зрелым мужчиной, хотя и с довольно развитыми, проступающими даже через дурацкую оранжевую безрукавку, грудными мышцами.

Однако, поболее всего прочего в хумане, какого бы тот возраста на деле бы ни был, самое пристальное внимание Тура, как настоящего знатока и ценителя, привлекло его не менее странное оружие и, в особенности, его железный боевой посох с зачем-то сплющенным, загнутым и раздвоенным словно змеиное жало концом.

Наверное, подумал Тур, это сделано для того, чтобы этим концом посоха было сподручнее пробивать звенья кольчуги и сдёргивать всадника с лошади или же, чем Валамель-орка не шутит, когда Саурон-орка спит, чтобы разрывать латные рыцарские доспехи, выдёргивая из них их стальные заклёпки.

Узнай Тур, что в последнем своём предположении он был необычайно близок к истине, то, как минимум, сильно бы удивился, поскольку, за неимением других правдоподобных версий, выдвинул такое предположение скорее из шутливой издёвки над этим несуразным путником и его не менее несуразным оружием, чем из желания угадать.

Когда незнакомец приблизился на расстояние броска метательного ножа, Тур рассмотрел заткнутый за его пояс топорик и поспешил забрать обратно свои мысли о несуразности его боевого посоха, потому как этот топорик, с почему-то развёрнутым поперёк топорища лезвием, оказался, тем самым, ещё более несуразнее посоха.

Несуразнее такого поперёчного топора, издевательски ухмыляясь подумал Тур, наверное, может быть только когда у баб внизу живота поперёк, как это, говорят, бывает у альфиек, дроу и даже некоторых вечно недовольных именно этим обстоятельством и из-за этого в повседневной жизни необычайно сварливых людских самок.

С этой же издевательской ухмылкой решительно отбросил в сторону маскирующий плащ и встал перед хуманом, судя по его испуганному визгу, совершенно неожиданно для того.

— Привет! — демонстративно прочищая уши проворчал Тур, — От обоза что ли отстал?

Ростом этот хуманский недокормыш едва ли достал бы до Туровского подбородка и когда тот, всё так же хрипло продолжая визжать, занёс над своей головой боевой посох, Тур без особого труда перехватил его странное оружие, аккуратно вывернул из рук, оценивая вес, качнул уже в своей руке и, приблизив к глазам, стал внимательно рассматривать.

Затем, кивнув на раздвоенный конец, вновь вопросительно взглянул на подростка, но так и не дождавшись его ответной реакции, пренебрежительно махнул на того рукой и, вынув из притороченных к поясу ножен кривой орочий меч, ни на миг не усомнившись в своих действиях, коротко рубанул им по загнутому концу.

— Ну а чего ты ещё ждал, рожа зелёная? — с ответной усмешкой прохрипела отошедшая от неожиданного испуга Гайка, довольно глядя на изумлённое лицо мускулистого мужика с обломком меча в руке, — Это ж тебе не какой-то там ваш дамасский булат, а сталь 45[10]!

Справедливости ради здесь было бы уместно заметить, что рожа, то есть, простите, лицо у Тура было и вовсе не таким уж зелёным, однако, орочья половина крови на нём всё-таки тоже успешно отметилась, так что, Гайка была права лишь отчасти.

В конце-то концов, подумала Гайка, с интересом разглядывая этого полуголого мужчину, наш бригадир Витька Полесов после праздников, а то и просто выходных, бывает порой ещё зеленее, а рыжие волосы на зеленоватой коже так и вообще в масть!

— Слушай, мужик, — снова прохрипела Гайка, с жадностью глядя на его объёмистую котомку, булькнувшую при резком взмахе выбрасываемого обломка меча, — Чем краш-тест своему ножику-переростку устраивать, лучше бы попить чего-нибудь дал бы!

Слегка озадаченный Гайкиными словами Тур безропотно отдал незнакомцу свою фляжку с кислым кобыльим молоком, а сам поспешно поднёс к глазам висевший у него на груди амулет-переводчик из черепа говорящей птицы, ибо с тем явно было что-то не так.

Ни магическим даром, ни шаманской способностью говорить с духами, Тур не обладал, но всю доступную этому отнюдь не простому орку-полукровке теорию его наставники вбили ему ещё в детстве, и на что, прежде всего, необходимо было обращать в таких случаях своё внимание он усвоил хорошо.

Так-так, посмотрим, трещин, сколов и даже царапин на черепушке этой когда-то не в меру болтливой птички не наблюдается, тёмные глазницы изредка сыто помаргивают зелёным огнём, а сам амулет при этом не обдаёт пальцы ледяным холодом, что говорило бы о том, что он занят срочной подпиткой жизненной энергии из любых доступных источников.

Тогда, спрашивается, какого зелёного загогулина, этот недоделанный орёл переводит мне обращение хуманского пацана как к хуманскому крестьянину мужского пола?! Нет, если пацан выбрал для себя такой изощрённый способ самоубийства, то…

— Ой спасибо, мужик! — с трудом оторвалась Гайка от горлышка его фляги и благодарно улыбнулась потрескавшимися губами, — Часов десять, наверное, уже маковой росинки во рту не было. Ещё децел и на вашей жаре совсем бы кони двинула!

Точно амулет перегрелся, расстроено подумал ставший за годы странствий бережливым Тур, у которого после слов хумана в голове пронёсся целый вихрь услужливо подсунутых забарахлившим амулетом совершенно непонятных образов.

Да загогулина с этим крестьянским обращением! — подумал Тур, — Но эта непонятная единица времени, равная двадцать четвёртой части суток? А росинка с цветочной дури? А какой-то скачущий и орущий молодой хуман с шаманским речитативом, воображающий, что он поёт? А кони? И, наконец, почему мой амулет путает женский род с мужским?!

— Тур! — решил он начать разговор со своего собственного представления тем именем, которое заслужил будучи ещё простым наёмником в людских королевствах, — Тур Тай!

— Угу, — кивнула Гайка, откусывая огромный кусок просяной лепёшки, без зазрения совести реквизированной из его скромных дорожных запасов, — Бонд! Джеймс Бонд!

Несоответствие артикуляции губ и произносимых мужчиной звуков Гайка заметила уже с его первых слов, но даже пренебрежительно относясь к любого рода фэнтезятине, она, тем не менее, почти сразу поняла сугубо утилитарное назначение висящей у того на груди и жадно ловящей каждое её слово крохотной черепушки.

— Ну и куда же держит свой путь вкусивший мой хлеб уважаемый Жем Бон? — степенно оглаживая безбородую челюсть, важно поинтересовался Тур, судорожно припоминая уже полузабытые им обычаи своих степных предков, — Легки ли были в пути его ноги?

— Ты б ещё свой кефир мне припомнил, жадюга! — огрызнулась Гайка, с удовольствием отхлёбывая из его фляги кислое кобылье молоко, — А по поводу моих ножек ты бы это… Короче, облезешь! И, вообще, немедленно верни экспроприированное у меня имущество!

Находящийся в состоянии полной душевной прострации Тур, понявший из мыслеобразов, посылаемых ему обалдевшим переводческим амулетом, только то, что его обвиняют чуть ли не в откровенном грабеже, поспешно протянул Гайке её костыльный лом.

— То-то же! — проворчала осоловевшая Гайка, заворачиваясь в его альфийский плащ и по причине позднего времени суток безудержно валясь на мягкую степную траву, — А ничего так твой череповецкий гугл-переводчик шарит! И по-нашему, и по-вашему, хр-р…

Ещё больше Тур изумился, когда его до сей поры по определению бездушный и безликий амулет-переводчик вдруг ни с того ни с сего стал посылать ему мысленные картинки того, как он, то есть, Тур, собирает по степи сухую растительность и коровьи лепёхи, разжигает рядом с хуманом костёр и всю ночь охраняет его покой.

— Облезешь! — неожиданно для себя самого гаркнул Тур, мысленно себе представляя, как с черепушки амулета облезает сначала прозрачный лак, а потом и белоснежная эмаль, обнажая под собой пожелтевший от старости лысый птичий череп.

В ответ на что тут же получил от переводчика целую череду возмущённых мыслеобразов, последовательно изображающих растущие на заднице Тура перья, которые выросший до драконьих размеров старый птичий череп выдёргивает у него по одному своим кривым клювом и с хорошо видимым в зажмуренных глазницах наслаждением.

Проснувшаяся от дикого хохота Гайка что-то недовольно проворчала и перевернулась на другой бок, заставив мерящиеся загогулинами мужские стороны виновато примолкнуть и, не сговариваясь, пойти по степной округе в совместных поисках дров для ночного костра.

Чего это я? — размышлял Тур с самым искренним недоумением, — Вроде в проявлении отеческой любви к подросткам мужского пола до сих пор не замечен, поскольку и сам-то в душе не так далеко ушёл от них. Нет, к подросткам женского пола по достижении ими определённой поры кое-что испытываю, но это ведь так далеко от отцовских чувств!

О чём в это время думал его переводческий амулет, Тур так и не узнал, но в течение всей короткой летней ночи он периодически невольно перехватывал какие-то убаюкивающие картинки с цветущим степным оазисом и порхающей там меж цветов яркой птичкой.

Для кого были предназначены эти в высшей степени легкомысленные, разумеется, с точки зрения бывалого воина картинки, сомневаться, глядя на безмятежно улыбающееся во сне лицо хуманского подростка, абсолютно не приходилось.

— Эй, мужчинка, вставайте, электричку проспите! — пнула Гайка по утру толком так и не выспавшегося Тура, от чего он мгновенно взвился с места почти на трёхметровую высоту, ещё в полёте выхватывая из нарукавных ножен боевой нож и дико озираясь по сторонам в поисках подступающего к их ночной лёжке неведомого противника.

— Летит, наш орёл! — восхитилась проголодавшаяся к этому часу Гайка, в силу особой специфики своей тяжёлой работы привыкшая плотно завтракать ещё дома, а не на работе, как большинство сонных офисных клуш в их местном управлении железной дороги.

Услышанное по-кошачьи упруго приземлившимся Туром ехидное хихиканье, раздавшееся сразу же после слов этого не оказавшегося кошмарным сном непочтительного хуманского подростка, тому всё же явно не принадлежало.

Ещё раз недоумённо оглянувшись по стремительно светлеющим сторонам, Тур наконец окончательно проснулся, вспомнил все вчерашние переводческие перипетии, решительно снял с шеи конкретно доставшую его амулетную черепушку и повесил на шею Гайке.

— Ты находишься в степях славного народа орков, языка и обычаев которого совершенно не знаешь, хуман. А потому, носи этот амулет, являющийся к тому же и опознавательным знаком моего рода, и не снимай, если не хочешь попасть в рабство!

— Не, ну ясный бантик, спасибо за крутой гаджет, — пробормотала Гайка, не веря своему счастью и прижимая ладошкой к груди редкий в последние годы мужской подарок, — Но, во-первых, скажи мне честно, за какие такие заслуги, а, во-вторых, как же ты сам?

— Мы с тобой вчера разделили хлеб и айрак, хуман! — торжественно заявил Тур, залезая в котомку и доставая оттуда остатки зачерствевшей лепёшки, кусок каменной твёрдости сыра и более чем ополовиненную флягу, — И, главное, я почти уже дома!

— Ну что ж, в таких случаях у нас полагается отдариваться, — проворчала Гайка, на двух руках протягивая Туру костыльный лом, — А я не привыкла оставаться в долгу! Отдашь вашим кузнецам, они тебе крутейший меч-кладенец из него забабахают.

На минуту Туру, с облегчением избавившемуся от сбрендившего, по его мнению, амулета стало совестно, но только на минуту, потому как подаренный ему хуманским подростком посох, чем бы он на самом деле не был, с некоторых пор стал пределом его мечтаний.

Гайке же, наконец-то избавившейся хотя и от до боли привычного, но всё-таки довольно тяжёлого рабочего инструмента, тоже стало немного стыдно, но уже по причине первого в её жизни присвоения служебного имущества с последующей передачей третьим лицам.

Не страдал угрызениями совести в этой непростой этической ситуации только один очень маленький костяной интриган, невинно помаргивающий зелёным светом тёмных глазниц и периодически косящийся на проступающие сквозь сигнальный жилет женские груди.

— Выкованный из этой великолепной гномьей стали орочий меч, многоуважаемый Джинс Понт, я назову твоим именем! — дрожащим от волнения голосом выговорил Тур, вызвав у хумана какой-то непонятный судорожный кашель от свалившейся на него великой чести.

— Ты меня не так понял, Тур! — поспешно пояснила откашлявшаяся после его мощных похлопываний по спине Гайка, — Джинсовые понты, это, конечно, наше всё, куда ж без этих понтов на постсоветском пространстве, но, как бы сказать, это ведь моё второе имя!

— От сглаза! — понимающе кивнул Тур, вставая, — Впрочем я ведь и сам-то назвал тебе только то имя, под которым я стал известен на территориях людских королевств. Позволь же представиться своим подлинным именем, наследный принц орочьей орды Турунтай, сын Верховного Владыки орок Великого Боригхая из рода Рыжих Степных Волков!

— Прынц! — ахнула Гайка, недоверчиво всплёскивая руками, — Ни больше ни меньше! Ну да, ну да, я ж говорю, какая-то сплошная махровая фэнтезятина! А почему же тогда из рода Рыжих Волков, а не серых, как у всех нормальных людей?

— Р-род Сер-рых Степных Волков, — прорычал мгновенно вышедший из себя Тур, — Да будет тебе известно, хум, извечный кр-р-ровный вр-раг р-рода Р-рыжих Степных Волков!

— Да ладно, ладно! — испугано отшатнувшись замахала руками Гайка, — Да разве ж я не понимаю? Чай не с гор спустилась, горячие кавказские парни, кровная месть и всё такое…

— Тем не менее, — вздохнул так же быстро успокоившийся Тур, — Ты не представился!

— Слушай, э-э, твоё высочество,— озадаченно обратилась к нему Гайка после некоторого напряжённого молчания, — А почему ты постоянно обращаешься ко мне, как к мужчине?

— А что, — саркастически улыбаясь, решил поддеть Тур, — Я с тобой должен сюсюкать как с маленьким мальчиком? Если тебе уже исполнилось шестнадцать вёсен, то ты должен считать себя настоящим мужчиной! Нет, в некоторых ваших королевствах есть различия, но они несущественны, а у нас этот возраст так и, вообще, наступает в двенадцать лет…

— Обозваться по полной форме, говоришь? — с вызовом спросила Гайка, — А не вопрос! Позволь представиться, монтёр пути четвёртого разряда Галина Кузнецова, в нашем, э-э-э, королевстве более известная под славным прозвищем Гайка! Обещали присвоить пятый разряд, но почему-то тянут. И вот ещё что, нравится это тебе или нет, но я — женщина!

— Ты?! Женщина?! — ошарашено переспросил Тур, не веря собственным ушам, — Ты?! Простоволосая, коротко стриженная, да к тому же ещё и в мужских штанах?! Женщина?!

— Да, Тур Тай, я женщина и горжусь этим! — опустив глаза, тихо ответила Гайка, — Но в своём несомненном мужском благородстве, ты, кажется, забыл вменить мне в вину ещё и моё, прости, уже твоё, тяжёлое даже для некоторых мужчин стальное оружие!

— Не такой уж я и дурак, как ты думаешь, — проворчал донельзя смущённый Тур, — Я ведь давно уже догадался о мирном назначении твоего, с позволения сказать, «оружия»… Но грош цена тогда вашим мужчинам, если они позволяют таскать вам такую тяжесть!

— Эх, да если бы только таскать! — с грустью вздохнула Гайка, вспоминая свои первые кровавые мозоли, появлению которых не помешало даже наличие крайне неудобных в работе и ещё более некрасивых в носке защитных брезентовых рукавиц.

Обхватив руками колени, обтянутые грубой тканью серых форменных брюк, и отрешённо уставившись куда-то в сторону, Гайка надолго замолчала. Задумчиво глядя на неё, молчал и Тур, лихорадочно решая для себя какую-то непростую задачу.

Степное солнце уже давно взошло и начинало слегка припекать, разделённая поровну еда, аккуратно разложенной на Гайкином сигнальном жилете, оставалась лежать нетронутой, а двое молодых людей продолжали всё так же напряжённо молчать.

— Женщина в сути своей остаётся самкой, — вдруг нараспев начал Тур, — Но не всякая самка может стать женщиной! И та, и другая может родить детёныша, но не всякая самка может стать матерью! И та, и другая может подарить близость, но только женщина может стать близким другом! Странно, Гаяка, но здесь нет ничего про тяжести, волосы и штаны!

— Твои стишки? — понимающе улыбнулась Гайка, как всегда оптимистически привычно отгоняя от себя тяжёлые мысли, — Я тоже их когда-то сочиняла, пока лучшая подруга не нашла мой девичий песенник и зачитала перед всем классом. Помню, я так потом ревела!

— Н-нет! — после ставшего ему также привычного замешательства с досадой отмахнулся Тур, — Это из свитка назиданий моей покойной няни, в котором почему-то нет ни слова из того, в чём я тебя незаслуженно обвинил. Мне бы надо пересмотреть многие вещи!

Словно на что-то решившись, порывисто вскочил и, прижав руку к сердцу, поклонился.

— Многоуважаемая Гаяка Джинс Понт из рода Кузнецов! Я, наследный принц Турунтай, сын Верховного Владыки орок Великого Боригхая из рода Рыжих Степных Волков, имею честь пригласить тебя погостить в моих владениях столько, сколько ты сама пожелаешь!

Глава третья, о проведении землеройных работ вне городских инженерных коммуникаций

Земляное полотно состоит из полунасыпей, полувыемок или полунасыпи-полувыемки

(Каменский В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992.)

— Как, ты появилась в нашем мире прямо на том кургане? — недоверчиво переспросил Тур у Гайки, — Да ещё и на самой его вершине? Прости, но вынужден тебе не поверить при всём своём уважении, ибо ни один хуман не может подойти к этому кургану ближе, чем на расстояние полёта стрелы, потому как просто умрёт от обуявшего его страха!

Несмотря на то, что весь пройденный за вчерашний день путь, но, правда, уже в обратном направлении, ей пришлось повторить и сегодня, Гайка об этом ничуть не жалела, так как обрела в лице своего попутчика долгожданного благодарного слушателя, а по зарытым на вершине оказавшегося курганом холма железякам она даже успела немного соскучиться.

— Нет, надо бы на досуге поработать с твоим юзерским словарём, — пробормотала Гайка, поглаживая тут же приветливо потеплевший амулет, — Скажешь тоже, «обуявшего»! Нет, это я не тебе Борисыч. Думаю, доказательства, которые ты найдёшь на вершине, тебя не только убедят, но и порадуют! Да, кстати, а в чём разница между холмом и курганом?

Вместо ответа, Тур, с лёгкой Гайкиной руки как-то незаметно ставший Борисычем, взял её за руку и периодически выжидательно на неё поглядывая, потащил за собой к подножию, по пути коротко, но ёмко ей растолковывая очевидные для любого степного жителя вещи.

— Любые холмы, сопки, горы или просто возвышенности, Гаяка, возникают по воле богов или особо сильных духов и стихийных элементалей, а такие курганы насыпают разумные смертные, которые тем самым хотят отдать последние почести ушедшим и одновременно с этим защитить их захоронения от варварских разграблений отбросами человеческих рас.

Добежав с Гайкой до самого подножия величественного кургана и не дождавшись от неё ни малейшего намёка на «обуявший» её страх, Тур упал на траву, раскинул руки и, нежно поглаживая густую зелёную поросль, стал о чём-то и с кем-то тихо шептаться.

— Ну здравствуй, заменившая мне мать и ставшая роднее её! — расслышала подошедшая ближе любопытная Гайка, — Вот я и вернулся после пятилетних скитаний, в которых по твоему же совету искал ту единственную и настоящую, но которую так нигде и не нашёл! Пусть я по-прежнему не могу говорить с духами, но дай же мне какой-нибудь знак, няня!

В столь благостную картину возвращения блудного сына неожиданно ворвался короткий, резкий и какой-то ни то свистящий, ни то шипящий звук, едва услышав который Тур сбил Гайку с ног, а сам мгновенно ушёл в сторону стремительным домкра… э-э-э, перекатом.

— Что это было? — всё ещё не вставая и внимательно осматривая окрестности, задал Тур, как ему казалось, риторический вопрос, на который сам же потому и ответил, — Похоже было на свист альфийской стрелы или щелчок спускаемого гномьего арбалета!

— А мне так показалось, как будто просто кто-то плюнул! — подала голос перепуганная до смерти Гайка, — Ну, знаешь, когда, например, бабы в сердцах или с досады плюют на какого-нибудь своего особо тупого сыночка либо же на ещё более тупого…

— Ох уж эти ваши глупые бабьи фантазии! — снисходительно-пренебрежительно махнул рукой Тур, украдкой вытирая с макушки какую-то свалившуюся с неба птичью какашку или что там ещё, но что именно, он до конца так и не разобрал, — Пошли наверх, что ли?

Ну уж нет, — думала почти успокоившаяся, но всё ещё озирающаяся по сторонам Гайка, карабкаясь вслед за Туром по достаточно крутому курганному откосу, — Пусть уж лучше наши глупые бабьи фантазии, чем ваши умные альфийские стрелы или гномьи арбалеты!

Наконец-то забравшись с ней на вершину высоченного шаманского кургана и без особого труда заприметив там варварские следы «сверхсекретного» Гайкиного схрона, Тур только укоризненно взглянул на свою покрасневшую попутчицу и осуждающе покачал головой.

— А вот эта кракозябра, Борисыч, называется торцовым ключом, — объявляла Гайка Туру некоторое время спустя о следующей железяке, выуженной из аккуратно разрытой ими ямки, — Для простоты и краткости мы называем его вертолётом, но у вас, скорее всего, пока ещё не известно резьбовое соединение, поэтому о его назначении я лучше промолчу.

— Что такое вертолёт? — спросил внимательно слушавший её Тур, — Нечто летающее?

— Нечто летающее, — согласно кивнула Гайка и, зажав в ладонях шток торцевого ключа, крутанула его пару раз, заставив плечи ворота вращаться как пропеллер, — Примерно так!

Каждый новый Гайкин инструмент Тур принимал восхищённым прицокиванием языка и с каким-то непонятным для неё трепетом. Брал в руки, бережно очищал от налипшей земли, внимательно осматривал, пробовал царапать своим боевым ножом. Слегка бил обухом по закалённой поверхности неведомой в этом мире конструкционной углеродистой стали и оцепенело замирал, прислушиваясь к ни на что не похожему, звенящему победами звуку.

— Тэк-с, наддёргиватель, шпальные клещи и костыльный молоток тоже всё тебе от меня в безвозмездный подарок, но этот трёхкилограммовый гаечный ключ я хотела бы оставить себе на память о своей любимой работе и попросить тебя, чтобы ваши кузнецы сделали мне из него что-нибудь для самозащиты, ну и, ясен пень, колбаску нарезать, ежели что…

— Не вопрос, базара нет! — мотнул Тур огненно-рыжей шевелюрой, незаметно для себя впитывая как губка заразные речевые обороты великого и могучего, не без зависти глядя на почти метровой длины путевой гаечный ключ из серебристой хромованадиевой стали.

— Ах да, чуть не забыла! — стукнула себя по лбу Гайка и вытащила из-за пояса изрядно ей надоевший топор для затёски шпал, — Дёксель тоже тебе, может, на что и сгодится!

Приняв с еле сдерживаемой улыбкой последний предназначенный ему в подарок предмет и повторив с ним все вышеописанные манипуляции, Тур медленно встал во весь свой рост и, бережно прижимая к груди позвякивающую при каждом его движении груду изделий из высокопрочной инструментальной стали, торжественно склонил перед Гайкой голову.

— Многоуважаемая Гаяка Джинс Понт из рода Кузнецов, смиренно прошу простить меня за проявленное недоверие, поскольку теперь я верю, что ты действительно возродилась на вершине самого высокого степного кургана для того, чтобы передать наследнику орочьего престола этот бесценный дар небесных богов! Да что же это такое, в конце-то концов?!

Нарушивший всю пафосную торжественность этого исторического момента последний вопрос был, впрочем, обращён уже не Гайке, а к небесам, откуда всё с тем же странным звуком на голову Тура шлёпнулся комочек какой-то непонятно-белёсой пенистой слизи.

Приняв во всех красках от висевшей теперь уже у неё на груди черепушки ряд мысленных образов какой-то древней бабульки, с явной досадой харкающей на рыжее Турово темечко прямо с проплывающего над ними лёгкого белоснежного облачка, Гайка тихо хихикнула.

— Должно быть, к дождю! — деловито изрёк свою версию произошедшего казуса Тур, с подозрением покосившись на свой бывший амулет, — Надо бы и нам поспешить в дорогу!

Толком так и не отдохнувшая, но обнадёженная скорым окончанием столь утомительного для неё пути, Гайка возражать не стала, с возрастающим изумлением наблюдая за сборами Тура, спокойно пихающего в свою котомку значительно превышающие ту по её внешним размерам, но тут же без следа исчезающие в ней тяжеленные негабаритные инструменты.

— Пространственный карман? — выдохнула Гайка, — Безразмерная мошна или что ещё?

— Бездонный мешок, — улыбнулся Тур, — Гномы в таких руду или свои пожитки носят.

— Будь у меня такой кот… — с грустью вздохнула Гайка, представляя, как пихает в такой весьма полезный в хозяйстве девайс помимо уже полученных со склада инструментов, так и не востребованный красивый гидравлический домкрат ПДР-8, двадцатикилограммовый путевой гаечный ключ ПГК-1, и симпатичный полусоткилограммовый шуруповёрт ШВ-3.

Как бы не спешил Тур в ожидании неминуемого, как он решил, дождя, однако, разрытую ими на вершине ямку всё же полностью зарыл и тщательно разровнял, получив в ответ так и не замеченное им ласковое поглаживание пронёсшегося над курганом тёплого ветерка.

— Производят насыпку на земляную поверхность грунта, в результате чего образуются насыпи, — важно изрекла Гайка, назидательно задирая вверх указательный палец, — Или вы­резку грунта ниже земляной поверхности, образуя тем самым выемки[11]!

Кинув на Гайку озадаченный взгляд, Тур неопределённо хмыкнул, чтобы не показать себя совсем уж необразованным дураком, одной рукой забросил за плечо бесценный мешок, а другой подхватил радостно взвизгнувшую при этом Гайку и ринулся с кургана вниз…

Улетай на крыльях ветра

Ты в край родной, родная песня наша,

Туда, где мы тебя свободно пели,

Где было так привольно нам с тобою[12].

Исключительно благодаря некоторым добрым людям в лице бывшей свекрови, абсолютно не имевшей слуха, но всегда едко высмеивавшей любые Гайкины таланты на ниве вокала, пела Гайка в последние годы редко, хотя голос у неё был чистый, красивый и сильный.

Там, под знойным небом,

Негой воздух полон,

Там под говор моря

Дремлют горы в облаках;

Удивительная по своей красоте и мелодичности арии половецкой девушки из бессмертной оперы, как нельзя более подходящая для раскинувшей руки навстречу набегавшему ветру Гайке, настолько захватила стосковавшегося по родине Тура, что он уже не скрывал слёз.

Там так ярко солнце светит,

Родные горы светом заливая,

В долинах пышно розы расцветают,

И соловьи поют в лесах зеленых,

И сладкий виноград растет.

Там тебе привольней, песня,

Ты туда и улетай!

— Ты туда и улетай, — как эхо повторил Тур последние слова только что умолкнувшей волшебной песни прерывающимся от нахлынувших чувств шёпотом и, бережно ссадив Гайку со своего плеча, сел на траву и зачем-то надолго отвернулся в сторону.

— Видел бы ты меня, когда я ещё девчонкой впервые услышала эту песню в исполнении Аиши Кэфриуллиной, — грустно улыбнувшись, погладила Гайка Тура по плечу, — Ты не представляешь, как я тогда буквально рыдала! А она такая умница и совсем ещё молодая, ни то что некоторые престарелые оперные дивы. Она даже с римским папой встречалась!

— С чьим? — повернулся к ней вполоборота Тур, снова возвращаясь к действительности.

— Что с чьим? — растерялась Гайка, непонимающе хлопая на него длинными ресницами.

— С чьим папой встречалась певица, о которой ты говоришь? — терпеливо повторил Тур.

— А-а! — рассмеялась Гайка, — Ну, с верховным шаманом она встречалась, официально!

— Ну, если с шаманом, то тогда всё понятно! — рассмеялся вслед за ней Тур, — Нашим шаманам тоже коготь в пасть не клади, мигом отгрызут, амулет из него сделают и на шею себе повесят! Ладно, дождь так и не разразился, но мне всё ж не терпится попасть домой. Как-никак, целых пять лет меня дома не было, и даже, поверишь ли, весточек не получал!

Зеленоватое солнце стояло пока ещё достаточно высоко, а за горизонтом уже показались верхушки древних крепостных башен, поэтому весь оставшийся до орочьей столицы путь они проделали неспешным шагом и в оживлённой, интересной для обоих, беседе.

По молодости лет, не утратившего природной любознательности Тура интересовало всё, начиная с природно-климатических условий Гайкиного родного мира и заканчивая, само собой, историей его развития, крупными сражениями и великими полководцами.

Гайке же было интереснее всего услышать о сословном делении общества в орочьей орде, людских королевствах и альфийских княжествах; иерархической структуре этих обществ, системах их титулования, балах и других развлечениях. Ну и, разумеется, о магических явлениях, тёмных властелинах, пустошах, магах и системе их магического образования.

Выслушав по-мужски обстоятельные ответы Тура на её по-бабьи бессистемные вопросы, Гайка поскучнела, выяснив, что сословно-иерархическое деление здесь везде напоминает земное средневековое, балы проводят крайне редко, магия на чёрную и белую не делится а магические академии подозрительно смахивают на совковые профтехучилища ПТУ.

— Схожие проблемы порождают схожие решения, — недовольно пробурчала Гайка.

Всё это время, то есть, практически весь день её попутчик не выпускал из рук костыльный лом, время от времени обращая на него задумчивый взгляд своих зелёных глаз и любовно оглаживая его серую округлую поверхность мозолистыми ладонями бывалого мечника.

Возможно, поэтому, Гайка, от ревнивого взгляда которой ничуть не укрылась эта, с её точки зрения, противоестественная любовь типичного мужчины к своим железякам, не удивилась, когда тот предложил зайти сначала к знакомому кузнецу, дабы отдать ему на перековку кусок этой прекраснейшей стали, прежде чем сдаваться в родительский дворец.

— Ну да, ну да, — закатив глаза, съязвила Гайка, — Проверка тормозной системы, уровня масла, диагностика сход-развала… Слушай, Тур, а колёса просто попинать не пробовал?

— Какие колёса, Гаяка?! — выпучил глаза Тур, — И какого инжира я должен их пинать?!

— Забей! — расхохоталась тут же вернувшая хорошее настроение Гайка, — А вот бедный инжир, он же смоква, он же фига как раз тут совсем и ни причём! Не надо пинать инжир, а давай-ка лучше поспешим к твоему знакомому кузнецу, пока совсем не стемнело!

— И на моё «забей» ты тоже забей! — всё так же смеясь, совсем уже весело отмахнулась от него Гайка, когда тот в очередной раз воззрился на неё с недоумённо-вопрошающим видом четырёхлетнего пацана, впервые в жизни услышавшего богатую колоритными идиоматическими выражениями речь местного непросыхающего сантехника дяди Васи.

Слава Великому Саурон-орке, как отметила для себя тоже не мало перенявшая от Тура Гайка, к западным городским воротам они поспели как нельзя вовремя, а уставшие за день стражники в общем пёстром потоке даже не обратили внимания на какого-то наёмника-полукровку и его спутника-хумана, безразлично приняв от них пару затёртых медяков.

Гайка, волею неминуемой судьбы, в лице бывшего мужа, и обстоятельств непреодолимой силы, в лице не менее бывшей свекрови, насмотревшаяся в своё время по самое не хочу ненавистных ей с тех пор фильмов фэнтезийной и рыцарской тематики, вопреки своим собственным ожиданиям, как-то не впечатлилась живописными видами орочьей столицы.

Вне всякого сомнения, все эти древние крепостные стены с их классическими башнями, прямоугольными зубцами и почему-то закопчёнными бойницами вызывали определённое уважение и некий трепет скорее антикварного характера, но суровая кондовость строений жилищной, торговой и ремесленной застройки действовала на неё отталкивающе.

Другое дело, что такого огромного изобилия человеческих рас, языков, поведенческих типов, ну и, разумеется, , стилей одежды, встречающихся почти на каждом шагу этого не очень-то уж и большого по её меркам городка, Гайка не видела даже в фильмах.

Будучи полукровкой, Тур больше всё-таки походил на обычного и не лишённого мужской привлекательности хумана, отличаясь от него только зеленоватым цветом кожи и редким для людской расы ростом, поэтому настоящих орок Гайка увидела тоже впервые.

Большинство из них ростом незначительно превосходили Тура, но по ширине плеч тот им не уступал, а в остальном же настоящие живые орки напоминали типичных негроидов, с тем лишь незначительным отличием, что имели ещё более курносый нос и зелёную кожу.

— Не слишком ли много на наших улицах серых волков? — задумчиво пробормотал Тур.

Редкие на улицах орочьей столицы эльфы или, как их тут называли, альфы, Гайку сразу и навсегда разочаровали своим подозрительно немужественным обликом, мускусной вонью давно немытых в лесу тел и знаменитыми ушами, больше смахивающими на ослиные.

Так и не реализованный материнский инстинкт, равно как и рефлексы несостоявшегося педагога, чаще притягивали её внимание ко всякого рода полуросликам и, прежде всего, к гномам, рост которых, к её нескрываемому удовольствию оказался ниже её собственного.

— Не пялься, Гая! — шепнул ей радостно возбуждённый как именинник Тур, — Видишь ли, представители некоторых довольно малорослых, но очень гордых рас могут засчитать подобное чрезмерное внимание к их скромным особам как откровенное оскорбление.

— Да как же тут не пялиться, мамочки мои! — восторженным шёпотом почти взвизгнула Гайка, — Такой миленький и вкусненький карапузик, такие розовые щёчки, такие глазки, такой носик, такие завязочки, прямо так и хочется схватить и хорошенечко помуськать!!!

— Не вздумай! — не на шутку всполошился Тур, хватая изо всех сил сопротивляющуюся Гайку за талию и срочно уволакивая её в ближайший закоулок, — Это же странствующий гном-подколодник, которому только и нужен малейший повод для немедленной дуэли!

— Подколодник? — не поняла Гайка, — И какого ещё такого инжира ему нужна дуэль?

— Подколодник, — терпеливо начал объяснять Тур, — Это такой изгнанный из гномьего рода кузнец, которому навсегда запретили носить длинную бороду и зарыли под колоду личную наковальню, что в обоих случаях считается у них почти несмываемым позором…

— Почти? — прервала его грозно насупившаяся Гайка, которая терпеть не могла, когда при ней обижали маленьких, пусть даже и другие маленькие, — И почему он тогда совсем сбрил свою бороду, если ему не запрещено носить короткую? И что там насчёт дуэлей?

— Я же не договорил! — укоризненно взглянул на неё Тур, — Дуэли такие всегда ищут, чтобы с честью умереть, но в таком случае нам придётся раскрыть твоё женское естество, а это, как ты понимаешь, ещё более усугубит позор этого бедняги. А мы, кстати, пришли!

— Догола они сбривают свою бороду потому как короткая и беспорядочно торчащая во все стороны борода считается у гномов ещё большим позором, — продолжил Тур после того, как постучал кулаком в ворота какого-то большого двора, — А по поводу «почти», то позор можно смыть только опозорив опозоривших, что случается у них крайне редко…

Тяжёлая створка ворот рядом с ними немного приоткрылась и из образовавшейся щели на них настороженно посмотрел чьей-то немигающий глаз. Минуту спустя обладатель этого глаза вдруг неверяще охнул и, ещё немного приоткрыв створку, мощным рывком втащил Тура и его спутницу внутрь широкого, но уже погружённого в сумрак двора.

Влетевшая вслед за Туром и тоненько пискнувшая Гайка увидела как того крепко обнял какой-то ещё более рослый и широкоплечий орк. Обнял, крепко прижал его к себе, будто спохватившись, выглянул за ворота и тщательно запер их за собой на мощный засов.

Затем, молча прижал к своим мясистым губам увенчанный чёрным когтем указательный палец, провёл в небольшой двухэтажный домик, запер массивные оконные ставни, зажёг настольную масляную лампу и только после этого вновь повернулся к растерянному Туру.

— Слава Великому Сауронорке, ты жив, о наследный принц орочьей орды Турунтай, сын покойного Верховного Владыки орок Великого Боригхая из рода Рыжих Степных Волков!

Глава четвёртая,

Монтеры пути проходит стажировку, целью которой является ознакомление с местными[13]…

(Каменский В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992.)

— Так значит, бывший Верховный шаман Жалнадор вернулся? — задавал уже в который раз за этот ставший печальным вечер одни и те же вопросы Тур заплетающимся языком и до боли сжатыми на чаше с крепчайшим кобыльим асау-айраком пальцами рук.

— Ну так значит, вернулся! — каждый раз одинаково отвечал ему друг его детства кузнец Балтахор, согласно кивая головой и опустив глаза на какой-то сучок в доске столешницы, который он старательно пытался выковырять одним из своих длинных чёрных когтей.

— Так значит, Жалнадор тайными тропами привёл во дворец орочьего Владыки наших извечных кровных врагов, то есть, орок из рода Серых Степных Волков? — продолжал мучить себя и друга наливающийся асау-айраком и затмевающей глаза яростью Тур.

— Ну так значит, привёл! — продолжал кивать головой и ковырять столешницу Балтахор.

— Так значит, эти серые шакалы убили моих родителей, всех братьев и сестёр?! — кричал вскакивающий с лавки и хватающийся за пока ещё не перекованный костыльный лом Тур

— Ну так значит, убили! — монотонно бубнил Балтахор, — Как есть, всех перерезали!

— Сел ровно на свою зелёную жопу, Борисыч! — визжала на не в меру разбушевавшегося Тура относительно трезвая Гайка, привыкшая утихомиривать на бригадных корпоративах и не таких бухарей, — А этому Желнадзору мы с тобой все бубенчики ещё поотрываем!

[1] Вообще говоря, орочьи имена крайне трудны для их произношения представителями других человеческих рас, а потому здесь и далее приводятся наиболее близкие их аналоги в людской транскрипции, ничего общего с Земными географическими наименованиями на самом деле не имеющие.

[2] Перечень обязательных знаний монтёра пути приводится в соответствии с изданием: Каменский В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992. К настоящему времени, некоторые из названных в пособии документов, по крайней мере, в Российской Федерации поменяли свои названия.

[3] Округлённая масса инструментов монтёра пути приводится на основе данных издания: Каменский В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992.

[4] Дословный текст о правильном подкреплении болтов для нормальной работы стыков всё из того же замечательного издания: Каменский В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992.

[5] Более подробную информацию об этом реальном трагическом происшествии, случившемся в ночь на 6 октября 2017 года в Петушинском районе Владимирской области на железнодорожном переезде вблизи станции Покровка, где произошло столкновение автобуса и поезда сообщением Санкт-Петербург — Нижний Новгород, смотрите, например, здесь: https://ria.ru/20171006/1506321484.html

[6] Слегка перефразированная в самом конце цитата из советского фильма «Пятнадцатилетний капитан», снятого режиссёром Василием Журавлёвым по мотивам одноимённого романа Жюля Верна и сценарию Георгия Гребнера в 1945 году.

[7] Дословные обрывки цитат из: Каменский В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992.

[8] Вы таки мне не поверите, но это дословная цитата всё из того же незаменимого издания: Каменский В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992.

[9] Гайка слегка перефразирует и вольно перетасовывает элементы диалога двух генералов из сказки Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», цитируемых по: М. Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20-и томах. Т. 16. М.: Художественная литература, 1974.

[10] Сталь марки 45 или СТ45 представляет собой конструкционную качественную углеродистую сталь, применяемую для изготовления улучшаемых, нормализованных, с поверхностной обработкой деталей повышенной прочности (распределительные/ коленчатые валы, кулачки, цилиндры, бандажи, шпиндели, шестерни, вал-шестерни, другие изделия). По всей видимости, у Тура на самом деле был не булатный клинок, а хрупкий высокоуглеродистый, то есть, твёрдый, но ломкий, потому как даже закалённая соответствующим образом сталь 45, как правило, уступает по прочности булату. Хотя многие марки современных сталей превосходят булат по этому показателю.

[11] Дословно вырезанный из контекста фрагмент, цитируемый по: В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992.

[12] Здесь и далее в этой главе приводятся слова песни половецких девушек из оперы А. П. Бородина «Князь Игорь»

[13]Дословно вырезанный из контекста фрагмент, цитируемый по: В. Б. Пособие монтеру пути.— М.: Транспорт, 1992. Полностью цитата выглядит так: «После оформления на работу монтеры пути проходит стажировку, целью которой является ознакомление с местными условиями и приобретение практических навыков работы». Но в моём варианте она звучит более интригующе…